Адам Нэвилл

Под неусыпным надзором

Adam Nevill

UNDER A WATCHFUL EYE

Copyright © Adam Nevill, 2017

© Татьяна Зельдович, перевод, 2021

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Хью «Мудрецу Херши» Симмонсу, который подвигнул меня на этот труд и всегда оказывался рядом, когда я буксовал на месте

Страстный порыв вырвал меня из лучезарной юдоли света, любви и взаимопонимания и бросил в этот тусклый призрачный мир, куда едва проникает солнце.

Мадам д’Эсперанс. Страна теней, 1897

Часть первая. Желтые зубы

Глава 1. Не верь глазам своим…

Себ увидел его краем глаза.

Высокая, одетая в темное неподвижная фигура стояла на фоне красной береговой линии, будто бросая вызов розовым, голубым и желтым дверям хорошеньких пляжных домиков, стоящих вдоль променада. Каким-то шестым чувством Себ ощутил исходящую от нее угрозу. Вздрогнул, почувствовав на себе неожиданно тяжелый изучающий взгляд – и в его сознании тут же возникли размытые очертания лица наблюдателя. Себ был готов поклясться, что видел, как фигура деловито оглядывалась по сторонам. Хотя… Скорее всего, все это было лишь игрой его воображения.

Себ отставил кофе, отложил ноутбук, развернулся на скамейке и прищурившись уставился вдаль. Он сидел у края скалы, на мысу с южной стороны пляжа. Несмотря на то, что день был ясным, Себ понимал, что глаза этого человека ему разглядеть не удастся – слишком далеко. Однако он испытывал такой дискомфорт, будто они находились в одной комнате и незнакомец нагло сверлил его взглядом.

Пятьюдесятью футами ниже того места, где устроился Себ, между Броудсэндз и Элбери Коув, до едва видимой линии горизонта раскинулось пустынное море. Береговая линия, изгибаясь, бежала на север – до Пейнтона и дальше, к Торки, – берег цвета бордо и серые утесы достигали Носа Надежды. Какая-то часть Себа все еще надеялась нащупать неуловимый импульс, необходимый, чтобы написать то, что он хотел, но это грубое вмешательство уничтожило все его планы.

Присмотревшись внимательнее, он с удивлением обнаружил, что фигура стояла вовсе не на пляже. Она будто бы возвышалась на несколько футов дальше того места, где оканчивался песок. Должно быть, человек находился на мелководье или пристроился на каком-нибудь подводном камне, но впечатление было такое, что стоял он прямо на воде. Наверняка какой-то любопытный трюк, связанный с искажением перспективы.

Со своего места Себ мог разглядеть лишь дальнюю часть пляжа. Он наблюдал за тем, как по берегу бегали несколько собак, то и дело бросаясь в тихий прибой и стрелой уносясь прочь, а их хозяева без дела болтались неподалеку, лениво переговариваясь и изредка покрикивая на своих неугомонных питомцев. В море же в это утро не было ни купальщиков (апрельская вода для них еще слишком холодная), ни прогулочных яхт. Немногочисленные посетители пляжа, казалось, совершенно не замечали одинокого стража – даже несмотря на то, как близко к ним он стоял. Возможно, он был настолько непригляден, настолько не вписывался в их милый мирок, что они попросту решили считать его невидимкой?

Себ не мог сказать, откуда взялось это ощущение, но он буквально каждой клеточкой чувствовал, что эта одинокая темная фигура распространяла вокруг себя нечто, заглушающее все звуки жизни. Крики морских птиц постепенно затихали. По мере того как все вокруг умолкало, шум моря становился все громче. Себ все глубже и глубже погружался в себя. Вскоре шум волн, перекрывший все остальные звуки, стал больше похож на журчание проточной воды.

На мгновение Себу показалось, будто его вывернуло наизнанку словно перчатку: тишина поглотила все вокруг и вырвала из привычного мира. Ветер затих. Он чувствовал себя дезориентированным, слегка подташнивало. Шум воды становился громче. Спустя какое-то время – он не мог сказать точно, но казалось, что всего лишь через несколько мгновений, – сознание прояснилось и мысли постепенно пришли в порядок. А затем откуда-то издалека, откуда-то сзади – или вообще из глубины подсознания, – донесся голос, назвавший его по имени.

Себастьян.

Раздавшийся паровозный гудок напомнил ему рев динозавров, чьи раздробленные кости там и сям торчали, словно острые зубы древних чудовищ, из скалистого берега, где известняк и буро-красный песок ссыпались под давлением друг друга. Себ вздрогнул, и даже его вздох, казалось, был порожден кем-то, стоящим за плечом.

За две мили отсюда паровоз, везущий очередную партию отдыхающих, величаво выполз на противоположный мыс, держа путь к большим виадукам, построенным Брюнелем[1]. Струи дыма клубились и вытягивались в постепенно исчезающую дорожку пара. Длинная вереница вагонов, окрашенных в шоколадные и сливочные цвета, степенно, с воинственной решимостью следовала за паровозом.

Себ три года прожил в районе залива, но поезд в его сознании до сих пор ассоциировался с миром Агаты Кристи: дамы, джентльмены с тоненькими усиками – все одеты для праздничного ужина. Он уцепился за эти воспоминания, как утопающий хватается за соломинку. Почти умолял этот паровоз вернуть его в мир, который был здесь всего лишь несколько секунд назад.

И тот выполнил его просьбу. Связь со стоящей на берегу фигурой, кем бы она ни была, разорвалась.

Когда Себ вновь посмотрел на пляж и внимательно оглядел его от края до края, наблюдателя уже не было.

Исчез.

* * *

Прошло несколько дней, и он уже нашел довольно рациональное объяснение обеспокоившим его событиям: он устал; возможно, в крови резко упал сахар; его загипнотизировала игра солнечных зайчиков на воде.

Но когда вновь увидел этого человека, то понял, кто это.

Глава 2. Слишком тесный покров

С утра Себ подготовился к работе над новой книгой. Честно признаться, он скорее заставлял себя поверить в то, что она будет написана, чем действительно писал. Открыл ноутбук, приготовил кофе, налил стакан воды. Сам процесс едва ли походил на то, как он работал над предыдущими романами. В этот раз создаваемые им образы не производили требуемого впечатления, сюжет был банален, наводнен совершенно непонятными, картонными персонажами. Все это было совсем не то, что он хотел написать.

Шесть месяцев ушло на то, чтобы понять: его фантазия иссякла. Вся внутренняя энергия была растрачена или, возможно, вытекла еще тогда, когда он писал свой предыдущий роман. Себ писал его, руководствуясь читательским чутьем – чутье же, словно стрелка компаса, захваченного магнитной бурей, бешено вертелось в круговороте сомнений и неоправданных ожиданий, не говоря ничего определенного насчет качества книги. Когда он отдавал рукопись издателю, то все еще не был в ней уверен. В итоге, когда роман опубликовали, даже его самые ревностные почитатели оказались разочарованы.

Когда-то сады, разбитые на утесе в Гудрингтоне, с их чудесным панорамным видом на залив, были его любимым местом. Здесь он писал свои книги. На этой самой скамейке из-под его пера вышли два особенных для Себа романа. Сады над пляжными домиками и променадом в северном конце Гудрингтона всегда вдохновляли его, но больше всего Себу нравилось любоваться ими весной. В то утро далеко под ногами темное море обнимало узкий лучик света, сбежавший сквозь щель во вратах рая и разметавший по всей поверхности моря до самого туманного горизонта миллионы сверкающих серебром осколков. Где-то справа от скамейки море ритмично отбивало такты какой-то приятной мелодии. Если ты не можешь писать здесь, то нигде больше не скроишь ничего нового.

На таком удалении Гудрингтон и Бриксхем, находящиеся еще дальше, могли бы послужить образцами архитектуры прибрежного градостроительства. Их белые с красными крышами домики, построенные на склонах холмов, выглядели так, будто были слеплены из конструктора лего. Отовсюду крохотными метелками выглядывали макушки деревьев, а казавшаяся игрушечной железная дорога разделяла город и побережье. Торбей был единственным местом, где Себ чувствовал умиротворение. Но не слишком ли он размяк благодаря комфортной жизни в этом райском местечке? И вот что интересно. Не мог ли сам мир каким-то загадочным способом, ощутив некий критический момент в его жизни, проникнуть к нему в сознание и заставить его почувствовать себя по-новому, ощутить всю важность и значимость проходящих мгновений?

Себа беспокоило то, что он больше не стремился ввысь, к своей цели, а вместо этого стал слишком часто потакать своим слабостям. Принимая желаемое за действительное, он утратил способность беспристрастно оценивать свои произведения. Видел, как это случалось с другими писателями. Вероятно, наивность поменялась местами с мудростью, а его странность, которую он считал своим фирменным знаком, уступила место нелепому подражанию и желанию угодить публике. Его пугало еще и то, что, пока все шло хорошо, им овладело безразличие к читателю. С самого начала эта новая книга казалась ему чем-то вроде домашнего задания и нудной рутинной обязанностью. Но хуже всего было то, что сам он утратил интерес к жизни. Лишился своей любознательности.

Дул свежий ветер, пальмы и розовые и красные цветы вереска вздыхали и покачивались под его легким дыханием. Себ вдохнул сладкий аромат садов, поставил ноутбук на колени и включил его.

В то утро, пока он мылся в душе, к нему в голову пришло первое предложение новой главы, но сейчас он никак не мог его вспомнить. Может быть, это предложение пробудило бы в нем неугомонный мятущийся дух, некогда заставивший его написать первые строчки. Теперь же его дух почти задыхался рядом с ним, как бешеная собака с пеной у рта. Как знать: вдруг это предложение стало бы началом эпизода, способного пробиться сквозь серую массу тупости и непонимания и положить начало маленькому ручейку, которому суждено будет превратиться в великий поток?

Но Себ так и не напечатал ни буковки. Далеко внизу он снова увидел того же непрошеного гостя, что и четыре дня тому назад. Ни единой черты нельзя было различить на этом белом, как кость, лице, скрывающемся под черным капюшоном. Но теперь он был ближе.

И снова у Себа возникло впечатление, что он уловил взгляд незнакомца: чувствовал, как они пристально смотрели друг на друга сквозь скалы и море. И снова этот человек, казалось, стоял не на сухом песке, а в воде. Или на ней?

Маленькие фигурки детей резвились на мокром после отлива пляже, кто-то гулял с собакой, кто-то спокойно шел прямо перед этим мрачным стражем береговой линии, и никто не обращал на него никакого внимания.

Прикрыв глаза, Себ поднялся и подошел к перилам.

Наблюдатель поднял подбородок, будто, невзирая на то, что был так далеко, во что бы то ни стало хотел одержать верх в этом противоборстве взглядов.

Во второй раз молчаливый диалог со странником, которого он видел меньше недели назад, произвел на Себа еще более гнетущее впечатление. Он погрузился в этот испытующий взгляд быстрее и глубже, чем в прошлый раз. Его словно обдало холодным порывом ветра, и он поежился. Ему захотелось свернуться в клубок, чтобы стать совсем маленьким, недоступным для взгляда незнакомца. Охваченный страхом, Себ до боли сжал металлические перила.

Шорох прибоя, отдаленное ворчанье машин и слишком четко услышанный им голос ребенка на берегу постепенно затихали, пока единственным звуком, который он слышал, не остался шум льющейся вдалеке воды.

Это было не море. На этот раз он был в этом уверен.

Себ скользнул за живую изгородь. Сосна, которая росла на нижнем уровне садов, делала укрытие более прочным и внушительным. Он вздохнул с облегчением, но внезапно услышал, как кто-то вновь позвал его.

Себастьян.

Мысли смешались, и он вновь почувствовал наступающий приступ дурноты. На мгновение он испугался, что его голова падает вниз – или это земля стремительно подскочила вверх, к самому его лицу. А где же ноги?

Его позвали по имени откуда-то из глубин его собственного сознания, и это что-то, находившееся внутри него, постепенно приобрело форму серого туманного облака, обитающего где-то на самом краю его «я».

Откуда-то Себ знал, что эта бесцветная пустота была безгранична и простиралась гораздо дальше, чем он мог себе представить.

Страх захлестнул его, застыл на пересохших губах. Он выскочил из-за кустов и тут понял, что с трудом передвигает ноги.

Оцепенение прошло так же внезапно, как и навалилось. Фигуры незнакомца нигде не было видно: ни на воде, ни на песке, ни на променаде или в парке позади пляжа.

Себ схватил свои вещи и как попало засунул их в рюкзак, не заметив даже, что шляпа упала за скамейку. Он был слишком взволнован, не мог собраться с мыслями, но все же удержался от того, чтобы пуститься наутек. Вместо этого отправился по серпантину в сад Раундхэм – самое прекрасное место на мысу.

Это был первый раз, когда он не задержался здесь, чтобы вновь восхититься голубым раздольем залива. Далекий Торки выглядел отсюда мозаичным панно белых строений, разбросанных по холмам и скалам, мгновенно переносящим всякого наблюдателя в чудесные страны Средиземноморья. Но к черту вид! Торопливо пробираясь сквозь ряды сосен, чьи длинные стволы годами гнули и терзали ветры побережья, Себ поспешил в Пейнтонский порт.

Даже если бы кто-то вознамерился увязаться за Себом, ему бы понадобилась вся его сноровка и ловкость, чтобы вслед за ним преодолеть с такой же скоростью многочисленные тропы, сбегающие по склонам холма. Тем не менее Себ все равно периодически оглядывался через плечо, чтобы убедиться в отсутствии преследователя.

Без шляпы, чувствуя себя как затравленный зверь, покинул он Раундхэм. Его ум метался в поисках объяснения этому иррациональному ощущению: он очень боялся ранних признаков слабоумия и самого ужасного конца, который мог себе представить. Подстегиваемое животным страхом, воображение услужливо предоставило ему список умственных расстройств, порождающих галлюцинации, начиная с шизофрении.

Или он действительно дважды видел человека, стоящего в воде? Одного и того же человека?

Он был достаточно сильно потрясен, чтобы понять: в этой фигуре было что-то неестественное. Вероятно, невозможное стало реальным во время того странного приступа страха, который он испытал на утесе; он был близок к тому, чтобы поверить в сверхъестественное. А ведь именно это сделало его когда-то знаменитым писателем. Мало того, благодаря паранормальным явлениям он стал одним из тех редких писателей, которые хорошо устроились в этой жизни. Однако до недавних событий, несмотря на любопытство и увлеченность, в божественное присутствие Себ не верил.

Решив во что бы то ни стало смешаться с толпой, что было на него совсем непохоже, он направился к месту, где очень редко бывал: на эспланаду.

Будучи человеком, не отягощенным семьей, да к тому же убежденным холостяком – до тридцати шести запрещал себе даже думать об отношениях (а с тех пор минуло уже четырнадцать лет), – Себ ясно осознавал, что приморская часть города со всеми своими соблазнами была не для него. Но сами отдыхающие, особенно в последние дни пасхальных праздников, не разделяли его глубокого убеждения. Стоял только апрель, да и утро было ранним, но благодаря теплой погоде здесь уже повсюду кучковались пенсионеры и молодожены, молодые семьи и группы подростков, которые всегда оказывались на переднем плане.

Пробираясь между пляжных одеял, ветровок и небольших палаток, Себ прокладывал себе дорогу через береговую линию к Престон Сэндз. Срезав путь, прошел на эспланаду через пирс, и тут его одурманило многообразие ароматов – от жженого сахара до лука для хот-догов – и буквально оглушил несмолкаемый гул. Он ощущал себя мертвецом, вброд пересекшим воды Стикса, чтобы воссоединиться с живыми. К его удивлению, чувство воссоединения было радостным.

Ненадолго остановившись, он купил пластиковый стаканчик со сладким кофе, чтобы успокоить нервы, и последовал дальше сквозь шум, крики и бренчание шарманки на небольшой ярмарке, пристроившейся на лужайке рядом с парком аттракционов. Чувствуя, как этот шум, электрические огни и сама энергия, которая питала еще и пару гигантских громкоговорителей, защищают его и даже приободряют, Себ двигался к окраине, туда, где поток велосипедистов и тележек с напитками и сувенирами постепенно иссякал. Он нашел скамейку с видом на море и тяжело опустился на нее.

Высокой белой стеной позади выстроились отели: домики, дома и дворцы, все еще цеплявшиеся за свое викторианское происхождение. Они казались знакомыми, уютными, и это вселяло спокойствие, как чья-то сильная рука, вдруг опустившаяся на его плечо.

Потягивая кофе, Себ позвонил Бекки. Последние события неожиданно выдвинули на первый план один из тех периодов его жизни, когда нужда в компании, интимной близости и привязанности превышала его желание быть в одиночестве. Он совершенно забыл эти ощущения. Там, в садах, он почувствовал не просто вторжение в свой внутренний мир, а угрозу всем своим чувствам и привязанностям.

Пока он неуклюже возился с телефоном, незримая тень наблюдателя продолжала преследовать его, занимая все мысли. Он никак не мог отделаться от чувства, что все еще находится в поле зрения таинственного незнакомца.

У Бекки стоял автоответчик. Прекрасно осознавая, что сможет сказать ей больше, чем обычно, он все же испугался, услышав нотки отчаяния в своем голосе:

– Привет! Это я. Погода просто чудо… но, думаю, она долго не продержится… Так что хотел спросить: как насчет небольшой поездки к морю? В любом случае я был бы очень рад встретиться… Здесь неподалеку, в Бриксхеме, открылся новый рыбный ресторан…

Себ прервал неуверенные попытки уговорить Бекки приехать, так как нечто иное внезапно потребовало его внимания. Фигура в черном стояла у ограждения пирса между лапшечной и рыбной лавкой. Теперь она была ближе.

Все ближе.

Сейчас их разделяло не более ста метров, и это усиливало чувство дискомфорта. За ним следили, и наблюдатель не был игрой воображения.

Записанное на автоответчик послание вновь зазвучало в ухе, предлагая прослушать еще раз, стереть или сохранить его. Он страстно возжелал, чтобы две опции из трех были доступны не только на автоответчике. Внезапно ему захотелось изменить начало своей взрослой жизни, потому что человек, неотрывно глядящий на него с пирса, показался ему до боли знакомым.

Не может быть…

Себ встал, уронив рюкзак и стаканчик с кофе. Два велосипедиста проехали мимо него плечом к плечу, их головы в защитных шлемах напоминали черепа инопланетян.

Себ рысцой пересек дорогу и, проскользнув между двумя припаркованными автомобилями, достиг променада. Ухватился за перила.

Его страх перемежался с непреодолимым любопытством: ему нестерпимо хотелось понять, кем был этот таинственный наблюдатель. Но еще больше Себу было интересно, как тому удалось попасть с береговой линии Гудрингтона на пирс? Он достаточно часто оглядывался назад и точно знал, что его никто не преследовал. Конечно, это могло быть совпадением: два одинаково одетых человека в разных местах одинаково направили на него свой пристальный взгляд. Но Себ был не в том состоянии, не мог даже попытаться убедить себя в этом.

Ища объяснение появлению человека на пирсе, Себ понял, что, судя по всему, тот знал о конечной точке маршрута. Чтобы ждать тебя. И вновь его здравые доводы перекрыло понимание того, что этот незнакомец вполне мог добраться сюда каким-то иным способом, о котором Себ даже не догадывался.

И если это должно было быть воссоединением, – его память начала приотворять некоторые из самых темных дверей сознания. Дверей, которые были давно захлопнуты и наглухо закрыты на два замка.

Внизу, на пляже, кто-то неудачно кинул фрисби. Женщина с огромной татуировкой на голени громко рычала на своего отпрыска. Старушка беседовала со своим супругом. «Но я не хочу, чтобы ты испытывал какое-либо давление…» – сказала она. Чайки кричали, кружась над приливной волной в том месте, где она обрушивалась на песок. И все эти звуки казались такими далекими, будто он слышал их лишь в дневных грезах или отголосках прошлого.

Недоумение и внезапный приступ головокружения заставили Себа прижаться к перилам, чтобы сохранить равновесие. Он буквально физически ощущал нехватку кислорода. Даже испугался, что сила притяжения внезапно исчезла. С надеждой посмотрел на пирс. В каждой черточке его лица была мольба: он просил неведомую фигуру прекратить эту глупую игру в гляделки и отпустить его.

Человек исчез. Он спустился по боковой лестнице, проходящей за пляжными домиками со стороны пирса, или скрылся в толпе, или даже…

Себ не имел понятия.

И вновь, уже гораздо ближе, он услышал звук своего имени. Себастьян.

Он мог допустить, что слово прозвучало в его голове или откуда-то сзади и немного сверху. Карты путало лишь то, что он узнал этот голос. Лицо говорящего даже на мгновение предстало перед ним, прежде чем окончательно растаять.

Разве такое возможно?

Себ огляделся по сторонам и почувствовал, как его взгляд опускается вниз к припаркованным машинам и фигуре человека в черном. Теперь он стоял на дальнем конце лужайки под тенью ели, позади живой изгороди, доходящей ему до пояса, напротив отеля Коннэйр.

Всего несколько секунд назад он стоял на пирсе. Невозможно…

Теперь Себ уже мог угадать очертания бейсболки, длинных мягких волос и густой черной бороды. Само лицо по цвету напоминало сливочный сыр и на вид казалось нездоровым.

Человек поднял длинную руку. Его кисть и запястье были такими же бледными, как и лицо.

Себ неуверенно поплелся через дорогу. Несмотря на то, что от шока у него начал дергаться глаз, все вокруг выглядело обычным. Но мир не был тем же самым. Куда пропал звук? Вероятно, он спит и ходит во сне.

Взвизгнули тормоза. Себ увидел едва сдерживаемое бешенство на пожилом лице за лобовым стеклом, по которому чуть было не прокатился. Как мог, он показал водителю, что глубоко сожалеет о случившемся, и вновь плюхнулся на скамейку, на которой оставил свои вещи.

Мир снова обрел привычные краски и темп. Целая вселенная звуков хлынула, словно вода сквозь плотину, и заполнила его уши.

Скорбный хор чаек над фонарями, на которых они устроили посиделки.

Глухие удары резинового мяча по шоссе, покрытому гудроном.

Хлопок закрывающейся дверцы машины.

Рев мотоцикла на дороге за эспланадой.

Себа била дрожь: ему было так холодно, будто на него вылили ведро воды, а потом вдруг оставили на открытом пространстве под порывами ледяного ветра.

Наблюдатель за живой изгородью исчез.

Глава 3. Кувшин с узким горлом

Еле дыша и с трудом вспоминая подробности своего обратного пути, Себ ввалился в дом.

Даже не подумав снять пальто и ботинки, он ринулся вверх по лестнице и принялся расхаживать по гостиной. Остановился на мгновение, чтобы достать из бара бутылку бренди. Прежде чем начать снова мерить шагами комнату, плеснул немного в стакан. Это противоречило всем законам природы: человек не мог появиться ниоткуда, потом исчезнуть и появиться вновь.

Что это? Опухоль мозга?

У него никогда не болела голова. Он никогда не испытывал головокружения. Он вообще никогда ничем не болел, тем более серьезно. Он всегда был настолько озабочен своим здоровьем, что добровольно платил за регулярное обследование и каждый год сдавал все необходимые анализы.

Слабоумие? Это в пятьдесят-то лет? Хотя вполне возможно. Наверное, нужно сдать еще какой-нибудь анализ. Главное – не искать ничего в «Гугле», иначе его страх рискует превратиться в самую настоящую истерию.

Насколько Себу было известно, многие его родственники по отцовской линии страдали от шизофрении. Кто-то находил у себя ужасные симптомы и верил им. Один из них – кузен, которого он, кажется, не видел с самого детства… Он покончил с собой. Двое других плотно сидели на седативных препаратах: лет двадцать назад, на похоронах деда, они сами рассказывали ему об этом. Ну, вот и он – самый вероятный сценарий дальнейшего развития событий. Прошлое настигло его в виде семейного заболевания.

Он представил себе, как продает жилье и ликвидирует все инвестиционные вложения для того, чтобы оплатить свое длительное пребывание в лечебнице. И еще более жуткое видение ближайшего будущего: сильные психотропные успокоительные как единственное средство на какое-то время оставаться человеком, а затем – заточение в белой палате, невозможность понять, кто он, и постепенное полное угасание рассудка.

Себ принялся рыться в поисках телефона, чтобы позвонить своему врачу. Но внезапно выпрямился.

Воспоминания о человеке на пирсе и о нем же – на мелководье вновь пробудили в его душе самые жуткие подозрения.

Юэн?

Юэн Александер? Какого черта из всех людей, кто был когда-либо ему близок, он видит повсюду именно Юэна Александера – единственного человека, воспоминания о котором он изо всех сил пытался подавить? Юэн был одним из тех людей, которых либо хочется поскорее забыть, либо с едва скрываемым ужасом наблюдать за ними на безопасном расстоянии. Больше всего Себа потрясла не столько неестественность его появления, сколько полная невероятность этого события.

Юэн всегда был довольно трагической фигурой, хотя и вполне безвредной. Негодяем он оказался лишь тогда, когда Себ встретил девушку и освободился от его влияния. О боже, ты помнишь Джули? Юэн был настолько непрактичен и неприспособлен к жизни, насколько вообще может быть человек. Потерянная душа. Социально не адаптировавшийся. Неудачник. Хронический алкоголик, злоупотребляющий ЛСД.

Бренди пролилось на пол. Себ волоча ноги прошелся по комнатам своего убежища.

Это не он. Это не может быть он.

Себ не видел его… дай-ка подумать… лет двенадцать, если считать с момента его последнего кратковременного вторжения. Тогда он вовсе не появился ниоткуда, а просто позвонил в дверь его лондонской квартиры. Через год он позвонил еще раз, теперь по телефону, и оставил на автоответчике послание, вероятно предназначенное кому-то другому. Но в любом случае с тех пор уже прошла целая вечность.

Себ открыл балконную дверь и жадно втянул полной грудью прохладный морской воздух. У них не было общих знакомых, да и каких-либо дел здесь у Юэна быть не могло. Но если это все же был он, как он это сделал?

О боже! А что, если он умер? Тогда это, скорее всего, был его призрак.

Будучи не в силах любоваться видом из-за ежесекундного страха перед тем, что может появиться под окном и посмотреть вверх, Себ ушел с балкона.

Он случайно выглянул из окна кухни, и ему показалось, что он вновь разглядел одинокую фигуру, наблюдающую за ним из-за потрепанных ветром деревьев. Собрав остатки логики и здравого смысла, он попытался убедить себя в том, что с ним все абсолютно нормально и он находится в здравом уме. Юэн Александер не мог промелькнуть в четырех разных местах в течение нескольких дней.

Изо всех сил цепляясь за столь притягательное объяснение, он убеждал себя в том, что ошибся, или перепутал, или просто ему нездоровилось, и все это было лишь игрой его воображения. Его разум настаивал на том, что тот несчастный год, который он провел вместе с обладателем этого болезненного лица под бейсбольным козырьком, давно канул в Лету.

Но он действительно видел Юэна тем утром. Видел и слышал. От этого Себ чувствовал себя чрезвычайно возбужденным, нездоровым и даже дезориентированным.

Как он проделал все это? Что стало причиной его появления? Почему пропадал звук? Как смог он рассеять структуру мира, чтобы одно место сменило другое? И было ли само слово «место» правильным? Может, стоило сказать: окружение? Сфера?

Юэн Александер.

Боже, нет. Невозможно.

Многое произошло за десятилетие, минувшее с тех пор, как он последний раз виделся со своим «закадычным другом». Только одному Себу удалось преуспеть. На это потребовалось много времени, но он добился успеха в своих литературных изысканиях. Добился цели, о которой они оба мечтали, когда были студентами.

Итак, Юэн явился, чтобы… преследовать его в образе привидения?

Себ не желал, чтобы хоть что-то напоминало ему о тех днях. Только не теперь, когда все в жизни шло своим чередом: он получал заказы, писал книги и прямо сейчас пытался закончить еще одну.

В последний раз, когда они встретились в Лондоне, Себ был убежден, что Юэн долго не протянет. Когда это было – в 2003-м? Конечно, никто не мог столько пить и при этом не отбросить коньки раньше времени. А наркотики? Он видел, как Юэн вытряхивал себе в рот из коричневой бутылки чистый МДМ[2], будто это была всего лишь порция виски. В том, что Юэн уйдет в мир иной в ближайшее десятилетие, Себ был уверен как ни в чем другом.

Когда они впервые встретились в конце восьмидесятых, Юэн уже был приговорен к саморазрушению. Это было тридцать лет назад в баре Союза студентов, и в тот день Юэн был настолько пьян, что не мог сконцентрировать свой взгляд. Он бессвязно болтал о музыке, бранил Mercyful Fate[3], Venom[4], Bathory[5] и им подобные группы. Вся жизнь Юэна была посвящена медленному осознанному самоубийству.

Они жили под одной крышей всего год. Бóльшую часть этого времени Себ провел, слушая через стенку бессвязное бормотание Юэна, когда тот в очередной раз был под дозой.

Как он мог до сих пор оставаться в живых, при таком-то образе жизни?

Но если он все-таки умер, тогда… Эта нелепая, смехотворная мысль, на мгновение мелькнувшая в его голове, заставила Себа затаить дыхание. Он плеснул в хрустальный бокал новую порцию бренди и плюхнулся на свой любимый диван в гостиной.

За высокими, от пола до потолка, французскими окнами с задней стороны дома простиралась панорама моря. Но даже сказочная красота залива не могла в этот раз оказать своего лечебного эффекта. Ни награды, ни картины, ни милые сердцу безделушки, ни дорогая мебель не принесли обычного утешения. Фактически Себ пребывал в состоянии полной неуверенности. Это напомнило былые годы. Юэн всегда заставлял его чувствовать себя неуверенно. Даже когда ему нечего было терять.

Себ не знал, что делать, поэтому продолжал сидеть, озадаченный и понурый, переполненный чувством жалости к самому себе. Все это могло привести лишь к одному: он найдет утешение в бутылке и окончательно опьянеет. В конце концов он сошел вниз, опустил жалюзи в спальне и лег на кровать. Ему нужно было успокоиться и хорошенько все обдумать.

Пойти к врачу вновь стало первостепенной задачей на повестке дня, и выполнить ее следовало завтра же утром. Это путало его планы, и Себ не мог не злиться.

Как объяснить такое? Он боялся, что от злости его разорвет на части.

Во мраке уныния и молчания воспоминания о Юэне внаглую протолкнулись сквозь прочие мысли и растоптали более счастливые моменты жизни, охранявшие внешние границы его разума, снесли все барьеры, стоявшие на пути былого.

* * *

1988 год. Юэн преподал ему первый урок жизни – Себ понял, что таких людей нужно избегать.

Прошлое стало до ужаса реальным. В уме закружилась карусель туманных, темных образов: комнаты с тонкими занавесками, которые всегда были задернуты, и пространство, заполненное эхом пьяного неистовства. Этот период своей жизни Себ описал в двух первых романах, умудрившись извлечь из них Юэна. Уже тогда, работая над книгами и вспоминая былое, он ясно осознавал, что даже художественное воплощение Юэна на бумаге чревато тем, что он рискует вернуть его в свою жизнь.

Те, кто живет в одиночестве, часто разговаривают сами с собой – сейчас, лежа на кровати, Себ твердил: «Я был молод. Неопытен… и одинок».

Старина Юэн буквально пленил его. Застенчивость и учтивость сделали Себа жертвой этого неудачника.

Воспоминания об их старом доме в переулке Уилдинг направили мысли Себа в новое русло. Если у каждого дома есть свое лицо, то лицо этого, порядком потрепанное временем, на долгие годы было накрепко позабыто и упрятано за колючую проволоку.

Цементное крыльцо с волнообразными следами зеленой плесени. Покосившееся здание с грязной насыпью переднего двора и сломанной калиткой. Окна, опоясывающие фасад, в зависимости от времени года то выглядели запотевшими, то покрывались хрусткими сосульками. Когда с сосулек начинало капать, они походили на мерзкие создания, покрытые слизью. Каждый дюйм бордюрного камня по обеим сторонам узкой дороги был зажат между припаркованными автомобилями. Машины, бесконечно пробегающие мимо днем и ночью, превращали это место в царство шума.

Три комнаты и места общего пользования, не знавшие ремонта с конца шестидесятых. Несмотря на несмолкающий за окнами грохот, его сосед по квартире никогда не поднимался раньше четырех часов дня. Себ вновь видел Юэна, серого от похмелья, с покрасневшими глазами, липким дыханием, в полинявшей футболке «Reign in Blood», свисающей с его костлявых плеч. Он вновь чувствовал этот тошнотворный запах – запах диких зверей, запертых в душных клетках передвижного зоопарка.

Юэн был на десять лет старше Себа, зрелый студент без намека на зрелость. Учился он с грехом пополам и уже после первого курса оказался второгодником. Только Юэн мог провалить понятный каждому дураку первый год. Что он вообще делал в университете? Как он туда попал? Эти вопросы задавали себе все, кто знал Юэна. Несмотря на проблемы, родители исправно платили за его учебу. Возможно, они хотели, чтобы он как можно дольше не попадался им на глаза. Но все их вложения шли на крепкий сидр и марихуану, именно поэтому Юэн во многом зависел от Себа, который не давал ему умереть с голоду и время от времени одалживал ему деньги, без всякой надежды получить их обратно. Так было всегда. Во всяком случае, после того, как он перебрался к нему в переулок Уилдинг.

Себ был на втором курсе. Все шло кувырком. Он слишком отдалился от своих сокурсников, и не было никого, с кем он мог бы поселиться. Приходилось сидеть в этой каморке без центрального отопления где-то на задворках города и довольствоваться компанией Юэна. Других вариантов не было. В двух милях находилось общежитие для старшекурсников. Там жили в основном отвергнутые обществом: безработные, всеми презираемые отпрыски из бедных многодетных семей. Одним словом, малолюдная, заброшенная окраина, которая будто стыдилась сама себя. Хотя, к величайшему удивлению, индустриализация затронула и ее: единственная фабрика по изготовлению соуса в бутылках распространяла на всю округу едкий запах патоки и машинного масла.

У окна в доме напротив каждый день от рассвета до заката сидела умственно отсталая индийская девочка. Ее яркое сари вызывающе контрастировало с миром вокруг нее, как появление живых красок в черно-белом фильме.

Той зимой в комнате Себа было так холодно, что все его тело походило на один огромный синяк. Он спал в одежде и кожаной куртке под двумя одеялами. Постоянный запах сырости и гнилой древесины, порошкообразная гниль на штукатурке под отваливающимися от старости обоями – нечто подобное он видел в американских криминальных мелодрамах. Запах гниения смешивался с устойчивым запахом канализации. При каждом шаге из-под рассохшихся половиц вылетал фонтан столетней пыли и медленно оседал на остатки кое-где еще сохранившегося коврового покрытия, истоптанного грязной обувью. Здесь никогда не было кошек, однако запах их мочи неизменно витал в воздухе. Неисправный холодильник. Пищевые отравления. Грудная инфекция. Полное отсутствие туалетной бумаги. Голод. Холод. Расстройства желудка. Мрак.

От обоих жутко воняло. В том доме было слишком холодно, чтобы принимать ванну, но раз в неделю Себ пытался это делать. Как мартышка, плещущаяся в ручье, он неуклюже зачерпывал ладонями едва теплую воду из наполненной на пару дюймов раковины и пытался поливать себя. Ему никогда не удавалось набрать полную раковину воды из старого как мир нагревателя. Но от вони Юэна у него слезились глаза. Это была дикая вонь: смесь запахов скота и этилового спирта с примесью ракообразного моллюска, оставленного на солнце.

У Юэна было не так много одежды, и однажды он целый год носил ее, ни разу не постирав. Себ, как мог, старался обеспечить себе комфорт. На потрепанном матрасе, содержимое которого он даже не пытался исследовать, был навален целый ворох простыней во главе с самой большой из них, на которой, как на Туринской плащанице, отпечатался его силуэт. Пятнадцать фунтов стерлингов в неделю.

Шесть лекций в неделю: трагедии Шекспира, поэты-романтики, романисты Викторианской эпохи. В каждом произведении Себ ассоциировал себя с нищими, отверженными, преследуемыми. Юэн отводил себе роли мрачных героев, поэтов-пророков, искателей приключений, философов и мистических персонажей.

Как при обратной перемотке кадров, все возвращалось назад.

Из-за отсутствия мусорного ведра мусор складывали в полиэтиленовые мешки, которые протекали, словно гигантские чайные пакетики. Весь линолеум на кухне был в грязных разводах и потеках. Разрозненная фаянсовая посуда и дешевые бесцветные блюдца, стопками расставленные на барной стойке. Остатки былых пиршеств Юэна и его жалкие похмельные попытки приготовить еду. Переполненные пепельницы возвышались как могильные курганы крематория. Пять фунтов в неделю на еду. Жизнь на консервах. Диета на бутербродах с сосисками и супах из банок.

Под натиском запустения и грязи, которые разводил Юэн и которые уже ничто не могло повернуть вспять, Себ неизбежно отступал и прятался в своей комнате. А там, за стеной, дымились окурки в пепельнице и звучали виниловые пластинки. Повсюду валялись написанные от руки эссе. Юэн представлял себя этаким Достоевским, делающим заметки о жизни низов общества, или Гамсуном, нашедшим просвещение в голоде, или Фанте[6], вопрошающим пыль. Но он был никем. Экспериментируя с ЛСД, Юэн воображал себя Уильямом Берроузом или – дважды в неделю упиваясь до бессознательного состояния перед масляным радиатором в гостиной – Буковски. Каждый раз по утрам, выходя из своей комнаты, чтобы поесть или отправиться на учебу, Себ находил на замызганном коврике рядом с его скрюченным длинным телом шесть пустых банок из-под пива и сидра.

Его долгое мрачное молчание скрывало непереносимую боль. Она пряталась за отяжелевшими распухшими веками. Но никогда и ни с кем Юэн не делился этой болью. Даже в редкие моменты трезвости, когда он наконец разглагольствовал о «Холме грез» Артура Мэкена[7] или о нуминозных описаниях Алджернона Блэквуда[8], о привидениях Уэйкфилда[9] или видениях Блейка и множестве прочих разнообразных вещей: от Шекспира до Black Sabbath, от Шелли до Slayer.

Именно это привлекало Себа в Юэне. Он ощущал благоговейный трепет перед скрывающимся в нем незнакомцем. Чувствовал, что только Юэн в состоянии развить в нем его природную чувствительность к темным силам. Ему было необходимо поверить в собственный статус отверженного. Еще до поступления в университет Себ читал Кинга, Герберта[10], Баркера, Страуба и Лавкрафта, смотрел фильмы Ромеро, Кроненберга, Карпентера, Ардженто и Фридкина. Но именно от Юэна он узнал о Джеймсе[11], Шиле[12], Эйкмане[13], Кэмпбелле[14], Йейтсе, Хьюзе[15], Бодлере и Рембо. Именно Юэн познакомил его с творчеством Иеронима Босха, Брейгеля, Бэкона[16], Спейра[17] и фильмами Рене[18], Бергмана, Нила[19], Линча. Все это коренным образом изменило его мировоззрение, заставив по-другому мыслить, по-другому говорить или вовсе не говорить, а просто позволить своим чувствам выйти наружу и быть.

Он вдохнул в тебя жизнь, как мастер парой оборотов ключика вдыхает жизнь в заводную игрушку…

Но Юэн никогда не хотел отпускать Себа. К концу года Себ уже твердо знал, что Юэна не заботило ничего, кроме как напиться или оказаться под кайфом. И все это время он использовал Себа в качестве сиделки, камердинера, подмастерья, домработницы и восхищенного поклонника. Себ вкалывал в университете, затем вкалывал еще больше после. Но ведь он не был ничем обязан Юэну!

Не Юэн ли постоянно поощрял его желание отвернуться от всего материального, от семьи и друзей? Юэн считал, что бедность и желание избежать ответственности и привязанности было единственным способом стать настоящим художником, истинным творцом. И как только Себ заинтересовался этими идеями, как только начал видеть в них руководство к действию, он почувствовал, что уже не в состоянии по-другому воспринимать окружающий мир. Было ли это неизбежностью? Не в этом ли крылась причина его притягательности для Юэна? А он сам? Не чувствовал ли он, что Юэн был его предназначением? Или, по крайней мере, не был ли он ошеломлен своим собственным смирением? Тогда Себ не знал, что в восемьдесят девятом им уже суждено было расстаться.

А в тот год все только началось. Юэн стал источником его вдохновения. И на протяжении еще пятнадцати лет, занимаясь разными видами подработки – частенько в униформе, частенько низкооплачиваемой, иногда временной или ставшей единственным источником для существования, – перебиваясь в отдаленных уголках города, населенных бедными иммигрантами и теми, кто оказался за бортом жизни, – Себ ощущал на себе менторский взгляд Юэна. Если у других не было иного выбора, то он был просто не в силах противостоять его наставлениям. Он так хотел походить на писателей старой школы. Вероятно, теперь призрак Юэна вернулся, чтобы проконтролировать его успехи, скорректировать их согласно одному ему ведомому плану – или обратить все вспять.

После публикации первых рассказов несколько откликов в прессе окончательно убедили Себа придерживаться выбранного курса, хотя время от времени ему очень хотелось узнать, как бы повернулась его жизнь, если бы он решился изменить ее. Но как? Найти постоянную работу? Он и понятия не имел, как это сделать и какая работа ему нужна. Вот напишу еще одну книгу, тогда посмотрим. Это была его мантра. По крайней мере, работа над книгами отнимала все его силы. Он всегда был трудоголиком, а потому очень много и усердно работал.

Когда умерли оба его родителя – последней ушла мама, – Себ провел два года на антидепрессантах, нацепив форму охранника, а затем удача улыбнулась ему. Ужастики вошли в моду, и на него обратили внимание.

Но почему сейчас на него обратило внимание его собственное прошлое?

Себ все еще лежал в кровати с опущенными жалюзи. Мало-помалу дневной сон сморил его.

Глава 4. Беспокойная ночь

Себу снилась зима. Угольно-черное небо и серый свет. Он куда-то идет, а вокруг него люди. Он не знает их. Они передвигаются на четвереньках и выглядят беспомощными, потерянными и как будто слепыми.

– Там есть свет? – спрашивают его.

– Вы не видели мою сестру? – обращаются к нему.

– Я не могу вернуться, – жалуются ему.

Он спускается по склону холма на поле для гольфа. Он часто проходил здесь, когда шел в паб на Черстон Корт. Он идет вверх и вниз по ухоженным травяным холмам. Старается идти быстрее, чтобы оторваться от тех, кто, подобно младенцам, ползет за ним. Он старается не смотреть на них. Они кажутся ему чрезвычайно тонкими и даже в некоторых местах прозрачными. Единственное лицо, в которое он отважился заглянуть, напомнило ему смятую мокрую газету.

Прямо перед ним широко раскинулось море, подернутое дымкой. Себ поворачивается и видит большое белое здание высотой в три этажа. Белый плоский фасад как у огромного мавзолея. Себ никогда раньше не видел ничего подобного. Внутренний двор полон людей, и вот в толпе он слышит голос матери. Ему хочется побежать к ней. С тех пор как ее не стало, прошло уже девять лет, но он почему-то уверен, что действительно видит ее красное пальто.

Себ выкрикивает:

– Что?

И одновременно с ним толпа указывает на небо. Из общего гула ясно выделяется голос матери.

– Вернись! – кричит она. А может, это было «оглянись»?

Он – мальчик. Он сам не заметил, как это случилось – как и всегда, во снах. Он все еще на поле для гольфа, но теперь вместо травы под его ногами опилки. Как раз такие он видел в мясной лавке, когда заходил туда со своей няней. Они были разбросаны повсюду, плотным ковром покрывая холодный пол. Опилки, смешанные с темной кровью. Ему постоянно говорили: «Не трогай грязный пол своими маленькими проказливыми ручонками!» Ему нравилось, как здесь пахло. Это был запах холодных сосисок и железа.

Себ уже по колено провалился в опилки и мелкие древесные щепки. Он задыхается, пытаясь выбраться. Где-то поблизости яростно хлынула вода – будто прорвало песчаную плотину. Себ не видит потока, но боится, что тот вот-вот появится и затопит его с головой. Что-то показалось на горизонте: живое, белесое, оно медленно надвигается, припав к сáмой земле. Он слышит его приглушенное сопение, и давний страх перед собаками сковывает все его мышцы.

Все, кто, подобно крабам, полз за ним, засуетились и попрятались под перевернутыми камнями. Существо, выбрав Себа своей добычей, приближается все стремительнее. Он изо всех сил пытается найти опору, вырваться из трясины. Кричит, зовет мать. Но она слишком далеко.

Голова существа настороженно замирает, и это заставляет Себа подозревать – осознавать, – что под грязной мешковиной скрывается что-то поистине ужасное. Голова поворачивается к нему. У Себа нет сил даже на то, чтобы закричать. Он больше не пытается вырваться – и вдруг вновь отчаянно зовет мать, громко и хрипло.

Внезапно сон переносит его в дом, где прошло его детство. Он сидит на зеленом с коричневыми крапинами ковре и вертит в руках рисунок, на котором, по его мнению, изображен хамелеон. Он видит сверкающую огнями рождественскую елку, узорную стеклянную дверь, фанерное окошко для передачи еды из кухни – образы всего того, что вскоре будет потеряно для него навсегда. Доносится треск ломающегося дерева: что-то невидимое, но очень большое медленно кружит по кухне, то и дело задевая дверцы буфета.

Когда Себ просыпается и видит затемненную комнату и горизонтальные полосы света, пробивающиеся сквозь неплотно закрытые жалюзи, он с огромным облегчением вздыхает. На щеках – дорожки от высохших слез. Он весь мокрый от пота, мускулы окаменели, а разум в смятении от этого странного сна, сразившего его в разгар дня. Но, помимо неприятного осадка после сна, ему не дает покоя кое-что еще. Жуткий звук. Будто отголосок сна.

Лежа на кровати, он не может собраться с мыслями и определить, является ли этот звук частью его кошмара или же его производит какое-то животное за стеной дома, пытаясь попасть внутрь.

В его сознании тут же возникает образ жилистого тела с головой, покрытой грязной мешковиной. Оно, двигаясь, как собака, прижимается к кирпичной стене дома.

Глава 5. Неуверенность

– Я так многого о тебе не знаю, – сказала Бекки, когда они вернулись из ресторана и расположились в гостиной. Еще несколько часов назад они сидели бок о бок, а теперь смотрели друг на друга из разных концов комнаты. Все в очередной раз пошло наперекосяк.

* * *

Бекки приняла неожиданное приглашение Себа и приехала на выходные, высадившись из дневного экспресса в Пейнтоне с маленьким леопардового цвета чемоданом на колесиках.

Увидев его, она не смогла скрыть удивления. Отвыкшее улыбаться лицо, неразговорчивость, безумный, но изможденный вид и зацикленность на собственных мыслях не могли спрятать ни выстиранная и выглаженная рубашка, ни свежевыбритые и обрызганные хорошим лосьоном после бритья щеки.

Себ домчал ее со станции на своей машине. Это было на девятый день после появления Юэна на пирсе. С тех пор он ни разу не чувствовал себя в безопасности, находясь вне дома. И несмотря на то, что погода была еще лучше прежнего, восхищая всех ярким солнцем и безоблачным небом, он выходил на улицу едва ли раза четыре за все это время.

Он выбирался в магазин только в случае крайней необходимости, и даже тогда чувство, будто опасный хищник наблюдает за ним из-за угла, готовясь к прыжку, не покидало его. В ожидании приезда Бекки ему пришлось обратиться за помощью к курьерской службе, доставлявшей на дом товары из супермаркета.

– О боже! Я влюблена в твой дом… Только посмотри, какой вид!.. Ты сам-то как? По дороге сюда я дочитала твою книгу. Ту – про корабль. Она… другая. Ты уверен, что у тебя все в порядке? – спросила Бекки, едва переступив порог и скинув пальто.

Себ жил в построенном в двадцатые годы, а ныне модернизированном таунхаусе. Предыдущие владельцы сделали такой ремонт, что теперь дом был вполне достоен собственного разворота (а то и двух) в скандинавском журнале по дизайну: свободная планировка второго и третьего этажа, много света и воздуха, дерево и правильные углы, спальни на втором этаже и гостиная зона на третьем, использование солнечной энергии. На первом этаже находился гараж на три машины и большая просторная прихожая.

Когда Себ впервые увидел этот дом, ему тут же захотелось зайти в него и лечь спать. Он так до сих пор и не смог объяснить себе, чем этот дом его так привлек: он значительно выходил за рамки его бюджета.

– Что слышно о фильме? – рассеянно спросила Бекки. – Когда выходит? Можно открыть эти двери? Я хочу на балкон.

– С моря дует холодный ветер.

– Там плюс девятнадцать.

Себ изобразил любезную улыбку, от которой у него заболело лицо. Нервы его были напряжены до предела: он вздрагивал от каждого звука. Хотя куда больше его испугала бы внезапно наступившая тишина.

Бекки вышла на балкон. Закрыв глаза, она жадно вдыхала морской воздух – так, как он сам уже разучился. Спустя несколько минут она вернулась в комнату, села на диван рядом с Себом и крепко прижалась к нему, в одной руке держа бокал вина, а другой накрывая его нервно подрагивающую ладонь.

– Ты выглядишь не слишком счастливым. Ты не рад меня видеть?

– Не говори так. Я считал дни.

– Тогда что? Ты прячешь за спиной кольцо?

Себ побледнел, и Бекки взвизгнула от смеха.

– Я…

Он был не в состоянии продолжить фразу. Он твердо решил рассказать ей про Юэна и даже репетировал перед зеркалом. Но сейчас все это показалось ему слишком абсурдным. Он не хотел ни выставлять себя на посмешище, ни выглядеть трусом.

Бекки вытянула одну ногу и кокетливо подняла бровь.

– Не могу поверить, что ты промолчал. Я купила их специально для этой поездки, а ты даже не взглянул.

Она говорила о своих сапогах: блестящих, на высоких шпильках, словно вторая кожа охватывающих ее ноги до самых колен. Она надела их с юбкой-карандаш, что делало ее походку немного семенящей и неуверенной, зато чертовски привлекательной и даже соблазнительной. Легкий шорох, с каким внутренние поверхности ее бедер терлись друг о друга, обычно наэлектризовывал его. Обычно – но не сейчас. Он должен был бы чувствовать приятную тяжесть нарастающего возбуждения, но… Сладостное и привычное «нормально» было слишком далеко от того состояния, в котором он теперь пребывал.

– Они великолепны.

Как бы он ни старался, его слова все равно прозвучали неубедительно, и Себ уловил на лице Бекки легкую тень разочарования. Он понял это по тому, как она опустила длинные роскошные ресницы, прикрыв свои зеленые глаза, пленившие его с первой же встречи.

– Тебе следует узнать, что еще на мне надето.

Она провела кончиками пальцев по коленям, утопающим в подобравшихся к дивану солнечных лучах. Себ придвинулся ближе и прижал ее к себе. Это не был порыв страсти – скорее чувство благодарности и желания быть утешенным. Он обнимал ее как друг, ибо именно в этом он сейчас так отчаянно нуждался. Хотя Бекки не была ему безразлична, он всегда держал ее на некотором расстоянии. Полгода они просто спали, не сковывая себя обязательствами и живя порознь, но он понимал, что за это время она крепко привязалась к нему.

Бекки нашла его ухо.

– Хочу прогуляться и поплескаться в море. А еще напиться до безумия. Но в таком виде я точно никуда не пойду. Как только мы хорошенько поприветствуем друг друга в твоей спальне, я переоденусь.

Она наклонилась и нежно надавила на его достоинство.

– Я думала, ты уже готов. Я что-то не так сделала?

Конечно, все было так, и ему очень хотелось сказать ей об этом. Она была такой живой, такой дерзкой, такой шаловливой. От ее сладкого запаха у него кружилась голова. Она была такой же доброй и обворожительной, как в тот день, когда они впервые встретились на литературном фестивале. Ему хотелось сказать ей все это, но он молчал. И вовсе не из-за своей природной скрытности или боязни перейти на следующий уровень их отношений. Он чувствовал себя загнанным в угол, переживания лишили его дара речи. Он был из тех людей, что чувствуют себя гораздо старше своих лет и никогда не зацикливался на эротике. Главной причиной его молчания был Юэн – или то, что пряталось под его личиной.

* * *

В течение предыдущей недели он приходил к Себу еще дважды. И с каждым новым «визитом» он был все ближе.

Через два дня после происшествия на пирсе, сразу после того, как его начали преследовать эти жуткие ночные кошмары, Себ был вынужден выйти из дома. Стараясь держаться среди толпы, он добрался до Плимута. Прогуливаясь по центру города, он увидел Юэна. Тот стоял перед крестом святого Андрея, в начале Королевской площади. Себа вновь охватило оцепенение. Затем он почувствовал, как что-то затягивает его в пустоту, все мысли смешались и будто исчезли. Шум проезжающих машин, далекие крики чаек, гомон толпы, скрип инвалидной коляски, проезжающей по тротуару, одинокий гудок теплохода, стук дверцы фургона, развозящего еду, – все пропало в один миг. Но он ясно видел преследующее его лицо и эту мрачную ухмылку – неприятную, насмешливую, торжествующую.

В появлении Юэна в Плимуте было нечто еще более угрожающее. В этот раз он встал прямо у него на пути, всем своим видом показывая, что их встреча неизбежна. Потом он исчез. Не ушел, передвигая ногами, как все нормальные люди, а просто исчез. С разных сторон площади к монументу подошли две разные группы людей, и, когда они прошли мимо, Юэн испарился.

На этот раз Себу удалось лучше рассмотреть его. В бороде появились тонкие ниточки седины. На нем было что-то вроде темного плаща на молнии, застегнутого до самого подбородка и затянутого поясом на его тощей талии. Черные джинсы слишком узкие для человека его возраста и слишком короткие для его длинных ног. Когда они были студентами, Юэн всегда носил слишком короткие джинсы, не способные спрятать выглядывающие на целый дюйм из его грязных кроссовок носки.

Себ вернулся в машину, но тут же пожалел об этом. На том уровне парковки, где он оставил свой «мерседес», было мрачно и одиноко. Спеша оказаться подальше от тишины и сумрачности многоэтажной парковки, он споткнулся и наступил на собственный ботинок. Еле устоял на ногах и неуклюже засеменил вверх по цементной лестнице. От Юэна уже давно не осталось и следа.

Надеясь, что небольшой речной круиз отвлечет его от мрачных мыслей и абсурдных видений, Себ решил поехать в Дартмур и купить билет на пароход до Тотнеса. Это было через два дня после происшествия в Плимуте. Юэн появился вновь: он стоял у дороги в нескольких сотнях метров от его дома.

Себ ехал в направлении залива Святой Марии и только начал поворот на Рэнском-роуд, как увидел Юэна, одиноко стоящего на тротуаре. Себ едва справился с управлением. Юэн стоял, выпрямившись в полный рост, что было странно: раньше он всегда застенчиво сутулился. Сейчас Себ вспомнил, что и в свои предыдущие появления Юэн стоял прямо. Себ все еще отказывался назвать это вызовом, но что-то должно было измениться.

За ту секунду, что он проезжал мимо Юэна, Себ заметил неприятную бледность его лица, искаженного гримасой презрения. Он не улыбался. Лишь молча смотрел на него.

Не сумев совладать с чувством страха и дискомфорта, Себ резко свернул к краю дороги. Позади раздался громкий скрежет тормозов и резкий звук клаксона. Торговый фургон с громким ревом промчался мимо.

Хорошо знакомая композиция на радио вернула его к действительности.

Он поднял голову. Юэна нигде не было видно.

Себ вернулся к дому, от которого успел отъехать лишь на полмили. Он понял, что это был знак. Но даже дома уже не было безопасно: Юэн наверняка достанет его и там.

В тот же день Себ с новыми силами принялся искать в Интернете какую-нибудь информацию о Юэне Александере. Но, как и раньше, не смог найти ни следа своего бывшего соседа по квартире. Он работал, оставив балконную дверь открытой. Внезапно он заметил, как банные полотенца, сохшие на балконе, зашевелились. Он резко развернулся в их сторону и замер, пораженный уверенностью, что ясно увидел, как углы простыней, словно руки, поднялись и поманили его к себе.

Несомненно, это снова была лишь игра его воображения, но он бросился на балкон… На секунду замер, приняв зонтик от солнца на увитом плющом соседнем балконе за высокую фигуру, стоящую низко опустив голову.

Еще один обман зрения. Себ немедленно закрыл жалюзи во всех комнатах. Они оставались опущенными вплоть до субботы, до момента приезда Бекки.

* * *

Себ слишком нервничал, чтобы почувствовать стыд за неудавшуюся попытку секса. Он доверху наполнил бокалы. Прожив двадцать лет в одиночестве, он взял за правило никогда не откупоривать бутылку до четырех часов. Но к этому моменту все его трезвеннические зароки давно перекочевали в долгий ящик. Бекки молча приняла душ и переоделась.

Они отправились на ранний ужин в Бриксхемскую гавань и едва ли перекинулись друг с другом парой слов, спускаясь вниз по холму. Бекки неестественно громко восхищалась красотой местной набережной, а он рассеянно кивал головой, вглядываясь в лица прохожих. Он ощущал разочарование Бекки, но это заботило его не так сильно, как то, что в любую минуту могло появиться из толпы.

Себ чувствовал себя виноватым, ведь он пригласил ее исключительно для того, чтобы получить еще одного свидетеля своих видений. Он по-прежнему боялся, но все-таки изо всех сил желал появления Юэна. Если она не увидит его, то бог знает что происходит с его психикой. А вот если увидит и окажется, что Юэн действительно здесь… Конечно, он не особенно обрадуется этой новости, но, по крайней мере, поймет, что не сходит с ума.

В ресторане Себ задумчиво гонял по тарелке своего лобстера, не забывая, однако, то и дело прихлебывать пиво из большой – неизвестно какой по счету – кружки. Наконец ближе к десерту терпение Бекки лопнуло.

– Я не собираюсь снова тебя об этом спрашивать, но с тобой что-то не так, Себ. Ты какой-то другой. Ты не рад моему приезду?

– Бог мой, нет!

Ее беспокойство переросло в раздражение.

– Тебе придется со мной объясниться. Ты решил порвать наши отношения? Какого черта ты не сказал мне об этом по телефону? Мог бы, на худой конец, воспользоваться электронной почтой!

– Нет-нет! Не смей так думать!

– Тогда в чем дело?

Она потянулась к нему и дотронулась до его руки – той, которая не выпускала стакан с момента их взаимной неудовлетворенности в постели. И в этот момент его прорвало.

– Меня беспокоит… кое-что. Здоровье. Мое психическое состояние.

– Что? Она вернулась? Я имею в виду, депрессия?

– Я еще не был у врача. Пока нет… Понимаешь, я не уверен, что врач сможет мне помочь. – Себ поежился. – Я думаю, кое-что вернулось в мою жизнь. Кое-кто.

– Женщина.

– Я бы хотел, чтобы все было вот так просто. Тогда я смог бы что-нибудь сделать.

– Сделать что?

– Забудь про женщину. Это не женщина. Я говорю о мужчине.

Бекки с облегчением выдохнула, но по-прежнему выглядела обеспокоенной.

– И, нет, я не собираюсь рвать наши отношения. Ты решила это, потому что… там, дома?.. Бекки, это не имеет никакого отношения к сексу. – Он замолчал, чтобы отпить еще пива. – Бекки, у тебя когда-нибудь были… галлюцинации?

– Сколько ты выпил, Себ? Ты не останавливался с момента моего приезда. Знаешь ли, ты живешь здесь совсем один, пишешь свои книги, день и ночь сочиняешь всякие ужасы и при этом непрестанно пьешь. И это может быть на пользу твоему здоровью?

От стыда, что он вот-вот может расплакаться, Себ закрыл руками лицо. Сочувственный тон и дружеское участие вкупе с выпивкой лишили его дара речи.

Он глотнул пива, чтобы проглотить комок, застрявший в горле.

– Нет, это не то… Все, конечно, так и выглядит, но это не так! Много лет назад в моей жизни был кое-кто. Он даже был мне другом… А сейчас я повсюду вижу его. Повсюду. А этого не может быть. Это не нормально.

Бекки слегка побледнела:

– Ты говоришь, что видишь повсюду того, кто умер?

– Я не знаю. Я его уже сто лет не видел! Последний раз так… мельком. Он неожиданно появился у меня в Лондоне двенадцать лет назад. Я пытался ему помочь, но потом пришлось вычеркнуть его из своей жизни.

– Почему?

– Он пошел по кривой дорожке. Выпивка. Наркотики. Ему нужна была моя помощь, но у меня не было денег. Тогда не было. Но я приютил его… на какое-то время. Пытался наставить его на путь истинный и все такое… Бесполезно. На следующий год он позвонил мне и… Я могу поклясться: он был не в себе.

– Боже…

– До этого, еще задолго до Лондона, в университетские годы, мы вместе снимали одну квартиру. В восьмидесятых. Длинная история. У меня не было желания видеться с ним после выпуска. Как и у всех, кто знал его. Он был… Ну, скажем, трудным…

– Задница?

– Я так думал. Но это было нечто большее. В нем было что-то…

– Опасность?

– Когда был пьян или выходил из себя – пожалуй. Но не по отношению ко мне.

Однажды, после того, как Себ закинулся галлюциногенами, Юэну пришлось физически сдерживать его. Но это был единственный раз, когда он дотронулся до него. Но Юэн действительно был силен.

– Он ценил меня. Нашу дружбу. Больше у него никого не было.

Бекки неуверенно оглянулась через плечо.

– Он здесь?

– Я не знаю.

– Если ты видишь его, он должен быть здесь.

– И я так думал.

– Я не понимаю.

Себ и Бекки были близки настолько, насколько могут быть близки случайные любовники, а то признание, которое ему предстояло сделать, требовало большей степени близости, однако ни с кем другим поделиться этим он не мог, и это удручало его. Он чувствовал то же самое, когда болел в одиночестве.

– Вот он есть… и вот его нет. Он появляется, а потом… вроде как исчезает… Он зовет меня по имени, но не вслух. Я будто слышу его голос у себя в голове.

Бекки была уже не в силах скрывать свое неудовольствие.

– Тебе надо провериться. И прямо сейчас! Как давно это происходит с тобой?

– Почти две недели.

– Две недели! И ты еще не сходил к врачу?

– Нет… Я не уверен…

У Пруста Себ читал, что память может стимулировать запах прошлого. Внезапно Себ почувствовал, что запах, который витает вокруг их стола, напоминает ему тот, что исходил от Юэна в 1988 году. Он ясно увидел его удлиненное лицо, лоб с бисеринками пота и пылающие от интоксикации щеки, нездоровый призрачный взгляд, как будто после выпивки в него вселялся кто-то другой. И если дьявол появляется, стоит лишь упомянуть его имя, значит, Юэн Александер должен сидеть за соседним столиком.

Себ реально ощущал его запах. Ошибки быть не могло. Пот, насквозь пропитавший кожаную куртку, которую Юэн носил в любую погоду. Немытые сальные волосы. Смесь свежеоткупоренного алкоголя с застоявшимися запахами спиртного. Всем этим несло от одежды Юэна, от мебели, на которой он сидел. Этот запах как шлейф тянулся за ним сквозь комнаты, по которым он проходил.

– Ты чувствуешь этот запах? – Голос Себа был не громче шепота.

– Ты разыгрываешь меня? Где, Себ, где он?

– Там. – Теперь его шепот напоминал шипение. Он указал на окна, выходящие к докам.

Будто в подтверждение его слов, мачты яхт заколыхались, как растрепанные знамена марширующей армии. Призрак Юэна уже не был далеким и туманным, он определенно находился в этом зале. Голос Бекки пропал, словно кто-то выключил звук.

И тут Себ увидел Юэна: тот стоял совсем рядом, прижавшись лицом к окну. Постукивание обеденной посуды, приглушенные голоса обедающих – все отошло на второй план. Музыка смолкла. Все выглядело так, как будто Юэн подошел поближе, чтобы отблески стекла не мешали ему рассматривать помещение. Он знал, что Себ находится внутри, но не знал, за каким столиком.

Когда этот мрачный взгляд все-таки отыскал его, да еще в такой приятной компании, его бородатое лицо напряглось, а черные глаза сузились от ненависти. Презрение смешалось с внезапной острой болью. Себ уже видел этот взгляд много лет назад, когда это лицо было значительно моложе. Юэн так же посмотрел на него, когда узнал об отношениях Себа и Джули. Тогда Юэн увидел начало конца. Он взбесился от ревности. Даже спустя тридцать лет он не забыл нанесенной ему обиды.

Наваждение закончилось. У Себа закружилась голова, и он вынужден был обеими руками ухватиться за край стола. Шум и суматоха мира вновь вернулись в помещение и ревущей рекой хлынули ему в уши.

– Где? – спрашивала Бекки. – Где он? Куда ты смотришь? На окно? На какое?

Он был таким явным, это длилось так долго – как Бекки могла просмотреть? Покрытое пылью лицо, испачканные волосы – будто Юэн вскарабкался сюда из самой гавани. Он стоял у окна, скаля зубы, как какой-нибудь неандерталец.

Она ничего не видела. Себ понимал, что она просто хочет успокоить его, говоря, что, вероятно, смотрела не в то окно. Но она должна была. За ее спиной было только два окна. Юэн стоял так близко, его было очень хорошо видно.

Затем он пропал. Исчез за спиной у проходившей мимо официантки.

Будучи не в состоянии справиться с охватившим его ужасом, Себ какое-то время стоял не шелохнувшись, пытаясь преодолеть шок.

Шизофрения, или скоротечное развитие слабоумия, или деменция с тельцами Леви[20]. Он хорошо изучил этот предмет, пока пытался отыскать Юэна в Интернете. Это заболевание вполне можно получить в пятьдесят лет. Было ли это лучшей альтернативой тому, чем еще можно было объяснить его состояние?

Даже в детстве Себ был хмурым и нелюдимым. Окружающие называли его угрюмым, замкнутым человеком без чувства юмора. Некоторые относились к нему настороженно. Но под его мрачным видом скрывалась неуверенность. На своих детских фотографиях он сам мог видеть свой патологический пессимизм. Он всегда старался избегать любых конфликтных ситуаций и очень остро реагировал на критику. Все эти качества так и остались при нем. Себ копил в себе обиды. Он был не в состоянии простить ни простого пренебрежения, ни открытого издевательства, ни случайных поддевок. Таким же был Юэн. Глядя на Юэна за окном ресторана, он увидел в стекле неясное, отдаленное отражение своего хмурого лица. Наконец он понял, что подспудно беспокоило его все это время: он видел постаревшего Юэна. Это в корне разрушало его теорию о галлюцинациях. Изображение Юэна было слишком реалистичным, чтобы быть созданным одним воображением. Если бы это была галлюцинация, он увидел бы Юэна таким, каким помнил его.

Он напомнил себе о том, что сумасшествие считается одним из самых творческих состояний человека. Он мог все это придумать, ведь любое другое объяснение противоречило законам природы. Насколько гнусно тогда развлекалось с ним его воображение! Но если Юэн умер и это действительно был его призрак, то именно он являлся Себу. И теперь не осталось никакой возможности избавиться от него.

* * *

Дома Себ почувствовал себя в безопасности. Может быть, потому, что до сих пор верил, что Юэн не сможет сюда проникнуть. Иначе он давно бы это сделал. При мысли о том, что он, вероятно, сделает это в ближайшее время, та малая часть обеда, которую он кое-как проглотил, запросилась наружу.

Бекки тоже ожидала от этих выходных совсем другого. После странной выходки Себа в ресторане ее беспокойство только усилилось. С момента их возвращения домой он не переставал прикладываться к бутылке и сейчас неровной походкой расхаживал по гостиной, то и дело опасно кренясь в разные стороны, и ничего не мог поделать с этим, как ни старался сконцентрироваться.

– Что он тебе такого сделал? – Бекки решила поставить вопрос ребром.

Что он сделал! И целой ночи не хватит, чтобы рассказать об этом. Можно ли в двух словах поведать о силе разрушения? Начав говорить о Юэне, он уже не мог остановиться. Надо покончить с этим.

Бекки была шокирована тем, с каким напором Себ стал копать и перекапывать пласты своей памяти, рассказывая о Юэне. Образы былого хлынули, как прилив сточных вод, поднятых наводнением. Поток нечистот лился прямо из воспоминаний в убежище его чистого современного дома.

Большие красные кулаки Юэна, оставляющие вмятины в дверях. Тяжелый металл. Металлисты, воспевающие тьму и смерть. Адские звуки, производимые колонками его стереосистемы, которые трещат и шипят, как сало на сковороде, адской сковороде. Дым сигарет с марихуаной, пикантный, как грейпфрут с сосисками, заполняет все неосвещенное пространство прихожей и клубится под перегоревшими лампочками, на которые вечно не хватало денег. Монеты в счетчике, монеты Себа. Блевотина в ванной. Дешевый хлеб. Видак с ужастиками, работающий всю ночь. Банки, банки, банки от пива и сидра, пустые банки в переполненных урнах в саду. Порыжевшие от никотина кончики пальцев. Зубы, желтые из-за отсутствия ухода и злоупотребления табаком и крепким чаем.

Желтые зубы. Рот, обрамленный черной бородой. Настоящий козел. Розовые десны и желтые зубы. Дыхание зловонное, как у бродячего пса. И эти зубы цвета костей разлагающегося трупа.

– Беспорядок, зловоние, которое наполняло каждую комнату в доме. Оно прорастало сквозь любые поверхности, обволакивало мои ноги, проникало в мою комнату.

– Студенты.

– Это не оправдание. И все было гораздо хуже. Из-за нищеты начались открытые столкновения. Все упиралось в деньги. Когда я требовал, чтобы Юэн выплатил мне все долги, он вечно кормил меня завтраками. Я ссужал ему деньги из тех крох, что мне едва удавалось выкроить из моей стипендии. Но никогда не получал их обратно. А вот родители его были при деньгах. Он скрывал это от меня. Я бы так никогда и не узнал об этом, если бы однажды не встретился с ними. Один раз, в конце года. Этот парень, пожиравший мои ничтожные припасы, оказывается, учился в частной школе. В пансионе. Его отец был важной шишкой в военной авиации. Все его рассказы о себе, его обещания – все это было пустым звуком, как и его литературные амбиции.

Бекки передернула плечами.

– Он просто использовал тебя. Я думаю, каждый может однажды встретить такого. Чаще всего в отношениях.

– Знаешь, он так много знал: разные идеи, учения, немного философии. Тогда он казался мне таким крутым… какое-то время. Я принимал все это… и тоже был принят. Мне кажется, я стал им. Сейчас меня корежит от стыда, когда я вспоминаю, каким был тогда.

– Себ, это было давно…

– Я чаще читал те книги, которые он советовал, нежели те, что мне предписывал мой курс. Я даже отпустил волосы, потому что у Юэна они были длинные. Я начал пить и курить травку. Но в любом случае он не мог понять, каким невыносимым человеком он был, как с ним было трудно окружающим. И я понял почему. Потому что он не мог противостоять своим слабостям.

Эта информация вряд ли могла подготовить достойную почву для того, что он собирался рассказать дальше. Было еще кое-что. Что-то, связанное с Юэном. Что-то неправильное.

– Он держал кое-что в тайне. Но оно часто вырывалось наружу. Это было намного хуже. Нечто, что заставляло других людей избегать его.

– Что это было?

– Он подолгу молча стоял, уставившись в темноту среди грязи и обломков цемента на заднем дворе. Уходил и приходил ночью. Часами всхлипывал в своей комнате. Что-то подолгу невнятно бормотал у дверей моей комнаты, когда я начал встречаться с Джули…

Бог мой, Джули. Помнишь Джули?

Еще Юэн хвастался своими снами. Такими яркими, что он считал их путешествием в другое, реальное место, где другие помогали ему и были его проводниками по этому миру. Бред обкуренного наркомана, полная чушь, но из уст Юэна она звучала убедительно – и даже правдоподобно. Юэн клялся, что, просыпаясь, видел призрачные фигуры и лица, которые находились прямо над его головой, кто-то, словно медленно выпрямляясь, вставал около его кровати; он слышал голоса, доносящиеся с чердака. И эта жуткая, гнетущая тишина в его комнате, когда Себу казалось, что Юэн умер… Когда он надеялся, что тот умер и все наконец закончилось… От этой тишины температура воздуха в доме, казалось, еще больше понижалась. Иногда он пропадал целыми днями.

– Бедняга. Может быть, это действительно было из-за нее?

– Джули? – Себу показалось, что он вновь почувствовал запах ее рыжих волос. – Нет. К тому времени как она вошла в мою жизнь, а это было в третьем семестре, мы уже ненавидели друг друга. Я считал дни до конца экзаменов, когда смог бы забрать депозит за комнату и оставить его навсегда. К тому времени его уже вышвырнули из университета.

– А во второй раз? Каким он был? Ты говорил, что он нанес тебе визит, когда ты жил в Лондоне.

– Он выглядел намного хуже. И это не был визит как таковой. Он, должно быть, узнал, где я живу, и проследил меня до дома.

Себ все еще помнил шок, который испытал, когда впервые увидел Юэна в Западном Лондоне. Это было за несколько дней до того, как он явился в его дом в Хаммерсмите, где Себ тогда жил. Он увидел высокую сгорбленную фигуру в старом синем плаще. Юэн что-то бормотал себе под нос и старательно прятал свои глаза от окружающих. Безработный, одинокий, напряженный, он праздно шатался по улицам, пытаясь отыскать единственное место, где он мог получить общение.

Себ не хотел с ним встречаться. Он нырнул в магазинчик подержанной одежды и, переждав какое-то время, отправился на городскую станцию, чтобы поехать домой в Хаммерсмит.

Как Юэну удалось снова отыскать его? Прежде всего, как он узнал, что надо искать именно в Западном Лондоне? Себ так тогда этого и не понял, но события последних дней натолкнули его на самые мрачные размышления.

Юэн клялся, что позвонил матери Себа и та добровольно дала его адрес в Хаммерсмите. Встретившись с матерью на Рождество, Себ упомянул о звонке Юэна, и она ответила, что понятия не имеет, о чем он говорит. Юэн солгал.

Наконец через месяц, который показался Себу вечностью, Юэн съехал. Себ связался с четырьмя университетскими друзьями, с которыми до сих пор поддерживал связь – правда, только по Интернету. Никто из них четырнадцать лет, с момента исключения Юэна из университета, ничего не слышал о нем.

Единственное, что смог понять Себ, – это то, что Юэн узнал о месте его проживания из социальной сети «Воссоединение друзей». Вероятно, он направился в Хаммерсмит и столкнулся с Себом на улице. Или увидел его выходящим из станции метро и пошел за ним.

Юэн всегда любил разгадывать загадки, узнавать то, чего не знал Себ. Таким образом в их студенческие годы он частично поддерживал баланс между ними.

Старина Юэн опустился до того, что умолял Себа дать ему кров, говорил, что готов спать на полу. Он, очевидно, так нуждался, что приходил снова и снова и просил со всей настойчивостью и лестью, на которые был способен. Он заявлял, что ему не требуется никакого комфорта, то и дело повторял, что ему не к кому больше пойти. Растрепанный, уже с утра пьяный, он закрывал лицо руками с растопыренными длинными пальцами и черными от грязи ногтями и всхлипывал как ребенок. Себ ерзал на офисном кресле перед столом, за которым писал свои небольшие пресс-релизы и за которым было написано большинство глав его первых романов.

Стояло жаркое лето, но Юэн был одет в потрепанную куртку, застегнутую на молнию до самого подбородка. Похоже, тогда он носил ту же черную бейсболку, что была на нем теперь. Он так же низко натягивал ее на свою грязную голову.

В то время чистый заработок Себа от книжного магазина составлял немногим больше восьмисот фунтов в месяц, и в течение нескольких лет ему удалось скопить сотню фунтов благодаря разной временной работе. Он снимал небольшую комнату, у него было несколько друзей. Небольшие достижения, но громадные, если сравнивать их с тем, чего достиг Юэн. Даже тогда шокирующе пьяное состояние Юэна заставило Себа испугаться за свое будущее. Он очень хорошо это помнил. Юэн был наглядным примером того, что могло бы случиться с самим Себом, если бы его литературная карьера не состоялась.

Он позволил Юэну переночевать у него на полу одну ночь, которая сначала превратилась в неделю, а потом и в месяц. Его аккуратная комната была превращена в помойку, полную бесплатных газет, пустых коробок из-под сэндвичей и банок из-под алкоголя, грязной посуды и черных волос.

Когда Себ понял, что временное вторжение Юэна в его жизнь постепенно перерастает в постоянное и они становятся зависимы друг от друга, он попросил его немедленно съехать и больше не появляться на пороге его дома. К тому времени две девушки, с которыми он делил квартиру, уже испытывали стойкое отвращение к нежеланному гостю. Даже после его отъезда отношения Себа с Кэти и Клео так и не стали прежними. Девушки просто больше не могли доверять Себу, зная, что он знаком с таким человеком, как Юэн.

– А чем он занимался до того, как приехал к тебе?

– После того как его выперли из универа? Насколько я понял, его довольно быстро перестали принимать в родительском доме. Он жаловался, что был втянут в какие-то дрязги и семейные склоки. И все в таком роде. Читая между строк всего того, что он мне наплел, думаю, он просто пробесился все эти четырнадцать лет.

Тем не менее подробности частной жизни Юэна в Лондоне заставили Себа помрачнеть. Ему приходилось делать много грязной работы, чтобы остаться писателем. Юэн же жил как писатель, хотя не создал ни строчки.

Себу потребовалось десять лет после окончания университета, чтобы выпустить два первых сборника своих рассказов и дождаться, когда они на краткий миг будут отмечены малочисленной и быстро исчезающей, как яркий всполох в подземных пещерах, прессой жанра ужасов девяностых. На своем первом съезде писателей в 2003 году он с удивлением узнал, что у него уже по крайней мере сотня читателей. Ему стоило больших трудов зайти так далеко.

Юэн просто знал, что работы Себа были плохими.

Но тогда, в Лондоне, перед своим большим прорывом в сорок лет, Себ закончил еще две книги – два романа. С тех пор он написал еще семь и ждал, когда они выйдут на других языках. По двум из них сняли фильмы. Один был реально хорош. У другого были очень высокие сборы.

Работы Юэна так и не вошли ни в один сборник, о котором было бы известно Себу.

– Он все еще называет себя писателем и издевается надо мной! Да что он создал? Несколько коротких рассказов!

Он мог вспомнить всего лишь одну-две оригинальные идеи да парочку-другую интересных образов. Больше ничего. Себ по праву считал Юэна дилетантом.

Себ с самого начала привык все доводить до конца. Он дописывал свои книги до конца – Юэн лишь царапал отрывки. Себ читал – Юэн бросил это нудное занятие и полагал, что все может сказать о содержании книги, взглянув на ее обложку.

Бекки продолжала хмуриться:

– Значит, Юэн был своего рода учителем. Он помог тебе стать тем, кто ты есть.

Она махнула рукой в сторону наград, стоящих на полке в гостиной, и на вставленную в рамку афишу фильма – того, что был реально хорош.

Себ откашлялся.

– Он, несомненно, внес кое-какой вклад. Он познакомил меня со многим. Но ведь это не он писал мои книги.

Она пожала плечами.

– Что можно знать в таком возрасте, Себ? Ты был как поздно повзрослевший ребенок. Парень, с которым тебя столкнула жизнь, был вовсе не тем, за кого ты его принимал. Такое часто происходит. Но, полагаю, ты и так крепко задумался над этим.

В ее голосе промелькнула легкая издевка. Он изо всех сил старался отыскать достаточно веские аргументы, чтобы она поняла его, но вот уже восемь дней был не в состоянии думать ни о чем другом.

– Ты будто о разладе с девушкой рассказываешь, а не об университетском приятеле.

– Звучит странно, но в твоих словах что-то есть. Я думаю, оба раза Юэн не мог жить без меня. В нашей зависимости друг от друга не было никакого сексуального подтекста, никакого скрытого желания – ничего подобного. Надо признать, что я просто нуждался в нем как в наркотике. До того как он встретил меня, он долго был одинок, как и потом, в Лондоне. Юэн никак не мог смириться с этим. Ему все еще нужен был кто-то, кто понимал и оправдывал бы все его поступки. Его самокопание никогда не было честным: он никогда не понимал себя сам. То, что видел он, было совсем не тем, что видели другие. Он никогда не мог освободиться от того, кем хотел быть. И никогда не видел, кем он был на самом деле.

– Может быть, он знал, что правда была слишком горькой, чтобы признать ее. Или по сути своей он был настоящим нарциссом. Психопатом. Не осознанным. А ты был для него прекрасной жертвой. Это может объяснить, почему он выследил тебя. Возможно, это вовсе и не галлюцинации, Себ. Я не могу понять только одного: почему ты продолжаешь его видеть… или думаешь, что видишь его.

– Что-то связывает нас обоих. Никто не может появляться и исчезать так. Это не трюк. И это не объясняет того… почему все меняется во время его появления.

Глава 6. Вниз по последней лощине

Чувство, будто находишься среди группы шепчущих людей, движущихся внутри канализационной трубы. Оно само по себе как-то возникло в его памяти.

Себ увидел темную комнату, постель.

Бекки уже сидела на кровати, закрыв лицо руками. Она всегда делала так, когда что-то огорчало ее при просмотре фильма.

– Ты слышишь это? Снаружи? – спросила она.

Ее испуганные глаза усилили его тревогу. Он все еще не мог понять, где он и что происходит. Он тоже что-то слышал. Этот звук он не мог, не должен был слышать, находясь в спальне. Он напомнил ему тот шорох, который почудился ему на днях. Как будто огромное животное двигалось вдоль внешней стороны дома.

Бекки ушла спать раньше. Он остался в гостиной и перешел от пива к бурбону. К тому времени как он присоединился к ней, Бекки уже спала. Он пошел в спальню лишь после того, как его мозг окончательно выдохся, а адреналин побежал по венам, как ржавая вода, смешанная с этиловым спиртом, вселяя в него чувство еще большей неуверенности. Он всегда считал, что такое состояние перед отходом ко сну убережет его от ночных кошмаров. Но Бекки слышала это…

Они оба увидели, как подрагивают жалюзи на окне, которое, должно быть, открыла Бекки. Он не заметил этого, когда шел спать, а теперь они были слишком напуганы, чтобы вылезти из кровати и закрыть его. То, что беспокоило их снаружи дома, подбиралось к окну. Прочие объекты в темной комнате стали светлее, как будто комната приближалась к источнику света. Хотя самого источника этого мягкого света не было видно, все более четко проступающие контуры и формы мебели в спальне говорили о его скором появлении.

Себ сел на кровати. Высокая фигура человека стояла у его ног.

Он посмотрел на Бекки. Она безмятежно спала рядом, отвернувшись лицом к стене.

Как?

Он понял, что видел сон о том, как она проснулась. Он испытал шок оттого, как быстро и незаметно перешел от сна к бодрствованию. Но хуже этого была сумеречная фигура, стоявшая в его спальне.

Себ не видел ее лица, но был убежден, что оно принадлежало человеку, которого они обсуждали бóльшую часть вечера. В его комнате был Юэн Александер.

Себ не говорил и не двигался, остолбенев от шока. Чувствовал холод и с замиранием сердца ждал. Внезапно он понял, что Юэн смотрел вовсе не на него: его слабо различимая голова была повернута в сторону. Юэн смотрел на то самое окно. Теперь оно было закрыто – жалюзи больше не шевелились.

Откуда-то из глубины подсознания Себа – а может быть, извне, из-за стен дома, – донеслись слабые, еле различимые голоса. Они говорили что-то все вместе, перекрывая друг друга.

Себ вспомнил, как Юэн разговаривал сам с собой. Когда он напивался, то целые потоки какой-то белиберды извергались из его уст. Он говорил на разные голоса, очень быстро и непонятно, и от этого становилось жутко. Себ часто слышал это сквозь тонкую стенку, разделяющую их комнаты. Сейчас, оглядываясь назад, Себ вспоминал, что голоса звучали слишком громко, и казалось, что в комнате, кроме Юэна, находились и другие люди. Себ всегда списывал неожиданную способность Юэна говорить разными голосами на действие наркотиков. Иногда ему представлялось, что он слышит звуковую дорожку мультфильма про всякую нечисть.

Когда зловоние ударило ему в нос, Себ прижал простыню к лицу.

Себ никогда не ощущал такого отвратительного запаха с тех самых пор, как однажды в Лондоне вошел в пустой вагон метро и тут же понял, почему он был пуст. На одной из скамеек лежала разбросанная одежда. Удушающая вонь, поднимающаяся от нее, делала воздух в невентилируемом помещении непереносимым. Зловоние уже достигло того специфического уровня, когда запах немытого человеческого тела становится сродни испражнениям. Но в еще больший ужас его приводили мысли о том, что же могло заставить человека раздеться на публике и бросить свою одежду.

Теперь он чувствовал себя полностью проснувшимся. Он лежал в кровати рядом с Бекки, которая прижималась носом к его плечу.

Два сна. Один в другом. Проснулся ли я сейчас?

Себ сел.

В комнате никого не было. Ничем не пахло. Или он просто хотел так думать? Принюхавшись, можно было ощутить слабый запах пота. Или, может быть, второй сон показался ему таким ясным именно потому, что его обоняние сыграло с ним злую шутку?

Он вышел из спальни и зажег свет в коридоре, затем в трех пустых спальнях. Он проверил две встроенные ванные комнаты и гардеробную, тщательно отыскивая следы ног под полками и за чемоданами.

Включил свет на лестнице, ведущей наверх, и прочистил горло, будто покашливанием хотел предупредить незваного гостя о своем появлении. Осмотрел гостиную, столовую и кухню, свой кабинет и небольшую кладовку, где хранились разные бытовые мелочи. Везде было пусто и чисто. Окна закрыты на защелки.

Себ спустился на первый этаж. Здесь была прихожая и дополнительный туалет. Из прихожей дверь вела в гараж, который и занимал все основное пространство. И здесь он не нашел ничего необычного. Все было спокойно, не тронуто, без всяких признаков каких-либо других живых существ. В доме были только он и Бекки. Как и вчера, когда он пошел спать.

Еще не было и четырех утра. Он частенько залеживался в постели до часу пополудни, но сегодня ему не хотелось возвращаться в кровать.

Несколько часов спустя, когда солнце было уже высоко, резкая трель телефонного звонка вырвала Себа из объятий сна, сморившего его на диване. Это был его агент – Джайлс Уайт.

– Ты, должно быть, видел их, Себ. Вчера появилась еще сотня. Я и твой издатель сделаем все, чтобы удалить их, скорее всего, к утру понедельника их не будет. Ни о чем не беспокойся.

Голова Себа еще не отошла от сна. Впрочем, как и его голос после всего выпитого вчера.

– О чем ты? – прохрипел он.

– О рецензиях. Боюсь, за этим опять стоит этот зараза Кукольник.

* * *

Отвратительная история, книжонка тянет максимум на бульварный роман: слабо проработанные характеры персонажей, избитые фразы.

Полное дерьмо! Держите это в туалете, чтоб было чем подтереться!!!

Ни в коем случае не брать!!! Не тратьте свое время, даже если вам предложат ее бесплатно или найдете это в корзине для пожертвований.

Читать это – мука. Не могу понять, что страшного все люди находят в этой чепухе. «Автор» (да какой из него, к черту, автор!) не имеет ни малейшего понятия об ужасах и чудесах сверхъестественного.

Полная чушь. Кто ему, интересно, пять звезд дал? Друзья, что ли? Что за вздор!

Вяло… Абсолютно неудовлетворительно… Худшая книга… Никаких звезд… Бесплатные книги лучше, чем эта… Худшая книга из прочитанных… И как умудрились издать подобную хрень… Как я мог так ошибиться! Это чтиво скучно до слез!.. Худшее из того, что читал… Задрюченный (хотя, может быть, имелось в виду «закрученный») сюжет… Сдался, не прочитав и половины, сдал в благотворительность… Одна из самых плохих книг, которые я когда-либо читал… Мусор… Трата времени…

Рецензии скопились на «Гудридзе» и «Амазоне».

Все они были написаны его старым врагом и подписаны разными, уже до боли знакомыми никами: goddess50, hindererfolk, phakerevealer, crookidityidity62, sixthsenser, keirosmaster, parasoma_guru, arosoma+mage, vastjetblacknessboy, praiserofnothingness, extremelyrelaxedsleeper, perceptualmaestro, weightlessness&freedom, nonexistanttravellar, terminationofliars, hazzardouscognition, vitalvehicle, summerlandman.

Себ уже давно почти прекратил обращать внимание на плохие рецензии, главным образом потому, что перестал их читать. Он обнаружил, что они ничего не говорили о его книгах и мало чем могли помочь ему. Многие из них представляли собой мешанину чьих-то неоправданных ожиданий. Иным его книги просто не нравились: не соответствовали тонкому вкусу некоторых читателей. И, если говорить о вкусах, они часто не совпадали с мнением куда более авторитетных критиков. Многим комментаторам не хватало внимания, и они пытались заполучить его любой ценой. Быть услышанными и понятыми – тоже великий стимул. Другие же попросту были озлобленными психами.

Взглянув на новый урожай «вонючек», он сразу же вычислил злопыхателя, который на протяжении двух последних лет смешивал его книги с грязью. Он считал, что Кукольник принадлежал к писательским кругам. Он часто подписывался другими именами, но пересыпал свои рецензии всякими умными литературными терминами, как будто был настоящим литературным критиком – или считал себя таковым, – но пытался скрыть свой авторитетный статус, притворяясь простым пользователем.

Его первые рецензии были составлены с большей осторожностью. В них была некая претензия на эрудицию и остроумие. Теперь же автор постоянно повторялся, используя одни и те же гиперболы и обороты речи, не говоря уже о многочисленных восклицательных знаках. Иногда он пытался подражать молодежному жаргону: тогда в его откликах присутствовала «туалетная» тема, которая повторялась снова и снова, что говорило об угасании авторской фантазии и его усталости. Такие отклики были резкими и короткими.

Кукольник свирепствовал уже два года, но у Себа была работа, которую он должен был выполнять, и читатели, которые ждали.

Его агент и издатель жаловались модераторам сайтов, которые Кукольник облюбовал для публикации своих «рецензий», но что могло руководство сайтов поделать со множеством пользователей, которые приходили и уходили, оставляя повсюду свои следы? Двери ада разверзлись.

– Что ты делаешь?

В дверях стояла Бекки: босиком, в его халате, с растрепанными волосами. Она выглядела бледной и усталой.

– Звонил агент. Мой самый главный фанат вернулся.

– О… – рассеянно проговорила она. – Сколько на этот раз?

– Три персонажа.

– По поводу новой книги?

– В точку! В общем, сбил мой рейтинг до одной звезды.

– Я могу сделать кофе? – спросила она, и у Себа создалось впечатление, что она совсем его не слушала.

– Я сам. И завтрак приготовлю. У меня есть булочки, а еще бекон и яйца.

Она улыбнулась и поинтересовалась, спал ли он.

– Немного.

– Та же фигня.

– Почему? Сексуальная неудовлетворенность и истерия после моего вчерашнего неуклюжего барахтанья?

– Не издевайся, это тут ни при чем. Мне снился такой отвратительный сон!

У Себа пересохло в горле.

– Сон?

Он чуть было не добавил: и мне. Его сердце на мгновение замерло от волнения в предчувствии подтверждения всех происходящих с ним странных вещей.

Бекки с отвращением передернула плечами:

– Действительно странный. Я даже и вспоминать не хочу, хотя он казался настолько реальным, что крепко засел в памяти. Но вот что я хочу сказать наверняка – больше никаких морепродуктов!

Себ последовал за ней через гостиную и с неохотой отправился на кухню. Ему не терпелось узнать, что так сильно огорчило ее этой ночью, но он не хотел торопить события. Он чувствовал, что время еще не пришло. Когда кухню обволок аппетитный запах подрумянившихся булочек и яичницы с беконом, они с удовольствием принялись за еду. Себ знал, что, оказываясь вдали от дома, Бекки позволяла себе хорошо поесть.

Еда, душ и целый час безделья в освещенном ярким солнцем доме подняли настроение Бекки – но не Себу. Собственный ночной кошмар и плохие рецензии все еще были свежи в памяти, и его больное воображение тут же приписало ругань его таинственному преследователю. Хотя он ясно осознавал, что связь между двумя этими событиями было довольно сложно доказать: рецензиям в Интернете уже несколько лет, а Юэн объявился в его жизни совсем недавно.

Умывшись и одевшись, Себ рассердился. Он все еще не мог понять, стоило ли ему всерьез беспокоиться. А может, Юэну Александеру удалось каким-то чудом, как фокуснику, научиться появляться и исчезать из виду? Но это был его мир, реальный мир, мир комфорта и технологий, созданных наукой. Он любил его и не хотел отпускать. Приезд Бекки придал ему сил, которых так не хватало, пока он был один. Он признался себе, что просто прятался дома от своей проблемы и даже ее приезд использовал поначалу как прикрытие. Теперь у него были силы, чтобы бороться. Он хотел дать отпор тому, что преследовало и пугало его. Для начала нужно было просто как ни в чем не бывало продолжать жить и работать.

– Предлагаю прогуляться через лес до бухты, – сказал он. – И еще успеем на поздний обед на открытой террасе ресторана. Как тебе?

– Обеими руками «за».

План действий был определен, и они решительно выдвинулись в поход.

Но человек предполагает, а Бог располагает.

– Итак, мы оба видели этой ночью дурные сны, – сказал Себ, натягивая куртку в прихожей. – Довольно странно. Не могу списать это на желудочные колики, ведь мы ели разные блюда.

Бекки, спускаясь по ступенькам, состроила странную гримасу и зачем-то полезла в сумочку.

– М-м? – неопределенно промычала она. – Да, действительно странно, потому что я была совершенно точно уверена, что не сплю.

– Серьезно?

– О да. Я была в твоей спальне. Все было ясно видно, как будто за окном светил фонарь и хорошо освещал комнату. И кто-то был за стеной дома. Он, кажется, полз или что-то в этом роде. Это звучало так, словно кто-то тащил что-то вниз по стене или терся о нее. Ты спал, отвернувшись к стене, и, кажется, ничего не слышал. Окно было открыто, а я была слишком испугана, чтобы встать и закрыть его. А потом что-то проникло внутрь. И еще я слышала голоса… Тихие голоса. Да, это были тихие старческие голоса. Старики… Целая толпа. Они прятались где-то в комнате: в темном углу или прямо под кроватью… Это было ужасно! Откуда все это берется? Я раньше никогда не помнила своих снов. Это все из-за тебя и твоего рассказа про то ужасное лицо в окне ресторана!

Себ с трудом заставил себя открыть входную дверь.

* * *

Он припарковался у паба и провел Бекки к турникету на границе фермерского хозяйства «Мэрридж Вуд» – территории, которая, по утверждению ЮНЕСКО, обладала «выдающейся природной красотой». В это время лес был покрыт ковром голубых колокольчиков, и Себ надеялся, что это место очарует Бекки. Он пытался как-то загладить свою вину перед ней за все то, что ей пришлось вынести.

Макушки деревьев раскачивались, будто их яростно трепал шторм, но внизу было до странности тихо. Себ любил это наполненное воздухом место, где деревья живыми арками поднимались ввысь. Мириады зеленых великанов на сотни футов тянулись по склонам холмов. Прогуливаясь по ложбине у подножия холма, там, где деревья карабкались вверх по склону и нависали над тропинкой, Себ всегда оказывался в одиночестве: даже на собачников он обычно натыкался лишь изредка.

В это утро они прошли вдоль буков и лиственниц до самого моря, и никто не встретился им на пути. Себ вел Бекки по главной тропе мимо разрушенной печи для обжига извести. Когда-то она производила кирпичи для строительства Торки, а также удобрения для всей округи. Он указал ей на следы раскопок, испещрившие землю. Сейчас здесь все заросло плющом, как и бледные плиты, торчащие из земли, которые могли быть руинами какой-то древней постройки.

Концом своего маршрута Себ наметил спрятанную от посторонних глаз бухточку. Вода здесь на глубине приобретала окраску необыкновенной синевы, а на мелководье была настолько прозрачной и чистой, что на фотографиях было невозможно разглядеть ее поверхность. Здесь водились морские котики. Они резвились в бухте или преследовали заядлых рыбаков, называемых здесь поганками, вдоль всей береговой линии до самой гавани в Бриксхеме.

Место, где они вошли под сень деревьев, давно скрылось из глаз, а каменной арки, отделяющей бухту от леса, еще не было видно. Внезапно Бекки остановилась и резко втянула ртом воздух, как будто наступила на осколок стекла. Себ повернулся к ней:

– Что случилось?

Бекки не ответила. Она выглядела испуганной: казалось, она увидела что-то страшное. Она повернула голову и смотрела на склон холма с правой стороны тропинки.

Себ подошел к ней и увидел, что выражение ее лица было таким же, с каким она пересказывала ему свой сон.

– Я подумала… – прошептала она. Затем махнула головой и добавила: – Так, ничего…

Себ проследил за ее взглядом, внимательно осмотрел стволы деревьев, частично заросшие мхом и плющом. Однажды костистые ветви таких деревьев натолкнули его на мысль о гигантских насекомых.

– Что там?

– Я бы могла поклясться… там наверху… рука… Кто-то помахал мне…

В ее словах было мало смысла: она не в силах была собраться с мыслями, чтобы выразить то, что ухватил ее взгляд.

– Иногда деревья похожи на людей, ведь правда? – Она захихикала, стараясь скрыть неловкость. – Я читаю слишком много твоих книг.

Себ не предложил вернуться к машине. Тогда им пришлось бы преодолеть весь пройденный путь еще раз. Вместо этого, так как они уже почти вышли из леса, они пошли вдоль берега по тропинке, ведущей прямо к гавани.

Они уже прошли половину пути до бухты, когда Бекки снова остановилась.

– Там! – Голос ее был тихим, но напряженным и настойчивым. – Я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Что там? – Себ уставился на горный кряж над их головой. – Где?

– Я не могу показать пальцем, – прошептала она, заметно нервничая из-за того, что привлекла к себе слишком много внимания.

– Кто-то там, наверху? Где?

– Наблюдает. Смотрит прямо на нас.

Как будто почувствовав холод, Бекки втянула голову в плечи.

– Ты видишь? Или мне все это только кажется? Боже, что там? Что это у него на лице?

– У кого? Я не вижу…

И тут он увидел. Нечто, что он вначале принял за сильно искореженное дерево.

Конечно, люди не могут быть такими высокими. Хотя если это был человек, то, должно быть, он стоял на толстом корне, прижимаясь к причудливо изогнутому стволу, и смотрел на них.

А вдруг он был не один? Было нелегко рассмотреть, кто был там наверху, как и нелегко догадаться, что могло кому бы то ни было понадобиться на вершине горного кряжа. Возможно, это и вправду был человек. Ноги его скрывали густые заросли крапивы, что в изобилии росла между деревьями. Но то, что Себ сумел рассмотреть, вновь заставило его подумать о Юэне.

Бекки дотронулась до его руки.

– Я не знаю… Себ?

Хорошенько сконцентрировавшись, он сумел-таки как следует разглядеть человека: на нем был строгий темный костюм, слишком узкий, из рукавов торчали две непомерно длинные руки. Себ рассмотрел руку – если это и вправду была рука, – настолько бледную, что ее можно было принять за известняк или плесень на стволе дерева. Кисть лежала на поваленном дереве, как будто эта длиннющая рука протянулась для того, чтобы схватить его.

Еще одна деталь поразила Себа. Покрытая голова. Была ли это голова? Если так, то что-то в позиции этой головы – то, как она была задрана кверху и неподвижна, – насторожило его. Он почувствовал легкое головокружение и приступ тошноты. Страх сжал его горло. Этот жуткий капюшон… Кто бы там ни смотрел на него из-под капюшона, Себу не хотелось встречаться с ним взглядом. Под капюшоном он ощущал два больших темных провала вместо глаз, и заглянуть в них было бы для него мучительным испытанием.

Бекки вновь втянула ртом воздух:

– Бог мой! Оно движется…

Себ вздрогнул, затем вновь посмотрел вверх и увидел движение, которое напомнило ему танцора, умеющего двигать лишь верхней частью туловища, тогда как нижняя остается на прежнем месте.

– Как ты думаешь, кто… – начала было Бекки и осеклась, так как неясная фигура, казалось, начала уменьшаться, как будто скользила или отступала назад, да так быстро, что Себ практически не видел ее движения. Она быстро передвигалась вглубь дорожки, убегала прочь, не производя при этом никакого шума. Но у Себа создалось впечатление, что она вовсе не удалялась, а съеживалась, становилась меньше, пока окончательно не скрылась в подлеске.

– Олень? – пробормотала Бекки. – Иногда они…

Но она так и не закончила мысль. Ни один из них не видел оленя. То, что предстало их глазам, уже исчезло.

Когда они вошли в лес, сильный ветер гулял под кронами деревьев, но не было слышно ни звука, пока они шли по тропинке. Теперь снова слышалось пение птиц и шорох листвы. Это натолкнуло Себа на мысль, что теперь они оба подверглись странному воздействию, гасящему все звуки.

– Птицы, – сказала Бекки, словно подтверждая, что тоже заметила странность произошедшего. Она смотрела на макушки деревьев, которые теперь с шумом качались из стороны в сторону, шурша молодой листвой. Странное онемение природы закончилось.

От страха и напряжения у Себа заболели глаза. Казалось, они вот-вот выскочат из орбит.

Несмотря на то, что все уже закончилось, Бекки тоже не выглядела счастливой.

– Мне это совсем не понравилось, – сказала она. – Здесь что-то неправильно…

Себу нечего было добавить. Был ли это Юэн, изменивший свою внешность? Не видел ли он что-то подобное, пронесшееся стремглав мимо по окровавленным опилкам, в том, первом кошмаре? Что бы это ни было, оно не просто наблюдало за ними – оно ждало их появления и наверняка было как-то связано с возвращением в его жизнь Юэна.

Свидетельство Бекки не принесло ему желаемого облегчения. Что бы ни происходило сейчас с ним, оно было хуже, чем потеря разума, потому что, если оно…

– Теперь ты знаешь… – сказал он.

Они поспешили к бухте. Изо всех сил стараясь не пуститься бегом, они приложили все силы, чтобы как можно быстрее добраться до каменистого берега.

Они отдышались, глядя на воду и слушая, как волны тихонько перебирают камни на берегу. Залив растянулся перед их глазами, как шлагбаум, перекрывающий путь к отступлению.

– Прости, а есть ли какой-то другой путь обратно? – спросила Бекки, стараясь казаться спокойной.

– Вдоль берега. Там наверху есть тропинка.

Теперь Себ ненавидел себя за то, что попросил Бекки приехать. Он подверг ее опасности, совершенно не осознавая, чем все может закончиться. Вероятно, ей могла грозить куда бóльшая опасность, чем эти ночные и дневные видения.

– Там просто кто-то был… гулял… Этой ночью мы оба плохо спали, Бекс. Вчера я наговорил лишнего. И мы явно перебрали с выпивкой. Все это сильно подействовало на нервы. Самые обычные вещи стали казаться зловещими. Например, на днях на балконе… полотенца…

Он не верил ни единому своему слову. Хотя… То, что они видели среди деревьев, вполне могло оказаться человеком в свободном полотняном капюшоне. А за глаза они приняли две вырезанные спереди дыры. Он промелькнул среди деревьев, а они понапридумывали себе все остальное. Но зачем кому-то понадобилось прорезать дырки для глаз в капюшоне?

Себ не стал озвучивать эти мысли, как не сказал и того, что капюшон на голове существа очень напоминал мешок, который в былые времена надевали на голову приговоренным к повешению.

– Да. Может быть, – проговорила Бекки с отсутствующим взглядом.

Обратная дорога по новому маршруту вокруг леса прошла без приключений. На отрезке тропинки, параллельной тому месту, где они увидели фигуру на горном хребте, Бекки инстинктивно прижалась к скалистому берегу, стараясь держаться подальше от наклонившихся деревьев. Себ заметил это, так как сделал то же самое.

– Себ, ты отвезешь меня на станцию? – спросила Бекки, когда они подошли к машине.

– А как же обед?

– Я хочу домой. Прямо сейчас.

Глава 7. Время вспять

Юэн стоял на дороге.

Себ выскочил из машины и чуть не упал назад, успев ухватиться за крышу и удержаться на ногах.

Он закрыл глаза, досчитал до трех и вновь открыл их.

Ухмыляющийся Юэн все еще стоял перед ним. Он сделал шаг вперед, и гравий захрустел под подошвами его ботинок. Он был здесь.

Это был он. Странные эффекты, сопровождавшие его предыдущие появления, отсутствовали. В этот раз все, вероятно, было по-другому.

С первого взгляда Себ решил, что ничего не изменилось: Юэн был пьян, неряшлив и несказанно этим гордился. Пристальнее вглядевшись в своего бывшего соседа, Себ понял, что, по сравнению с тем, каким он видел его последний раз в Лондоне, в его внешности произошли разительные перемены. Чувствовалось, что Юэн побывал в таких местах и делал такое, чего Себ не мог и представить.

Нелепая огромная голова, возможно, была тяжким грузом для этого человека. Несоразмерно большой плоский сзади череп сидел на дряблой шее – такой короткой, будто ее и вовсе не было. С превеликим сожалением Себ сразу узнал и эту приплюснутую верхнюю часть лица с глубоко посаженными глазами под низкими нахмуренными бровями, и короткий нос, напоминающий свиной пятачок. Ушедшие года, впрочем, немало потрудились над этим лицом, оставив паутину шрамов вокруг глаз и на впалых щеках – свидетельства былых разборок и потасовок. Это делало его внешность по-новому чудовищной.

Его лицо буквально кричало об усталости, интоксикации и вероятном поражении печени. Желтоватая кожа – от козырька кепки до усов – была сплошь покрыта пятнами порванных кровеносных сосудов. Его, как обычно, нечесаная, всклокоченная борода пестрела белыми заплатами – следами былых переживаний и драм.

Наибольшее же отвращение у Себа вызвал рот Юэна. Когда он увидел его в Лондоне, кошмарное состояние этих покрытых желтыми и коричневыми табачными пятнами зубов привело его в ужас. Теперь же, увидев его практически на пороге своего дома в Бриксхеме, Себ еще раз пережил то жуткое чувство, которое испытал однажды в зоологическом саду. В тот раз он столкнулся с гениталиями и задним проходом бабуина.

Рот Юэна выглядел дико, гротескно. Вероятно, виной всему была эта отвратительная неряшливая черная борода, на фоне которой его губы выглядели синими и распухшими, обнажая в гнусной ухмылке два ряда редких, практически квадратных зубов, напоминающих засохшие зерна кукурузы. С момента появления Юэна на дороге усмешка так и не сходила с его лица, и этот оскал пугал и приводил Себа в трепет.

Это было самое ужасное лицо из тех, что он видел в своей жизни. Если когда-то на нем и отражались какие-то чувства, хотя бы смущение от дискомфорта, что он причинял окружающим, теперь от этого не осталось и следа. В лице Юэна больше не было ничего цивилизованного, ничего человеческого. Это было лицо настоящего дикаря.

Стараясь сдержать дрожь в голосе, Себ будто со стороны услышал свой хрип:

– Что тебе надо?

– Узнáешь, – ответил Юэн. Его голос всегда был высоким и тихим – полная противоположность его внешности. Он звучал слишком по-женски, слишком интеллигентно. Но и он тоже изменился: хроническая простуда сделала его хриплым, а возраст – более глубоким.

Несмотря на свой страх, Себ едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Ему хотелось дико взвыть от смеха при виде этих сальных волос, свисающих, как старые лохматые веревки, из-под бейсболки, нахлобученной на самую макушку огромной головы.

Тем не менее он был застигнут врасплох. Ему необходимо было собраться с мыслями и постараться избежать открытого конфликта. Он оставил машину и пошел прочь от своего дома.

Юэн, однако, предвидел подобный маневр и, предвкушая удивление Себа, стал шаг за шагом постепенно теснить своего бывшего приятеля к парадной двери его дома.

Если бы Себ описывал подобную ситуацию в одном из своих романов, он обязательно показал бы драку и героическое противостояние главного героя силам зла. Но это был не роман – это была жизнь. Его жизнь. И в этой жизни он вовсе не был борцом. Оказавшись в этой переделке, он понял, как часто люди воображают себя теми, кем на самом деле не являются.

– Себби, дружище, – захихикал Юэн и протянул вперед свою огромную ладонь. Кожа на ней была красной, как мраморная говядина, а ногти, как всегда, черными от грязи. Радужная оболочка его глаз почти сливалась с черными зрачками. От этого его напряженный взгляд казался еще более устрашающим, тем более теперь, когда он находился в такой опасной близости от Себа. На ум стали приходить разные истории о садистских нападениях и прочем кошмаре. – Ты обронил свою шляпу, когда убегал. На конце его длинного пальца висела шляпа, которую Себ потерял в скалистых садах Гудрингтона. – Я вернулся и подобрал ее. Я бы мог повесить ее на забор, но подумал, что вряд ли ты вернешься туда в ближайшее время.

Себ совершенно не представлял, как Юэну удалось так быстро проникнуть в его дом. Им овладели страх и замешательство. Он смутно помнил лишь то, как вытирал ноги на пороге дома, раздумывая, вынимать или не вынимать из кармана куртки ключи. Все это время Юэн был с ним рядом, как будто обволакивая его со всех сторон. Себу казалось, что силы, со свистом, словно воздух из проколотой шины, вытекают из него. Позже он вспоминал, что его действия походили на поведение довольно пожилого человека, которого обдолбанный наркоман захватил в заложники и запер в собственном доме.

Вся прихожая была словно затянута туманом, на фоне которого ярко выделялись темные глаза Юэна. Они злорадно светились, проникая в самую душу.

– Нет. Ни за что. – Себ действительно попытался это сделать, но его сопротивление было тут же сломлено одним взмахом грязной руки. Юэн проскользнул мимо него, и Себ закашлялся от исходящего от него запаха.

Не впустить Юэна сейчас – только отсрочить неизбежное. Так или иначе он все равно проникнет в дом. Разве он еще этого не сделал?

Ему нужно было знать, зачем Юэн здесь. Причина его вторжения в жизнь Себа все еще оставалась тайной, но Юэну наверняка что-то было нужно. Себ искренне надеялся, что деньги. Только деньги.

После ужасного столкновения на шоссе тишина его дома, его чистота, белые стены, прямые углы и открытые пространства вызывали в нем ощущение хрупкости. Он окинул все это взглядом, как будто смотрел на здание, предназначенное для сноса, или на дом, расположившийся на утесе, пораженном эрозией. Все, что питало и защищало его, все, что было результатом его многолетних трудов, было под угрозой уничтожения.

Юэн нагло ворвался в тишину этого дома. Остановился на мгновение на лестничном пролете и огляделся. Его обветренное лицо выглядело нелепо и вызывающе на фоне окружающей роскоши. Само его присутствие здесь было неуместным.

Взгляд его упал на эскизы обложек книг, вставленные в рамки, и рекламный плакат «Призрака». Тело Юэна напряглось: казалось, он вот-вот сорвет постер со стены, швырнет на пол, разорвет на мелкие кусочки. Однако вместо этого он пренебрежительно хмыкнул и все с тем же заносчивым видом поднялся наверх. Таким же он был и двадцать лет назад, в их студенческие годы. Вероятно, он все еще верил, что обладал той энергией, которая позволяла ему доминировать.

За ним шлейфом тянулись осязаемые, словно грязный туман, пары алкоголя, смешанные со всеми прочими ароматами его тела.

Юэн двигался прямо на третий этаж, легкой, но чуть пошатывающейся походкой. Он заглянул в кабинет и кухню, но задержался лишь на секунду, как будто был ошеломлен, увидев вид на залив из окон гостиной.

– Чего ты хочешь, Юэн? – повторил Себ, пораженный мыслью, что следует за диким и опасным зверем в глубь своего дома. – Ты следил за мной.

Внимание Юэна привлекли награды за писательские труды Себа за последнее десятилетие, блеск и сияние стекла и металла. Его глаза сузились, выражая самую крайнюю степень неудовольствия. Под полкой с наградами пестрели разноцветными обложками первые издания произведений Себа, а также их переводы на иностранные языки, собранные из более чем тридцати стран.

– Да, очень мило. – Юэн кивнул, как будто доказывая что-то самому себе. – Очень, очень мило, действительно.

Дом вызвал у Юэна чувство обиды. Вероятно, он ожидал, что Себ поставил свою жизнь на паузу или окончательно загубил ее за прошедшие три десятилетия, как сделал он сам. Но почему он появился именно сейчас, почему не десять лет назад, когда писательская карьера Себа круто шла вверх?

Юэн шлепнулся на диван, как неуклюжий подросток. Раздался громкий хруст: то ли сломалось что-то внутри дивана, то ли хрустнули половицы под ковриком.

Себ дернулся, словно заклятие, которое заставляло его подчиняться, было снято.

– Осторожнее! Христа ради!

– Ой, – Юэн снова захихикал.

Злость захлестнула Себа, словно горячая желчь. Теперь слишком поздно. Он проник внутрь. Он уже внутри.

Но при виде этих долговязых конечностей, по-хозяйски небрежно раскинувшихся на его диване, ярость сменилась страхом. Некогда синие, джинсы Юэна давно почернели от грязи. Носы стоптанных ботинок треснули, подошва практически сточилась из-за долгих бессмысленных шатаний хозяина.

Куртка лоснилась от пятен, в нескольких местах она была порвана, первоначальный цвет ее уже невозможно было угадать. Судя по всему, Юэн не собирался снимать верхнюю одежду, и Себ был ему за это благодарен. Возможно, это предполагало краткость его визита.

– Зачем ты здесь?

– Спешишь. Не нужно. Всему свое время. Неужели не предложишь мне выпить?

В словах Юэна многое было непонятно. Это означало, что он не собирался говорить больше, чем успел сказать с момента своего появления.

– Давай. Выпей со старым другом. Сто лет ведь не виделись. Только посмотри на себя – автор бестселлеров! Чувствую, здесь попахивает одним из этих воскресных журнальчиков.

Он вновь оглядел комнату, покачивая головой, как бы в раздраженном отчаянии, подтверждающем его наихудшие опасения. Себ ничего не понимал. Но он знал, что Юэн хитер. Сводящая с ума, жгучая ревность сжигала его. Эти симптомы были ему хорошо знакомы, и не только из-за Джули.

– Одна порция. Объяснение. Затем ты должен уйти.

Выражение лица Юэна изменилось: он поджал губы в жалкой попытке изобразить обиду.

– Я отрываю литературного гения от работы? Мы с тобой столько не виделись, а ты хочешь от меня поскорее избавиться?

– Я же не просил тебя приходить сюда. Или… ты знаешь.

Юэн осклабился, и Себ догадался, что он собирается сделать нечто из ряда вон выходящее, то, чего Себ не мог понять. Однако Юэн не торопился говорить ни о своих намерениях, ни о чем-либо другом, что могло стать подсказкой. В своих играх он использовал разные уловки: настойчивость и манипулирование, скрытую угрозу и запугивание. Возможно, то, что он делал сейчас, должно было стать прецедентом их грядущих взаимоотношений. Его ухмылка, наглое требование выпивки и то, как он беззаботно развалился на диване, – все говорило о его намерении вновь выйти на сцену.

Чтобы не видеть черных глаз Юэна, а заодно собраться с мыслями и обдумать свой следующий шаг, Себ отправился на кухню за выпивкой. Выбрал две бутылки некрепкого пива. Он не знал, что еще сделать. Возня с дверцами кухонного шкафа и стаканами немного отвлекла его от того панического состояния, в котором он пребывал, хотя его по-прежнему била дрожь. Он никогда ни с кем не конфликтовал. Если, конечно же, не брать в расчет Интернет.

Он подумал о полиции и попытался нащупать свой телефон в переднем кармане джинсов, но вспомнил, что оставил его в куртке. Да и что он мог сказать?

Себ даже собрался было взять нож из ящика, но эта идея привела его в еще больший ужас, чем та ситуация, в которой он сейчас оказался.

Он ненавидел себя за это, но решил сохранять спокойствие, оставаться сдержанным и не поддаваться эмоциям. Юэн ведь как раз и рассчитывал на то, что Себ оставался прежним.

Он вернулся в гостиную без оружия, но с двумя бокалами пива.

Юэн просматривал первые издания и грубо листал их своими грязными пальцами. Одну книгу он поставил не на свое место, вторая неаккуратно торчала из ряда, а третья просто валялась открытой на столе. Царящий беспорядок ошеломил Себа. Это было еще одно напоминание о прошлом и, возможно, предчувствие будущего, если ему не удастся быстро избавиться от Юэна.

– А вот и угощеньице, – сказал Юэн и взял протянутый стакан. – Кажется, ты не очень-то рад меня видеть?

У Себа зачесались кулаки: он почувствовал острое желание выплеснуть всю свою злость и хорошенько врезать по этой потной физиономии. Дрожь прошла по его рукам, однако тот, кто сидел где-то внутри него, тот, кого всю жизнь задирали другие, был скован по рукам и ногам требованиями хорошего тона. Его желание было импульсивным, и ему никогда не суждено было исполниться.

– А ты удивлен?

Его страх перед ночными кошмарами и появлениями Юэна оставался заперт где-то внутри него, как незаземленное электричество. Он осознавал, что готов пойти на все, лишь бы это поскорее закончилось. Кроме того, он понимал, что было бы глупо поддаться на провокацию: ответ не заставил бы себя ждать и мог быть гораздо сильнее, чем он мог себе представить.

– Наши дороги разминулись. Это ясно как божий день. – Себ надеялся, что последние слова прозвучат нейтрально, но, как бы он ни старался, в его голосе послышался сарказм.

– Сначала ты сбегаешь, а теперь вот весь напряжен. Расслабься, Себастьян. Или ты не хочешь узнать, зачем я здесь?

– Я сыт тобой по горло.

– Что ты! Ты откусил лишь маленький кусочек. – Юэн подмигнул ему. – Ты и понятия не имеешь о том, что я сделал. Чего я достиг. А судя по тому, что я видел в твоих книгах, ты давно сбился с курса и сейчас очень далек от всего, что тебя когда-то занимало.

– Это от чего же?

Юэн захихикал и затряс головой, как будто Себ сморозил какую-то глупость.

– Я не понимаю тебя, Юэн. «Далек от всего, что меня занимало». Чего же мне не хватает?

Словно в порыве величайшего волнения, Юэн вытаращил глаза.

– Истинной мистики! И просветления.

Целая флотилия капель слюны мелькнула в свете солнца и упала где-то между ними.

– Мои амбиции никогда не были столь грандиозны. Я просто хотел быть хорошим писателем…

– Да, хорошим… – Юэн поднял брови. – Не обращай внимания. По крайней мере, для халтурщика ты все сделал правильно, если не говорить о полном отсутствии вкуса…

Он с тайным злорадством наблюдал за реакцией Себа. Удовлетворившись тем, что ему удалось разбередить еще одну его рану, он сменил тему и продолжил вершить суд.

– И сколько же мы с тобой не виделись? – рассеянно спросил он, озадаченно насупив брови. Он изо всех сил хотел показать, что ему это неизвестно.

– Лет десять по крайней мере, – сказал Себ, хотя точно знал, что, с тех пор, как он выкинул этого вонючку из своего жилища, прошло двенадцать лет.

– Давно… – Юэн собирался вновь с грохотом плюхнуться на диван, но, перехватив взгляд Себа, опустился на него с преувеличенной осторожностью, как на чрезвычайно дорогую и хрупкую мебель. – Слишком давно! Вот я и подумал, что пора бы навестить тебя. Должен признать: все чудесно. Тебе повезло.

Юэн принялся жадно пить из своего бокала, словно бы его мучила жажда. Вероятно, он хотел показать Себу, что в данный момент ему совершенно наплевать на ответ собеседника, гораздо важнее побыстрее вылакать свое пиво. Закончив, он преувеличенно удовлетворенно рыгнул. С его черной бороды свисали белые клоки пены.

Себ подошел к балконным дверям.

– Повезло? О да, мне жутко повезло, Юэн. Ты мог бы сказать, что я превысил свои собственные ожидания, что я вышел за рамки. Но еще я очень много работал. Все эти разговоры об ответственности и самоотверженности писателей на самом деле не пустой звук.

Себ вышел на балкон и с удовольствием вдохнул глоток соленого воздуха. Вечерело, солнце клонилось к закату. На улице заметно похолодало, но его мутило от вида и запаха Юэна.

– Бр-р-р, – громко сказал Юэн, заглушив конец речи Себа и всем своим видом демонстрируя, что не намерен и дальше выслушивать жалкие оправдания хозяина этого дома. Так было всегда. Если он чувствовал, что спор оборачивался не в его пользу, он тут же начинал производить какие-то непонятные звуки или отвлекающие внимание телодвижения, особенно когда напивался. У него никогда не хватало терпения выслушать других, он предпочитал подавлять всех своей неуемной энергией. Себ очень сомневался, что его тактика ведения споров сильно изменилась: он лишь нападал, не давая сопернику ни малейшей возможности контратаковать.

Юэн всегда считал себя самым умным, не отдавая себе отчета в том, каким беспардонным хамом он был на самом деле. Всё новые и новые воспоминания наваливались на Себа, и главным образом на ум приходило все то, о чем он с радостью бы позабыл.

Себ осторожно уселся в одно из своих любимых кресел, что стояло ближе всех к балконной двери.

– Итак, что ты здесь забыл, Юэн? Я уже устал задавать тебе этот вопрос. В чем дело?

Вопрос заставил Юэна поморщиться.

– У тебя нет ни единой мысли на этот счет? Действительно, нет? Ну, хоть что-нибудь. Никакой идеи? Неудивительно, у тебя никогда их и не было. Ты всегда был таким. Никогда не видел всю картину целиком. Ты всегда был, осмелюсь сказать, безыдейный. – Он поджал губы и демонстративно отпил из бокала.

Себу захотелось запустить в него пультом от телевизора – прямо в его мерзкую рожу, изо всей силы. Но вместо этого он вспомнил далекую черную фигуру, стоящую в море, и чуть было не вздрогнул. Он должен был узнать, как Юэн это проделал. Так что пусть говорит. Чем бы он сейчас ни поделился, выводы сделать Себ всегда успеет.

– Я пытался прочесть пару твоих книг, – сказал Юэн, морща нос, будто его беспокоил какой-то запах, куда хуже вони его собственной одежды. – О боже! О боже мой! Но видно, что ты вложил в них немало труда.

– Юэн. Чего ты хочешь?

– А людям действительно нравится та история про больницу? Должен сказать, я нашел ее довольно глупой. Боюсь, что ни одной твоей книги из тех, что мне удалось отыскать в библиотеке, я так и не дочитал. Я пытался. Но ты сделал все, что мог. – Он вновь оглядел комнату с таким выражением лица, будто хотел расколошматить здесь все. – В наши дни люди вообще покупают что ни попадя. Весь этот маркетинг, ребрендинг… Ну, ты знаешь.

Он сердито, но понимающе покачал головой.

Себ проглотил обиду. Это был способ существования Юэна: унижение других придавало ему сил.

– Так ты за этим здесь? Чтобы поддержать меня?

«Вот оно, будущее ужастиков: человек, ни разу не принимавший душ за эти чертовы десять лет», – улыбнулся Себ про себя. В эту игру могли играть двое.

– Помнится, когда-то, очень давно, я видел и твое имя на полках в WHSmith[21]. Не лучше ли было для начала самому попытаться закончить книгу?

– Ты думаешь, я завидую всему этому? – Юэн отпрянул. – Вряд ли. Мне было бы стыдно, если бы я накалякал все это, – он указал на книжные полки. – Макулатура, не так ли? Разве это ты хотел писать? Что дала тебе вся эта писанина? Деньги? Где-то по дороге, Себ, ты сел не в ту лодку. Но я пришел сюда вовсе не для того, чтобы говорить с тобой о твоих книгах. – Он издевательски выделил последнее слово, словно самой интонацией хотел принизить значение его работ. – Я пришел сюда не расхваливать тебя. Уверен, для этого у тебя достаточно прихлебателей. Хотя они и понятия не имеют о писательском ремесле, не так ли? Как и о многом другом.

– О чем, например? Мы наконец-то добрались до самого главного, я заинтригован.

Юэн прервал его, выбросив вперед руку с демонстративно поднятым пальцем.

– Не думаешь ли ты, что нечто настолько особенное может быть личным, даже сокровенным? Священным? Но всему свое время. – Он вытянул вперед руку. – Мой бокал пуст.

– Бар закрыт.

– Так открой. Какой во всем этом смысл, если ты не можешь хорошенько расслабиться и выпить со старым другом.

– Тебя вряд ли можно считать таковым. Разве друзья издеваются друг над другом?

– Издеваются! – Это чрезвычайно развеселило Юэна. Он с восторгом хлопнул себя по коленке. – Ты ничего не видел!

Одним взглядом он пригвоздил Себа к месту. Его глаза заплыли от постоянного пьянства, но пылали каким-то неестественным фанатичным огнем.

– Но сейчас, я думаю, ты просыпаешься и начинаешь видеть картинку целиком. И, следует сказать, вовремя. Ты вовремя стал ближе к действительности. Если ты был достаточно обеспокоен, чтобы сбежать на пляж, то будешь, скажем, сильно удивлен, узнав, что я еще могу делать. Может, когда-нибудь я покажу тебе. Но будь я на твоем месте, я бы не стал торопиться увидеть это. Это тебе не цирковое шоу. Лишь крошечная горстка людей в этом мире когда-либо достигала тех чудес, каких достиг я.

Себ изо всех сил старался не реагировать на угрозу и оставаться спокойным.

– Какую картинку я не вижу? Я не понимаю тебя.

– О, давай без кокетства… Кое-кто проводил время с гораздо большей пользой вместо того, чтобы писать глупые истории о… о… – вероятно, алкоголь действовал на его память. – О привиденьицах и всяком таком. Но ты не понимаешь, что на самом деле находится там, или здесь, или совсем рядом с тобой, понимаешь? Конечно, нет. Ты блуждаешь в темноте, как и все. Ты даже не знаешь, что это такое – то, о чем ты пытаешься писать. Это всё фантазии. Вот я и подумал: а не показать ли тебе что-то настоящее, что-то особенное, нечто, для чего требуется гораздо больше умения, нежели сидеть здесь и высасывать из пальца какую-нибудь нелепую историю. Ха! Ты удостоился привилегии увидеть то, что ты видел, но ты даже не осознаёшь этого. Ты не знаешь, что с этим делать. Как я и думал. Боже, боже мой. Ты действительно сел не в ту лодку. Но сейчас я наконец здесь, чтобы помочь тебе.

Себ не был уверен, задохнется он от своего страха или от отвращения, но он чувствовал себя как человек, которому кто-то в насмешку тычет в лицо револьвером.

– В чем помочь? Я в полном порядке.

Юэн посмотрел на свой стакан.

– Обо всем этом мы поговорим позже. А сегодня я только хотел сказать «привет» и выпить со старым приятелем. Обновить наше знакомство до того, как начнется веселье.

– Веселье?

– О да. Тебе многому предстоит научиться.

– Чему?

Юэн усмехнулся.

– Тому, что действительно происходит. Куда все идет. – Он снова обвел взглядом комнату. – Я думаю, ты исписался. Когда-то, еще в универе, я дал тебе шанс понять, как все устроено. Тогда ты был более покладистым учеником, но сейчас упустил все.

– Ученик? Шанс? Что ты несешь?

– Не отрицай этого. – Юэн продолжал разглядывать книжные полки. – Ты не написал бы ни одной из этих книг, если бы я не помог тебе.

– Я не думаю, что…

– Ты не читал ничего путного, пока мы не встретились. Ты ничего не знал. Подумай об этом. Конечно, ты мог бы сказать, – он вновь обвел рукой все вокруг, – что добился всего этого благодаря мне. Моему влиянию. Но ты никогда не признавал этого.

Чтобы сделать такое заявление, Юэн должен был проверять, кому Себ посвящал свои книги и кого благодарил в каждой из них. Должен был следить за всеми интервью: в них Себа всегда спрашивали, кто или что повлияло на его решение стать писателем. Это заставило Себа по-новому взглянуть на издевательские рецензии. Он подумал: может, и вправду за этим всем стоял Юэн. И это именно он вот уже два года издевался над ним в Интернете.

– Ты действительно веришь в это, Юэн?

– Верю? Это факт. Пока ты не встретил меня, ты и понятия не имел о Мэкене, Уэйкфилде, Эйкмане или Блэквуде – ни о ком из тех, кто действительно верил. Я одалживал тебе свои книги. И, судя по тому, что ты написал, ты читал их не очень-то внимательно.

Себ уже едва сдерживал свой гнев. Костяшки его пальцев побелели, а тело натянулось словно готовая лопнуть струна. Он встал.

– Я в этом не участвую. Я не собираюсь обсуждать с тобой свои книги, как и что-либо другое. Но могу понять, почему ты огорчен. Жизнь твоя не задалась, Юэн, хотя это не имеет ко мне никакого отношения. Но я действительно не удивлен, что ты зол. Ничего не изменилось. Все тот же обиженный жизнью и всеми окружающими Юэн. Но ты выбрал свой путь, а я выбрал свой. Каждый спит в своей постели. А теперь тебе пора уходить.

– Я только что пришел и еще не готов уйти. – Он подмигнул и улыбнулся своей желтозубой улыбкой. – Тебе, должно быть, не нравится, как все это происходит, не так ли?

– Нет, по правде говоря, я…

Юэн перебил его, повысив голос:

– Оно того стоит? Совсем не рок-н-ролл, не так ли? Всякие безделушки, игрушки и прочие пустяки. Помнится, ты рассказывал мне, как собираешься пересечь всю Америку на автомобиле. Жить в лесах Норвегии… Или это был какой-то из греческих островов? Ты что-нибудь из этого сделал?

– Нет, но я…

– Ха! Я так и думал. Ты один из тех надутых, претенциозных домоседов, которые кропают макулатуру. Ты ничего не сделал! Да ты даже не жил толком! И не видел жизни. Чертов мошенник.

Слюна брызгала у него изо рта, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Он смотрел куда-то мимо Себа. Он пытался этого не показывать, но Себ подозревал, что был единственным зрителем давно отрепетированного спектакля. Юэн годами ждал, когда сможет сказать все это.

Себ больше не мог сдерживать свою злость.

– Я скажу тебе, что я делал, Юэн. Я читал. Я читал книги, очень много книг. Я учился у них и у их авторов. Лучших авторов. Я сидел за столом и писал. Я освоил основы мастерства. И пока я годами писал, не имея признания, я оплачивал свои счета. Я выполнял скучную, разрушающую душу работу, но я прочно стоял на ногах. Я сам обеспечивал себя. У меня не было другого выбора. У меня не было богатых родителей.

У меня были перерывы. Тогда мне, конечно, помогали мои друзья: агенты, издатели, даже критики, но я пережил трудные времена. Я сам проложил свой путь. Только я мог сделать это. Один. Я не видел всей картины, как ты выражаешься, но, по крайней мере, я был последователен в достижении своей цели и работал.

Юэн попытался перебить:

– Только послушайте!..

– И я признаю свои недостатки, Юэн. Свои провалы. Я преодолевал их, обращал их в свои победы. Я изыскивал все возможности, выжимал себя досуха, чтобы найти то, что я мог сказать читателю, внести свой вклад в литературу. Год за годом. Половина моей жизни была посвящена работе над книгами, включая десятилетие полной безвестности. И меня наконец заметили. Благодаря моей настойчивости.

– Заметил кто? Несколько лондонских уродов со своими зваными вечерами, фестивалями, запусками новинок. Видал я таких. Тусовался в этой среде. Ни одной мысли. Ни одной идеи. Они даже не смешны. Ни один из них не умеет веселиться.

– Веселье? И это твоя цель? Вечеринка закончилась, Юэн. Она закончилась в 1990 году. Для всех. Кроме тебя. Твой собственный подход к жизни тоже не кажется мне смешным. Я имею в виду то, как ты выглядишь. Боже милосердный! Юэн, ты когда последний раз смотрел в зеркало?

Юэн опустил голову и оглядел свое тело.

– А что не так? – с неподдельным удивлением спросил он.

– Что сотворил ты? Где твои работы? Сколько тебе? Почти шестьдесят? К такому концу игры ты стремился?

– О, я работал. Я писал! Но не это нелепое дерьмо, которое продают в дешевых супермаркетах, чтиво для домохозяек. Не волнуйся обо мне.

– Я не волнуюсь. Мне наплевать.

– Думаю, ты будешь удивлен, узнав, что я замыслил. Что я сотворил. И сейчас мы говорим о серьезных вещах. Кое о чем, что будет иметь значение, когда появится. О да!

Себ больше не думал о фокусе с исчезновением, или об одиноком страже, наблюдавшем за ним издали, или о фигуре на дереве в «Мэрридж Вуд». Юэн набросился на самое главное, что у него было: на его писательский труд.

– Будет иметь значение для кого? Для тебя? И что появится? И когда? И откуда ты знаешь, что твои работы хороши? Кто их исследовал? Может быть, стоило получить обоснованную оценку? Ну конечно нет! Ведь ты знаешь, что твои работы выше всяких похвал. Все тот же старина Юэн. Обозленный и ленивый. Ты вообще слышишь, что за бред ты несешь? Еще один коронованный прыщ с родительскими деньгами. Да и они, судя по твоему виду, утекли у тебя сквозь пальцы. Или тебя лишили наследства? Неужели до твоих предков наконец-то дошло, что они тратили свои денежки впустую? Так-то ты отблагодарил их? Твое великолепие не простирается и на миллиметр дальше собственного грязного носа – и никогда не простиралось. Ты называешь меня безыдейным. Меня! Ты сказал, что я упустил свой корабль, сел не в ту лодку. Но я склонен верить, что, когда твой корабль покидал порт, ты крепко спал на скамейке в парке. Надравшись до беспамятства.

Юэн усмехнулся и понизил голос, что возвещало о грядущей опасности.

– Послушай себя! Ты воображаешь, что ты – этакий литературный франт. Джентльмен. Претенциозный. Манерный. Хлыщ, избалованный вниманием Хея-он-Уай[22]. Думаешь, ты кто? М. Р.черт побери Джеймс?

Собственная острота привела его в восторг. Он даже захрюкал от смеха.

– И этот авторский голос. Этот ужасный голос во всех твоих книгах. Какая жуткая подделка! Ведь это не ты. Бога ради, Себ, ты – рабочая лошадка. Пролетарий, пытающийся писать как джентльмен.

– Ты понятия не имеешь о…

Юэн, покачиваясь, поднялся с места, размахивая своими грязными лапами: его красные ладони замелькали в воздухе. Остатки пива выплеснулись из его стакана, и пена, взметнувшись пушистой аркой, осела на столе, на спинке дивана, на стене.

– Ты – посмешище! Безыдейный!

Себ сжал кулаки.

– Ах ты сукин сын! Моя мебель!

– Ой! – Разлетевшиеся хлопья пены показались Юэну смешными, но он выглядел немного смущенно. Очевидно, он понимал, что зашел слишком далеко и может потерять контроль над ситуацией.

От злости у Себа потемнело в глазах. Его трясло, но он сделал шаг вперед. Юэн отступил.

– Я трудился годами!

– На ощупь. Это надо признать.

– Ты учился в частной школе. От рождения ты обладал привилегиями. Ты думаешь, я забыл? Тебе не приходилось себя обеспечивать. Ты никогда не работал, правда? У тебя даже подработок никогда не было. Что ты скажешь в свое оправдание? Тебе нечего сказать. У тебя есть что предъявить? Нет. Ты недисциплинированный, безответственный подросток-переросток. И ты пришел сюда, в мой дом, чтобы критиковать и терроризировать меня? Это я, по-твоему, мошенник? Ты пытался мне угрожать этим… чем ты там занимаешься. Послушай, неужели ты настолько отравлен завистью?

Поначалу, слушая обличительную речь Себа, Юэн выглядел несколько шокированным и даже слегка деморализованным, но постепенно наглая ухмылка вновь вернулась на его лицо, и глаза его потемнели.

– Вот оно. Так-то лучше. Ты не пытаешься больше выглядеть как чертов Уолтер Де Ла Мар[23]. Теперь ты более настоящий. И это уже прогресс.

– Проваливай на хрен!

– Еще лучше. Но ты так и не добрался до сути. Ты все еще не понимаешь, что я здесь, чтобы помочь тебе. Сделать тебе одолжение. Поделиться с тобой кое-чем, что будет… что для начала поможет тебе писать лучше.

Себ вернулся на свое место. Его трясло. Нестабильность оказалась заразной: он давно не подвергался таким острым вспышкам гнева, а эта была настолько сильной, что он даже не способен был ясно мыслить.

– Я звоню в полицию.

– Ха! И что ты им скажешь? Что я вломился к тебе? Но ведь ты сам впустил меня. Я просто старый друг, который проделал большой путь, чтобы встретиться с тобой.

– Который преследовал меня, следил за мной, издевался надо мной. Достаточно только взглянуть на тебя, чтобы понять, в чью пользу будет счет.

– Звони! – Юэн снова чувствовал себя на коне, как будто ему удалось заставить Себа перейти к хорошо продуманному и отрепетированному сценарию, да еще раньше времени. – Пусть они приедут и уведут меня к чертовой матери. Давай! Сделай это. Чего ты ждешь?

Юэн захлопал глазами, стараясь сфокусироваться. Возможно, это был какой-то эффект от того, что он выпил или принял, прежде чем прийти к Себу.

– Ты не вызовешь полицаев, потому что это не выход. Я могу вернуться в любое время, и ты это знаешь. Я полагаю, тебе бы хотелось время от времени видеть хорошие сны? А просто выходить из дома за покупками или на свидания с той куколкой, не боясь, что я неожиданно появлюсь там, или здесь, или повсюду?

Он поднял свои длинные руки и, как паук, зашевелил длинными тонкими пальцами.

– В любое время дня и ночи я могу запросто заскочить к тебе. Если захочу. Что помешает мне уйти прямо сейчас и вернуться через несколько часов, когда ты уже будешь спать? Как оно тебе? Мы снова будем вместе. Тебе даже не придется вставать с постели, чтобы открыть мне дверь. Я сам впущу себя, и мы возобновим нашу прерванную беседу, пока ты будешь спать или бодрствовать. Мне действительно все равно. Что ты на это скажешь?

Себ почувствовал, что его злость пошла на убыль.

– Кстати, где, черт возьми, мое пиво? У меня пересохло в горле! – Юэн махнул в сторону кухни так, словно Себ был его слугой. – А ну, шевелись! Тащи сюда!

* * *

Из соседней комнаты доносился приглушенный храп.

К девяти Юэн прикончил пятую бутылку пива, которая оказалась в холодильнике последней. После очередного монолога, содержащего невнятные повторяющиеся упреки, Юэн наконец уснул, растянувшись на диване. В складках засаленной одежды его расслабленные конечности выглядели неимоверно худыми по сравнению с наметившимся пивным пузом и дряблой шеей.

Он дважды просыпался, беспокойно оглядываясь по сторонам. Выражение его лица в эти моменты было печальным и озадаченным, как будто он не сразу мог понять, где находится. Он был не просто пьян, а измотан.

Не желая закрывать жалюзи, чтобы не показать, что он смирился и принял Юэна в качестве ночного гостя, Себ открыл окно и вышел из комнаты. После этого он еще час сидел на кухне, поставив локти на гранитную столешницу и подперев ладонями лицо, голодный, но полный отвращения к еде. Он осознал, что все еще знает о намерениях Юэна так же мало, как знал до его прихода.

Момент, когда он мог растолкать Юэна и выпроводить его вон, был упущен. Сейчас, даже если бы ему удалось разбудить его и вытащить из дома, он доставил бы ему массу неудобств на подъездной дорожке, спьяну выкрикивая всякие гадости и пугая его пожилых соседей. А если бы он действительно ушел, то только для того, чтобы вернуться вновь, и кто знает, каким могло бы стать это его новое появление.

Надо будет вытолкать его за дверь утром, пока он будет трезвым, но перед этим все-таки попытаться заставить его прояснить ситуацию.

Только после одиннадцати Себ ушел из кухни и спустился в свою спальню. Разум его был в смятении, беспокойство сдавливало грудь.

Он раздевался, вспоминая, что только прошлой ночью спал в этой постели с привлекательной женщиной в своем милом современном доме. В месте, где его окружали и поддерживали доказательства его достижений. Внезапные перемены в его жизни казались абсурдными, оторванными от реальности. Но именно так всегда и действовал Юэн. Так было в студенческие годы в их доме, потом в лондонской квартире Себа: он всеми доступными ему способами захватывал окружающее его пространство.

Только не здесь. Только не в этот раз.

Это было нелепо. В девятнадцать лет, когда Себ толком ничего не знал о жизни, его угораздило подружиться с опасным неудачником. Почему сейчас, в пятьдесят, он все еще должен расплачиваться за свою ошибку? Ему что, платить за нее, пока один из них не умрет?

И пока Себ засыпал, он слушал храп, проникающий сквозь потолок в его спальню.

Глава 8. Я могу видеть в отсутствие света

Когда сон наконец пришел, пугающий и отвратительный, он оказался одним из тех, местом действия которых был его же собственный дом. Но сейчас помещение было намного больше, так как в нем теперь вместе с Себом и Юэном находились и те, другие. Навсегда.

Себ превратился в голое, белеющее в темноте, как опарыш в комке глины, скелетообразное, безволосое существо без половых органов. Они были вырезаны на скорую руку, а рана зашита коричневой бечевкой, что хранилась на кухне под раковиной.

Измотанный долгими переходами по бесконечным коридорам, он изо всех сил пытался разглядеть хоть что-нибудь сквозь окружающий его туман. Тусклый свет цвета ртути ничего не освещал.

Скрючившись за спиной Юэна, Себ чувствовал себя в относительной безопасности. Юэн что-то громко декламировал. Он был гигантского роста, а его всклокоченные волосы прилипли к черепу и шее.

Одетый в одну лишь набедренную повязку, Юэн, словно бородатый пророк с брюшком, ковылял на своих тонких ногах, размахивая одной рукой в воздухе. В другой он сжимал пачку грязных листков, с которых читал.

Не переставая выкрикивать какие-то слова, смысл которых Себ так и не смог уловить, Юэн прибавил шаг. Там, вдали, безмолвно мигал огонек, до которого ему не терпелось добраться.

За Себом ползли остальные. Они были стары, исполнены страха и горели желанием видеть его своим лидером. И он вел их вперед, сам не зная куда. Он старался не смотреть на них, только слышал, как их голые ладони и коленки шлепают по половицам. Внезапно звук изменился: теперь под ногами были сырые, скользкие кирпичи. Его дом больше не был его домом. Они брели по огромной канализационной трубе, которая постепенно устремлялась вверх. До его слуха то и дело доносились бессмысленные мольбы.

– Там есть свет? – спрашивал один.

– Вы не видели мою сестру? – вторил другой.

– Я не могу вернуться, – словно в панике, бормотал третий.

Там впереди, за белесой завесой, их что-то ждало. Нечто, что они боготворили или просто страстно желали. Себ этого не понимал, но, похоже, толпа считала брезжущий впереди свет выходом из этой сырой канализационной трубы, по которой бежала холодная черная вода.

В конце концов Юэн раскидал все свои листки и принялся размахивать своим стоптанным ботинком, будто кадилом священника. Ботинок был наполнен черной землей, и Юэн пальцем рисовал что-то на сырых кирпичных стенах. Это были детские каракули, нарисованные наспех и каждый раз одни и те же: длинная сгорбленная фигура на четвереньках, с головой, закрытой грязным мешком.

– Мы обретем себя и найдем дорогу назад, – сказал Юэн Себу, и кто-то за его спиной в припадке преданности воскликнул:

– Да!

Вскоре Себ обнаружил, что держит над головой, как драгоценный сосуд, свою любимую салатницу. Она до краев была наполнена черной землей, чтобы Себ мог время от времени пополнять содержимое ботинка Юэна. И каждый раз процессия замедляла свой ход и останавливалась у кирпичной стены, пока Юэн рисовал свои граффити.

На пороге комнаты, где мигал свет, Юэн наклонился и затянул ремень вокруг шеи Себа. Затем втащил его в мерцающее пространство, где звуки слышались задом наперед. Себ не чувствовал своих ног: они как будто были парализованы. Он ощущал лишь, как их пронзали тысячи иголок и булавок. Его проволокли по полу, который вонял, как грязная обезьянья подстилка в жаркий день в зоопарке.

Плача от желания достичь мерцающего света, он вдруг обнаружил, что скользит вниз по этой грязной трубе. Он вернулся в самое начало пути и с фанатичным упорством опять пошел вперед по скользким кирпичам.

Время от времени там, наверху, кто-то вскрикивал, кто-то, повиснув вверх ногами, тянул к нему длинные руки. Сквозь толпу тонких бормочущих людей Себ продолжал двигаться к свету.

Конец кошмара был ужасен, хотя и без особых зрительных спецэффектов. Себ проснулся с ощущением, что его тело только что было подвешено в темной пустоте, где не существовало силы притяжения. Он висел вверх ногами, и что-то приближалось к его ступням. Оно походило на гигантский рот, готовый проглотить его целиком. Себ начал выкручиваться и едва не свалился с кровати.

Себ проснулся весь в слезах, сел, ему не хватало воздуха. Он был слишком напуган и возбужден, чтобы спать дальше. Фрагменты сна, врезавшиеся в его память, поражали своей яркостью.

Он чувствовал, что там, внутри этого мерцающего света, были его отец и мать. Звали ли они его? Он не был в этом уверен, когда проснулся, но чувствовал их присутствие, и это чувство заставляло его тосковать по мерцающему свету с такой силой, что именно она вырвала его из ночного кошмара. Несколько минут он сидел, плохо соображая, что с ним и где он находится. Потом воспоминания о прошлом вечере стали постепенно возвращаться. Он ненавидел себя за то, что позволил трусости взять над собой верх.

Себ взглянул на часы. Было два часа дня.

Как?

Последние несколько недель вконец измотали его. Он попытался объяснить свой ночной кошмар тем, что сейчас как никогда остро ощущал себя жертвой. Этим объяснял он и клаустрофобию, что преследовала его в этих снах. И все больше и больше винил во всем Юэна. Юэн глубоко проник в его жизнь. Он засорял не только его дом, но и его сознание. И это было только начало. Первый круг ада. Юэн больше не отпустит его ни днем ни ночью.

Себ спустил ноги с кровати.

Он вышел из своей комнаты и остановился. Над головой слышались звуки шагов. Шарканье и топот, перемежающиеся с тихой болтовней телевизора.

Тихонько скрипнула и с глухим ударом захлопнулась дверца буфета. Щелкнул выключатель. Из-под сломанного кольца банки с шипением стал выходить газ. Громкость телевизора прибавили настолько, что картина на стене в коридоре завибрировала. Что-то тяжелое упало на пол гостиной, закачалось и покатилось.

Себ поднялся наверх, продираясь сквозь облако хорошо знакомых запахов скотного двора, мочи, разложившихся на солнце моллюсков и давно немытого тела. Что-то еще связывало все эти запахи воедино: нечто, напоминающее запах горелых костей.

Он закашлялся от вони, но легче не стало. Весь дом пропитался этим зловонием. Оно сочилось из гостиной, которую оккупировал Юэн, и наверняка уже заполнило и кухню, и рабочий кабинет.

Он представил себе, что будет чуять этот запах повсюду, что все его вещи неделями будут вонять Юэном, и его передернуло от отвращения. Так же было и в Лондоне. Его запах впитался в обивку мебели, проник в содержимое комодов и платяных шкафов, доносился с каждой книжной обложки и с каждой мелочи, стоящей на полке. Этот запах преследовал Себа еще много недель после того, как он съехал.

Юэн не должен больше здесь оставаться. Нужно бежать в город и снять деньги. Возможно, придется арендовать комнату для Юэна и платить за нее, пока Себ не узнает, что ему нужно. Один платеж – и все будет как в Лондоне. Он ненавидел себя за эти лицемерные попытки уладить все миром, но не видел другого способа избавить свой дом от этой вонючей угрозы.

Необходимо было все хорошенько разузнать, проконсультироваться с юристом по поводу получения запретительного ордера, добиться которого, наверное, будет не так-то просто. Придется привлекать полицию и суд. Может быть, появление полиции достаточно напугает Юэна, и он перестанет являться. Хотя Юэн отчасти был во многом прав. Его угрозы не были пустыми словами, и Себ пока с трудом представлял себе, как объяснить полиции суть своего заявления и не показаться им сумасшедшим.

На лестнице второго этажа Себа неожиданно прошиб пот. Он услышал, как на кухне над его головой ревет бойлер. Центральное отопление было включено. Свет горел во всех комнатах третьего этажа, кроме гостиной: здесь сквозь приоткрытую дверь были видны лишь отблески телевизионного экрана.

Себ ворвался в гостиную, и на мгновение у него закружилась голова. Телевизор то ярко вспыхивал, то тускло мерцал в темноте. Дикие вопли разрывали колонки так, что трясся пол. Себ каждой клеточкой ощущал эту сумасшедшую вибрацию.

Телевизор показывал музыкальный канал «Scuzz»[24].

Стоял теплый солнечный день, но балконные двери были наглухо закрыты, а жалюзи опущены.

Крепкий запах спиртного и фастфуда успешно конкурировал со всеми остальными ароматами. Себ закашлялся, и его чуть было не стошнило.

Во мгле в дальнем конце комнаты в его любимом кресле развалилась долговязая фигура Юэна. Ботинок с одной ноги был снят, а сама ступня лежала на колене другой ноги. Экран телевизора сверкнул яркой белизной, и Себ увидел весь ужас этой отвратительной сцены.

Оскалив свои желтые зубы и сморщив нос, Юэн сосредоточенно двумя грязными когтями расчесывал псориазные бляшки на подъеме стопы.

– О боже, – пробормотал Себ, когда его собственная нога наткнулась на пустую банку из-под пива. Он отфутболил ее к двум другим, валяющимся около тумбочки, и автоматически отметил, что это были банки из-под очень крепкого сидра – такой в его холодильнике не водился.

Мысли путались в голове. С трудом сконцентрировавшись, он нашел на кофейном столике пульт и убавил звук до минимума.

Юэн натянул на ногу останки черного носка.

– Чешется, – пожаловался он.

– Неудивительно, – констатировал Себ.

Когда они вместе снимали квартиру, Юэн всегда считал гостиную своей территорией. Он подолгу сидел у телевизора почти вплотную к экрану, как ребенок, которому никогда не говорили, что так делать нельзя. Теперь, казалось, все возвращалось на круги своя. Юэн вновь пытался превратить гостиную в жалкое подобие своей старой спальни в переулке Уилдинг. Обитель хаоса.

Себ чуть было не задохнулся от злобы. Что заставило его забыть то, что он собирался сказать? Возможно, его обезоружило то, как Юэн на него смотрел: он не отводил глаз, взгляд его был спокоен и полон достоинства. Когда-то в детстве так на Себа смотрела кошка. От ее спокойного взгляда ему становилось не по себе: ощущение вины не давало покоя, как будто она подозревала его в чем-то очень плохом.

Как и кошка, Юэн ждал дальнейшего развития событий. Это были глаза человека, не способного доверять. Он бросил вызов судьбе и теперь ждал, что она ответит ему.

Стараясь избежать пристального взгляда этих черных глаз, смотрящих прямо в душу, Себ отвернулся.

По всей комнате были разбросаны книги, которые Юэн поснимал с полок: небрежно брошенные на пол или на стол, с топорщащимися страницами или оставленные раскрытыми и положенные обложкой вверх. Рядом с креслом, на котором расположился Юэн, лежало первое издание собрания сочинений Оливера Онионса[25], на суперобложке красовалась пустая банка из-под пива.

Себ бросился через всю комнату и схватил книгу. Суперобложка была теперь отмечена круглым, почти высохшим следом, от которого разило уксусом.

– Бог мой! – воскликнул Себ.

Юэн хихикнул.

– Ты знаешь, насколько это ценная книга?

Юэн пожал плечами:

– Это ведь просто книга.

– Моя книга!

– Ого, – благодушным тоном произнес Юэн, прежде чем вновь захихикать. – Какая шишка, только послушайте!

– Нет, это ты меня послушай!

В эту самую минуту Себ заметил заляпанный рюкзак и две пухлые коробки, скромно пристроившиеся у стула. Багаж.

Значит, пока Себ спал, Юэн выходил, чтобы притащить свои вещи. Еще две банки того же крепкого сидра стояли на ручке любимого кресла Себа. На кофейном столике лежали два больших батончика «Марс» и три пакета сухариков. Провизия наверняка была принесена в грязном рюкзаке Юэна или добыта где-то еще, пока Себ, временно потерянный для этого мира, грезил о мире ином.

Входная дверь автоматически закрывалась, стоило ее хорошенько захлопнуть. Себ отложил книгу.

– Ты… Ты выходил. Но потом снова вернулся. Как… Как, черт побери, ты открыл дверь, чтобы попасть обратно?

– Ключом. – Казалось, вопрос несказанно удивил Юэна: как же еще он мог войти, оказаться в кресле Себа и поставить у ног свои вещи?

– Ключом? – фальцетом воскликнул Себ, начавший вновь терять ощущение места и времени от дикости создавшейся ситуации.

– Он висел на крючке на кухне.

Юэн взял запасной ключ от входной двери, который висел на кухне. Что еще он взял? Тут он заметил приоткрытую дверь в его кабинет.

– Ну все! Я вызываю полицию!

И он бросился к домашнему телефону.

Юэн вовсю забавлялся.

– Я просто ходил за своими вещами. Я принес их, чтобы продемонстрировать тебе кое-что очень интересное. Вчера мы уже говорили об этом.

Пальцы Себа, набирая номер, на мгновение замерли. Он постарался внести в свой голос всю пренебрежительность, весь скептицизм, на который был способен:

– Мне не интересно, что ты там собирался мне показать. Ты украл мои ключи и вломился в мой дом. Это частная собственность. Или ты не в своем уме?

– Я думал, ты не будешь против.

На полу стояла тарелка, измазанная томатным соусом. Вокруг валялись скрученные бумажные салфетки. При виде этого Себа вновь затрясло от злости. Он ел здесь!

Он сделал глубокий вдох и положил руку на грудь, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Сел на диван.

– Нам нужно поговорить.

– О чем?

– А ты как думаешь?

– Я столько времени ждал, пока ты проснешься.

Себ постарался успокоиться и как можно тише произнес:

– Ты не можешь здесь оставаться. Положи ключи на стол. Немедленно.

Юэн уставился на него. Его взгляд выражал одновременно и жалость, и веселье, глаза бегали от выпитого спиртного.

– Посмотри на это место. – Голос Себа срывался, ему трудно было дышать от едва сдерживаемого гнева. – Во что ты превратил его всего за несколько часов?

Юэн вихрем пронесся по комнате.

– На что, прости, мне надо здесь смотреть? На что?

Себ хлопнул ладонями по подушкам дивана.

– Неужели ты ничего не видишь?

– Что ты имеешь в виду? Я столько всего вижу! А вот ты действительно вызываешь у меня беспокойство.

Себ с мольбой, призывая какие-нибудь высшие силы помочь ему, посмотрел вверх. Он не мог позволить Юэну втянуть себя еще в одну перепалку, бессмысленную и пустую, победителем в которой Юэн все равно будет считать себя. Это было тем более невозможно в угнетающей атмосфере запахов его немытого тела и нестираной одежды.

– Я хочу, чтобы ты ушел. Сейчас же, – неожиданно для себя Себ взвизгнул, поэтому вся фраза прозвучала глупо.

– Почему, прости?

– Тебя сюда никто не приглашал! А какой беспорядок! Что ты, черт побери, тут натворил! Здесь воняет! Ты уничтожаешь мои книги! Мои вещи! Все, до чего дотрагиваешься! – Обхватив голову руками, Себ причитал: – Боже, боже, боже! Это мой дом. Тебя сюда не звали. Что ты здесь делаешь? Что ты делаешь со мной?

На лице Юэна появилось выражение усталости и пьяного смущения. Он вновь захихикал.

– Это не шутка! – Голос Себа вновь сорвался. – Я знаю, что у тебя очередные неприятности. Но твой злейший враг – ты сам! И это не мои проблемы. Ты должен уйти.

Юэн протянул руку и взял одну из банок, что стояли на ручке кресла. Сделал большой глоток. Наблюдая за этим простым, незамысловатым, беззаботным действием, Себ почувствовал, насколько сильна его ненависть к Юэну, как страстно он желает, чтобы тот был уничтожен. Желает сам уничтожить его.

– Ты не слышал, что я тебе сказал? Проваливай.

– Прости, но куда?

Себ воздел руки к небу.

– Да откуда мне знать? Это меня не касается. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Туда, откуда ты выполз.

– Нет, – Юэн покачал головой. – Туда я больше не вернусь.

– Домой. К матери, если она еще жива.

– Жива, но нет. Она сделала все, что могла.

История снова повторялась, как будто скользила по петле, сделанной из грязных волос. Собрав в кулак всю свою волю, Себ постарался как можно спокойнее сказать:

– Я не хочу, чтобы ты был здесь. Найди себе где-нибудь комнату.

Как бы со всех сторон обдумывая полученный совет, Юэн сделал еще один большой глоток.

– Нет, это больше не для меня. – Он рассмеялся. – Да и денег у меня не хватит. Эти комнаты – жуткое место, я жил в нескольких. Здесь мне нравится больше.

Себу едва хватило воздуха, чтобы выдавить из себя:

– Не кажется ли тебе абсурдным что-либо из того, что ты говоришь?

– Я не понимаю…

– Ты запросто заявляешься сюда. В мой дом. Прошло двенадцать лет с тех пор, как мы последний раз виделись в Лондоне. Туда, кстати, тебя тоже никто не приглашал. Мы даже не были близки, когда ты вылетел из университета. Фактически мы ненавидели друг друга. Но ты… ты пришел сюда. Ты зашел в мой дом и просто…

– Что, прости?

– Ты отказываешься уйти, когда я прошу тебя. Это что, такая месть?

Юэн пожал плечами.

– Это мой дом. Я решаю, что здесь происходит. Ты это понимаешь?

– Я думаю, ты упускаешь из виду…

– Нет! Это ты упускаешь из виду! Это частная резиденция, а не приют для пьяниц. У тебя здесь нет никаких прав. А ты даже посмел взять мои ключи. Мои ключи! Один телефонный звонок – и тебя арестуют.

Юэн взглянул на банку в своих руках. Его лицо помрачнело.

– Неужели ты не видишь, что я привык жить в одиночестве? – настаивал Себ.

– Я тоже. Но я думаю, этот дом достаточно велик для двоих. Тут просторно.

– Мне плевать, что ты там думаешь. Ты что, совсем не слушаешь, что я тебе говорю?

– Я слушаю.

– Тогда убирайся к чертовой матери. – Себ указал на дверь. – Я не хочу, чтобы ты был здесь. Я не желаю видеть тебя рядом с собой. Нигде и никогда.

– Нет.

– Что?

– Ты в замешательстве. Ты упустил самую суть.

Себ думал, куда позвонить сначала: в полицию или в социальную службу.

– Когда-то ты совершил ошибку. Течение твоей жизни было нарушено, и что-то пошло не так.

Себ снова закрыл лицо руками. На этот раз он крепко впился ногтями в кожу головы. Он не мог даже смотреть на Юэна. Уставившись в пол, он проговорил:

– Я найду, куда тебе пойти. Я оплачу. Мы встретимся на нейтральной территории. Ты покажешь мне все, что хотел, а потом свалишь отсюда. Как тебе такой вариант?

Воцарилось долгое молчание.

– Хорошее предложение. Но я думаю, это совсем не то, что я должен сделать. Видишь ли, я больше не хочу жить один: слишком трудно держать все под контролем. Я лучше останусь здесь. Нам надо столько всего обсудить. Я обязан наставить тебя на путь истинный, а ты передо мной в долгу.

Себ встал и рывком открыл жалюзи, чуть было не сломав их, широко распахнул балконные двери. Юэн зажмурился, когда поток ярко-лимонного света хлынул в комнату.

Себ ухватился за угол ближайшей к нему коробки из тех, что стояли рядом с креслом, где развалился Юэн.

Юэн подпрыгнул.

– Оставь ее!

Себ отпустил коробку и отошел в сторону. В висках стучало.

Взгляд Юэна был диким, его щеки пылали, толстые губы тряслись.

– Не трогай это. – Не сводя глаз со своих коробок, он предпринял попытку успокоиться. – Просто оставь их в покое. Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти, чтобы достать это. Даже не представляешь, насколько это все ценно.

Он почти дошел до той степени ярости, в которую впадал в их студенческие годы. Теперь, когда он стоял на ногах и был возбужден, его слегка покачивало из стороны в сторону. Он ткнул грязным пальцем в лицо Себа, но ничего не сказал – или не смог придумать, что сказать.

Себ вспомнил бездомных. Среди них были лежачие больные, живущие среди пачек старых газет и мусора, для каждого из них это были предметы, жизненно важные для их непостижимого внутреннего мира. Ему стали понятны пьяные выходки Юэна и цель его приезда в Девон. Ему нужно было окружить себя подобными отходами жизнедеятельности именно в его доме, чтобы отомстить Себу за его успех. Он хотел уйти от мира, с которым не мог контактировать, но прихватить с собой Себа в качестве компаньона, так как больше не мог переносить одиночество. Себ был готов закричать.

Вместо этого он обессиленно проговорил:

– Я хочу, чтобы ты убрался отсюда вместе со своим барахлом. Вон!

То, что он сказал, звучало банально: вряд ли «непослушное дитя» услышало и половину его слов. Во всяком случае, Юэн и ухом не повел. Вся настойчивость Себа разбивалась о глухую стену непонимания.

Он попробовал сменить тактику.

– Я дам тебе одежду, иначе ты не сможешь найти себе комнату. Я заплачу за неделю твоего пребывания там, а потом ты навсегда уйдешь из моей жизни. Или так, или я вызываю полицию. Раз! – и я получу запретительный ордер. – Себ щелкнул пальцами. – Не может быть, чтобы ты совсем не понимал, что происходит. Перестань косить под дурака!

Юэн так ничего и не ответил, продолжая покачиваться на месте.

Устав от выходок этого пьяного имбецила, Себ направился к двери в коридор, собираясь спуститься вниз. Он уйдет из дома и вызовет полицию по мобильному. Телефон лежал в кармане его куртки в прихожей.

– Некоторые вещи случаются лишь потому, что так надо, – проговорил Юэн. – И я в любое время смогу вернуться, ты знаешь это. – Он тряхнул своими сальными волосами, желая подчеркнуть, что он имеет в виду.

– А если я не соглашусь с твоими требованиями, ты вечно будешь посылать мне дурные сны и являться в виде зловещего духа?

Юэн рассмеялся.

– Ты слишком все драматизируешь. Сильно забегаешь вперед. Мы еще не достигли этого уровня, и нам через многое еще предстоит пройти. Если ты действительно хочешь, чтобы я ушел, я уйду, но только после того, как ты рассмотришь мое предложение.

– Никаких сделок.

– Если я окажусь в кутузке, Себастьян, я обещаю, что буду ежедневно возвращаться к тебе, я превращу каждую твою ночь в настоящий кошмар. И угадай, что случится, когда тебе наконец удастся сбежать и спрятаться? Едва ты почувствуешь себя в безопасности – увидишь меня в изножье своей кровати. И чем чаще я буду приходить к тебе, тем хуже тебе будет. Вот так это работает.

Пока он говорил, голос его становился все мягче и к концу монолога совсем потерял свою силу. Он начал довольно уверенно, но чувствовалось, что то, что он только что пообещал, самому ему доставляло некоторое неудобство.

– Ты должен понимать, что то, чем я занимаюсь, опасно. Это смертельный риск. И не только для меня. Теперь мы повязаны, нравится это тебе или нет.

Себ почувствовал, как по коже пробежал холодок.

– Почему? Почему я?

– Мне нужна помощь, а ты мне должен. Ты знаешь, что это так.

Что бы там ни придумывал Юэн, он всегда оказывался прав. Все всегда поворачивалось в его пользу. И из этого правила не было никаких исключений. Так было – так все и осталось.

– Во что ты опять впутался?

Юэн улыбнулся, будто наконец дождался заслуженной награды.

– Никто больше не поверит мне. А ты можешь, потому что я дал тебе намек на нечто действительно чудесное. Ты даже не представляешь, насколько оно необычайно. Оно может все изменить. О да, все, что касается и тебя, и меня, – все, что касается нас обоих, если ты только перестанешь беситься из-за пары плевков тут и там. Может быть, когда мы закончим, все изменится и для остальных.

Он протянул свою длинную руку к балконному окну и вытянул грязные пальцы, указывая на мир.

И снова он не сказал ничего конкретного – сплошное словоблудие и самолюбование. Юэн изображал из себя мессию, владеющего редкими запретными знаниями. Как в старые «добрые» времена.

Но Себ больше не понимал, кто на самом деле этот человек. Юэн никогда еще не был настолько нестабилен. Сегодня он выглядел еще более диким и опасным, чем тогда, когда только появился перед ним. Было уже далеко за три, и Себ понимал, что проиграл очередной раунд. Куда мог пойти Юэн в таком состоянии в это время дня? У него не было денег. Если бы Себ дал ему деньги, мог ли он поручиться, что тот будет держаться от него подальше? Кроме того, Себ ведь так до сих пор и не узнал, как Юэн проделал это.

– Ты все еще не сказал мне ничего конкретного. Попробуй еще разок. И да. Я хочу, чтобы ты дал мне слово, что, после того как я выслушаю твою болтовню, ты свалишь отсюда.

– Болтовню! Бог мой! Я думаю, ты найдешь ее куда более значимой, приятель.

– Я тебе не приятель!

Юэн плюхнулся в кресло, деревянная ножка глубоко ушла в полированную поверхность половицы.

Себ закрыл глаза.

Юэн уставился на залив, раскинувшийся за окном, и постарался собраться с мыслями.

– Ты знаешь, что однажды я поехал в старый дом Уильяма Блейка. Я посетил и Пекэм Коммон[26]. То место, где, как он утверждал, на деревьях сидели ангелы. Они все еще там. Я видел их. Именно тогда я и перешел на новый уровень. У меня всегда был дар, он проявился еще в детстве. Но позже я научился видеть еще больше. В разных местах.

Себ поежился.

– Это правда? – В тишине его голос прозвучал жалко.

– В темноте можно увидеть многое. – Юэн вытянул ноги, хлебнул из банки и рыгнул от удовольствия. – Даже если закрыть глаза.

– Я бы поспорил.

Несмотря на его желание слыть поэтом, в университете Юэн чаще славился как хулиган-задира, особенно когда бывал пьян.

– Я бы на твоем месте даже и не думал смеяться, – мрачно проговорил Юэн, и Себ понял, о чем он.

Он напрягся.

Юэн усмехнулся с садистским удовольствием, обнажив полный набор своих гнилых зубов, наслаждаясь его неуверенностью. Он любил, когда его боялись и уважали.

– Я много думал о тебе, – сказал он, приблизив к расширившимся от ужаса глазам Себа свой отвратительный слюнявый рот. – О том, что ты говорил про писательское ремесло. Ты ошибался. Прав был я.

– А побыстрее можно?

– Тц-тц-тц. Побыстрее можно только выпить.

– Заканчивай.

– Что с тобой, Себастьян? Ты совсем не умеешь радоваться всему этому. – Он вытянул вперед свои длинные руки. – Ты еще увидишь, что все это, – он, словно мельница, прочертил рукой круг в воздухе, – едва ли имеет какое-то значение в установленном порядке вещей.

– В установленном порядке вещей?

– О да. Ты увидишь.

– Что я увижу?

Улыбаясь так, словно он разговаривал с непроходимым идиотом, Юэн встал на колени и принялся искать что-то в притащенных им мусорных пакетах. Ему потребовалось небольшое усилие, чтобы содержимое не вывалилось наружу, но вскоре он наконец извлек откуда-то снизу пачку грязных бумаг, перетянутых резинкой.

– Хочу, чтобы ты прочитал вот это. Для начала.

Уголки страниц были замусолены и загнуты. Себу вспомнился ночной кошмар, и его замутило. Эта ситуация и эти совпадения были совершенно нереальны. Все выглядело так, как будто его постепенно, шаг за шагом, отделяли от привычного ему мира. Даже мысли его, казалось, становились неточными, неопределенными.

– Здесь все хорошо написано, – сказал Юэн, пробираясь к кофейному столику. Он смел на пол пакетики с сухарями. Один оказался открыт, и его содержимое с шумом разлетелось по полу.

– О боже.

Юэн расправил грязные бумаги на столе. Убрал руки, и верхняя страница вновь свернулась в рулон.

– Ну, вот оно. Если вы, сэр, будете столь любезны… – Он широким жестом указал в сторону дивана, приглашая Себа сесть. – Мы можем начать. Тебе еще столько всего предстоит наверстать.

– В чем?

– Во всем понемножку.

– Это ты написал?

– В точку. – Юэн просиял так, будто он представлял долгожданный манускрипт, перед которым Себу следовало трепетать. Юэн изобразил грязными ногтями обеих рук барабанную дробь и прочистил горло. – Итак, ваша светлость, представляю вам «Дыхание в Астрале».

С расширившимися от волнения глазами Юэн отступил на шаг и ждал восторгов Себа по поводу выпавшего ему счастья прочитать сие произведение.

Даже за три фута Себ чувствовал смрад, исходящий от этого манускрипта. Его передернуло от отвращения, и он не хотел даже дотрагиваться до этих листков, не говоря уже о том, чтобы читать их. Рукопись, должно быть, долгое время хранилась среди мусора вместе с засаленной грязной одеждой, пока ее автор бесконечно перебирался с места на место, неся всякий пьяный бред об ангелах на деревьях. Юэн срочно нуждался в психиатрической помощи.

Себ взглянул на верхнюю страницу.

– Она даже не напечатана.

– Ты спрашивал, что я делал в течение десяти лет, – вот тебе и ответ.

На кофейном столике лежало не более сотни страниц. Юэн никогда не выглядел смешнее, чем в момент своего «триумфа».

– Ты потратил десять лет, чтобы написать это?

– Я не только писал. Это потребовало много подготовительной работы. Знаешь ли, поэзия не рождается на пустом месте. Ты можешь подумать, она… она… она… – Чувства переполняли великого поэта, и он не смог подобрать слов. Вместо этого он залез в свою коробку еще глубже. Вынырнув, он предъявил коробку поменьше. В ней лежали какие-то картонные папки.

– Этим займемся, когда прочитаешь рукопись. Ты узнаешь, что есть что.

Картинно стиснув зубы, он прошествовал через всю гостиную к книжным полкам и ткнул пальцем в первые издания.

– А вот об этом – забудь, – сказал он, закатив глаза. – Я думаю, пришло время нам избавиться от всего лишнего. – Он снял свою бейсболку и почесался. – Пришло время приобщиться к чему-то более амбициозному. Тому, что действительно имеет значение.

Себ первый раз видел его без кепки. Его волосы, казалось, навсегда приняли ее форму, и именно так выглядела голова Юэна в его сне. Запах этих нездоровых спутанных волос разлетелся по всей комнате.

– Все обретет смысл, и ты поймешь, почему я прав. Поэтому лучше начать.

Кепка вернулась на голову. Теперь Юэн выглядел счастливым, ему нравилось, как все складывалось. Как раз это ему было нужно: внимание к его персоне и его сумасбродным идеям.

А Себу хотелось лишь одного – физически уничтожить его, вцепиться в эти космы и со всего размаху шваркнуть его мордой о чугунную батарею. Он встал и направился к двери.

– Забудь.

Юэн поспешил встать в дверях.

– Для тебя очень важно прочесть ее. Ты никогда не читал ничего подобного. Никогда.

– Отойди.

– Нет-нет-нет, – нараспев проговорил Юэн, вызвав у Себа новый приступ отвращения. – Ну, чего ты боишься? Я чувствую какое-то недопонимание. Боже мой!

В глазах у Себа потемнело от злости.

– Ты, солипсический идиот. У меня своя собственная жизнь. Что тебе известно о жизни? Посмотри на себя! Ты когда последний раз стирал одежду?

Юэн поджал бескровные губы.

– М-м-м, дай-ка подумать… Около двух лет назад. Да, что-то вроде того. Видишь ли, там, где я был, о горячей воде не слыхали. Там нет ничего из того, к чему привыкли напыщенные мошенники.

Когда Себ услышал это, кровь отлила от его лица.

– Ну да, я принимал ванну пару лет назад, и что? Речь не о человеческой плоти. То, о чем я тебе толкую, не имеет никакого отношения к телу. И даже к сознанию. Я пишу исключительно о человеческой душе. Душе, слышишь ты, дуралей! Ты хотя бы понимаешь, как долго нужно готовиться, чтобы только взглянуть на это одним глазком? Затем встать на тропу, раскрыть себя и отправиться в путь? Прочитай мою книгу, и ты все поймешь. Вы все начнете немного лучше понимать то, что вас окружает. Ты упустил свой корабль. Так же, как и все остальные. Вы все – бездарности! Каждый из вас сел не на тот корабль. – Он со знанием дела постучал по голове. – А вот я – нет.

Он не собирался отходить от двери.

Юэн не уважал ни Себа, ни его личную жизнь, ни его вещи. Он заявился сюда, чтобы втюхать кому-нибудь свой мерзкий манускрипт, и для этого ему понадобился Себ, которого он, как обычно, использует и выбросит, как ненужную салфетку.

От душившей его ярости Себ не мог говорить. Он открыл окно. Высунул голову и жадно втянул в легкие свежий воздух. Теперь он страдал не только от страха за собственную безопасность: его пугало то, что он мог прочитать в этих грязных записках сумасшедшего. Их содержание могло быть настолько опасным, что то, что свело с ума Юэна, вполне могло заразить и его. «Неплохой сюжет для очередного ужастика», – подумал он. Но все происходило не в книге, а наяву, и он был в центре событий.

Он подошел к дивану и сел на краешек, подав тело вперед и упершись руками в свои голые колени.

– Ты пришел сюда, чтобы я прочитал это, – он указал рукой на грязные листки и коробки.

Юэн осклабился.

– Ты это написал и хочешь, чтобы я помог тебе… помог что? Опубликовать все это?

– Со временем. Перед тем как мой труд кто-нибудь прочитает, его нужно… отполировать. Потом отдать в хорошие руки. Туда, куда ты вхож.

Себ изо всех сил старался держать себя в руках.

– Значит, дай-ка подумать… Если я правильно понял, ты ждешь, что я прочитаю это, отредактирую и отнесу своему издателю? Может, мне тебя еще и на литературную премию номинировать?

– Да, было бы неплохо, – сказал Юэн тоном человека, жаждущего признания. – Ну, что-нибудь в этом роде. Может, для начала покажем ее твоему редактору? Ну, знаешь, в качестве эксклюзива.

– Значит, ты будешь угрожать мне и принуждать меня, человека, который дважды приютил тебя в сложной ситуации, единственного, кто предложил тебе свою дружбу, когда ты учился в университете? И это твоя благодарность? Ты узнал о моих успехах, но они ненавистны тебе, как ненавистны и мои книги. Может, ты еще и рецензии на них писал в перерывах между работой над своим шедевром?

Юэн выглядел смущенным, но был доволен, что его инкогнито было раскрыто. Эта проделка казалась ему настолько забавной, что ухмылка не сходила с его лица.

– Я не видел от тебя ничего, кроме презрения, и вот ты здесь и ждешь от меня помощи. Ты уверен, что я обязан помочь тебе, потому что в 1988 году ты одолжил мне несколько книг.

– О, больше, чем «всего несколько книг». Это были идеи. Музыка. Новая концепция. Направление. Я открыл тебе глаза на абсолютно новый мир. Я дал тебе шанс. И это не моя вина, что ты срезал путь и пошел сразу к большим продажам. Если бы ты слушал меня, то достиг бы чего-то совершенно уникального. Ты и представить себе не можешь, как далеко я ушел от всего этого. – И снова пренебрежительный взмах большой грязной руки по направлению ко всему внешнему миру. – Кстати, мы даже неплохо повеселились в свое время. Благодаря мне ты кое-чего добился. Пришла пора платить по счетам, дружище. Но пока ты не прочитаешь мою книгу, ты не поймешь, насколько она действительно важна.

– Важна? Да это не книга. Это пачка грязной бумаги. Написанная от руки и хранящаяся в мусорном пакете. И ты думаешь, я буду тратить свое драгоценное время на то, чтобы читать и переписывать это?

– В основном ей требуется структуризация, но отпечатать ее тоже не помешало бы. Я думаю, это не займет у тебя много времени.

– Что?

– Ты – первый, кто прочтет ее. Я пробовал обратиться к нескольким лондонским издателям, но они не стали ее читать.

– Постой, ты показывал это издателю?

– Я посетил нескольких.

– Ты действительно ходил к ним?

– Я приходил в их офисы.

– Ты приходил в их офисы со своими… – Себ обвел глазами пухлые коробки и решил не давать им никакого определения. – И ты просил их читать это?

Юэн кивнул:

– Они не поняли. Если бы они прочитали ее, они смогли бы познать нечто особенное, нечто отличное от того дерьма, которое они производят. Видишь ли, во всем мире нет ничего подобного.

– Во всем мире? Еще скажи, что ты лучше других осведомлен обо всем мире.

Юэн глумливо усмехнулся.

– Все это – дерьмо для среднего класса. Тупые фантазии. Я обошел кучу книжных магазинов – ничего стоящего. Никто не ухватил самой сути.

Себ почувствовал жалость к этому ничтожеству – такую сильную, что она вполне могла либо вогнать его в депрессию, либо довести до истерического хохота. Юэн был далек от понимания того, насколько тщетно его стремление стать писателем. В своей безграничной самоуверенности он не был готов к отчаянию и разочарованию, что неизменно сопутствуют писательскому ремеслу.

Для Юэна не было ничего более жизненно важного, чем его манускрипт. Его темные глаза буквально полыхали лихорадочным светом. Он наклонился вперед и похлопал по замусоленным листочкам.

– Это произошло на самом деле. Все, о чем здесь говорится, чистая правда. Она обо всем: о жизни, существовании, сознании и о том, что будет после. Все свидетельства того, что имеет значение, находятся в этих коробках. И нам пора начинать. Не будем зря терять время. Я закончил… Ты просто не представляешь… просто добраться сюда. Я больше не хочу растрачивать время попусту. Я хочу побыстрее выпустить ее в большой мир. Это великая возможность.

– Для кого?

Юэн, казалось, не слышал его.

– Она хорошо написана. Действительно, очень хорошо. Я думаю, ты это сразу поймешь. Но сам материал нужно реорганизовать. Сделать то, что ты делаешь со своими книгами. Придать структуру. Ну, что-то типа того. Ей это нужно.

– Структурировать, переработать и отпечатать? Это огромный труд.

Юэн будто не заметил прозвучавшего в голосе Себа сарказма.

– Когда мы закончим, это будет нечто! А тебе ведь и прежде приходилось такое проделывать. Вот с этим. – Он пренебрежительно махнул в сторону книжных полок. – Для тебя это не составит большого труда. И моя книга, можно сказать, уже готова. Я немного устал. Мне нужно отдохнуть от нее. А нужно всего-то немного любви и заботы. Я буду читать все, что ты сделаешь, чтобы посмотреть, не ошибся ли ты. Мы пройдем через это, часть за частью. А когда ты закончишь, я все проверю.

Я называю их не главами, а виршами. Там всего понемногу: поэзия, философия… – можешь назвать, как тебе хочется. Уникальна. Ты можешь даже назвать это теологическим или религиозным трудом. Она будет единственной. Я в этом уверен. И когда она будет хорошо отпечатана и готова, мы отнесем ее твоему агенту. Он может вести переговоры с издателем, как он это делает, когда пристраивает твои работы. Вот он, мой десятилетний труд, – на этом столе и в этих папках. Я не хочу, чтобы все сорвалось.

Себ окончательно выдохся. У него иссяк словарный запас, пропало желание что-то кому-то доказывать, как пропала и надежда на то, что это когда-нибудь кончится, – от внезапно охватившей его скуки и жалости к себе даже чувство отчаяния пропало. Он зевнул, встал и пошел прочь.

Уход Себа озадачил Юэна.

– Куда ты идешь?

Внизу Себ закрыл за собой дверь своей спальни и выключил свет. Он все еще был в ночной рубашке, поэтому сразу же плюхнулся на кровать. Моральное и физическое истощение буквально парализовало его мысли. Он вставил в уши наушники и поставил на своем МР3-плеере Бетховена.

* * *

Ранним вечером, когда он немного пришел в себя и уже был в состоянии выйти из комнаты, первое, что он почуял, открыв дверь, был запах Юэна около его спальни.

За то время, что он провел в полном одиночестве в своей спальне, он решил, что прочитает этот вонючий манускрипт. Сегодня же вечером. И если Юэн после этого откажется покинуть его дом и переселиться в гостиницу, которую он ему оплатит, Себ вызовет полицию. Он рискнет. Пусть Юэн грозит ему своими проклятиями и всей вот этой своей ерундой. Пусть сколько угодно обещает явиться во сне или наяву. Он чувствовал, что, если это сейчас не закончится, поворотный момент в его жизни неизбежен. Тот, что отбросит его далеко назад и заставит вновь пережить самые трудные и несчастливые годы его жизни. Вот так все просто.

Все еще чувствуя себя слабым и усталым, как будто испытывая похмелье после столь мощного эмоционального всплеска, он поднялся наверх и зашел в гостиную.

Юэна там не было, хотя телевизор был включен, горел свет и настольная лампа на тумбочке у дивана. Пухлые коробки Юэна, как и его рюкзак, все так же стояли около любимого кресла Себа. Весь пол был заплеван и усыпан пустыми банками из-под сидра, коврик в трех местах чем-то заляпан.

Себ выключил телевизор. Дом погрузился в тишину.

Себ отправился на поиски своего гостя и нашел его за закрытой дверью в одной из комнат второго этажа: в конце концов он зашел в одну из гостевых спален и не раздеваясь завалился в кровать. Теперь он крепко спал, лежа на спине и открыв рот. На пододеяльнике четко отпечатался длинный полукруглый след его ботинка. Увидев эту картину, Себ принял решение сжечь постельное белье в саду, когда все закончится.

Переполненный жалостью к самому себе, Себ вернулся в гостиную, собрал пустые банки и бросил их в утилизатор. Туда же отправились три упаковки от сухариков и две обертки от мороженого, которое Юэн извлек из морозилки Себа. На кухне в тостере Себ нашел хлеб, о котором Юэн, очевидно, совершенно забыл.

Методично Себ разбирался с беспорядком.

В семь он в последний раз ополоснул тряпку, которой мыл пол в гостиной, и распрямился, потирая поясницу. Внезапно у него закружилась голова. В глазах потемнело.

Он часто-часто заморгал, пытаясь освободиться от красных точек, замелькавших в глазах на фоне полной темноты. Все окружающие звуки, включая шум морских волн, бьющихся о соседние скалы, разом смолкли, как будто их выключили. Почувствовав сзади какую-то опасность, Себ обернулся.

В дальнем конце столовой стоял Юэн. Он казался гораздо выше, чем был на самом деле, его бледное, будто обескровленное, лицо выделялось на черном фоне фигуры. Себ уронил швабру.

Юэн улыбался и протягивал вперед свою длинную руку, указывая на что-то, что находилось в гостиной рядом с Себом. В этой неестественной мертвой тишине голос Юэна был более мягким и зрелым, абсолютно лишенным каких-либо эмоций. Себ даже был не совсем уверен, звучит ли этот голос в доме или только в его голове.

Работа ждет.

Себ отступил назад и, поддавшись импульсивному желанию, посмотрел вниз. Первое, что он увидел, опустив глаза, были заляпанные листки манускрипта Юэна, разложенные на кофейном столике. «Дыхание в Астрале».

Себ оглянулся. Юэна нигде не было.

Из открытой балконной двери слышались глухое жужжание газонокосилки, шум автомобильного двигателя и пение дроздов в саду под балконом.

На кухне, где теперь пахло лимонным дезинфицирующим средством и отбеливателем, Юэна тоже не было.

Сперва неуверенно, но укрепляясь в своем решении с каждым шагом, Себ спустился на второй этаж, в спальню, занятую Юэном.

Юэн лежал на кровати. Глаза были закрыты, но зрачки двигались под опущенными веками. Грудь спокойно поднималась и опускалась.

Ты даже не представляешь. Не представляешь. Себ так и не понял, откуда донесся голос Юэна: откуда-то у него из-за спины – или же откуда-то изнутри.

Он медленно, словно во сне, обернулся и успел заметить в конце коридора темную мужскую фигуру. Это, без сомнения, был Юэн. Он сразу скрылся из глаз, отступив в глубину коридора.

Себ заставил себя пойти за ним. Выйдя в пустой коридор, он не услышал звука шагов, даже своих собственных. За такое короткое время Юэну негде было спрятаться – только если в какой-нибудь другой спальне. Кроме того, Юэн ведь все еще лежал, растянувшись на кровати в комнате, из которой Себ только что вышел.

Из комнаты, где спал Юэн, послышался шум. Глухой стон перерос в настоящий вой. Так воет раненый дикий зверь.

В тот момент, когда Себ оказался на пороге комнаты, Юэн уже хрипел и задыхался, как будто кто-то невидимый пытался его задушить. Он беспорядочно размахивал своими феноменально гибкими руками, затем начал ими трясти. Сначала затряслись кисти, потом плечи, и вот дрожь охватила все тело. Внезапно спазм заставил его выгнуться дугой. Долговязые ноги замелькали в воздухе. Сбросив пододеяльник на пол, они стали под разными причудливыми углами изгибаться в коленях и рваться из бедренных суставов. Конвульсия прошла по его лицу, веки открылись, и Себ увидел вылезающие из орбит белки его закатившихся глаз. Пена выступила на губах и покрыла его массивную бороду.

Себ был в шоке. Он с отвращением наблюдал за происходящим. В какой-то момент, когда Юэн в конвульсии откинул назад свою громадную голову, он испугался, что шея его вот-вот сломается. Казалось, что весь вес тела держится на макушке его головы. Одна нога Юэна подогнулась. Очередной спазм, словно электрический разряд, подбросил его в воздух и сбросил на пол. Когда голова Юэна коснулась деревянного пола, раздался громкий хруст, словно лопнула скорлупа кокосового ореха.

Припадок – Себ даже не сомневался, что это был именно он, – продолжался уже на полу. Тело Юэна тряслось, его худые ноги пинали воздух, а торс выгибался назад. Он судорожно хватал ртом воздух, пытаясь что-то сказать.

Терзавшие его электрические разряды постепенно сошли на нет. Мускульные спазмы мало-помалу прекратились, и вскоре его тело лишь слегка подергивалось.

Себ с силой сжимал дверной косяк, костяшки его пальцев побелели. Он должен был признать, что желал Юэну смерти прямо там, на полу. И когда стоны несчастного сменились всхлипываниями, он испытал истинное разочарование. Обуреваемый противоречивыми чувствами, он вошел в комнату.

Юэн лежал на полу и тихо плакал, только руки его еле заметно шевелились, ощупывая то место, где его голова стукнулась об пол.

Он не понимал, где он. Его глаза были широко открыты, взгляд блуждал, на щеках блестели слезы. Небольшой пластиковый пакетик с каким-то голубовато-белым порошком лежал рядом с ним на ковре.

Возможно, для этих его сверхъестественных перемещений он использовал какие-то химические препараты. Себ ясно видел Юэна на пороге кухни и потом в коридоре между спальнями. Он видел эти явления в то время, когда Юэн лежал на этой кровати.

Себ вспомнил, как ясно видел его силуэт в изножье своей кровати во время визита Бекки. Откуда он являлся ему тогда?

Может, нужно было вызвать скорую? Он полагал, что нужно, хотя часть его противилась такой мысли. Эта угрюмая противоборствующая сторона хотела, чтобы Юэн как можно дольше оставался без помощи – тогда недостаток кислорода мог нанести его мозгу непоправимый вред.

Какое-то время он ничего не предпринимал, пока осознание долгожданного подтверждения пропитывало каждую клеточку его сознания. Он просто стоял и пялился на эту скрюченную, больную плачущую фигуру, пока не задрожал от отвращения к самому себе за то, что, как оказалось, способен оставить человека на произвол судьбы.

Взгляд Юэна обрел осмысленность. Он попытался что-то сказать, но лишь хрип вырвался из его рта. Еле подняв руку, он с трудом выдавил:

– Воды…

– Так вот что происходит, когда ты это делаешь? Когда демонстрируешь свои великие чудеса? – спросил Себ и почувствовал издевку в своем голосе.

– Помоги мне… – жалобно попросил Юэн. И только тогда Себ увидел в нем обыкновенного человека – страдающего, раненого, испуганного и беспомощного. И только тогда он кинулся за водой.

Глава 9. Утонуть в темной комнате. Воскреснуть в белом свете

Мысленно паникуя, Себ помог Юэну лечь обратно в постель. Раз за разом он впадал в состояние шока, и это не давало ему действовать. Казалось, все, что происходит с ним, никогда не закончится.

Он пошел в ванную и вымыл руки. О, как бы он желал смыть ту грязь, которой Юэн испачкал всю его жизнь! Даже рубашка насквозь провоняла им. Он сорвал ее с себя и бросил в корзину для грязного белья.

Он никак не мог решить, что предпринять: вызвать скорую, отвезти Юэна в больницу, найти его мать – ей, должно быть, уже около девяноста, – просмотреть список местных гостиниц или, может, устроить консультацию психотерапевта.

Когда он вернулся в гостевую спальню, Юэн спал. Рот широко открыт, голова запрокинута назад. Он лежал на простынях и тихо храпел, с присвистом выпуская воздух через нос.

Я желал тебе смерти.

Себ задернул шторы, закрыл дверь и ушел в гостиную. Наливая себе большую порцию бренди, он то и дело поглядывал в темные углы комнаты и на балкон. Наконец его глаза остановились на темном проеме кухонной двери в дальнем конце столовой. Где в следующий раз? И не явится ли он снова в этом жутком виде, с капюшоном на голове? Мысленно он заставил себя сказать: «Никогда. Больше никогда. Это было в последний раз. И никак иначе».

В голове промелькнула мысль: а не взять ли награду потяжелее и не спуститься ли в спальню, где эта сальная грязная голова пачкает его наволочки из египетского хлопка? Пустая мстительная фантазия, так как он никогда не сделал бы ничего подобного. Или сделал бы, если б припекло?

Интересно, смогла бы смерть оградить его от влияния Юэна? Существует ли какая-нибудь возможность избавиться от него навсегда, не заставляя себя выполнять его требования и при этом надеясь на лучшее? Себ вынужден был признаться самому себе, что нужен Юэну, и пройдет немало времени, пока этот человек с уникальной способностью терроризировать своих жертв захочет его отпустить.

Несколько раз за вечер он проверял, как там Юэн, раз за разом приоткрывая дверь и заглядывая внутрь. Он слушал, как тот посвистывал, откашливался и что-то неразборчиво бормотал во сне. Но всякий раз из-за резкого запаха алкоголя, пота и прочих миазмов он старался поскорее уйти, плотно закрыв дверь. Он жалел, что не открыл там окно, но ему не хотелось заходить в комнату, пока Юэн не проснется. Одному Богу известно, что может произойти, когда он проснется.

В предчувствии чего-то недоброго он заварил себе некрепкий чай, но, после того как нашел в масленке три чужих волоска, совершенно потерял аппетит.

Незадолго до полуночи Юэн встал. Себ услышал, как снизу донесся щелчок двери его спальни.

Он бросился вниз и увидел, как Юэн, прихрамывая, низко опустив плечи и голову, заходит в туалет. После шумного мочеиспускания Юэн шаркающей походкой отправился назад.

Себ, стоя на последней ступеньке лестницы, окликнул его:

– Юэн!

Юэн не удостоил его ответом. Мрачный, осунувшийся, без своей привычной бейсболки, он прошел по коридору и вновь зашел в свою комнату. Закрыл за собой дверь. Приглушенный скрип пружин возвестил о том, что незваный гость вернулся на свое место.

Юэн продолжал унижать и оскорблять его. Это напускное равнодушие, открытое пренебрежение его чувствами и правами в конце концов прорвали дамбу терпения Себа. Жгучий, неконтролируемый гнев поглотил его.

Он рванулся вдоль по коридору и рывком распахнул дверь.

– После всего того, что ты устроил днем, ты здесь не останешься!

Но не успел он договорить, как понял, что Юэн не в том состоянии, чтобы двигаться. Он был измотан, болен и прикован к постели. Близок к полному физическому истощению.

Он вновь перекладывает всю ответственность на тебя. Делает вас зависимыми друг от друга.

Это была часть стратегии Юэна. За оскорблениями следовали крики о помощи, грандиозные литературные иллюзии прикрывались детской ранимостью, пьяная ярость перемежалась с внезапным склерозом по отношению к обидам, нанесенным хозяину дома, встретившему его без особого восторга. Юэн никогда не менялся. Один его вид и запах могли свести с ума.

Его нестабильность тоже была заразна, и Себ теперь ясно это осознавал. Она сбивала его с толку и раздирала на части. Юэн еле-еле держался на плаву, буквально хватаясь за соломинку, его плот разваливался на куски. Себ теперь тоже находился в отчаянном положении. Само его существование зиждилось на каждодневном упорном труде и активной жизненной позиции, порожденной самодисциплиной и жестким контролем над окружающим миром. А теперь все это было под угрозой. Апатия и безразличие все больше и больше овладевали им, склонность к долгим ленивым размышлениям, паранойя, панические атаки. Бар с напитками стал наиболее часто посещаемым местом в его доме.

В течение трех недель он не написал ни слова, не ответил ни на одно письмо. Толком не выбирался в магазин, урывками ел и спал. Он потерял умение расслабляться с тех пор, как впервые увидел Юэна на пляже. Пока он лениво просматривал редакторские правки вместо того, чтобы писать, кто-то переписывал сценарий его жизни.

– Даже не думай устраиваться поудобнее!

Истерзанное страданиями лицо, скорбно поджатые губы, глаза, полные боли. Юэн и не пытался защищаться. Он был погружен в себя. Вся его скрюченная фигура будто говорила: приди и сдвинь меня с места.

Себ вошел в комнату. Еще больше разозлился, запутавшись в шторах, настежь распахнул оба окна. За окном было черным-черно. Еще одна ночь с ним.

С печалью в глазах Юэн терпеливо наблюдал за Себом. Сама невинность! Его выражение лица, его поза – все говорило о том, что Себ был крайне несправедлив к нему, да еще в самый неблагоприятный момент.

– Что случилось? Сегодня днем, что это было? Приступ? Ты эпилептик?

Юэн сглотнул. Хриплым голосом чуть слышно прошептал:

– Это забирает много сил.

Чертовы явления Юэна вовсе не были балаганными трюками. Он платил за них высокую цену. Возможно, они даже представляли угрозу для его жизни – по крайней мере, Себ на это надеялся.

– И ты принимаешь наркоту в моем доме, хочешь помочь мне засадить тебя?

Юэн ничего не ответил. Но его молчание ясно давало понять, какого труда ему стоило проделать этот трюк. Это воодушевило Себа. Впервые с момента прихода Юэна в его дом Себ почувствовал некоторое преимущество: не все всегда шло по плану его незваного гостя.

Пока Юэн будет восстанавливать свои силы или хотя бы малую их часть, он станет изображать несчастного инвалида точно так же, как в их университетские годы он изображал несчастного нищего студента. А пока – небольшая передышка, перед тем как он снова начнет здесь все контролировать.

– Мне нужны ответы. А тебе нужно спокойно лежать в этой кровати, поэтому лучше начать говорить, а то сегодня же вечером станешь историей. Пока я еще не решил, кому позвоню сначала: врачу, психиатру или в полицию – в любом случае тебя заберут, и все кончится. Так что самое время объясниться.

Угрозы не возымели должного действия. Юэн все так же спокойно продолжал изучать Себа, как будто хотел понять, какие чувства тот испытывает. Он ожидал страха и страстно желал благоговения и восхищения.

Молчание затянулось. Себ был близок к тому, чтобы раскричаться, лишь бы прервать его.

– Ну?

– У тебя выпить есть?

– Нет! – Себ хлопнул себя по коленкам. – Как ты вообще можешь думать об алкоголе? Я думал, ты умер.

– Ты еще не прочитал мою книгу?

– Нет. Я даже не смотрел ее. Скажем так, у меня было чем заняться.

Юэн попытался пренебрежительно покачать головой, но мешала подушка. Вид этой подушки, с тех пор как голова Юэна оказалась на ней, оставлял желать лучшего. Юэн поморщился и тихо продолжил:

– Мы можем существовать в другом месте.

И снова в комнате воцарилось молчание.

– И?

– Если ты никогда не умирал в темной комнате и не восставал в лучах белого света, ты не поймешь. И не поверишь, что это возможно.

– Ну, положим, я временно поставил свой скептицизм на паузу. Итак, что это? Что-то вроде… ну, я не знаю… ритуальной магии или гипноза…

Юэн не выносил ни спекуляций, ни чьих-либо попыток дать определение, если оно не совпадало с его собственным.

– Это не имеет ничего общего с магией. – Его голос прозвучал так, будто ему было отвратительно само слово «магия». – Какая, к черту, магия? Ее вообще не существует. И у меня нет времени на все эти твои интеллектуальные изыски. Они не годятся для этого. Ты не знаешь, о чем говоришь. Оно не имеет никакого отношения к религиозным догмам. Оно другое.

– Итак, не магия, не что-то сверхъестественное…

– Я не говорил, что это не сверхъестественное. Оно не имеет никакого отношения к организованной религии, но оно сверхъестественное. Это оно и есть. Религии не могут управлять им, больше не могут. Они не в состоянии принять правду.

– Оно связано с психикой?

– Едва ли. Психика кое-что объясняет, но – слишком поверхностно. Это как ма-а-ахонький кусочек потрясающей фрески над всеми нами, на потолке самого прекрасного собора, только всего этого никто не видит. Крошечный кусочек, выпавший из фрески и втоптанный в грязь миллионами ног, принадлежащих слепцам… – Он с отвращением оглядел стильную обстановку комнаты. – Ты помнишь что-нибудь из поэзии, которую ты читал в универе? У тебя ведь были те же предметы, что и у меня. «Он пробудился от сна жизни!..» Знаешь это?

– Шелли.

– «Ни случайного рая, ни случайного ада человек не получит…»

Себ отрицательно покачал головой.

– Боже, и ты еще смеешь зваться писателем… – Юэн закатил глаза и хотел уже разразиться очередной обличительной речью, но заметил, как напрягся Себ, и потому продолжил, ограничившись лишь многозначительным вздохом:

– Теннисон[27]. Поэты знают об этом гораздо больше, чем кто-либо еще. Особенно Блэйк. Это нужно глубоко прочувствовать. Нужна вера. Гендель[28] пытался дать этому определение. Пытался описать расширение, рост, который происходит в нашем сознании. Он доказывал, что поскольку мы физически существуем в определенном времени и пространстве, то можем распознавать только это конкретное время и пространство. Представь себе, если бы ты смог оставить свое физическое тело, как транспортное средство, а также и время, и место, в которых мы физически находимся как в тюрьме, чтобы стать своим двойником в другом месте поблизости. Но там нет ни места, ни времени. Представь себе, что ты спроецировался в мир, который пересекается с нашим.

Юэн вздохнул, заметив растущее недоверие на лице Себа. Закрыл глаза.

– Это бесполезно. Я устал.

– Я все еще заинтригован.

Юэн привстал на локте.

– Это все описано в моей книге.

– Представь себе, что ты рекламируешь мне свою книгу. Каждой книге нужна реклама.

Юэн попытался задумчиво насупиться, но у него не хватило сил.

– Тело… – Он опустил глаза на свое собственное, как бы оценивая, достоин ли сей предмет того, чтобы о нем говорили. – Тело – как тюремная камера. Как только ты узнаёшь… как только ты начинаешь это понимать, у тебя не остается никаких других чувств, кроме как презрения к собственному телу. Находясь внутри тел, мы не понимаем, что значит по-настоящему жить, быть живым. По-настоящему живым можно быть только покинув тело. Вот такой парадокс. Но ты не поверишь, какой у этого потенциал.

Юэн нахмурился, как будто вел спор с младенцем.

– Давай я попробую объяснить все тебе намного проще. Представь себе, что все твои печали, вся боль – все, что беспокоит тебя: желания, горе, разочарования, гнев, – исчезли. Представь, как ты будешь себя чувствовать, если все несчастья, что приносит нам жизнь, просто отпадут. Ты не можешь. Потому что ты никогда не проецировался. Ты не можешь представить себе весь экстаз. Быть таким сильным, каким ты даже никогда и не мечтал быть. Могущественным. Сила наполняет тебя до краев… Здесь нет ничего… – он вновь искоса оглядел комнату, – что имело бы значение. Это существование – лишь тень того, что наши души испытывают на высшем уровне. В том месте, куда я могу отправиться. Где место и время больше не являются моими тюремщиками. Ты не можешь представить себе всю эту свободу, весь этот восторг. И никогда не сможешь, пока не умрешь. Но представь, что тебе удалось испытать это до смерти. Мне удалось. Ты спрашивал, что я делал все эти годы после того, как мы виделись последний раз… Ну, вот тебе, черт побери, мой ответ.

От того, что он говорил, а еще больше от того, как он это говорил, Себ почувствовал себя не в своей тарелке, и это только усилило его неприязнь. Все эти разговоры о душе, экстазе, о комнате, залитой белым светом, – все это походило на отвратительный шарлатанский развод. Себу еще больше обычного стал противен сам вид этого человека: вонючий, немытый алкаш, со спутанными веревками волос, разметавшимися по его постельному белью вокруг распухшего от алкоголя и потрепанного всеми ветрами лица. На ум ему пришли изможденные индийские садху[29], сумасшедшие отшельники, косоглазые лидеры культов, жадные проповедники, низкие твари, с лисьей хитростью изображающие из себя ясновидцев, – Юэн занял бы достойное место среди них.

Юэн повернулся на бок, чтобы взять с тумбочки стакан с водой.

Себ тщетно пытался скрыть сарказм:

– Не похоже, что это просветление, которое ты описываешь с таким восторгом, и твоя способность преодолевать пространство и время идут тебе на пользу. Сказать по правде, Юэн, я даже слегка разочарован этим твоим умением появляться в самых неожиданных местах. Я о том, что если все это каждый раз вот так заканчивается – в твоем-то возрасте, – то, может, лучше было бы тебе оставаться в том, другом месте, где бы оно ни находилось, чем шастать туда-сюда?

– Это так не работает. Мы не должны быть там.

– Само собой. И когда я… когда я видел тебя появляющимся то здесь, то там, ты тоже выглядел не лучшим образом. Если говорить начистоту, ты больше походил на пришельца из ада. И потом, тебе каждый раз приходится возвращаться обратно в свое тело, в тюрьму, как ты выражаешься. Что же в этом хорошего?

Слова Себа больно задели Юэна. Если бы это было возможным, он побледнел бы еще больше. Теперь он выглядел затравленным, если не сказать одержимым, как будто его заставили вспомнить нечто не только неприятное, но и пугающее. Возможно, слово «ад» сработало как спусковой крючок.

Взгляд Юэна стал рассеянным, как будто он собирался отправиться в очередное свое «путешествие». Он напряженно вглядывался в пустое пространство комнаты, словно пытался сконцентрироваться на каком-то моменте своего далекого прошлого.

– Так было не всегда. Там не всегда тьма. Там есть свет, ты даже представить себе не можешь этот свет. Он ни на что не похож. Вот почему мы путешествуем. Стоит лишь однажды его увидеть… Все становится по-другому. Всё.

Себ был уверен, что это были первые правдивые слова, которые он услышал от Юэна с момента его прихода.

– Свет?

Лицо Юэна, казалось, помолодело, презрительная усмешка исчезла, и глаза его загорелись каким-то особенным светом. Это походило на настоящее чудо.

– Здешний свет совсем непохож на тот. Тот такой яркий и в то же время мягкий. Он делает все более ясным. Ты видишь всю красоту всего. Все, что ты видишь, становится новым, оно меняется. Там нет теней. Ничто в лучах этого света не отбрасывает теней. И он не слепит. Люди, которых игнорировали на протяжении многих лет, называли это место Раем, Краем Вечного Лета, Третьей Сферой. Они были там. Это единственное место, где мы можем быть свободными и счастливыми. Абсолютно свободными и несказанно счастливыми. Постоянно. Даже если там, где ты окажешься, будет темно, ты можешь взять этот свет с собой. Само твое присутствие принесет свет в неосвещенные места. Твоя душа – это свет… который старается вернуться…

Юэн вновь устремил свой взгляд в пустоту, по его щекам текли слезы. Себ сел на пол, прислонившись спиной к комоду. Он постарался скрыть свое пренебрежение, хотя это по-прежнему было непросто. Взяв себя в руки, он спросил:

– Как ты это делаешь? Как ты попадаешь туда?

Казалось, Юэн не слышал его. Губы его шевелились, словно он разговаривал сам с собой. Наконец он усмехнулся:

– У тебя ничего не получится. Нужен несчастный случай. Это происходит после или во время него. Когда ты находишься на грани жизни и смерти. На операционном столе. Или надо родиться с незакрепленной… Родиться носителем жизненных сил. Обычно тело и душа тесно связаны, но если по каким-то причинам эта связь оказалась нарушена, это позволит тебе дрейфовать. Хотя это еще не путешествие. На путешествие надо решиться. Некоторые люди, у которых это однажды получилось случайно, пытаются повторить этот опыт и даже научиться контролировать процесс. Настолько, насколько это возможно. Но еще никому не удалось овладеть им полностью.

– Есть какие-то методики?

– Чтобы получилось хоть что-то, их нужно отрабатывать годами, в правильной обстановке и под присмотром и контролем наставника. То, что я делаю, – нелегко, совсем нелегко. Для большинства это недоступно и никогда не будет доступно, сколько бы они ни старались. Но есть исключения. Я готовился и постигал этот великий секрет многие годы.

Себ едва сдерживался, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

– Первый раз это получилось случайно. Видишь ли, я был на волосок от смерти. Тяжелый эпилептический припадок. Возможно, из-за плохого обращения со своим здоровьем. Я и до этого расщеплял свое сознание при помощи ЛСД и прочих препаратов. Множество раз. Я знал о таком опыте задолго до того, как мы с тобой встретились. Это так же трудно, как достать нужные книги. Я даже прочитал все, что написал Хаззард. Обе его книги, еще до того, как мне исполнился двадцать один.

– Хаззард? М. Л. Хаззард, писатель?

Юэн кивнул и понимающе прищурился.

Себ знал о Хаззарде. Поклонники сверхъестественного, вероятно, тоже знали его. Много лет назад Себ прочитал пару коротких рассказов Хаззарда в длинной, только что вышедшей и хорошо продававшейся антологии ужасов. Один из них он до сих пор никак не мог забыть. Он назывался «Не верь глазам своим…». Простая, но трогательная история о человеке, который каждую ночь постоянно являлся в дом красивой молодой женщины в виде духа. Он подсматривал, как она раздевается, и подолгу слонялся около ее кровати, вдыхая аромат ее тела. В конце концов однажды женщина проснулась, и рассказчик вынужден предстать перед ней. Он закрывает свое лицо козлиной маской с огромными длинными рогами. Он хотел выдать себя за Пана и объявить ей, что она была избрана для особого ритуала, но она умирает от страха: у нее был порок сердца, о котором преследователь ничего не знал. История заканчивается описанием параноика, два месяца не покидавшего своего дома. Он спрятал свою козлиную маску на чердаке, где-то между рождественскими украшениями и настольными играми своего детства. Он заваривает себе чай, руки его трясутся, он не может говорить.

Та антология, «Самые длинные часы ночи», на самом деле принадлежала Юэну. Кажется даже, насколько помнил Себ, она была опубликована Дерлетом[30] в издательстве «Консул», или что-то вроде того. Он хорошо помнил, что экземпляр Юэна был заклеен скотчем.

– Я перепробовал все, чтобы достигнуть того, что делал Мастер.

– Мастер? Это Хаззард, что ли? – Но прежде, чем Себ успел добавить что-либо еще, у него похолодело внутри. Козлиная маска? Могли ли капюшон или мешок быть использованы в качестве маски – ради интереса, чтобы вселить страх? Та темная тень, которую они с Бекки видели на деревьях в «Мэрридж Вуд», и ползущая по полю для гольфа тварь в его сне – что это было? Возможно, Юэн устроил весь этот маскарад, чтобы его появление выглядело более драматичным.

Себ вспомнил рюкзак Юэна в комнате наверху и подумал, что там может быть внутри. Он заерзал на полу, и ящики комода загремели.

– Пожалуйста, продолжай. Ты сказал, что в первый раз это вышло случайно.

– Да. Я почти умер – или на самом деле умер. Они так потом и не сошлись во мнениях. Но я ощутил себя мертвым. И это было самое умиротворенное состояние, которое я когда-либо испытывал. Я знал это. Я все об этом знал. О смерти. Реальной смерти. Я абсолютно все знал о ней, как будто она росла в моем сознании. Постепенно. Сначала умерли мои пальцы на ногах. Затем ступни и ноги. Их просто не стало. Затем пришел черед нижней части туловища, груди, шеи. Как будто захлопнулась дверь. Но вместе с тем, как угасала жизнь в моем теле, необычайно обострялось мое сознание – все, что было вокруг меня, вырисовывалось удивительно ясно. Я уходил, но я знал об этом мире гораздо больше, чем когда-либо.

Юэн сделал паузу, чтобы глотнуть воды и перевести дух.

– А потом я смотрел на самого себя. Я стоял рядом и смотрел, как я лежу. Как в рассказах Хаззарда. Я смотрел на себя из ничего. Я был в двух местах. Я видел себя лежащим на полу в том жутком доме. Мои глаза были открыты, но совершенно пусты… Меня больше там не было. Я помню, что подумал тогда, какой я долговязый. Как будто я никогда не понимал, как выгляжу на самом деле. Это совсем не то же самое, что смотреть на себя в зеркало. Я выглядел… странно.

Я не ощущал себя тем телом, лежащим на полу, я ничего не чувствовал к нему. Но я все еще знал, что это был я. Я знал, что произошел разрыв. Меня не заботило то, что я отделился от собственного тела. Я чувствовал эйфорию. Нет, я сам был эйфорией.

В блаженстве от одного воспоминания об этом Юэн откинулся назад и прикрыл глаза.

– Это было едва уловимое, прекрасное ощущение. Я чувствовал себя влюбленным и любил, как никогда в жизни. Это приводило в совершенно небывалый восторг и было мощнее любого наркотика. Это была истинная радость. Я был свободен. Все закончилось – никакой борьбы. Я был полностью свободен сам от себя. И тем не менее я все понимал. Или я был на грани того, чтобы понять и… узнать все, инстинктивно и сразу. Это было как будто я стоял на пороге… этого.

Я увидел, как один из тех двоих, с которыми я был, дотронулся до меня. Я хорошо видел его затылок. Я видел, как он тряс меня изо всей силы. Внезапно я упал вперед. Это было как споткнуться во сне, как соскользнуть со ступеньки, которую ты не заметил, или упасть, запутавшись в собственных ногах. Болезненный удар – и я очнулся, лежа на полу. Я снова был в этом теле, на которое только что смотрел со стороны. В моем теле. Эксперимент был завершен. Бесповоротно.

Я плакал оттого, что вернулся назад. Впервые в жизни мне хотелось умереть. Я жалел, что не умер. Вот так это случилось впервые, и это изменило всю мою жизнь. Это изменило все.

Себ понял, что, если бы не то, что он испытал за последние две недели, в рассказе Юэна не было бы ничего нового, ничего такого, что нельзя было бы объяснить действием наркотиков, или психическим заболеванием, или и тем и другим сразу.

– Впервые?

– Меня отвезли в больницу и продержали там несколько дней. Мне сделали анализы. Я был в очень плохом состоянии: диагноз – эпилепсия. До этого у меня были приступы, но ни один не был похож на этот. Я думаю, это произошло, потому что я годами использовал плохо очищенную дурь, вел разгульный образ жизни, ну и все такое, понимаешь? Но в больничной палате это случилось снова. Может быть, у меня был еще один припадок. Более легкий. Я не знаю.

Я очнулся, стоя около кровати. И вновь смотрел на себя. На этот раз все кончилось довольно быстро. Как только я понял, что происходит, я упал вперед и очнулся уже в собственном теле, лежа на кровати в большой мрачной комнате. Больничной палате. Но когда я стоял у кровати, комната была наполнена светом. Прекрасным мягким светом. Я видел все, что находилось в комнате, видел четко, во всех деталях. Позже до меня дошло, что светом был я сам.

Я знал, что со мной происходит что-то необычное. Оно не пугало меня. Совсем не пугало. После этого я не мог думать ни о чем другом. Как будто это был знак. Сообщение. Меня направляли, и моим новым предназначением было понять и научиться контролировать мой дар. Я умел делать нечто уникальное. Это было именно то, что я всегда искал. Но похоже, что это оно нашло меня. Что бы я ни сделал в своей жизни, это никогда не сравнится с тем, что мне удалось испытать. Я действительно путешествовал. Моя душа отделялась от тела.

– Когда это произошло?

– В 2010-м. Но еще до этого я видел знаки. Много знаков. Они говорили о том, что у меня есть право. Я могу перемещаться. Я думаю, поэзия проложила мне путь к познанию этого: музыка, наркотики, стиль жизни – то, как я жил, – само мое существование. Подсознательно я всегда искал этого, даже не зная, что это такое. Ничто не сравнится с ним, такого еще никто никогда не испытывал.

– Ты научился… Чему? Управлять этим?

Юэн пожал плечами.

– Не совсем так. Ненадолго. Только до…

Он потянулся к стакану, не закончив предложение, и допил последние капли воды. Себ заподозрил, что он намеренно избегал ответа.

– Я пытался. Видит Бог, я пытался. Ты даже не представляешь, насколько это трудно. Но все, что нужно, – просто расслабиться и позволить этому произойти. Ты ничего не решаешь. Ты просто стоишь у двери и надеешься, что она откроется. Так говорил Хаззард. Мне понадобилось много времени, чтобы понять это. Бывало, иногда это происходило днем, когда я сидел, уносясь далеко в своих мечтах. Но чаще всего это случалось перед сном. Нельзя заставить это случиться. Припадок встряхнул что-то внутри меня, то, что до поры до времени было скрыто, заставил работать мой дар.

– Да, насчет припадков. Тебе не нужны лекарства? Может, вызвать врача? Это ведь чертовски серьезно. Ты совсем не заботишься о своем здоровье?

Юэн посмотрел на Себа так, будто тот задал ему ужасно глупый вопрос. В его взгляде читалось: конечно, мне плевать. Какое ему дело до здоровья, если он нашел нечто более великое, чем сама жизнь? Нечто, что, как он думал, могло изменить его собственное нудное и мучительное существование.

– Это начало происходить и без припадков. Слава богу, они оказались не обязательными. У меня были лекарства, чтобы поддерживать мое состояние. Но иногда, совершенно неожиданно, когда я отдыхал или очень сильно уставал, я просто выходил из своего тела. Случалось, когда я засыпал, меня вдруг охватывало чувство полета, мне казалось, что я вышел из своего тела и полетел высоко-высоко. Я просыпался, широко открывал глаза. Я был в полном сознании, но смотрел на себя сверху, с потолка. Я действительно парил в воздухе. Ранним утром я мог пробудиться от сна и сесть в кровати, но мое тело все еще оставалось лежать.

Где-то в это же время это стало случаться в кино. Я стоял в проходе, в трех футах от своего места, и смотрел, как я сижу в кресле. Я даже не помнил, как покидал свое тело. Я просто сразу был там.

После первого припадка, когда мне поставили диагноз, я вернулся на какое-то время домой. Помню, как утром мама пришла ко мне в комнату. Она принесла чай и лекарства, чтобы убедиться, что я их приму. Помню, что наблюдал, как она входит в комнату и подходит к кровати. В этой кровати лежало мое тело. А я, наблюдая за этим, стоял в углу.

Как только я начал осознавать, что происходит, возвращение в собственное тело стало получаться с каждым разом все труднее и труднее. Болезненный щелчок или удар – и я снова в тюрьме своего тела. Чувствую себя слабым, усталым и разочарованным.

Я понял, что легче покидаю свое тело, когда расслаблен. Полностью расслаблен. До последнего мускула. Я стал употреблять релаксанты, когда мог их достать. У матери были таблетки от приступов паники. Мне они помогали. Я сочетал прием медикаментов с йогой и медитацией. Несколько лет потратил на изучение этого, пока жил у мамы. Все должно быть в полном порядке – тело, разум, окружение, обстановка, – иначе ничего не получится. В комнате обязательно должно быть тепло. Я начал заниматься дыхательной гимнастикой, а потом научился по частям усыплять свое тело.

Себ поморщился, представив себе, как этот эгоистичный придурок таскает лекарства у своей старой мамочки, но Юэн по-прежнему был погружен в воспоминания.

– Я начал с мизинца на правой ноге. Как ты думаешь, сколько нужно времени, чтобы заставить уснуть один палец? Я научился этому. Постепенно я научился усыплять все свое тело. Оно мертвело, а потом разом все расслаблялось. Дольше всего пришлось повозиться с мускулами лица. В конце концов я добился такой степени расслабления, что по многу часов мог находиться между сном и бодрствованием. Это был ключевой момент моего обучения. Очень важно уметь находиться между двумя состояниями сознания и по желанию отключать одно из них. Этому я научился, когда наконец добрался до глаз. Вместо них я должен был представить вакуум, дыру, великую пустоту.

Наконец я достиг этого. В доме моей матери, в абсолютно пустой белой комнате, где ничто не могло помешать мне. Я вновь оказался под потолком, глядя с высоты на свое собственное тело. В течение двух лет мне удалось проделать это по собственному желанию сорок три раза. Я вел дневник. Сорок три раза – только представь себе!

Юэн откинулся назад и возбужденно выдохнул:

– Наш разум – или то, что находится внутри него… – это ключ. Но это одновременно и тюремщик. Тревога, удивление, шок – любая умственная активность может разрушить эксперимент. Я не мог позволить себе медленно умереть, как случилось со многими другими, кто дошел до этого уровня раньше меня. Ты начинаешь инстинктивно паниковать. Первобытный страх хватает тебя за горло: вдруг не вернешься. В твоем теле срабатывает инстинкт самосохранения. И с этим я ничего не мог поделать. Я перестал принимать лекарства. Тогда я смог оставлять тело во время припадка. Пока мое тело пребывало в шоке, эксперимент мог длиться дольше и продуктивнее. Выход души из тела проходил лучше только в те моменты, когда я был на грани смерти.

– И теперь ты больше не принимаешь лекарства, я правильно понял?

– У меня их больше нет, – сказал Юэн таким жалобным голосом, какого Себ еще не слышал.

Так вот, значит, как он будет теперь терроризировать Себа. Подвергнет свое здоровье смертельной опасности.

– О боже…

– Это не было ни сном, ни галлюцинацией. Вокруг меня была настоящая суперреальность. Острота моего зрения необычайно возросла. Я мог видеть каждую пылинку. Все было таким красивым и ярким. У меня в комнате висел эстамп Ван Гога. Теперь я видел все то, что видел он. Но ни одна великая картина не способна отобразить этого.

Все вокруг меня жило, сияло и двигалось. Дважды, когда я продвинулся вперед и подтянулся, мне даже удалось дотронуться до потолка. Там, где побелка была грубой, прикосновение было болезненным, как будто я дотронулся до битого стекла. Касание гладкой поверхности было сродни прикосновению к наждачной бумаге. Мне захотелось двигаться. Представляешь? Я двигался по потолку. Тебе, наверное, трудно вообразить это.

Куда еще я мог отправиться? Что еще было подвластно мне? А свет! Боже, какой свет! Если бы ты прямо сейчас увидел хотя бы лучик этого света, ты бы заплакал. И до конца своей жизни мечтал бы увидеть его снова. Ты бы страстно возжелал его. Таким бывает лунный свет, он очаровывает. И это мой дух излучал его. Мой. Сокровенный свет моей души.

Мои способности быстро росли: писака вроде тебя сказал бы, что у меня открылся третий глаз. Вскоре я научился видеть свой дух. Позже я установил в комнате зеркало и наклонил его под таким углом, чтобы видеть себя во время отделения. Однажды мне это удалось. Я увидел белую тень, парившую над неподвижным телом. Это была всего лишь туманная дымка, но я хотел видеть себя. Я сфокусировался – и смог. Теперь я видел двух себя в одной комнате.

Я мог думать. Воспоминания были такими яркими и четкими, как никогда прежде. И для всего этого мне не требовалось никаких усилий. Все приходило моментально, как вспышка. Я видел, слышал и чувствовал все острее, чем обычно. Это не было сном. Я был в полном сознании, больше, чем просто в сознании. Я чувствовал себя умнее. Я был свеж и бодр и никогда раньше не испытывал такого наплыва чувств. Я был абсолютно невесом… Жизненные силы переполняли меня. Это неописуемое удовольствие – видеть мир таким ярким и живым, каким ты его никогда раньше не видел. Никакой боли, только радость.

Я мог видеть все вокруг, не поворачивая головы. Стоило мне только захотеть увидеть то, что находилось позади меня, – и я видел. Это было неуловимо. Тонкое, едва ощутимое чувство, даруемое опытом. Я знал, что, если захочу, смогу видеть сквозь стену, или потолок, или любую другую непрозрачную поверхность. Иногда я смотрел на себя, лежащего в кровати, и все внизу казалось мне таким крохотным… А за моей спиной простиралась бесконечность, необъятная неизведанная тьма.

Что, если я смогу еще дальше удалиться от своего физического тела? Возможно, я смогу путешествовать за пределами комнаты? Вот о чем я думал. Я чувствовал, что перемещение в другие места может быть мгновенным. И спустя какое-то время так и стало.

Юэн довольно ухмыльнулся, обнажив все свои желтые зубы.

– Ты этому свидетель.

– Кто-то другой научил тебя, что делать дальше.

Ухмылка Юэна превратилась в извиняющуюся улыбку, хотя приятнее она от этого не стала.

– Я устал. Если тебе еще что-то нужно, читай мою книгу.

Даже после того, что он сейчас выслушал, Себ решил, что все еще не способен на такой подвиг.

– И что будем делать?

– Это зависит от тебя.

– Но ты не можешь оставаться здесь.

– Только пока ты работаешь над моей книгой. Поверь, для тебя это большой шанс.

– А это уж мне решать. Я не могу доверять тебе и безоговорочно верить всему, что ты говоришь. И это главная проблема. Кроме того, из гостиной я вынес огромную коллекцию всякой всячины в двух больших пакетах для мусора. У меня нет времени заниматься всем этим. Поэтому буду счастлив, если ты вкратце изложишь мне свою историю. Ту ее часть, в которой говорится о том, как ты перенесся из дома своей матери в мою гостевую спальню.

– Это слишком долгая история. Ты или не поймешь, или не поверишь. Боюсь, для тебя это будет уже чересчур. Прочитай лучше мою рукопись. Там все изложено более продуманно.

– Ну, знаешь ли, меня это все теперь тоже касается. Ты, как я понял, не собираешься никуда уходить, так же как и я. Поэтому давай, выкладывай.

Юэн сердито заерзал на кровати и очень серьезным тоном произнес:

– Я не могу говорить об этом. Не сейчас. Мне плохо. Черт побери, у меня был чертов тяжелый припадок, а ты тут допросы устраиваешь.

– А мне кажется, что дело не в этом.

Себ был в некоторой степени поражен услышанным, но ему хотелось большего. Прежде всего он должен был показать, что контролирует ситуацию, и в данный момент его больше всего интересовало, для чего в конечном итоге может быть использован «великий дар» Юэна. Он также знал, что услышал далеко не полную версию событий. Возможно, приукрашенная версия тоже покоилась где-то в мешках и коробках Юэна. Кроме того, Себ прекрасно знал, что Юэн не был честным и вполне мог просто тянуть время.

– Дай-ка угадаю: в следующей главе что-то пошло не так – и все кончилось плохо. Для тебя. Как и всё в твоей жизни. Ты ничему не учишься. И вот тебе моя версия событий: ты предпринимаешь последнюю отчаянную попытку найти себе прибежище за мой счет, так как тебе больше некуда пойти. Но твоя песенка спета. Всё. Конец.

Себ еще не успел договорить до конца, а Юэн уже закрыл глаза.

* * *

Себ проснулся. Быстро сел. Отбросил пуховое одеяло и буквально вывалился из постели, как будто хотел как можно быстрее выбраться из того места, в котором он был, пока спал.

Это было огромное, частично освещенное пространство. Границы его терялись в темноте позади окружавших Себа фигур. Он, как и те, другие, висел в воздухе.

Себ не мог различить ни единого лица – только смутные силуэты голых серых тел. Иногда они с глухим звуком стукались друг о друга.

Из каждого пупка, включая его собственный, выходил извивающийся серебряный шнур, конец которого скрывался внизу, в темноте. Шнуры были гибкими и эластичными, как человеческая плоть, и светились в темноте, словно жидкая ртуть.

Сейчас, проснувшись, он подумал, что эти шнуры напоминали странные растения с металлическим светом, возможно паразитирующие на человеке. Ему вспоминались пещеры, покрытые грибком и заросшие настоящими грибами, растущими прямо на камнях.

Все люди в его сне были возбуждены. Они торопливо шептали что-то, производя руками кругообразные движения, словно плыли под водой. Под ними, там, где должен был находиться пол, плескалась вода. Черная, ничего не отражающая, без клочка пены. Подводный поток в своего рода пещере, и люди при помощи этих выходящих из живота серебряных шнуров были прикованы к его дну. Вода пробегала через все помещение и скрывалась в необъяснимой безграничной тьме.

Он поскреб пальцами потолок и постучал по нему. Поверхность издавала пустой звук, но была слишком твердой, чтобы ее можно было сломать. Он знал, что ему никогда не выбраться из этого тоннеля.

Единственным источником света здесь было лишь слабое свечение, исходившее от самих людей, покачивающихся в темноте, и от серебряных шнуров, которые держали их. Себ так и не понял, что именно произошло потом: не то потолок стал опускаться, не то начала подниматься вода. Старичок рядом с ним заплакал, как будто знал, что вскоре вода накроет их с головой и быстрое течение унесет в небытие.

Где-то поблизости, за пределами его видимости, раздался женский голос:

– Потоп. Сильный-сильный. Погружаемся глубоко. – Она казалась взволнованной от того, что ей предстояло совершить.

Другие начали повторять ее слова, словно это была команда или молитва. И так как его страх обернулся жуткой, необъяснимой радостью, Себ ощутил острую потребность присоединиться к общему хору.

Вода поднималась, и его шнур стал отсыхать, как уже ненужная пуповина. Плоть в том месте, откуда он выходил, стала черной. Свет шнура становился все более и более тусклым.

Он проснулся.

Что там Юэн говорил о том, чтобы быть замешанным во что-то более амбициозное? Замешанным во что-то опасное – не это ли он имел в виду?

Себ огляделся по сторонам. В комнате было темно, но он разглядел силуэты мебели. Из коридора в щель под дверью просачивался слабый свет. Это был мягкий серый свет, с нотками голубого льда.

Он открыл дверь и обнаружил, что свет был выключен, но он и без его помощи видел бóльшую часть коридора. Это тусклое свечение было повсюду, немигающее, застывшее. Но где был источник этого света? Откуда он шел?

Уличные фонари вдоль главной дороги были слишком далеко, и без электрического света ночью дом оставался темным. Себ был озадачен.

Может, это телевизор в гостиной? Юэн снова там?

Пока он пытался отыскать ответ на загадку этого таинственного свечения, внутри него росло чувство дискомфорта. Оно не имело ничего общего с каким-либо физическим ощущением, скажем, ощущением тепла или холода. Это было своего рода послевкусие того ночного кошмара, постепенно перерастающее в предчувствие. Он боялся, что может встретиться с чем-то непонятным и неприятным. Сама атмосфера дома, казалось, изменилась: повсюду ощущалось чье-то невидимое присутствие, появление чего-то странного.

С замиранием сердца он вспомнил, что чувствовал перед тем, как Юэн встретил его недалеко от дома. Электрический разряд, казалось, пробежал по шее и острыми иглами впился в кожу головы.

Юэн. Должно быть, он опять проецируется.

Он встряхнулся и ущипнул себя, как это делают, когда хотят понять, не сон ли все это. Не сон. Он глубоко вздохнул, чтобы остановить подступающий приступ паники. Но едва он сделал первый шаг к комнате Юэна, как ему пришлось обернуться в сторону лестницы. Он явно что-то услышал.

Звук доносился сверху. Он был приглушен толщиной стен и потолка, но над его головой, в гостиной, кто-то явно стонал и плакал.

Юэн?

Себ босиком, стараясь ступать как можно тише, прошел к лестнице и стал подниматься наверх. Он сделал всего несколько шагов, когда плач внезапно прекратился и он услышал чей-то голос, или скорее голоса. Они тихо и неразборчиво о чем-то шептались.

Теперь свет на лестнице изменился. Себ удивился, как могло телевидение создавать такое освещение, от которого стены и лестница казались серыми и грязными, если не сказать – запущенными.

Себ продолжил свой путь.

При этом странном освещении его собственный дом казался теперь совсем старым. Когда он вглядывался в площадку следующего этажа, в его воображении предстали заколоченные двери, закрытые ставнями окна, грязь и мусор, скопившиеся в щелях, и покрытые толстым слоем пыли полы и подоконники. Давно требующее ремонта помещение, куда десятилетиями не ступала нога человека.

Не успел Себ подняться на площадку третьего этажа, как услышал, что к отдаленному шепоту голосов добавился шорох бумаги, падающей на деревянные половицы. Или это ветер шелестел страницами книги?

С того места, где он стоял, Себ видел, что двери в кабинет и кладовую закрыты. Себ не мог видеть экран закрепленного на стене телевизора, однако индикатор включения не горел – телевизор выключен, а значит, источником света был не он.

Вне поля его зрения, в дальнем конце гостиной, кто-то начал разбрасывать листы бумаги, как будто пытался найти что-то и ненужные просмотренные листы с тихим шуршанием разлетались по полу.

Та часть гостиной, которую он видел – вся территория балконных дверей, – скорее напоминала подвал, в котором долгие годы хранилась его мебель. Свет был слабым и зернистым, с оттенком почерневшего серебра, как будто проходил сквозь щели в старых стенах здания. Вместо картин в резных рамках зияли черные дыры. Книжные шкафы представляли собой заляпанные чернилами четырехугольники. Углы комнаты и балконные двери терялись в темноте.

Все в этом странном свете казалось старым и дряхлым. Он заподозрил, что вернулся в свой недавний сон и был захвачен в плен призрачным светом жуткого кирпичного тоннеля со сточными водами.

Где же был источник света?

А голоса?

– Юэн? – очень тихо позвал он. – Юэн! Что ты, ради всего святого, тут делаешь?

Звук его голоса вызвал новый всплеск активности в гостиной. Чья-то тень упала на дальнюю стену, и Себ облегченно вздохнул, радуясь, что не видит того, кому она принадлежала.

То, что поначалу он принял за длинные шевелящиеся ветви деревьев, постепенно приобрело очертания необычайно длинных человеческих рук, вытянутых перед тщедушным телом, увенчанным огромной головой.

Мрачная тень выросла еще выше и закачалась из стороны в сторону, будто была слепа и ей было трудно стоять прямо.

Что-то тяжелое упало на пол, и сердце Себа на несколько секунд застыло от страха. Он подумал, что стоять на пути чего бы то ни было внутри комнаты было бы величайшей глупостью.

– Кто там? – выкрикнул он с нотками паники в голосе.

Мягкий удар.

Звук скребущихся когтей.

Тень выросла прямо у него на глазах.

Прыгая через ступеньки, Себ скатился вниз по лестнице. Спускаясь, он с сумасшедшим упорством снова и снова прокручивал в голове вид тени, какой он увидел ее в последний раз. Это была фигура, спрыгнувшая на пол и вставшая на четвереньки. Казалось, она двигалась на ощупь, низко склонив голову к земле. Может быть, ей так было удобнее, а может, такое положение позволяло ей на большом расстоянии выслеживать свою жертву. Так ведут себя дикие звери, подкрадывающиеся к своей добыче. Когда фигура передвигалась по гостиной, слышался шорох, будто тяжелая одежда мела по деревянным доскам пола.

Бормотание, которое он слышал, сбегая по лестнице, напоминало отрывистую человеческую речь. Вскоре оно обратилось в нечто похожее на собачий лай.

Он добежал до конца лестницы и повернул на следующий пролет, чтобы бежать на первый этаж. Ему оставалось пробежать всего ничего, когда он скорее почувствовал, нежели увидел сгущающуюся внизу кромешную тьму. Откуда-то пришла слепая уверенность в том, что эта пульсирующая тьма – живая.

Он в нерешительности остановился, и мурашки побежали по его коже в предчувствии неожиданного удара в спину или атаки снизу. Одного взгляда через плечо было достаточно, чтобы заметить движение на стене лестницы.

Это была тень человека с невероятно длинными и гибкими, как у гигантского насекомого, конечностями. Они тянулись вперед и пытались ухватить Себа, но лишь загребали воздух. Каждый неестественно длинный палец оканчивался таким же длинным острым когтем.

Послышался вопль, напоминавший визг человекообразных обезьян в пейнтонском зоопарке, который в тихий день разносился на мили вокруг, когда обитатели вольеров, повиснув на бетонных ограждениях, вели яростные споры за свою территорию.

Себ проскочил по коридору и бросился в свою спальню. С какой-то невероятной силой он ухватился за край антикварного комода и потащил его к дверям, безжалостно соскребая краску с плинтуса. Перекрыв половину двери, он в изнеможении опустил комод.

Подбежал к окну, буквально сорвал жалюзи, желая поскорее распахнуть створки.

Трясущимися пальцами он пытался справиться с оконными замками. Он дергал взад и вперед металлическую ручку, совсем позабыв, что для того, чтобы открыть окно, нужно одновременно нажать на ручку и повернуть ее вперед. К тому времени как он вспомнил об этом, страх парализовал его – он услышал, как что-то двигалось по коридору около его спальни.

За очередным пронзительным воплем последовали душераздирающие всхлипывания. Кто-то что-то сбивчиво лепетал, моля о пощаде или прося помощи. Жалобный плач взрослого человека слышался прямо у двери его комнаты. Этот звук проникал во все щели и действовал ему на нервы.

Внезапно плач прекратился, лишь кто-то сосредоточенно шмыгал носом прямо под его дверью. Это произвело куда больший эффект: Себ тут же предпринял еще одну попытку открыть окно, но тут до него дошло, что прыгать со второго этажа было слишком высоко. Две сломанные лодыжки. Он был в ловушке.

Шмыганье теперь доносилось со стороны лестницы. Стараясь не дышать, Себ прислушался. У него создалось впечатление, что пришелец вел поиск вслепую.

Он вошел в пустую спальню за стенкой. Ворчанье переросло в звериный рык. С ужасающей ясностью Себ представил себе широко открытый морщинистый рот. Рот, заполненный пожелтевшими зубами.

Из спальни Юэна, что была дальше по коридору, донеслись горестные крики – такие громкие, что Себ услышал их через несколько стен.

Себ скорчился на полу под окном, крепко обхватив себя руками.

Юэн распахнул дверь своей спальни и закричал:

– Нет! Нет! Уходи! Прочь! Нет! Нет! Я пытаюсь помочь! Я только пытаюсь помочь!

За этим последовал быстрый топот по направлению к спальне Себа.

Себ видел, как снаружи ручку его двери задергали вверх-вниз. Юэн пытался зайти внутрь, колотя по двери кулаками, ногами и коленями. Он остервенело тряс дверной косяк.

– Пусти меня, – взмолился он, чуть дыша.

– Нет!

Юэну удалось сквозь узкую щель просунуть в комнату руку, торчащую из рукава толстовки, он махал ею из стороны в сторону, как будто пытался отогнать Себа от другой стороны двери. Когда рука Юэна нащупала препятствие в виде старинного комода, он надавил плечом чуть ниже и ближе к ручке двери. Баррикада сдвинулась.

Воздух вокруг Себа буквально закипел от переполнявшей его антипатии.

Юэн снова заговорил, но не с Себом. Казалось, он разговаривал с кем-то другим, с кем-то, кто находился снаружи, в коридоре. Было нелегко понять то, что он говорил, но детский тон его голоса удивил Себа.

– Нет. Ты не можешь… Не делай этого, – умолял он. – Я делаю то, что он хочет. Уходи!

Юэн изо всех сил навалился на препятствие, пока комод еще немного не продвинулся вперед, и тут же заскочил в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Его несуразное тело возвышалось над комодом.

– Тихо, – едва отдышавшись, проговорил он, как будто обращался к комнате, полной людей.

Себ никогда не представлял, что Юэн может выглядеть так глупо, может быть таким бледным и перепуганным. Его глаза были широко раскрыты, желтые зубы обнажены. Стараясь справиться со своим страхом, он что-то непрестанно бормотал:

– Они знают. Они идут. Они знают. Они знают.

Постепенно его бормотание умолкло.

Себ не имел ни малейшего понятия, с кем Юэн мог разговаривать, но вскочил на ноги и принялся трясущимися руками натягивать джинсы и носки, затем толстовку с капюшоном. Обувь была внизу.

– Что… – выдавил Себ. Он был в таком шоке, что не смог закончить предложение. Он постарался собраться с мыслями. – Оно ушло?

Казалось, Юэн первый раз заметил здесь Себа. Пряди седых волос прилипли к его бородатым щекам. Он поднял руку, призывая Себа молчать.

– Нам нужно выбираться наружу, – прошептал он, глазами указывая на потолок. – Оно войдет.

Себ задрожал как осиновый лист. Когда он наконец справился со своими чувствами, то ощутил слабость и головокружение: страх никак не проходил. Он опять вспомнил звериные крики этого существа, которые эхом отдавались в его голове. Затем подошел к тумбочке и включил лампу.

– Выключи, – в отчаянии прошептал Юэн.

Себ проигнорировал его и пошел к выключателю, чтобы включить верхний свет.

– Идиот! Если он зайдет внутрь… мало тебе не покажется, – покачал головой Юэн. – Поверь, ты этого не хочешь.

Упоминание о том, что могло появиться здесь в любую минуту, заставило Себа обессиленно облокотиться о комод, хотя ноги его отчаянно хотели пуститься наутек. Ароматы Юэна привели его в чувство. Стараясь производить как можно меньше шума, он вернулся к тумбочке и выключил лампу.

Когда он был уже на полпути к двери, возвращаясь назад, Юэн проговорил:

– Уже здесь. Там…

Он выскочил из комнаты и скрылся, захлопнув за собой дверь и оставив Себа взаперти наедине с тем, что могло сюда проникнуть.

Со страхом и неохотой Себ повернулся, чтобы посмотреть, что так напугало Юэна. И хотя он так и не включил верхний свет, в комнате почему-то стало намного светлее, чем было несколько мгновений назад. Как и в гостиной, все цвета как будто выгорали на глазах, приобретая тусклый ртутный оттенок. Вся мебель в поле его зрения старела и рассыхалась.

Воздух клубился от чьего-то невидимого присутствия. Впрочем, оно недолго оставалось таковым. В дальнем углу почти над самым полом стали вырисовываться чьи-то туманные очертания. Стали заметны какие-то, пока еще смутные, телодвижения. С каждой напряженной секундой все явственнее проступали очертания фигуры, судорожно дергающейся на полу.

Прежде чем парализованные страхом конечности Себа вновь получили возможность двигаться, слабо светящаяся фигура встала и ее тень упала на стену. Это было невероятным, но ее силуэт оказался на стене, на потолке над кроватью и на противоположной стене тоже.

Боковым зрением Себ заметил, что очертания фигуры одновременно расширялись и сокращались. Как это было возможно, он понять не мог. Может, это были последствия шока, а может – игра светотени.

Он рывком распахнул дверь.

За спиной раздался отчаянный душераздирающий крик. Он был громче обычного и наполнен такой болью, на которую не способно ни одно живое существо.

Себ закрыл за собой дверь, но, когда оглянулся, в зеркале платяного шкафа заметил какое-то движение. Это было нечто замершее – и в то же время живое, слишком высокое, чтобы быть человеком. Если то, что находилось наверху, было его головой, то она была чем-то покрыта. И Себу показалось, что в этом саване ему удалось увидеть две прорезанные для глаз дыры. Неимоверно длинные руки потянулись к нему и ухватили воздух в том месте, где он только что стоял.

Когда отчаянный крик пришельца превратился в нечто похожее на собачий вой, Себ уже летел вниз по лестнице, еле поспевая за своими ногами. Когда он достиг прихожей, Юэн все еще сражался с замком, пытаясь выбраться наружу.

Глава 10

Препятствия на Пути

Они мчались от самого дома, пока хватало сил. Когда уже не было мочи сделать еще хотя бы один шаг, Себ согнулся пополам, обхватив ладонями трясущиеся от напряжения коленки. Он со всей лютой ненавистью и злобой, которые накопились в его душе, уставился на Юэна.

Юэн лежал рядом с ним на траве, лицом к небу, совершенно обессиленный. Глаза его были закрыты.

Они пробежали, наверное, целую милю, не оглядываясь и не останавливаясь. Если Юэн бежал, – значит, и он должен был бежать – так думал Себ. Их сумасшедшие гонки прекратились, когда Юэн без сил повалился в мокрую от росы траву у самой тропинки, ведущей вглубь природного заповедника «Берри Хед».

Изгороди и гарнизонные укрепления мрачными гигантами окружали их на фоне светлеющего неба. Здесь, на уровне нескольких сот футов над уровнем моря, было трудно дышать из-за более разреженного и холодного воздуха.

Большие пространства только усилили страх Себа. Перед лицом этого огромного неба и безграничного морского пейзажа он ощутил себя невероятным ничтожеством. Он опустился на колени в траву. Джинсы его тут же промокли от росы, и холод пробрал его до самых костей. Выбегая, он схватил ботинки, но вот его куртка так и осталась висеть на крючке в прихожей.

Утренний ветер налетел на молодую поросль кустарника неподалеку. Шорох ветвей испугал Себа. Он вскочил и, растирая предплечья и плечи, чтоб хоть немного согреться, стал оглядываться по сторонам.

Хватая ртом холодный воздух, он наконец смог выговорить:

– Что это? Что это было? Ты приволок это в мой дом… этой ночью… это нечто… Мы теперь в безопасности?

Его последний вопрос и то, каким тоном он был озвучен, переполнили Себа жалостью к самому себе.

Юэн перекатился на бок, его грудь раздирал глухой кашель. Он выглядел совсем больным. В ответ он только и смог отрицательно покачать своей косматой головой.

– Никогда, – наконец выдохнул он.

Себа прошиб холодный пот.

– Что? Оно здесь?

– Нет. По крайней мере, пока…

– Пока?

– Я не чувствую его.

Себ неожиданно осознал, что тоже ничего не ощущает: ни тошнотворного предчувствия, ни внезапной атаки противоестественного страха. Он подошел ближе и встал над самым лицом Юэна.

– Ты, сукин сын! Ты притащил это… эту мерзость в мою жизнь!

– Я не думал, что они… – Юэн неожиданно остановился. – А что ты видел?

– Видел? Я видел то, чего, черт побери, не должен был видеть, потому что этого не бывает!

– Что ты видел? Расскажи мне.

– Что-то… длинное или высокое… Как тень. Человек или зверь. В этот раз я не разобрался. Что ты сделал? Что? Зачем ты приволок это сюда?

– Да я бы никогда! – прохрипел Юэн. Затем шумно сглотнул. – Не намеренно. Постой. «В этот раз»? Что ты имеешь в виду? Ты видел это раньше?

– До того, как ты появился здесь, – никогда. Сволочь!

– Но все-таки видел? Когда?

Себ вспомнил свой сон, тот самый, в котором его преследовала на поле для гольфа странная тварь. Именно тогда он услышал, как что-то ползет по стене его дома. Бекки тоже слышала это или, по крайней мере, видела это во сне. И их прогулка в «Мэрридж Вуд» тоже была прервана кем-то или чем-то столь же противным.

– Это было в лесу неподалеку отсюда. Вон там… – И он указал на скалистые горы, что виднелись на горизонте. – Что-то поджидало нас там. Моя подруга тоже видела его. Это случилось на следующий день после того, как твоя рожа появилась в окне того чертова ресторана. В его облике было что-то не то. Все было ненормальным, неправильным. Потом я видел его во сне. И все из-за тебя, ублюдок!

Ничего не отвечая, Юэн закрыл лицо руками и сокрушенно покачал головой.

– Я думал, это твои штучки. Почему я вижу это? Рассказывай! Я в опасности?

Юэн отнял руки от лица и не глядя на Себа произнес:

– Думаю, тебе конец. Нам обоим.

Себу захотелось убить Юэна. Покончить с ним раз и навсегда. Схватить это грязное чучело, подтащить его к обрыву и сбросить со скалы на камни. Он представил себе, как эта грязная башка стукнется о камни и расколется словно ореховая скорлупа.

– Избавься от него! Просто вали отсюда и отделайся от него!

Юэну с трудом удалось сесть. Его рот и борода блестели.

– Я никогда не видел его здесь. Должно быть, в этом замешан он. О боже…

– Здесь? Кого? Кто замешан?

– Мне рассказывали только о тех, других. В прошлом их использовали в качестве угрозы. Но я чувствовал их, когда проецировался… Его что, направляют? Я не верил…

– Кто? Кто они? Что это значит: «направляют»?

– Тебе лучше не знать.

– Но я, черт возьми, хочу!

– Ты бы не поверил мне, если бы я рассказал. У нас нет времени. Все опять начнется сначала. Они не поняли меня… недопонимание…

Пока Себ соображал, что за бред он только что услышал, Юэн пытался подняться на ноги.

– Сегодня все повторится. У тебя есть машина.

– Что? – Себ схватил Юэна за воротник куртки. – Ты никуда не поедешь и не пойдешь, пока не остановишь все это. Исправь все! Останови!

– Как ты отделаешься от того, чего здесь нет?

– Они… – Себ не знал, как сформулировать свой вопрос. Да что он за писатель? Автор ужастиков, тоже мне! – Это нечто… оно тоже покидает свое тело, как ты?

Юэн пренебрежительно, даже презрительно покачал головой, подчеркивая полную неосведомленность Себа в этом вопросе. Он попытался оторвать побледневшие от усилия руки Себа от своего воротника, но ограничился лишь тем, что схватил его за запястья.

Чем дольше они стояли здесь, приготовившись к схватке, на холодном дующем с залива ветру, тем глупее выглядели: больной, еле стоящий на ногах Юэн и Себ, без куртки, дрожащий от холода.

– Скажи мне, – прорычал Себ. – Скажи мне, что это было?

– Я должен идти. Это опасно. Отстань от меня.

– Опасно? Что? Для кого опасно? Для тебя?

Себ изо всех сил дернул Юэна за воротник, и тот едва удержался на ногах.

– Где они? – Себ заорал так, что забрызгал все лицо Юэна слюной, но он твердо был намерен получить от него необходимую информацию. – Это просто люди, которые проецируют свои злобные копии, ведь так? Где они? Где их тела? Кто эти люди? Какое вообще они имеют отношение ко мне?

– Копии? Никакие они не копии, – со своим обычным сарказмом в голосе проговорил Юэн. – Это всего лишь их истинная сущность.

Страх значительно ослабил его, и только это удержало Себа от того, чтобы врезать своему старому другу. Он взял себя в руки. Надо оставаться злым.

– Хрень собачья! Где они? Где они живут? Эта тварь с мешком на голове…

Со слезами в голосе Юэн воскликнул:

– Что? Что ты только что сказал?

– Что я сказал?

– Про этот чертов мешок?

– Он покрывал голову той твари в моем сне и потом…

Вытаращив глаза, Юэн уставился в траву.

– Лен, – сказал он как будто бы самому себе. – Тощий Лен. Ты видел его.

– Что? О чем ты говоришь? Кто такой Лен?

– О боже! Тощий Лен. – Юэн вцепился ногтями в свое лицо. – Они не из мира живых, но они существуют.

– Тебе лучше объяснить мне все, гаденыш, а не то я скину тебя отсюда к чертовой матери!

– Убийца детей. Маньяк. Его повесили. Я думал, это миф. История.

Но он действительно существовал. Об этом говорило несчастное, виноватое выражение на лице Юэна.

Себ сам не узнал свой хриплый голос, когда чуть слышно, со слезами в голосе выдавил:

– Что?

– Отпусти! – прорычал Юэн.

Они снова сцепились, кружа вокруг друг друга на слабеющих ногах, пока Юэн не потерял равновесие и не упал, утянув за собой Себа.

Себ вновь ухватил Юэна за его грязную куртку.

– Отвали! – потребовал Юэн, дергая его за руки и пиная. Сам он, однако, не предпринимал никаких попыток подняться, будто у него больше не было сил оставаться на ногах. – Думаешь, ты все понимаешь? Они из параллельного мира. Препятствия.

Себ отпустил Юэна и поднялся на ноги. Он выглядел озадаченным.

– Что? Что это значит?

Как будто не желая признавать жуткую правду, Юэн вновь закрыл лицо руками. Возможно, он страдал от позднего раскаяния.

– Препятствия на Пути. Так их называют. Мне говорили всякое. Я видел что-то мельком, но только когда… когда зашел слишком далеко.

– О чем ты говоришь?

Юэн казался слишком напуганным, чтобы продолжать. Его начало трясти, лицо кривилось, будто он вот-вот расплачется.

– Какие, к черту, препятствия? На каком еще пути?

Руки Юэна мелко-мелко задрожали.

– Они мертвы? – спросил Себ каким-то замогильным голосом.

Юэн кивнул:

– Они живут там. О боже!

– Где? Где?

– Бесплотные. Загнанные в ловушку… – Юэн, казалось, уже не замечал Себа: он был поглощен своими мыслями, продолжая нести вслух какую-то бессвязную, но тревожную тарабарщину. – Порождения тумана. Люди из тумана. Они не могут подняться. У них нет физических тел. Неужели ты не понимаешь? – Он посмотрел на Себа и повысил свой голос почти до крика. – А для него, для Тощего Лена, никогда не стоял вопрос выбора!

– Что ты несешь? И как я могу это все видеть? Как?

– Гадес. Царство Теней. Они влачат свое жалкое существование там, на полпути между миром живых и миром мертвых, вечно тлеют, словно остатки савана. Вновь и вновь… Они страстно желают покинуть это место, ждут в темноте десятилетиями, веками…

Юэн с трудом вскочил на ноги и начал озадаченно, по-детски оглядываться, отчего у Себа по спине побежали мурашки.

Юэн метался по траве, нарезая небольшие круги и прижав к щекам свои длинные руки.

– Спотыкаются и ползают в кромешной тьме, в тумане… и не могут подняться вверх…

Он нес еще какую-то чушь, которую Себ не расслышал. Ему удалось ясно разобрать лишь одно:

– Быть в ужасе. Всегда… В смятении…

Себ схватил Юэна за плечо.

– А что случилось с этим долбаным светом? С неограниченной свободой? С могуществом, силой, жизнестойкостью и прочими чудесами замечательного парня Юэна? Где они теперь? Я не вижу ни единого чертова следа этого всего!

Юэн улыбнулся Себу, но лишь одними губами, так как в его полных слез глазах застыл ужас от воспоминаний о том жутком призраке, образ которого накрепко засел в его уродливой голове.

– Райский пояс. Им никогда не познать его. Они не принадлежат ни земле, ни небу, ты, идиот.

– Идиот? Да пошел ты!

– Они в серых землях, дурак. Они – тени.

Все еще обхватив лицо руками, он продолжал метаться, заметно сужая свои круги.

– Боже, боже… Переход двойника.

Он закрыл глаза и сглотнул.

– Переход, черт побери, чего?

– О господи. Я должен был предвидеть… – Юэн разрыдался. При каждом всхлипывании его грудь высоко поднималась, и Себ чувствовал, что это было по-настоящему, а не для того, чтобы разжалобить его. Юэн снова напомнил ему маленького ребенка. – Я не должен был допустить этого. Я никогда не хотел… Никогда, нет. Но это из-за меня! Из-за меня он пришел. Они послали его. Мой свет угасает. Но я не буду… Не буду… – Судя по всему, он потерял и ход своих мыслей, и остатки разума.

– Эта тварь. Препятствие. Ты сказал, ею управляют?

Юэн быстро кивнул:

– Похоже на то.

– И она пришла за тобой? Не за мной?

– Мне нужно бежать отсюда.

– Сделай одолжение. Но сначала…

– Деньги. Мне нужны деньги.

– Вот так сюрприз!

– У тебя их много. Зачем они тебе?

– Что?

Юэн прищурил глаза и обнажил свои отвратительные зубы.

– Все эти накопления! – Он плюнул под ноги Себу. – Драгоценный ИСС[31]. Облигации с высокой процентной ставкой. За что? За это дерьмо, которое ты пишешь. Не обеднеешь же ты от потери пары кусков! Пять, шесть, семь – этого будет достаточно.

– Что? – От очередного шока у Себа закружилась голова. Юэн просматривал его финансовые документы. Пока он спал. Он, должно быть, рылся в бумагах в его кабинете. Себа затрясло: от злости, оттого, что он не мог поверить своим ушам, от всей этой неразберихи, от холода. – Ты… ты рылся в моих документах.

– И что? – Юэн наморщил нос.

Себ кинулся к нему, размахивая руками. Один удар пришелся Юэну в грудь, второй – прямо по его сальной голове.

Ему почти удалось уклониться от третьего удара, но Себ схватил его за куртку, подбираясь к горлу, к его космам. Ему хотелось голыми руками разорвать Юэна на части.

– Отвали! – Юэн вырвался и схватил Себа за руку. С невероятной силой, которой Себ никак не ожидал, он крутанул его так, что тот вверх тормашками полетел на землю. Когда Юэн выпустил его руку, ноги Себа еще несколько секунд болтались в воздухе.

Острая боль сковала его грудь, когда из легких при падении вышибло весь воздух. Тяжело приземлившись, он покатился по зеленой траве и уткнулся лицом в грязь. Несколько мгновений лежал так, не понимая, где его руки, где ноги. Когда воздух наконец-то наполнил легкие, желание драться пропало. Его тошнило.

Он услышал поспешно удаляющиеся прочь шаги Юэна. Он шел сквозь траву к каменистой тропинке, по которой они взобрались сюда, к началу парка. Но он спешил уйти не от Себа. Он спешил куда-нибудь подальше, чтобы спасти свою шкуру. Судьба Себа волновала его старого друга в самую последнюю очередь. Всегда.

Он приволок это нечто в твою жизнь, а теперь бежит прочь.

* * *

Час спустя Себ стоял около своего дома. Входная дверь была открыта, но переступать порог он не спешил. Он с болью заглядывал в собственный дом и видел хорошо знакомую вешалку для верхней одежды, картины в рамках. Он чувствовал себя инвалидом, единственным физическим недостатком которого был его собственный страх. С таким же успехом он мог быть и привидением, решившим навестить место, из которого его изгнали и которое он уже никогда не сможет считать своим.

Ему все время казалось, что кто-то затаился в доме и поджидает его. Он с беспокойством оглядывал окна, чтобы убедиться, что никто на него не смотрит. Может быть, этот тошнотворно-яркий сгусток света свернулся в клубок в каком-нибудь темном углу, но стоит ему ступить в дом, как там снова окажется эта жуткая фигура, опасная для его разума, жизни и того, что бывает после смерти.

– О боже, – произнес он. Ему пришлось присесть и обхватить голову руками, чтобы дать пройти головокружению. Оно было вызвано внезапным воспоминанием об этой ужасной тени на стене, ее движениях, о том, как она тянула к нему руки. Одна мысль об этих длинных руках с уродливыми длинными пальцами и когтями в буквальном смысле вызывала у него приступ рвоты. Его странные приступы горя, эти утробные звуки дикого зверя, охваченного яростью, а то, как он поднимался с пола… Воспоминания о том, как Юэн захлопнул дверь и он остался один на один с этим, были просто невыносимы.

Ему было необходимо сесть, устроиться поудобнее. Безвременная кончина его собственного скептицизма оставила его, и без того довольно нервного, растерянным до такой степени, что он то и дело принимался что-то бормотать себе под нос и подергиваться всем телом. Казалось, что он преждевременно состарился. Он знал, что находится на границе чего-то нового, о чем не имеет ни малейшего представления. Один. Без помощи. Без проводника.

Нет никакого сомнения, что сновидения пришли вместе с появлением Юэна. Это как инфекция мозга, передающаяся паранормальным путем. А что он знает об этом черном тоннеле, дно которого покрыто водой, где обитают странные люди, прикованные пуповиной ко дну?

А то существо, что он издали видел в лесу? Сама его поза, каждое движение, каждый поворот головы говорили о его злых намерениях. Это не могло быть ни психическим расстройством, ни игрой воображения. Это была та же самая тварь, что карабкалась по стене его дома и преследовала его на поле для гольфа в самом первом сне. Все это были предостережения и предзнаменования того, что началось. Прямо сейчас, вокруг него. А разве самые простые предметы родного ему мира – зонтик на соседском балконе, его собственные чертовы полотенца, – разве они не предупреждали, что грядет сверхъестественное?

Существует другая реальность, и то, что он узнал об этом, – как и то, что он стал свидетелем жизни после смерти, – не принесло ему ни надежды, ни удовлетворения. Попытки осознать, что существует некий путь между миром живых и миром мертвых и на этом пути встречаются разного рода препятствия, практически свели его с ума.

Вероятно, тебе конец.

Юэн фактически разрушил тот мир, который Себ воспринимал как само собой разумеющееся. И не столько тем, что гадил и вносил хаос, а, главным образом, тем, что показал ему новую реальность, в которой было место сверхъестественному. «Ублюдок ты, Юэн».

Нелепость. Он боялся, что его мозг разорвет на части. Он был перенапряжен из-за того, что должен был принять. Разум не хотел ни реагировать на это, ни идти на компромисс с этой новой реальностью. На это хватало только его воображения.

Возможно, это могло происходить только в определенное время и только когда Юэн был рядом? Он хотел в это верить, потому что альтернатива казалась ему чудовищной. Об этом он даже думать не решался. Ему просто было нужно, чтобы все закончилось.

Перспектива выкинуть Юэна из своей жизни любым способом теперь казалась оправданной. Но почувствовать порыв к убийству – не то же самое, что совершить его. Хотя кто бы хватился Юэна? Он давным-давно обрек себя на одиночество. Ему было наплевать и на свое здоровье, и на личное счастье. Он явился сюда, чтобы угрожать, вымогать деньги, шантажировать при помощи средств, настолько необычных, что в них трудно было поверить, не говоря уже о том, чтобы предъявить их в суде.

Та тварь служила кому-то еще. Юэн проговорился о каком-то «недопонимании», значит, в это были вовлечены и другие. Предположение о каком-то тайном сговоре вовсе не было для него неожиданным. Но что это за тайный сговор?

Единственной задачей Себа должно теперь быть предотвращение дальнейшего вторжения этого тайного союза в его жизнь. Но куда делся Юэн? Вернулся ли он обратно сюда?

Больше идти ему было некуда.

Себ открыл щеколду на двери сарая. Это была небольшая деревянная постройка в конце сада на заднем дворе дома. Среди скопища разнообразных инструментов, пахнущих маслом и ржавчиной, он нашел нечто, напоминающее серп со стальными лезвиями для обрезки лужайки. Самое меньшее, что он должен сделать, – дать Юэну понять, что он больше никогда ни в каком виде не переступит порог этого дома.

Приближаясь к открытой двери главного входа, он вновь почувствовал, как у него отнимаются руки и ноги. При мысли, что «серп» может не сработать против того, что пришло сюда за Юэном, у него опускались руки.

Препятствия.

Тощий Лен. Убийца детей. Повешенный.

– Юэн, – он хотел окликнуть его строгим тоном, не терпящим возражений, но у него ничего не получилось.

– Юэн! – позвал он немного громче, но все еще недостаточно громко, чтобы быть услышанным на третьем этаже. Может, в этом все и дело.

– Юэн! – закричал он так громко, как только мог, заранее приготовившись спасаться бегством.

Ответа не было.

Себ зашел в дом.

Тишина смешивалась с ароматами сырого утреннего воздуха. Наверху тоже было спокойно. Но он не мог не представить себе, как те, другие, затаили дыхание там, наверху, если в их случае возможно вообще говорить о дыхании.

Ожидая, что внезапная вспышка света может спровоцировать какое-то движение, Себ включил свет на лестнице.

Ничего не произошло.

Казалось, он вот-вот может потерять равновесие от собственного сердцебиения. Тем не менее он поднялся на один пролет и оглядел коридор второго этажа.

Дверь в его спальню была закрыта так же, как и двери других свободных спален. Открытой была комната Юэна. Себ полагал, что таким они и оставили дом, перед тем как бежали из него до самого заповедника, как пара перепуганных детей.

Держа «серп» прямо перед собой как штык, он продолжал исследовать свой дом. Открыл дверь первой гостевой спальни и пошарил по стене в поисках выключателя.

Никого. Во всяком случае, никого, кого можно было бы увидеть. То же самое и во второй комнате. Его комната выглядела до банального обычно, если не считать комода, стоящего под углом ко входной двери, и сорванных жалюзи на полу. Она тоже была пуста: не было и следа того, что произошло здесь в ранние утренние часы.

Себ скользнул внутрь и открыл окно, чтобы проветрить комнату от запаха пота.

Комната Юэна выглядела точно так же, как и в последний его визит к незваному гостю. Пододеяльник на той стороне кровати, где полностью одетый спал Юэн, был скомкан. На прикроватной тумбочке так и стоял стакан.

Ванная была чистой.

Это был все тот же дом, который Себ знал всего несколько дней назад. До событий сегодняшнего утра, по крайней мере.

Он попытался убедить себя, все закончится после исчезновения Юэна.

Отныне и навсегда он будет полагаться на любые тревожные сигналы, которые пошлет ему его подсознание.

Крепче сжав свое оружие и включая свет по всему дому, Себ начал продвигаться к гостиной.

Когда он увидел, что рюкзак Юэна, а заодно и весь его рассованный по мешкам и коробкам хлам исчезли из гостиной, от счастья и призрачной надежды у него снова закружилась голова.

Кухня и кабинет тоже казались безопасными.

Кроме затхлого запаха пива и ароматов одежды Юэна, ничто – по крайней мере, материальное – не напоминало о присутствии его в этом доме.

Себ еще раз снизу доверху обыскал свой дом, стараясь на этот раз быть еще более внимательным. Когда он окончательно убедился в его безопасности, он закрыл парадную дверь и поднялся наверх.

Налив полный стакан бурбона, он тяжело опустился на кушетку.

Он ушел. Юэн действительно ушел. У него все еще оставался запасной ключ, но Себ обязательно поменяет замок. Еще следует все-таки позвонить в полицию и заявить на Юэна как на человека, досаждающего ему. Он опишет все произошедшее как акт запугивания, перечислит каждую деталь: угрозы, попытки шантажа и все прочее, о чем можно поведать закону.

А вот про другое следует молчать.

Линия поведения казалась невероятно простой и логичной, но Себ все еще никак не мог успокоиться: как мог этот человек так перевернуть всю его жизнь? Казалось, его вторжение длилось много месяцев, а не несколько недель.

Неужели все действительно закончилось? Он уже был готов прыгать от счастья, когда мысль об утреннем визитере омрачила его радость. Он подумал, что с такой силой справиться будет не так просто, как с бродягой, ставшим причиной ее появления.

Нет. Нельзя. Я не должен так думать. Юэн связывал его с этим, но эта дверь теперь отныне и навсегда будет плотно закрыта и опечатана. И с этим будет покончено. Наверняка.

Себу не хотелось оставаться одному. Он позвонил Бекки. Никто другой не смог бы войти в его положение. Кроме того, в свете последних событий Бекки вполне могла поддержать его. Ведь они вместе столкнулись с тем жутким видением. Он часто использовал слово «жуткий» в своих рассказах, но никогда не думал, что ему придется употребить его по отношению к собственной жизни. До сегодняшнего дня.

Она ответила быстро.

– Привет, Себ. – Сухость и недостаток теплоты в этих двух словах были налицо.

– Бекки, слава богу! Ты даже не…

– Я бегу на работу. Не могу говорить. Лучше перезвоню, – добавила она, но, очевидно, только в качестве извинения за ее грубый тон. Он ожидал, что она спросит, как он. Она не спросила.

– Хорошо-хорошо. Я бы не позвонил тебе, если бы это действительно не было так важно. Но столько всего случилось с момента нашей последней встречи. Помнишь, мы были в лесу рядом с пещерой? И тот сон? Все это вышло сейчас на совершенно иной уровень. Я…

– Себ. Я не знаю, что тебе сказать об этом. Я стараюсь совсем про это не думать. Мне тяжело говорить об этом, но весь этот уик-энд вывел меня из себя, и ты тоже. Прости, но это так. С того самого момента, как ты встретил меня на станции, все пошло не так. Я все еще пытаюсь избавиться от неприятных ощущений, оставленных этими выходными. Но мне нужно больше времени. Я действительно очень извиняюсь, но я реально не знаю, что я теперь думаю обо всех этих странностях.

– Бекки, он был здесь. Он приходил сюда, в мой дом. Человек, о котором я тебе рассказывал. Тот, которого я видел в окне. Он заявился… – Он сделал паузу и почесал затылок. Он чувствовал, что ему не хватало слов, чтобы выразить все, что он хотел рассказать. – Боже… Но был… еще один. Он пришел с ним. Об этом нелегко даже говорить, не то что уж поверить. Но он притащил это с собой. Притащил сюда, в мой дом. Оно появилось сегодня ночью. Бекки, я в опасности.

– Прости, Себ. Но мне действительно уже пора идти. Прямо сейчас. – Это звучало так, как будто она там, в далеком Лондоне, бежала вверх по лестнице. Он мог слышать стук ее каблучков и прерывистое дыхание. – И, должна признаться, я совершенно не представляю, что тебе сказать. Я даже не знаю, что ты хочешь услышать. Прости, мы никогда… Ну, мы никогда не были… Близки – это неправильное слово, не так ли? Но ты понимаешь, что я имею в виду. Мне сейчас трудно понять… то состояние, в котором ты находишься…

Себу с трудом удалось проглотить ком в горле. Он был, наверное, величиной с хорошую сливу. В нем было все – его страдания, ужас, смятение – все, что он пережил за последние несколько дней.

Бекки сменила тактику и попыталась немного подбодрить его:

– Но мы действительно старались поговорить об этом, ведь правда? Ты помнишь? Я уверена, что не скажу тебе ничего нового, кроме того, что уже сказала.

Была ли это жалкая попытка снизойти до того, чтобы чуть-чуть – самую малость – удовлетворить его отчаянную жажду дружеского внимания? Или он все придумал, и она не стала меньше уважать его?

Более тихим и спокойным тоном Себ проговорил:

– Я просто хотел с кем-нибудь поговорить. Рассказать тебе, как это было. И все. Как друг. С кем-нибудь, кто мог бы понять меня, – и как только он закончил, он осознал скрытую агрессию в своем голосе, и она ему не понравилась.

– Себ, пожалуйста, не будь таким. Мы не знаем, что там было на самом деле. И что бы мы ни думали… оно испугало меня. Я действительно очень напугана. И это все, что я знаю. Я даже не хочу думать об этом. Я не знаю, что ты… какую вещь ты сейчас заканчиваешь…

– Заканчиваю? Ты думаешь, я все это придумал?

– Я этого не говорила.

– Я ничего не сделал. Все это просто начало происходить, когда он появился. Я рассказывал тебе.

– Он? Тот парень, о котором ты мне говорил? Твой университетский приятель, который никогда не моет посуду? Ну да… Ты начал видеть его, и всякое такое… – Она едва заставила себя выговорить все это: она явно считала, что у него проблемы с головой.

Себ почти не слышал то, что она говорила потом, и понял это, только когда она уже почти закончила говорить.

– Ты был не в себе, Себ. Во время моего приезда к тебе ты совершенно точно был не в порядке. Прости, но я думаю, когда такие люди переживают острый приступ, они создают вокруг себя атмосферу, в которой трудно, даже невозможно находиться другим людям. Это как инфекционное заболевание, понимаешь?

– Но это не про меня! Я…

– Только так я могу объяснить себе все произошедшее. Те выходные были лишь частью того, в чем ты до сих пор пребываешь. Где пребывает твой разум.

– Ради бога, Бекки! Это серьезно. Он явился сюда, ко мне в дом. Физически. Он хотел, чтобы я кое-что для него сделал. Он требовал. Шантажировал. Только сегодня он вымогал у меня деньги. Он угрожал. А те рецензии в Интернете. Угадай, кто их писал? Он!..

– Прости, Себ. Но мне действительно пора. Все это ужасно, и не подумай, что я не сочувствую тебе, но, думаю, тебе нужна не я. Покажись врачу. Сделай это. И если кто-то пытается достать тебя, или что-то в этом роде, тогда тебе надо звонить в полицию. Не мне. Я не знаю, чем я могу помочь тебе. Прости, мне действительно нужно идти. Пока.

И она повесила трубку.

Часть вторая. В плену собственного тела

Глава 11. Здесь меня больше нет

Себ пролистал небольшой блокнот для заметок, любезно предоставляемый гостям отеля. Он сделал несколько записей-подсказок для звонка в полицию, надеясь, что они помогут ему не сболтнуть лишнее про события последних дней. Он испытывал острую необходимость как-то организовать свои мысли, но ухватить их было не так-то просто. Его разум, с одной стороны, напоминал разворошенный палкой пчелиный улей, с другой – вяло текущий ручей.

Он набрал номер полицейского участка в Бриксхеме. Ответивший полицейский обладал приятным голосом и характерным местным говором. Себ откашлялся.

– Я бы хотел подать жалобу.

Он изложил суть своей проблемы. Его неожиданно окрепший голос и явная заинтересованность собеседника на том конце линии воодушевили его: он даже не обратил внимания на то, что полицейский три раза переспросил имя его обидчика, прежде чем зарегистрировал заявление.

– Вы утверждаете, что этого человека зовут Юэн Александер?

– Да-да, все правильно, – в очередной раз подтвердил Себ и только тут понял, что это имя, очевидно, уже известно в местном отделении.

– Оставайтесь, пожалуйста, на линии. Я соединю вас с инспектором отдела расследований.

Вернувшись из природного заповедника «Бери Хед», Себ непрестанно пил, поэтому посчитал нецелесообразным обращаться в полицию в таком состоянии. Он не мог оставаться в своем доме на ночь, поэтому вызвал такси и поехал в отель в Торки. Он провел ночь в большой уютной комнате. Ночь, которая не была прервана кошмарами, которых Себ боялся до тошноты. Он хорошо выспался и проснулся далеко за полдень.

Правда, рано утром какая-то странная возня чуть было не разбудила его, но об этом у него не осталось никаких ясных воспоминаний. Он вздохнул с облегчением и надеялся провести здесь еще одну спокойную ночь.

Если бы Юэн вернулся к нему в дом, пока Себ прятался в Торки, там его ждал бы неприятный сюрприз: запасной ключ, который Юэн украл у него, больше не подходил к дверному замку. Весь предыдущий день с ним провозились слесарь и его помощник, которых Себ в срочном порядке вызвал сразу после осмотра дома. Пока они работали, Себ активно делал вид, что подравнивает края лужайки с помощью того самого «серпа», что избрал своим оружием. Юэну теперь не проникнуть к нему в дом, по крайней мере в своей физической оболочке.

Кроме того, он позвонил и заказал профессиональную уборку всего дома. Он распорядился, чтобы постельное белье и все, чего касался на кухне его незваный гость, было утилизировано.

Наконец-то он почувствовал, что снова взял свою жизнь под контроль.

Сидя у окна своего номера и глядя на залив, Себ думал о том, что необходимо возобновить работу над книгой, которую он забросил практически на две недели. Он катастрофически выпал из графика – как своей жизни, так и работы. Будучи человеком обязательным и ответственным, он всегда помнил о сроках и о том, чем, в соответствии с контрактом, ему может грозить их несоблюдение. Несмотря на события последних дней, он помнил, что через четыре месяца его книгу ждут в издательстве.

Если он как можно скорее не начнет работать над ней – а он, честно признаться, совсем не понимал, как сможет это сделать, – придется отодвинуть сроки ее сдачи. Это повлечет за собой изменение распорядка работы всего издательства, а он знал, как его издатель ненавидит это.

Он не мог сообразить, как выйти из сложной ситуации, изложенной им в черновике, как вернуть на сцену главный женский персонаж, от лица которого он задумал свой новый роман. Кроме того, в свете последних событий все персонажи его новой книги, равно как и сама история и ее развитие, казались ему пустыми и глупыми.

По крайней мере, он мог быть благодарен Юэну за то, что теперь точно знал, о чем будет его следующий роман.

А не бросить ли ему незаконченную работу и не написать ли новую историю обо всем, что случилось с ним за последние две недели? Это будет кстати, так как ни о чем другом он сейчас думать просто не мог. Но за четыре месяца? Обычно, чтобы написать книгу, ему требовалось больше года. Если отодвинуть срок сдачи, можно выиграть немного времени, надо только узнать, сколько точно. Интересно, что скажет издатель, если вместо одной книги, указанной в контракте два года назад, он принесет совершенно другую.

Внутри трубки, которую он прижимал к уху, раздался голос, назвавший его по имени:

– Мистер Логан.

Офицер полиции представился как старший инспектор отдела по расследованию преступлений Брайан Леон. Он говорил с улицы: на заднем фоне Себ слышал шум автотранспорта, двое что-то громко обсуждали где-то поблизости, залаяла собака, а ее хозяин громко одернул ее.

– Вы утверждаете, что этот парень досаждал вам?

– Да. – Себ уже был готов повторить все то, что сообщил дежурному офицеру, но ему не дали этого сделать.

– Где вы сейчас находитесь?

Себ нервничал, поэтому название отеля вылетело у него из головы. Пока бежали секунды, он чувствовал, что его долгое молчание может показаться подозрительным. Наконец он нашел меню местного ресторана и сообщил полицейскому название отеля.

– Понятно. Но вы ведь местный?

– Да, я из Бриксхема. И вот как раз из-за Юэна Александера мне приходится жить в этом отеле.

– Это так? – Детективу потребовалось какое-то время, чтобы переварить полученную информацию, и это усилило беспокойство Себа. – Вы сообщили моему коллеге, что только вчера видели мистера Александера, верно?

– Да.

– А когда именно вы видели его вчера в последний раз?

– Думаю, между четырьмя и пятью часами утра. Последний раз. И больше я его не видел.

– А раньше?

– Да. Он… э-э-э… он остановился у меня.

– Остановился у вас?

– В некотором роде. Но условия совместного проживания с ним в одном доме были совершенно неприемлемы. Для меня. Поэтому я и подал жалобу.

– Сэр, могу я попросить вас оставаться на месте? Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов при личной встрече.

– Конечно, – сказал Себ, и ему внезапно захотелось выпить.

– Я приеду, чтобы встретиться с вами.

* * *

В три часа пополудни он опознал тело Юэна. После этого он понял: что бы он ни говорил в полиции, это не будет иметь никакого смысла.

Он решил не рисковать, чтобы не сказать то, что могло показаться нелепым, поэтому молчал всю дорогу, пока они ехали из больницы в полицейский участок. Во время поездки он пытался справиться с шоком и принять эту чудовищную мысль о смерти Юэна и о том, что он мог быть к этому причастен.

Детектив оставил его в комнате для допросов. Он сидел, сжимая между ладоней кружку с уже остывшим растворимым кофе. Он не был арестован или взят под стражу, но его разум, та малая его часть, что еще могла функционировать после того, что он увидел в больничном морге, говорила ему, что это вовсе не означает, что он вне подозрений.

Даже сейчас полиция вполне могла наблюдать за ним: под самым потолком в дальнем углу комнаты висела видеокамера. Могут ли они при помощи одного лишь наблюдения определить, виновен человек или нет?

Ему было трудно принять то, что ему сообщили. Оказалось, что Юэн умер этой ночью. Он умер в гостевом доме у береговой линии, в Пейнтоне, в закрытой изнутри комнате. Парадная дверь гостевого дома закрывалась и запиралась на замок в десять часов. Хозяева, пожилая супружеская пара, не видели, чтобы кто-то входил в здание после десяти. Обо всем этом ему рассказал детектив, приехавший днем к нему в отель. Пока Себ дрожал и мешкал около «Бери Хед», слишком напуганный, чтобы идти домой, Юэн, должно быть, забрал свои вещи из его дома и отправился в Пейнтон.

Между хозяевами гостевого дома и Юэном произошло небольшое недоразумение по поводу оплаты, которое Юэн обещал уладить в ближайшее время. После этого Юэн закрылся в той же самой комнате, которую занимал в течение двух недель до своего краткосрочного визита к Себу и из которой больше не вышел, и начал пить.

Хозяева утверждали, что слышали, как жестяные банки постукивали в одной из его сумок, когда он пришел к ним тем утром. Он умер ночью. На следующее утро в комнате обнаружили шесть пустых банок из-под сидра. Значит, Юэн ночью хорошо загрузился, как и Себ, находившийся через залив от него в Торки. Хотя условия Себа были куда более комфортабельными, да и помощник – не какое-то дешевое пойло. Чтобы спокойно провести ночь, Себ ополовинил бутылку дорогого французского коньяка «Курвуазье Наполеон».

Еще хозяева вспомнили о небольшом инциденте, случившемся около трех часов утра. Из комнаты Юэна послышались крики о помощи. Больше детектив ничего не рассказал Себу. Но Себу было достаточно этих мелких деталей, чтобы он представил себе всю трагедию, развернувшуюся за закрытыми шторами. Он не поделился своей догадкой с детективом, хотя, видит бог, ему очень этого хотелось.

С самого момента встречи с Себом все в поведении и интонациях голоса старшего инспектора Брайана Леона говорило о беспросветной тоске, с которой он связывал дело о безвременной кончине Юэна. К возможности стороннего вмешательства он отнесся без особого энтузиазма.

– Резкий вскрик. Или что-то похожее. Потом еще один или два. И тишина. Весьма неприятное происшествие для пожилых хозяев гостиницы.

Долгое отсутствие Юэна и странная тишина в его номере встревожили хозяев гостиницы, и в девять утра они решили зайти к нему. Тогда-то они и обнаружили его мертвым.

– Под окном, около кровати. Он протягивал руки, как будто пытался открыть окно. Шторы были сдвинуты в сторону.

Когда в перечислении всех известных деталей детектив дошел до этого места, Себ поспешил уведомить его об эпилепсии Юэна и рассказал о последнем припадке, свидетелем которого он стал в своем собственном доме. Он также сообщил, что то состояние, в котором Юэн пребывал в последнюю ночь своей жизни, было для него вполне обыденным из-за его непомерной приверженности к алкоголю. Кроме того, хотя пожилая чета утверждала, что ночь Юэн провел в полном одиночестве, его крики могли быть обращены к кому-то или чему-то, что, вероятно, привиделось ему по пьяни.

После того как прибыла скорая, врачи определили причину смерти Юэна – остановка сердца. Патологоанатом больничного морга в Торки согласился со своими коллегами, добавив, что причиной остановки мог быть шок. Верность этого предположения могло подтвердить вскрытие.

Ирония создавшегося положения не укрылась от Себа. Он не оказался бы в комнате для допросов в этом Богом забытом отделении полиции, если бы не подал заявление на Юэна. Их ничто не связывало, и, если бы не его добровольное признание в знакомстве, никто не связал бы его со смертью очередного приезжего.

В гостинице Юэн зарегистрировался под именем М. Л. Хаззард и среди тех, к кому нужно обратиться в чрезвычайной ситуации, указал имя Артура Мэкена с вымышленным номером телефона. По правде говоря, хозяева гостиницы и не надеялись увидеть его после того, как он первый раз ушел от них, поэтому очень удивились, увидев его снова накануне смерти. Он оплатил двенадцать ночей из прожитых четырнадцати и, когда вернулся, пообещал вечером следующего дня заплатить за две оставшиеся, плюс еще за одну ночь, которая стала его последней. Этот счет так и остался неоплаченным.

Оказывается, даже после смерти Юэн умудрился впутать Себа в историю и подпортить ему жизнь, как постоянно делал это при жизни.

Как раз перед тем, как детектив вернулся в комнату для допросов, Себ начал постепенно оправляться от шока. Он понял, что его первоначальная реакция на эту новость была связана с чувством вины за то облегчение, которое он испытал, услышав ее. Но тут он подумал о том, что, или, вернее, кто, мог появиться у кровати Юэна и остановить его сердце просто одним своим появлением. Новая волна страха охватила его.

Если он зайдет внутрь… мало тебе не покажется. Поверь, ты этого не хочешь. Так сказал Юэн позапрошлой ночью, когда втиснулся в его спальню.

Себ вновь почувствовал, как у него дрожат колени при одной лишь мысли о том, что напугать Юэна до смерти мог тот убийца.

Юэн тогда назвал его имя: Тощий Лен. Повешенный за убийства детей. Он описал его как «тень», как «препятствие» и там, около «Бери Хед», бормотал что-то про «переход двойника». Его мысли прыгали: он никак не мог сосредоточиться ни на чем другом, кроме того, что его послали за ним. Но это из-за меня! Из-за меня он пришел. Они послали его.

Себ, словно в кинотеатре, прокручивал в уме события предшествующих дней, произошедшие в его доме. Он все яснее и яснее понимал, насколько на самом деле хрупкая штука – жизнь.

Вошедший детектив с шумом выдвинул стул с противоположной стороны стола.

– Вы утверждаете, что он вымогал у вас деньги? И именно за этим он прибыл сюда?

– Да, насколько я знаю. А еще он хотел, чтобы я написал за него книгу.

Когда Себ выложил эту информацию, казалось, у детектива Леона появилась новая версия относительно мотива преступления. Она касалась шантажа и вымогательства. Какое-то время он сосредоточенно обдумывал услышанное. Потом наконец попросил Себа рассказать об этом подробнее. Тот выложил ему историю, которую отрепетировал в номере отеля, отчаянно надеясь на то, что полицейский не разберется в том, что ему подсовывают хорошо отредактированную версию.

– Мне не все ясно, мистер Логан. Прежде всего, объясните, как получилось, что он остановился у вас. Он был вашим гостем?

При первом намеке на перекрестный допрос Себ уже в который раз за этот день задумался: а не запросить ли ему адвоката? Любой ценой он должен был скрыть все, что сопутствовало появлению Юэна в Торбей.

Голосом менее уверенным, чем несколько мгновений назад, он предпринял попытку объясниться.

– Как я уже говорил, я постоянно сталкивался с ним. Он преследовал меня. Наблюдал за мной. Подбирался все ближе. И, когда он неожиданно встретился мне на дороге, я буквально открыл перед ним дверь. Я только что проводил подругу и ехал со станции в Пейнтоне и… ну, я… – Себ изо всех сил старался не проговориться, что был напуган. – Технически он был моим другом. Старый университетский приятель. Но он столько всего наворотил, когда я впустил его в свой дом в Лондоне…

– Вы сказали, это было двенадцать лет назад. Тогда вы виделись с ним в последний раз?

– Все верно. Я хотел узнать, что он хочет от меня, а потом выпроводить его из своего дома. Но он остался. Напился. Он был уже изрядно подшофе, когда мы встретились, но все равно продолжал пить. Наступил вечер.

– Это был вечер воскресенья?

– Да. Когда я попросил его уйти, он отказался. А потом случился этот ужасный припадок… Я хотел сказать, очень сильный. Я думал, он умер. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Что же я, совсем бесчувственный чурбан, чтобы выгнать его после такого? Так он остался на вторую ночь.

Я был в растерянности и не знал, что делать, куда звонить: вам, в скорую или в какую-нибудь социальную службу. Его мучили припадки, он употреблял наркотики, фактически был бездомным алкоголиком. Я предложил снять ему комнату за мой счет, но он отказался. Тогда, во вторую ночь, мы крупно повздорили. Разругались в пух и прах. На это было множество причин, но самая главная – его непомерные требования. Я никак не мог отделаться от него, а он пребывал в твердой уверенности, что имеет полное право оккупировать мой дом и заставлять меня писать за него книгу, в то время как сам он будет сидеть и поплевывать в потолок. Это выводило меня из себя.

– Но вы так и не позвонили нам.

– Я думал… что сам справлюсь с этой ситуацией. Было очень неловко. Я не хотел привлекать внимание. Но главной его целью было удостовериться, что я буду ему помогать. Потом он начал требовать деньги. Он залез в мой кабинет и просмотрел мои финансовые документы, чтобы узнать о состоянии моих счетов.

– Понимаю. Приводили ли ваши ссоры к какому-либо грубому физическому воздействию?

Сначала Себа бросило в жар, потом в холод, потом, когда он осознал, что детектив видел его реакцию, снова в жар. Он вспомнил про стычку у «Бери Хед» и о возможных синяках и ссадинах, которые могли остаться на коже Юэна после их неуклюжей потасовки.

– Да, немного. Вчера, рано утром, когда мне удалось наконец вытащить его из дома под предлогом прогуляться до заповедника «Бери Хед». По дороге мы опять разругались… Я вообще по натуре не драчун, но иногда бывают мгновения. Как раз тогда он и стал требовать деньги. Меня захлестнула такая злоба, что в глазах потемнело, и я набросился на него с кулаками.

Но он сбил меня с ног. Несмотря на свой образ жизни, он всегда был чертовски силен. Потом он сбежал. Это был последний раз, когда я видел его. Вчера, рано утром. Он вернулся в мой дом, чтобы забрать свои вещи. После всего, что произошло, я не мог оставаться дома, уехал в Торки и снял там номер, но сначала сменил замки. Исходя из того, что вы мне рассказали, он, очевидно, отправился в гостиницу в Пейнтоне…

Детектив кивнул, словно бы соглашаясь: вероятно, он уже навел справки в администрации отеля «Коммодор» обо всех передвижениях Себа. Себ надеялся, что так и есть, так как видеокамеры отеля могли подтвердить, что прошлой ночью он не покидал своего номера, поэтому никак не мог убить Юэна, находящегося в отеле другого городка на противоположном берегу залива.

– Вы не знали, где он остановился перед тем, как прийти к вам?

– Не имел ни малейшего понятия. Он рассказывал мне не все. Знаете, он любил казаться загадочным. Многое скрывал и о себе, и о том, где он был и что делал. У меня создалось впечатление, что он был замешан в чем-то нехорошем, в какой-то группировке. Он с неохотой говорил об этом. Больше мне ничего не известно, так как он не вдавался в подробности своей жизни. Думаю, ему больше негде было взять денег, и поэтому он отправился искать меня. Вы же знаете, что мои книги пользуются популярностью. По крайней мере, мне его мотивы показались именно такими.

Детектив снова кивнул, взгляд его, несмотря на непроницаемость, казался задумчивым.

– Это очень похоже на то, что сегодня утром рассказала нам его мать.

– Она, должно быть, очень стара.

– Восемьдесят восемь. Но она уже три года не видела своего покойного сына. Она сообщила, что он где-то учился. Больше ничего интересного. Единственный раз, когда он дал о себе знать, он попросил у нее денег. Странно, но у меня создалось впечатление, что она относится к собственному сыну настороженно – если не сказать с испугом. Она нашла кого-то, кто займется организацией похорон. Мы предложили прислать его вещи к ней в Манчестер, но она сказала, что они ей не нужны.

Себ вспомнил две картонные коробки, наполненные бумагами, и представил себе, как они трясутся в кузове мусоровоза. Он почувствовал такое злорадство, что ему захотелось вскочить и громко рассмеяться. Когда это чувство прошло, он ощутил печаль оттого, что этой куче бумаги, великой книге Юэна, которой, как он считал, суждено изменить саму концепцию мира, была уготована такая жестокая судьба. Труд, которому Юэн посвятил всю свою жизнь, отправится на свалку или на мусоросжигательный завод. Все зафиксированные им безумные, но удивительные события, о которых ему удалось узнать. Себ и мечтать не мог, чтобы придумать такой заключительный аккорд к какому-нибудь из своих произведений.

Детектив сверился с записями в своем блокноте.

– У меня также есть свидетельства того, что все, с кем он когда-либо был знаком, старались не поддерживать с ним дальнейших отношений. В любом случае будет сделано вскрытие, чтобы подтвердить причину его смерти. Кроме того, сейчас в нашем распоряжении его старые медицинские карты. Но если не всплывет что-нибудь еще, сомневаюсь, что мы встретимся с вами снова. Спасибо, что опознали тело.

Офицер встал.

– С вами все в порядке? Если нужно, мы можем организовать консультацию специалиста помощи жертвам насилия.

– Нет, спасибо… Все произошедшее несколько потрясло меня… Я даже не знаю, как я себя чувствую.

– Это нормально. Немного вины за чувство облегчения, что все так закончилось, да? – Офицер чуть заметно понимающе улыбнулся. – Вас отвезут в отель.

– Спасибо.

– Может, подкинуть что-нибудь для следующей книги, а?

Это было первое признание детектива в том, что Себ известен среди местного населения. Он не знал, стоит ли ему как-то на это отреагировать. Ему казалось непозволительным отнестись к этому легкомысленно. Но, похоже, старший инспектор был другого мнения и решил допустить некоторую фамильярность.

– Моя жена читала некоторые ваши книги. Особенно ей нравится про вересковую пустошь.

– О, передайте ей мои благодарности. Мне было приятно это услышать.

– Но у нее какие-то проблемы с последней, про корабль. Не помню, как она называется и что там ей не понравилось.

Глава 12. Вторая смерть

Итак, вот где умер Юэн: Бич-роуд, № 15.

Улица состояла из двух рядов двухэтажных таунхаусов, выкрашенных в разные цвета – от кораллово-розового до синего, как утиное яйцо, – со скамейками для пикников на выложенных плиткой передних двориках и высокими пальмами, машущими своими зелеными лапами за низкими стенами заборов, бегущих вдоль фасадов.

Постоянные вывески по всей длине улицы рекламировали телеканал «Sky», аренду комнат, пятизвездочные отели и рестораны. Возможно, в межсезонье улица выглядела немного усталой, но в любое время года под ясным голубым небом она без труда создавала впечатление улицы для семейного отдыха, с уютными комнатами, мясными лавками и загорелыми дедушками, приветствующими вас кружкой самого лучшего в округе пива.

Себ всегда был без ума от Пейнтона, особенно от улочек, идущих вдоль моря и выходящих на эспланаду. Маленькие отели виделись ему живым воплощением английского комфорта, ожившей поэзией Ларкина[32] в сочетании с живой социальной историей; местом, где пенсионеры и молодые семьи все еще проводили свой ежегодный отпуск и куда съезжались на долгие выходные.

Этот район не был осовременен, как Дартмур или Тотнес, поэтому городок оставался более доступным для проживания и хранил отголоски прошедшей войны. Он двигался в ногу со временем там, где это было необходимо, и оставался морским курортом для простых людей. Таким было его впечатление об этом городке, когда он заглядывал сюда во время своих длительных прогулок по побережью. Но Себ знал, что отныне его взгляд на Пейнтон будет иным.

На востоке, над пирсом и береговой линией, кричали чайки. Дальше располагался кинотеатр, гольф-клуб, оформленный в пиратском стиле, и рыбный ресторан, где он любил поесть хрустящих кальмаров, – и повсюду, насколько хватало глаз, расстилалась голубая гладь моря. Полупустая ярмарочная площадь сверкала и переливалась огнями.

Мимо прострекотал мотороллер, за которым трусил джек-рассел-терьер. Себ отошел в сторону, затем опять обратил свой взор на маленький отель «Бич Хэйвен». Это не должно было случиться здесь. Юэн не имел права притаскивать это сюда.

Выдвижной зеленый тент укрывал окна нижнего этажа, комнаты наверху прятались за сеткой. На окне, за которым виднелась лестничная клетка, белой краской при помощи трафарета был выведен рейтинг отеля. Все выглядело мило, аккуратно и чисто: ухоженные деревья, сам кирпичный домик, свежеокрашенный в мятно-зеленый, с белым дверным проемом и подоконниками. Себ наклонился, открыл крошечную калитку и вошел. Парадная дверь оказалась закрыта, но горело сообщение о наличии свободных мест. Он позвонил в звонок и стал ждать.

Со дня смерти Юэна прошли три относительно спокойных дня и три напряженные ночи. Бóльшую часть времени Себ провел, гуляя по заповеднику и вокруг Торкийской гавани, иногда уходя дальше к маяку, что высился в конце судоподъемного эллинга в Бриксхеме. В эти дни он понял: что бы он ни делал, куда бы ни шел – он постоянно думает о Юэне.

Он разговаривал со своим агентом, отвечал на сердитые электронные письма издателя и представителей кинокомпаний, которые снимали фильмы по его книгам, но делал это наспех. Его жизнь, предшествующая воссоединению с Юэном, больше не представляла для него особой важности. Насколько неприятной была для него встреча с бывшим соседом по квартире, настолько значимым для него оказалась встреча с чем-то действительно необыкновенным. Все, что ему пришлось испытать, заставило его задуматься, мог ли он теперь писать о чем-то другом. Его восприятие мира и своего места в нем фундаментально изменилось. Глядя на мир новыми глазами, он задумывался над тем, были ли его новые ощущения сродни набожности, благоговению.

К двери подошел пожилой человек. Он был большим и плотным и занимал весь дверной проем. Из-под коротких рукавов рубашки торчали крепкие, мускулистые, похожие на волосатые бревна руки, яркое утреннее солнце светило ему прямо в лицо, и стекла его тонированных очков отбрасывали блики, скрывая выражение глубоко посаженных глаз.

Себ представился, прежде чем начать объяснять свое появление в этом гостевом доме в связи с внезапной смертью их постояльца. Упоминание последнего заставило хозяина гостиницы напрячься: он был слишком ошеломлен, чтобы хоть как-то отреагировать на столь неожиданное заявление. Но щедрое предложение Себа оплатить оставшийся счет Юэна было встречено благодушно. Хозяин ответил с сильным акцентом, который выдавал в нем выходца откуда-то из Западного Мидленда:

– Вы говорите, он был вашим другом?

– Когда-то и не очень долго. Мы не виделись много лет, пока недавно не встретились. Тем не менее, когда полиция сообщила мне о его смерти, я был шокирован, я и сейчас еще не совсем оправился от этого происшествия. – Себ перевел взгляд на здание. – Здесь. А у меня он провел два дня, как раз перед самой своей смертью. Он не очень хорошо себя чувствовал.

Хозяин гостиницы продолжал оценивающе разглядывать Себа.

Себ еще раз упомянул о своем желании покрыть неоплаченный счет.

– Это самое малое, что я могу для него сделать. Очень странно, но я чувствую себя в некотором долгу перед ним. Кроме того, мне бы очень хотелось задать вам пару вопросов, касающихся его смерти… о том, как он умер. Я имею в виду ту ночь… Все это произошло столь внезапно… Полиция ничего мне толком не рассказала.

Хозяин наконец расслабился и назвал свое имя – Рэй. Себ прекрасно понимал, что даже упоминания имени Юэна было достаточно, чтобы вызвать у окружающих весь спектр чувств от опасения до настоящего ужаса.

– Вам лучше войти и поговорить с женой. Она лучше разбирается во всем этом.

Себа представили Дот, которая появилась из кабинета и встала за стойку администратора, оборудованную в нише под лестницей.

Маленькая стойка напоминала кафедру священника в церкви. Но даже на ней умещалось огромное количество рекламных брошюр, канцелярские товары и все необходимое для регистрации постояльцев. Где-то позади, в кабинете, зазвонил телефон.

– Я возьму, – сказал Рэй, затем кивнул своей пухлой безволосой головой в сторону Себа. – Этот парень был другом того, из третьего номера.

Когда Себ увидел, с каким ужасом она посмотрела на него, он тут же дал несколько другое определение слову «друг» и в сотый раз повторил отредактированную и улучшенную речь, проясняющую историю его взаимоотношений с Юэном.

Он тут же возрос в глазах Дот, когда извлек свой пухлый бумажник и, достав кредитку, вознамерился немедленно погасить задолженность Юэна в «Бич Хэйвен».

Себ ощущал некоторые неудобства из-за того, что ему приходится платить за информацию, но он отчаянно нуждался в доказательствах того, что Юэн на самом деле умер в результате приступа. Ему нужны были подтверждения того, что именно изношенный организм Юэна, его слабое здоровье, годы тяжелой жизни, прием алкоголя и прочих вредных веществ и стали основной причиной его смерти. Ему необходимо было верить в то, что кто бы или что бы ни преследовало Юэна, оно не могло вызвать остановку сердца одним своим появлением. То, что смерть может быть вызвана при помощи вмешательства чего-то сверхъестественного, и то, что ожидало жертву после смерти, терзало Себа вот уже несколько дней: все его мысли были направлены только на решение этой загадки.

Дот вернулась из кабинета со связкой ключей, прикрепленных к большому пластмассовому шару. Выходя из-за своей крохотной кафедры, она проговорила:

– Пойдемте. Я покажу вам комнату.

Рэй, тяжело ступая, вышел из кабинета и остановился у лестницы, не горя желанием присоединиться к экскурсии.

Маленький отель был чистый и простой, но стильный. Чувствовалось, что в этот бизнес были вложены немалые деньги и он являлся любовью и гордостью своих владельцев, – это только усугубляло недостойное поведение Юэна. Но ему уже давно было наплевать на всех, кто не имел никакого отношения к его мрачным эгоистичным делам. То немногое сочувствие, которое проявилось в сердце Себа со дня смерти Юэна, немедленно испарилось.

Когда они стояли у третьего номера с медной цифрой на белой, недавно покрашенной двери, Дот сказала:

– Мы пришли утром, потому что он так и не заплатил. Слышали бы вы, как он кричал ночью. Он разбудил леди, которая снимает номер за стенкой, и постояльцев с верхнего этажа. Мы с мужем тоже всё слышали. Но потом все стихло.

Открыв дверь, Дот кивнула, приглашая его войти. Она не разделяла внезапную нервозность Себа при виде открытой двери.

– Он любил выпить, это сразу было понятно, но он сидел один на один с собой, никого не трогал. Не думаю, чтобы он часто выходил куда-нибудь. Никогда не ел наш завтрак. Думаю, он его просыпал. Один раз видела, как он ел чипсы.

Себ проследовал за Дот в маленькую, но ухоженную комнату. Там стояла кровать со встроенной тумбочкой, платяной шкаф, небольшой письменный стол и телевизор с плоским экраном, прикрепленный к стене.

– Мы провели здесь генеральную уборку и хорошенько все проветрили. – Дот сделала паузу и сморщила нос. – Только между нами: не думаю, что он хотя бы однажды принимал душ.

Себ откашлялся.

– Конечно, у него, как и у всех, были свои заморочки.

– Да, в наши дни трудно судить о людях. Все эти их тату, пирсинг и всякие прочие штучки, но мы с мужем никогда не принимаем скоропалительных решений. Живи и не мешай жить другим – вот наш принцип. Порой принимать решения очень нелегко: когда он только вошел, мы долго думали, сдавать ли ему комнату. Ну, знаете ли, этот запах… Потом было слишком поздно: он заплатил сразу за двенадцать дней. Потом сказал, что останется еще на несколько, и попросил оставить комнату за ним. Мы так и сделали, но не получили денег, когда он вернулся. Знаете, нам его все-таки немного жалко. Он был таким одиноким. В какой-то депрессии. Но из-за его пьянства мы буквально считали дни до того, как он съедет. Вот здесь мы его и нашли: около батареи, под окном.

Дот прошаркала к окну, чтобы воссоздать для Себа картину произошедшего.

– Вот здесь он лежал, свешиваясь каким-то образом с кровати. Руки вытянуты вперед, как будто он пытался вырваться. Все еще в своей одежде. Я думаю, у него с собой вообще больше не было никакой одежды – только какие-то коробки с бумагами. Полицейские проверили все его вещи. Они надели перчатки, когда всё здесь осматривали, но коробки с собой не взяли. Им вообще не хотелось к ним прикасаться из-за запаха. Сказали, что кто-нибудь потом приедет и заберет их, но до сих пор так никого и нет. Вот они, эти коробки. Представляете, повсюду таскать такое с собой? Жуткие звуки, знаете ли. Крик, резкий такой – и все так внезапно.

Себ кивнул, стараясь выглядеть как можно более внимательным.

– Может быть, кто-нибудь еще слышал что-то?

– Это самое странное: леди, что снимала комнату дальше по коридору, сказала, что за ночь до смерти мистера Хаззарда слышала кого-то в его комнате. Его самого там точно быть не могло. Ох, простите, мистера Александера. Но тогда ведь мы этого не знали. Он ведь представился чужим именем. Эта леди рассказала Рэю о шуме в номере мистера Александера… Пожаловалась, так сказать, на соседа из третьего номера. Ее здесь больше нет, иначе я попросила бы ее рассказать вам то, что она рассказала мне. А мне она рассказала, что видела кого-то за день до смерти мистера Александера. Он стоял на четвереньках и стонал, как будто ему было плохо. Вон там, в коридоре. Похоже было, что он плакал. Хотя мы не видели, чтобы кто-нибудь входил. А еще леди подумала, что тот человек был мертвецки пьян.

Но, как я и сказала, это было за день до того, как мистер Александер вернулся и отошел в мир иной. Это было тем более странно оттого, что леди выглядела действительно испуганной. Вот уж он дал шороху, как говаривал, бывало, мой старый папочка, напустил на нее страху! Кто бы там ни был, но он что-то напялил на свою голову, мешок какой-то, что ли, или наволочку. Вот что она рассказала. Ничего подобного я в своей жизни не слышала, а вы? Она тогда быстро захлопнула свою дверь, а утром все рассказала Рэю.

Себ чувствовал, что должен сказать что-то вроде «как странно» или «как необычно», но ответ застрял у него в горле.

Теперь, когда у Дот был слушатель, остановить ее было невозможно.

– А я и говорю ей, вот как сейчас вам, что мистера Александера нет в номере. И не могло быть. Никоим образом. Мой муж всегда просыпается, когда кто-то приходит. А на тот момент у нас, почитай, пусто было: леди во втором номере и пара на втором этаже. Все пожилые, и все к девяти уже возвращались. Поэтому это никак не мог быть друг мистера Александера. Прежде всего, как он мог к нам попасть?

Утром мы поговорили с горничной, и она сказала, что постель мистера Александера была нетронута – никто на ней не спал, как и в предыдущую ночь, когда его тоже не было. Так что никоим образом. Но все это выглядит как-то странно, очень странно. Потому что пожилая чета из пятого сказали, что за день до возвращения мистера Александера тоже видели кого-то в этой самой комнате. Он выглядывал из окна, и что-то было у него на лице – это повергло их в шок. Они пришли к Рэю и заявили, что парню из третьего номера надо срочно проверить голову, понимаете? Что шуточки его совсем несмешны. Если бы были постояльцы с детьми, сказали они, то это могло бы их сильно испугать.

Себу пришлось приложить усилие, чтобы сказать так, чтобы его услышали:

– Они видели что-то… кого-то?

– Трудно сказать, я ведь только передаю вам то, что мне рассказал мой муж. А когда я на следующий день спросила их самих, Гибсонов, они не захотели со мной об этом говорить. Знаете ли, их это очень разозлило. Но в тот день мистера Александера здесь не было. Он даже ночевать не приходил. А потом мы видели, как он пришел через парадную дверь.

Должно быть, это просто шторы так висели и свет так падал на окно. Могу поспорить. Но Гибсоны клялись, что ясно видели какого-то парня в той комнате и что он стоял у окна и смотрел вниз. Еще сказали, что костюм у него был странный. Да, точно. Эта деталь и делает все это таким странным. Я имею в виду, такой старый черный костюм, а голова, они сказали, такая огромная. Миссис Гибсон сказала, что-то вроде лошадиной попоны на голове, понимаете? Лошадь с белым мешком на голове, и прорези для глаз. Вот так. Уж не знаю, были ли они сами в порядке. Потому что сказали потом, что он как будто сжался, стал меньше, понимаете? А потом раз! – и его вовсе не стало.

– Не кажется ли вам, что леди из номера дальше по коридору тоже видела нечто похожее?

У Дот стало такое лицо, как будто она раскусила что-то очень неприятное.

– Я не люблю подобные вещи, знаете ли. У меня от этого голова начинает болеть. И никто из постояльцев никогда не рассказывал мне ничего подобного, а мы владеем этой гостиницей уже тридцать лет. Но мне приходится думать, знаете ли, об этом парне из третьего номера. И это еще одна причина, почему я не хотела, чтобы он был здесь. Я вовсе не хочу показаться жестокой или предвзято судить о людях: мы – люди широких взглядов, ведь мир не стоит на месте, но мне кажется странным, что с появлением этого человека мои постояльцы стали видеть всякое такое. Хотелось бы мне сказать, что они всё это придумали, но я не уверена, что могу это сделать.

* * *

После экскурсии к месту смерти Рэй помог Себу перенести три большие коробки и рюкзак Юэна в его машину, которую он припарковал на обочине напротив гостиницы. Рэй и Дот явно были рады «высвободиться от них». После того как мать Юэна отказалась от этих коробок, а полиция не спешила их забирать, они совсем не представляли, что с ними делать, и перенесли их в свой кабинет.

– Мы хотели еще похранить их несколько недель, а потом отдать мусорщику, – сказал Рэй, прежде чем Себ тронулся с места. – От них порядком несет даже при открытых окнах.

Глава 13. Я и вправду видел свою сестру

Общество Психологических Исследований – ОПИ. Том 4. Факт № 37. 1963. «Мистер Б.»

Я знаю, что это место, где мы появились, аналогично тому миру, что я покинул, и по времени, и по естественным законам, которые управляют им. Мы можем видеть мир, который мы покинули, точно таким, каким он был до нашего ухода, и только свет совсем другой. Но мы стоим на пороге бессмертия, на пороге вечной жизни. В этом я теперь не сомневаюсь.

Я фактически уже сделал первый шаг, отправившись в путешествие, которое предстоит всем нам после смерти тела: я выразил свою волю и видел присутствие чего-то великого, может быть – самого Бога. То, что мне удалось сохранить свою индивидуальность, остаться самим собой, – само по себе чудо, а решившись на большее, я изменюсь, но лишь в лучшую сторону. Это самое величайшее путешествие, в которое только может отправиться человек. Х. был прав, и я слишком долго скептически относился к вере своей жены.

Х. заслужил мое глубочайшее уважение, я верю в него. Как Христос – моя жена часто сравнивала его с Ним, – он остался непоколебим в своих убеждениях, несмотря на осмеяние и гонения. Он достиг своей цели, как достигнем и мы.

* * *

Себ вернулся домой и поставил коробки на пол в кабинете. Затем ни один час ходил вокруг них. После нескольких кофейников с крепким кофе сердце его грохотало, а кожа стала холодной и влажной.

Шок от неожиданной кончины Юэна почти прошел, но он едва балансировал на грани, чтобы не поддаться новой навязчивой идее. Несмотря на круговерть событий последних нескольких недель, бросавших его от ужаса к ярости и обратно, его воображение уже было готово к пробуждению: то, что впервые побудило его посвятить свою жизнь художественной литературе более тридцати лет назад, уже с бурлением и кипением всплывало на поверхность из глубин его души. То, что произошло за последние две недели – быстрая смена настроений, мыслей и впечатлений, – выдернуло его из гнилого болота, которое медленно засасывало его на протяжении двух лет.

Неприятный запах от коробок действительно оказался непереносимым и вскоре заполнил весь кабинет. Себ открыл все окна на третьем этаже и настежь распахнул двери балкона в гостиной, стараясь избавиться от застоялых запахов Юэна и его пыльных бумаг. Чтобы исследовать содержимое рюкзака, он загнал машину в гараж и достал пару резиновых перчаток, в которых обычно работал в саду.

Он незамедлительно выбросил все предметы одежды в мешок для мусора, равно как и пару ботинок с подошвами, протертыми от бесконечных пеших шатаний Юэна по миру до толщины бумаги. Старую «нокию» он отложил в сторону: батарейка села, а зарядки к ней не было. Из глубин рюкзака он извлек антикварный аудиоплеер Sony с разбитой крышкой и двадцать компакт-дисков с музыкой Bathory, Emperor[33], Frenzy[34], The 13th Floor Elevators[35] и Coil[36]. Диски вместе с плеером отправились в мешок.

Кроме того, от Юэна ему перешло по наследству небывалое богатство – целых шесть фунтов и тридцать семь пенсов, спрятанных в носке ботинка, испускающего убийственный аромат.

Со старым мобильником в руках Себ вернулся наверх. Все остальное содержимое рюкзака покоилось в мусорном баке, ожидая вывоза на утилизацию: сбор мусора обычно проходил по четвергам.

В коробках также находились пятьдесят четыре старые картонные папки. Они были бледно-зеленого цвета и навевали воспоминания о канцелярских товарах семидесятых годов. На каждой папке стоял штамп: «Общество Психологических Исследований – (ОПИ) – СЕКРЕТНАЯ ИНФОРМАЦИЯ». Дальше шел заголовок, «Изучение пациентов», номер тома и дата. На первый взгляд большинство папок было оформлено в шестидесятых. Сами документы были чем-то заляпаны и источали гнилостный запах сырости, но текст еще можно было прочитать. Каждый листок бумаги представлял собой официальный бланк, заполненный черным машинописным текстом. Заголовок каждого документа совпадал со штампом на папке, но за номером описанного факта шло имя пациента, дававшего показания. На многих отчетах в первых нескольких папках встречались одни и те же имена.

Доставая наугад отчеты из папок, Себ поначалу читал тексты выборочно, но вскоре уже не мог оторваться. Его реакцией был восторг, смешанный с ужасом.

[ОПИ. Том 7. Факт № 28. 1963. Миссис К. Харлоу]

Я вновь оказалась высоко над землей. Я смотрела вниз со страшной высоты. Такой огромной, что меня начало трясти и создалось впечатление, что огромная тьма космического пространства окружила меня. Далеко внизу виднелась крошечная белая кровать, с которой я поднялась. И тем не менее все это время я понимала, что в какой-то иной форме я нахожусь там, в этой кровати.

[ОПИ. Том 10. Факт № 107. 1963. Миссис Руби Мак-Дугл]

Х. и Диана поздравили меня с моим первым успехом. Это произошло в тот момент, когда я испугалась, что разочаровала Х. и всех остальных, кто так долго старался. Не могу выразить словами, как много значит для меня их поддержка. Они заверили меня, что я стою на пороге настоящих чудес, и это лишь первые вестники.

Это произошло после долгого дня, потраченного впустую. Дважды за этот день я принимала успокоительные и стимулирующие препараты. После второй дозы меня ужасно тошнило, я чувствовала себя испуганной и преследуемой. Но когда в тот вечер я прилегла, я почувствовала, что буквально поднялась над кроватью. Между моим телом и сознанием было не менее двух футов.

Во второй раз я опять была совершенно измотана, как физически, так и морально, и внезапно обнаружила, что парю над кроватью и сверху смотрю на себя. Я заглянула в свои собственные глаза и сразу поняла, что меня там нет.

Я села, но мое тело продолжало лежать. Я легла и дважды повторила это действие, находясь отдельно от тела.

Имя этой женщины встречалось еще по меньшей мере на дюжине отчетов за два года. Себ предположил, что она была местной пациенткой или участницей эксперимента. Или, может быть, вся информация собиралась добровольцами и предоставлялась для анализа этому самому ОПИ.

[ОПИ. Том 16. Факт № 79. 1964. Миссис Руби Мак-Дугл]

Я видела комнату такой, какой она и была, только четче, яснее, как будто каждый предмет был подсвечен изнутри и выглядел более ярким, практически сияющим. Пылинки в воздухе перед окном походили на золотой дождь. Больше всего меня удивило мое лицо. Без сомнения, на подушке лежала моя собственная голова, но лицо было совсем не таким, каким я привыкла видеть его в зеркале.

В комнате, где я уснула, было темно, но во время эксперимента комната как будто купалась в божественных лучах лунного света или была освещена отблесками мягкого волшебного ночника. Нежный опаловый свет. Но когда я увидела себя, лежащей на кровати, я запаниковала и резко проснулась. Я открыла глаза – в комнате было темно. Ничего не было видно.

Себ обнаружил, что эта женщина смогла достичь ошеломительных результатов, овладев вершинами мастерства.

[ОПИ. Том 12. Факт № 29. 1965. Миссис Руби Мак-Дугл]

Я стояла в комнате, наблюдая за занятием. Все всё еще сидели в кругу, пытаясь сосредоточиться и повторяя про себя то, что могло помочь их отрешению. Но я уже покинула свое тело и стояла позади него.

Я инстинктивно почувствовала присутствие Х. и, повернувшись, увидела его и Кэти. Они были за пределами комнаты, у окна, и улыбались мне.

Первый раз в своей жизни я почувствовала свое превосходство над другими. Внезапно я поняла, что должна смириться с желанием моего мужа уйти. Вот для чего мы пришли сюда. Вот ради чего я осталась. Все наши жертвы не напрасны. Мое чувство успеха и принадлежности к чему-то более высокому вызвало такие бурные эмоции, что я мгновенно вернулась в свое тело и резко очнулась. Я огляделась: я снова сидела на полу среди других участников моей группы. Я посмотрела на окно, но никого не увидела.

Как Кэти и Х. удается на такое долгое время выходить из своих тел? Пусть это убьет меня, но я этому научусь!

Себ отложил Руби и занялся пациенткой, которая, как он потом обнаружил, фигурировала более чем в сотне отчетов.

[ОПИ. Том 18. Факт № 31. 1964. «В»]

Я отправилась за пределы комнаты: весь дом был освещен все тем же туманным сиянием цвета жемчуга с оттенками серого. Чувства мои стали, как их называет Х., «суперчувства». Я могла видеть все вещи, что находятся в доме, и смотреть сквозь них, если того хотела, сквозь любую стену. Я чувствовала, что могу разглядывать любые предметы как снаружи, так и изнутри, при этом инстинктивно понимая их форму и текстуру. Не было никаких препятствий. Если что-то появлялось за моей спиной, я немедленно узнавала об этом, даже не оглянувшись. Это были непередаваемые ощущения.

Мир был тем же, но – совсем другим. Казалось, что он заряжается какой-то внешней энергией.

Я чувствовала себя воплощенной радостью. Само мое существование было предметом ликования, я властвовала над всеми четырьмя измерениями.

Когда я подумала о своем муже, который остался в нашей кровати, я немедленно оказалась рядом с ним. Я стояла рядом с кроватью и смотрела, как он лежал рядом с моей физической оболочкой. Этого никогда не случалось прежде, мне было жалко свое бедное тело, я ощущала некую пустоту, но при этом мне очень хотелось разбудить мужа, чтобы он увидел, какая я.

Мой разум никогда не был таким ясным, как в ту ночь, таким активным, незапятнанным и тенью сомнений. Все мгновенно стало ясно: я сама, мир, мои взаимоотношения, прошлое, суть всех вещей. Я была невероятна и в то же время пассивна, простой наблюдатель: во время этого эксперимента я не анализировала то, что меня окружало.

Я видела три другие тени, пролетающие в коридоре рядом с нашей комнатой. И мы были светом! Мы, призраки, освещали это место. Но мой шок оттого, что я увидела других, прекратил мое проецирование. Когда я вернулась, у меня было ощущение, что мой мозг внезапно наполнился тенями и был опутан хорошо знакомым мне чувством дискомфорта, порожденным страхом и напряжением. Мои старые страхи вновь вернулись ко мне.

Тем не менее Диана была очень довольна моим утренним отчетом. Она сказала, что моя жизненная сила свободна, и немедленно выделила меня среди прочих адептов. Я никогда в жизни не была так взволнованна. Она говорит, что хочет предложить мне попытаться совершить еще более далекое путешествие: выбраться в поле, на одну из тестовых площадок, и по возвращении рассказать, что я там видела.

Х., Диана, адепты, тестовые площадки… Мозг Себа пытался нащупать что-то более конкретное и связное, но подоплека всего этого оставалась неясной. Документы были сфокусированы исключительно на ощущениях испытуемых и на самом опыте этих любопытных расщеплений личности в пределах сознания пациента. Себ предположил, что им не было нужды объяснять цель, теорию и историю этого проекта самим пациентам, так как они уже были знакомы с ним.

Его интересовало то, как эти документы попали в руки к Юэну: все отчеты ОПИ были написаны либо до его рождения, либо когда он был еще ребенком. Но как раз об этом материале шла речь, когда Юэн просил Себа переработать рукопись: он просил добавить все это в его автобиографию.

Себ вытащил все папки из первой коробки. Он аккуратно разложил их в хронологическом порядке на полу кабинета. И начал читать с самого начала, складывая папки вокруг своих ног по мере прочтения.

* * *

Когда он закончил читать содержимое первой коробки, уже наступила ночь, но он даже не заметил, как пролетело время. Он встал, ощущая неудобство оттого, что открытые настежь окна и незакрытые жалюзи будто выставляли его напоказ, и передвинулся к бару, чтобы приготовить себе чего-нибудь покрепче.

Холодный запах моря наполнил верхний этаж дома. Себ закрыл балконные двери и опустил жалюзи.

Читая эти отчеты, он понял, что если бы прочел их на несколько недель раньше, то высмеял бы. Его бы раздражали эти неизвестные рассказчики, их восторженный тон, с каким они описывали свои ощущения, их неспособность оценить масштаб общего заблуждения. Он представил, как многозначительно вздыхал бы и закатывал глаза, – так он делал всегда, когда хотел показать, что кто-то принимает желаемое за действительное, что нельзя обращать в веру фокусы разыгравшегося воображения. Но теперь он знал, что получил опыт, который не всем дано понять. Он читал эти документы запоем, так, как человек, только что узнавший свой диагноз, читает о своем заболевании.

Закончив читать, Себ долгое время сидел в гостиной, тупо уставившись в пространство. В голове всплывали голоса участников экспериментов ОПИ. Они говорили все одновременно, то и дело повторяя какие-то фразы:

…Быстро включился серебряный свет, поднимая мое тело в воздух…

…Я могла с легкостью проходить сквозь стены…

…Стимулирующие препараты слишком сильные, но Х. настаивает, что мое падение было благословением, потому что привело к тому, что я мог смотреть сквозь собственное тело и еще ниже, сквозь потолок…

…Это жизнь. Это здоровье. С этой болью я совсем забыл, что значит чувствовать себя хорошо…

…Я видела крышу помещения и знаки, установленные там для тех, кто поднимется на подобную высоту. Я тут же сообщила о том, что видела. Хотя Х. болен, он держал меня за руки, а в глазах его блестели слезы…

…Духовное тело совсем ничего не весит…

…ощущение от вхождения в темноту теперь совершенно замечательное…

…Теперь, когда я отпустил свой страх, я чувствую себя как зверь, выпущенный на свободу. Я уверен, что там, за тьмой, – вечный свет…

…Теперь мысль – это движение. Моя биолокация становится молниеносной. Х. и Диана уделяют мне много времени. Девочки ужасно ревнуют…

…восторг… приятное возбуждение… яркий свет… свобода моего духовного тела… мир и энергия… поток энергии… в воздухе, лицом вниз, глядя на свое тело, которое все еще корчилось и дергалось от боли… мое эфирное тело…

Тут ему на глаза попались несколько отчетов, читая которые он не заметил, как стал бормотать себе под нос, боясь поверить в то, что читает, – они вернули его в тот сон, мрачные фрагменты которого крепко отпечатались в его памяти. Эти строки он зафиксировал на своем компьютере:

Мое духовное тело кровоточило, оно питало серебряный шнур, он в середине истончался, затем отпадал, медленно испарялся, исчезал… на потолке, ближе к углу, начало появляться отверстие, словно какая-то неведомая сила спешила выбраться ко мне. Я заглянул туда и увидел смутное очертание фигуры…

Описание этого опыта попадалось снова и снова. Но рассказывали о нем с чувством восторга и триумфа, с чем Себ никак не мог согласиться. Как все это могло превратить Юэна в немытого бездомного алкоголика, найденного мертвым в маленькой гостинице с долгом в шесть фунтов?

И у меня начал появляться серебряный шнур. Прошлой ночью он впервые вспыхнул, словно искра жизни зажглась в нем. Мои чувства рассказали мне больше, чем мои глаза: подо мной степенно бежала темная река. Я была счастлива, когда пришла в себя. Я плакала и обнимала своих друзей. Если я смогу вернуться туда, в то место, тогда разделение, полное отрешение и глубокое-глубокое погружение, о котором они все говорят, произойдет. Мое погружение на глубину возможно.

Неоднократно читая о «серебряном шнуре», «темном тоннеле», «степенной черной воде», Себ вспоминал свой сон: погруженных в воду людей, эти жуткие веревки, торчащие из их тел, и бесшумное течение потока черной воды. Возможно, это была канава для сточных вод подземного мира или подземный ход в Гадес – Царство Теней.

Не упоминал ли Юэн о Царстве Теней?

Он тоже видел это место.

Себ не чувствовал никакого принуждения, только добровольное участие и восхищение этими самыми Х. и Дианой. Временами их преданность граничила с обожествлением.

Папок явно не хватало, это определенно была лишь часть какого-то большого архива: 1967 годом, к примеру, датировался лишь том 50, содержащий записи за июль.

Проработав весь день, Себ постепенно пришел к заключению, что речь шла о небольшой группе людей в составе более обширного сообщества, считающих себя особенными, даже суперлюдьми. И, если верить записям, возглавляли их некие Х. и Диана. Сообщество зависело от того, что называли «процессом», и концентрация всей их воли была сфокусирована на его повторении. Это было еще одно, что напомнило Себу о Юэне.

«Стимуляторы» должны были усиливать процесс. Возможно, это были наркотики, но в документах не упоминались никакие фармацевтические препараты. Во многих записях полученный опыт трактовался как часть чего-то «спиритического», «мистического», как часть какого-то «космического» порядка вещей. Часто встречались ссылки на «духовное тело», что было довольно характерно для того времени. Люди «уверовали» в существование других «сфер», «реалий» и «измерений». И уверовавших было довольно много: здесь были записи впечатлений по крайней мере пятидесяти разных человек, которые принимали участие в экспериментах ОПИ. В более ранних и в более поздних папках стояли разные имена испытуемых. А одна женщина, обозначенная в папках как Дж., провела в «Обществе» шесть лет.

Себу показался подозрительным такой высокий уровень выбывания участников.

Фразы «моя психическая эволюция», «мое самоотречение продолжается в течение длительного времени» и «моя пассивная концентрация» принадлежали к терминологии некоего культа. Эта была система верований, со своей идеологией, лексикой и терминологией, которая в свою очередь претендовала на некоторую научность.

Там часто встречалась фраза «как указал Х.». Кто такой Х.? Хаззард? Могла ли буква «Х» действительно означать М. Л. Хаззарда – таинственного мистического писателя, которого так обожал Юэн? Конечно, нет. Себ не был специалистом по мистике, но был уверен, что, если бы существовала какая-нибудь связь между этим Х. и писателем-мистиком, это стало бы сразу известно среди писателей ужасов и всего неизведанного. Но он ни разу не слышал ничего подобного, даже сплетен.

Довольно странно и подчас раздражающе звучал коллективный голос всех этих отчетов. Разница в стилях повествования практически отсутствовала. Все были до нелепости единодушны, высказываясь по поводу самого предмета исследований. Может быть, это была вина того, кто переносил записи на бумагу. В каждом отчете чувствовалось навязчивое самолюбование, которое постепенно переходило в исступленный восторг. Все это становилось до тошноты противным и патологически скучным.

Себ спустился вниз и лег в кровать. Совершенно неожиданно ему стало невыносимо грустно. Он расплакался, сам не зная почему.

Он оставил свет по всему дому включенным.

Свет в его сне был совершенно другой: он совсем не походил на электрические огни.

* * *

Ему снился собственный дом. Но сейчас здесь чувствовалось чье-то неприятное, инородное присутствие.

Спальню заливал тусклый голубоватый свет, источник которого ему пока был неизвестен. Его отблески частично освещали комод, зеркальный платяной шкаф, стальной светильник над кроватью, деревянные жалюзи, одежду, которую он вчера снял и повесил на спинку кровати.

Он был лишь сторонним наблюдателем, его собственное присутствие в этой комнате не было связано с тем, что в ней происходило или должно было произойти, но ничего не было. В снах не бывает таких долгих пауз. Этот же напоминал изучение натюрморта.

От столь долгого ожидания Себ чувствовал себя нетерпеливым ребенком, оторванным от матери.

Пол его комнаты покрывала какая-то жидкость. Черная вода, в которой не отражался свет. Как только он узнал эту воду, тут же услышал отдаленное журчание.

Первая фигура прошла по коридору мимо комнаты Себа, не замечая его. Его сердце застучало так бешено, что чуть не выпрыгнуло из груди.

Это была обессиленная, согнувшаяся в три погибели, очень худая женщина. Она брела по черной воде, не оставляя на ней ряби и не производя ни единого звука.

Черные прямые волосы четко выделялись на фоне ее мертвенно-бледного тела: они скрывали бóльшую часть ее лица и облепляли фигуру. Еле заметный пар, похожий на тот, что появляется при комнатной температуре у замороженных продуктов, вытащенных из морозильника, поднимался и клубился над ее спиной, постепенно истончаясь до тех пор, пока не исчез совсем. Ее обескровленная плоть едва-едва светилась тусклым серым светом, и контур ее силуэта заметно размывался, когда она, раскачиваясь из стороны в сторону, шла мимо. Скорость ее передвижения тоже была довольно необычной: как будто сила притяжения не действовала на нее. Только что Себ видел ее в проеме двери – а в следующее мгновение она исчезла.

Вторая фигура, ползущая на четвереньках, появилась несколько мгновений спустя. Она была такой же изможденной и еле передвигалась от усталости. Кое-где покрытые сединой волосы клочками, словно мокрые башмачные шнурки, свисали по бокам синюшно-бледного лица. Когда-то это был мужчина. Контур его тела, как и у предыдущей фигуры, был нечетким: он размывался, когда фигура двигалась, и становился более ясным при ее остановках. Чуть ниже солнечного сплетения болтался, как мертвый высохший язык, короткий толстый отросток.

Вскоре появились и другие фигуры, но казалось, что они вовсе не шли следом за теми двумя. Здесь каждый был сам по себе, ограниченный рамками своих собственных страданий.

Наконец одна из фигур остановилась и, прежде чем войти внутрь, ощупала дверную раму. Это была пожилая женщина, похожая на обтянутый синюшной кожей скелет.

Ее глаза и ноздри были угольно-черными. Она жалобно хныкала и трясущимися руками ощупывала стены, как будто комната оказалась внезапным странным и неожиданным открытием на ее пути. Себ сидел в кровати, парализованный страхом: у него создалось впечатление, что она больше чувствовала его присутствие, чем видела его. Но она хотела его найти.

В этот момент комната – и даже само здание – изменились. Дом все еще оставался ему знаком, но походил больше на негатив фотографии. Появились новые предметы. Легкое изящное кресло с обивкой неопределенного цвета и рисунка появилось в дальнем углу комнаты. На нем было наброшено старое одеяло и лежали несколько раскрытых газет. Ни одна из них не принадлежала Себу.

Еще одна фигура зашла внутрь комнаты. Когда она проходила мимо, ее длинные руки отбрасывали на матовые стены тени паучьих лап. Казалось, она старалась ухватить, буквально впиться когтями во что-то, что заставляло ее тихо подвывать то ли от возбуждения, то ли от отчаяния. В этот момент Себа охватил ужас оттого, что это существо могло в любой момент повернуться и обнаружить его. Но он так и не проснулся.

От этой фигуры тоже исходил слабый пар, и у нее тоже была толстая шишка или остаток мертвого отростка ниже солнечного сплетения. Во время быстрых движений силуэт расплывался. Когда существо подобралось ближе к кровати, контур его фигуры снова установился и застыл.

Железная больничная кровать появилась рядом с кроватью Себа. Прутья ее были выкрашены в белый цвет, белье тоже было белое, ножки заканчивались колесиками.

Внезапно Себа охватило безотчетное ощущение, будто его отец и мать были совсем рядом. Он испытал непередаваемое желание увидеть их и заплакал. Закричал, зовя родителей. Это услышали его гости. Пожилая женщина, зашедшая в комнату первой, без всплеска упала на колени в черную воду. Она прижала свои длинные руки к иссохшему лицу и издала стон, полный такой безысходной тоски, что по сравнению с ним собственный испуг Себа был похож на страдания ребенка, которому приснился плохой сон.

Еще две голые фигуры поспешно пробрались в комнату, изо всех сил стараясь передвигать ослабевшие ноги. Они тоже слышали его. И по мере того, как пространство комнаты наполнялось, стены испарялись и истончались, пока полностью не растворились. Теперь серо-голубой свет не проникал в дальние, покрытые мраком углы. Наконец до Себа дошло, что этот самый свет испускало его собственное тело.

Вскоре он уже смотрел на мокрые кирпичные стены и выгнутый потолок над своей головой. Вся его мебель исчезла вместе с железной больничной кроватью и изящным креслом. Шум воды, пробирающейся по узким проходам сквозь кирпичные стены, стал заметно громче.

Это была уже не его комната, а длинный сырой тоннель.

Четыре фигуры ощупью пробирались к кровати.

Себ спрятался под одеяло, чтобы не видеть их глаз.

Хриплый женский голос внезапно, с отчаянием спросил:

– А какая это сфера? Может ли кто-нибудь сказать мне, какая это сфера?

– Я не могу вернуться, – отозвался другой голос.

Себ не почувствовал прикосновения, но третий голос прозвучал прямо над его ухом:

– Это что, вторая смерть? Это не я. Я – больше и значительнее. Где же вечные руки?

Голоса многократно отражались от кирпичных сводов длинного тоннеля – старой сточной трубы, где было холодно и сыро.

– Я не могу вернуться назад!

– Вы можете мне помочь? Я знаю, вы рядом. Где свет? Вы знаете?

– Я не могу вернуться назад!

Где-то открылся проход, и в него подул ветер. Где это было, никто не знал. Сколько времени было нужно, чтобы дойти туда, никто не ведал. Но это был тот путь, который они все стремились пройти, не важно, на своих двоих или на четвереньках. Вода текла мимо их худых конечностей и утекала прочь в темноту.

Когда они добрались до его ног, он вскрикнул и свет, исходящий от его тела, погас. Он услышал чей-то усталый, полный смирения голос. Произнесенные им слова постепенно утихали, будто говоривший уходил от него все дальше:

– Время тьмы.

Глава 14. Серые земли

Как только Себ прочитал все документы ОПИ, ему удалось разобраться – насколько это, конечно, было возможно – в бумагах Юэна, больше походивших на груду разрозненных фрагментов, чем на рукопись.

Он с замиранием сердца считал дни: вот уже почти неделя, как его больше не мучили ночные кошмары. И это было прекрасно, потому что последний совсем не походил на сон. Себ постоянно пытался убедить себя в том, что эти кошмары были последствием шока, а не бесплатным приложением к Юэну. Всего шесть дней без Юэна – и его дом вернулся в свое прежнее состояние.

Себ разобрал записки Юэна, и их содержание настолько обеспокоило его, что он был убежден: их надо уничтожить. Дважды он уже был совсем близок к тому, чтобы выкинуть в мусорный бак всё до последнего клочка, но не решался сделать это лишь потому, что то, что ему удалось прочитать, взрастило в его груди зеленые ростки желания начать снова по-настоящему хорошо писать. «Какой бы мог получиться из всего этого роман!» – часто повторял он про себя. И, может быть, он даже смог бы утверждать, что его работа основана на реальных событиях, как делал это любимый Юэном М. Л. Хаззард со своими необъяснимыми работами. Все равно ему бы никто не поверил.

Вскоре письменный стол и весь пол в кабинете покрылись отчетами из папок ОПИ и грудой бумаг Юэна с загнутыми уголками. Но датированы были лишь некоторые заметки, и поэтому у Себа ушло целых пять дней на то, чтобы привести в порядок сумбурное досье, которое оставил Юэн, и огромное количество помет, сделанных им на полях. Две трети документов отправилось в отдельную картонную коробку: прочесть их было невероятно сложно, а подчас и вовсе невозможно. Себ допускал, что при их написании Юэн, скорее всего, применял какой-то код, но без знания этого кода и при отсутствии автора расшифровать их было нельзя, а потому их содержанию, вероятно, суждено было оставаться под покровом тайны. Несмотря на это, Себ упорно работал и в конце концов понял, что каждое предложение начиналось с жирно выделенного «Я».

Составленный из частей дневник был полностью написан от руки шариковыми ручками самых разных цветов. На дне коробки Себ нашел несколько дешевых ручек, вроде тех, что торговые компании выкладывают для посетителей для заполнения форм заказов. Один раз в дело даже пошел карандаш. Для записей своих мыслей и переживаний Юэн использовал все, что попадалось под руку: дешевые блокноты А4, фотобумагу, листовки о собственности Национального Трастового фонда, расписание автобусов. Все листы пестрели жирными отпечатками пальцев, а некоторые страницы были покрыты пятнами. Несколько листов склеилось вместе из-за, как Себ надеялся, попавшей между ними пищи. Здесь даже был блокнот Hello Kitty, который Юэн, вероятно, нашел или украл и, вырвав листы, принадлежащие предыдущему юному владельцу, использовал в своих целях. На его отрывных листочках стояли даты прошлого года, но вонь от него была просто убийственно непереносима, как будто Юэн постоянно держал его у своего немытого тела. Возможно, подобно узникам войны, прятал его. Но от кого и почему?

Себ понял, что торопливо исписанные листочки составляли архив, охватывающий десять лет жизни Юэна. Те записи, что были датированы последними двумя годами, постепенно уменьшались в размерах, что влекло за собой и пропорциональное уменьшение почерка.

«Рукопись» представляла собой беспорядок и путаницу, которые Себ, как того ожидал Юэн, должен был тщательно переработать и превратить в интересную книгу – своего рода «евангелие» с единоличной «авторской» выгодой.

Но, Боже, как он умер… Такие мысли Себ старался гнать прочь. Хотя ирония была очевидна: вот он, как миленький работает над архивом Юэна и думает о создании новой книги, хотя не совсем такой, которую планировал Юэн.

Но, увы, впечатление Себа от полной картины жизни Юэна было по-прежнему смутным. Прямая связь между проецированием – а именно это являлось предметом исследования ОПИ в шестидесятых – и тем, что он видел за последние две недели жизни Юэна, оставалась неуловимой.

В течение месяца, предшествующего приезду Юэна в Торбей, не было сделано ни одной записи. Части, обозначенные датами, Себ прочитал без особого труда. Возможно, они были написаны в то время, когда Юэну повезло настолько, что он мог писать на какой-то твердой поверхности вроде стола.

Где находился Юэн во время проведения своих экспериментов, определить было невозможно. В его записях мелькали упоминания об Уиллесден Грин, Уисбече, Кеттеринге, Йовиле и Глочестере[37]. За шесть лет до его кончины в Девоне время от времени стали появляться записи о жизни в доме на колесах в Бармуте.

В описании стабильного периода жизни Юэна было все: от гротескного самолюбования и упоения собственной значимостью до занудного восхваления «своего дара». О чем еще мог написать человек, считающий себя неспособным функционировать в реальном мире? Он воспринимал «свой дар» единственно как способ бежать от реальности.

Смотри, где оно настигнет тебя.

Вполне возможно, что Юэн разделил себя на два персонажа: один, высший и лучший, путешествовал во времени и пространстве, другой же влачил свое жалкое существование в тюрьме бренного тела в поисках различных способов интоксикации.

Употребление наркотиков было лейтмотивом записок Юэна, как и трудности с поиском их заменителей. Он с восторгом встретил правовые максимумы[38], воспринимая это как божественное вмешательство в его великую миссию.

Во время проживания где-то в Йовиле, а затем в Глочестере Юэн, словно химик-любитель, комбинировал разного рода составляющие, которые позволили бы ему как можно дольше оставаться вне собственного тела. И тем не менее дневники Юэна подтверждали, что он не мог контролировать себя, когда этот выход из тела происходил.

Путешествия за границы его «физической тюрьмы», оказалось, случались редко, как в доме его матери, так и в других, менее приятных местах, где ему довелось жить. Однажды в течение двух лет не было «ни одного разделения». В конечном счете, проецирования Юэна бóльшую часть десятилетия так и оставались случайными, непредсказуемыми и скоротечными. Жизнь его без них была неполной: ему как пищи не хватало проецирования. Когда этого подолгу не происходило, он чувствовал себя изголодавшимся, порой умирающим от желания разрешить эту проблему. И это постепенно разрушало его.

Как смог Юэн достичь такого прогресса в том, что удавалось ему лишь случайно, оставалось загадкой, но он мог осуществлять это по собственному желанию, контролировать свое состояние и являться как привидение. Нашел ли Юэн наставника или какое-то вещество, позволившее его неустойчивой способности перейти на следующий уровень? Единственная ниточка вела к ОПИ и его стимуляторам.

Записи, относящиеся к последнему периоду жизни Юэна, были довольно противоречивы и непоследовательны. Иногда Себу очень хотелось, чтобы все то, о чем он читал, оказалось просто психическими фантазиями наркомана. Но именно они могли помочь ему разобраться в том, что пробралось в его дом и, вероятно, позже стало причиной смерти Юэна в Пейтоне.

Внутри блокнота Hello Kitty была часть, озаглавленная Юэном «Серые земли». Она была написана черными чернилами.

Это было как затмение. Нет, по-другому. Все моментально потемнело. Потеря сознания? Полная темнота. Было ли это тем самым временем тьмы, о котором они мне рассказывали? Но это больше походило на вакуум. Больше, чем темнота. Это было ничто.

Сознание вернулось. Я вышел из этого вакуума и мчался сквозь холод и ветер. Но я вновь оказался внутри дома.

Чувствовал себя лишь наполовину проснувшимся, внутри себя ощущая, что это сон. Я лишь наполовину был в этом мире: мое астральное тело было очень смутно и не до конца оформленно, даже бесформенно в некоторых местах. С этими комнатами всегда что-то нереальное и туманное. Я лишь наполовину проснулся, но очертания дверного проема и мебели были смутными. Предметы двоились, иногда перекрывая друг друга, как два образа в тумане. Некоторые образы принадлежали мне: я видел вещи, которые принадлежали мне в детстве. Все это было моей проекцией? У меня еще никогда не было такого опыта. Не то, что я ожидал. Но я определенно все еще находился в здании и мог двигаться гораздо свободнее.

В следующем фрагменте из блокнота Hello Kitty содержалось более-менее конкретное описание места как физического объекта. Оно напомнило Себу о докладах ОПИ, в которых говорилось про тесты, проводимые мистическими Х. и Дианой, все прочие участники которых упоминались лишь как «они».

Нашел место. Коридор черных дверей. Не спал, но видел все как в туманном сне. Не мог побороть страх. Как будто снова чувствовал себя ребенком. Подозреваю, что приблизился к чему-то опасному. [неразборчиво]

Должно быть, все еще находился под покровом духовного тела. Но никогда раньше не видел эту сферу так ясно. Нашел нужную комнату – третья справа – вошел внутрь. Ясно выделялся на фоне черных окон и, как показалось, начал медленно опускаться на пол, становясь меньше и тусклее.

На стене картина. Светловолосый мальчик сидит на стуле и держит медвежонка. У стены под картиной тот же стул, на нем сидит медвежонок. Он довольно старый: шерсть в некоторых местах совсем вытерлась.

На старом диване рассажены в ряд другие игрушки. Не успел я взглянуть на них, как что-то мягкое ударило меня по лицу. Ночная рубашка. Детская ночная рубашка. Очень старая, белая. Краем глаза я заметил, как кто-то парил в воздухе, но он быстро пересек комнату и накинул мне что-то на лицо. Ужас!

Упал в вакуум и проснулся в своей спальне.

Они были очень довольны мной на следующий день, когда узнали кое-какие вещи из моего описания комнаты. Они сказали, что ОН был там. Очевидно, ОН все время был там со мной. Они постоянно повторяют: «ОН помогает тем, кто приходит к нему в дом».

Я рассказал о ночной рубашке, и они сказали, что мне не о чем беспокоиться. Знак признания, небольшой фокус. «ОН любит делать что-нибудь в этом роде», – сказали они.

Рассказ о том, какую оценку получил Юэн за свое путешествие, продолжался еще на нескольких страницах, выпавших из Kitty-блокнота. Себ позже нашел их на дне коробки.

Пятый раз я оказался в коридоре черных дверей, но страх все еще не покидал меня, и я все еще не был в полном сознании. Что-то тянуло меня назад. Я в полусне, невероятно вял и чуть-чуть [неразборчиво] озадачен. Но я нашел комнату с разложенными на столе игральными картами.

Определил, что это за карты. Нашел книжные полки и маленький столик с тремя керамическими предметами: покрытый глазурью петушок и две мисочки с крышками, синие цветы на белом фоне. Увидел тележку с напитками, пересчитал бутылки.

Никогда не оставался так долго вне своего тела.

[неразборчиво]

Почувствовал чье-то присутствие в гостиной. Неприятное ощущение. На ум пришла шляпа, тот сон, где я видел человека в шляпе, в черных очках и кожаных перчатках. Он напряженно смотрел на меня. Костюм с галстуком. Бледное лицо.

Потом он оказался внутри зеркала над камином, я не видел его в комнате вместе с собой, но чувствовал его присутствие где-то рядом.

Услышал голос, он звучал прямо у меня в голове: «Когда дверь откроется, иди внутрь. Бросайся вниз». Но я не видел ничего, кроме дверного проема в углу гостиной. Должно быть, он имел в виду эту дверь. Других дверей не было. Ведет ли эта дверь в другой коридор, наверх? Дом ужасно беспорядочный и всегда такой темный. Дверь уже открылась, но куда она ведет? Я видел ее позади фортепиано, вся его крышка уставлена фотографиями в рамках. Но за дверью, в которую он меня послал, я ничего не видел. Это пугало меня.

[неразборчиво]

Был ли это ОН в гостиной? Днем, когда мы ели (еда здесь отвратительная), я спросил их об этом. Они разулыбались и сказали, что это не им решать.

Однажды, когда Себу удалось расшифровать какую-то часть записей, один фрагмент напугал его до такой степени, что он не смог дальше работать. Он ушел из дома и провел вечер в ресторане, затем отправился в самую шумную пивнушку, которую только сумел отыскать в гавани, и лишь потом, ближе к полуночи, поплелся домой.

Спальня. Большая кровать под пуховыми одеялами. Металлическая спинка. Могла бы стоять в музее. Через спальню прошел в смежную гардеробную. Она заполнена женской одеждой: на полках в нишах и на вешалках – как в гримерке какой-нибудь певицы. Шубы, платья, море обуви, шляпные коробки. Столик с косметикой и какими-то баночками и бутылочками. Все очень старое. Военных лет. Думаю, сороковые или пятидесятые. Не понимаю, почему все это здесь. Этот этаж хорошо сохранился, но он не ЕГО времени. Он старше. Это место, где жил ОН. Его сфера. Они сказали, что ОН здесь.

[неразборчиво]

Голос в моей голове произнес: «Убирайся оттуда! Джентльмену нечего болтаться среди женских тряпок!»

Я не мог повернуться и пройти обратно через спальню. Я знал, что в кровати уже кто-то есть, мне стало страшно. Я чувствовал чье-то присутствие в спальне. Не люблю подобные вещи.

[неразборчиво]

Я старался закончить эксперимент, но не мог. Я уже попадал в эти комнаты. С этого этажа никак не уйти, если не попадешь в коридор черных дверей. Это закончится только тогда, когда ОН позволит это сделать. Я подозревал это. Но я должен был выйти в спальню, пройти мимо кровати и попытаться выйти в коридор с черными дверями – другого шанса уйти отсюда у меня не было. Я отвернулся и старался не смотреть на кровать.

Ненависть, отвращение и ярость наполняли комнату, но это были не мои эмоции, и не я проецировал их.

Ужасная сцена. Злая комната. Сердитая женщина.

Почему мне не сказали про нее?

Уже уходя, заметил ее отражение в зеркальных дверцах шкафчика в конце комнаты. Очень бледная, очень худая. Темные очки как у НЕГО. Голова покрыта шарфом. Она сидела прямо, натянув одеяло, но сверху выглядывали ее маленькие груди. У нее были черные соски и черные кончики пальцев.

Была ли это Диана?

Когда я вышел в коридор черных дверей, эксперимент завершился.

Утром я отказался идти на верхние этажи этого здания. Ни за что.

Они сказали, что всё в порядке, и вместо этого предложили выйти наружу.

Я был очень удивлен, но согласился. Нужно попробовать перейти на новый круг. Я сказал им, что для этого сюда и пришел.

Судя по последним двум сегментам, которые он разобрал, Себ понял, что Юэн подвергал себя смертельной опасности, продолжая эти неприятные испытания, и что эти так называемые наставники, по сути, просто играли с ним как кошка с мышкой. Это заставило Себа задуматься о причинах, побудивших Юэна приехать в Бриксхем. Возможно, Юэн отказался заключить какое-то соглашение или вступить в какое-то сообщество, поняв, что это не в его интересах как проектора, но было слишком поздно.

[неразборчиво]

Мне теперь совсем не нравится этот дом. Отвратительные ощущения, когда ты внутри, он буквально сводит с ума. В нем никогда не горит свет, даже в окнах. Темно-серый или абсолютно черный снаружи, густой туман клубится вокруг и разбивается об оконные стекла. Как это может быть переходом в следующую сферу? Здесь постоянно темно.

Они продолжают твердить: «Терпение, терпение, терпение». Тогда почему сейчас разрешили мне выйти наружу?

Устал от опытов и всяких глупых штучек.

[неразборчиво]

Вновь провел целый день, читая материалы из папок. Так много. Невероятно. Но это место совсем не такое, как было когда-то. Те, кто все еще здесь, точно не знают (или не говорят мне), где сейчас все остальные.

[неразборчиво]

Мне сказали, что некоторые из них уже в высшем круге. Должно быть, так и есть, ведь в шестидесятых они уже были стариками.

«Многие все еще приходят сюда. Скоро ты с ними встретишься». Но мне не говорят когда.

[неразборчиво]

Здесь только мы и то, что приходит на третий этаж. Что-то здесь явно не так.

[неразборчиво]

Когда Себ отдыхал от бумаг Юэна, он продолжал свое интернет-расследование в поисках следов Общества психологических исследований. Наконец дело сдвинулось с мертвой точки: на одном из форумов он отыскал комментарии со ссылкой на существовавшие в шестидесятых общества, занимавшиеся тем же, что и ОПИ.

Пройдя еще по ряду ссылок – эврика! – он нашел кое-что о писателе М. Л. Хаззарде.

В «Википедии» не было статьи об ОПИ, но оно было упомянуто в сносках к очень длинной статье об астральных проекциях. Казалось, ОПИ было в одном ряду с множеством подобных обществ и организаций, процветавших с поздневикторианского периода до конца 70-х на почве интереса людей к разным паранормальным явлениям. Многие из них – как, например, «Золотой рассвет» – были сектами. Другие мешали психологию, науку и мистику. Именно к этой категории и принадлежало ОПИ.

На большинстве сайтов, которые ссылались на ОПИ, информация никогда не простиралась дальше того, что оно существовало в шестидесятых. Не было ни точной даты его основания, ни каких-либо заметок по поводу его роспуска.

Однако в трех комментариях был упомянут его основатель – «писатель М. Л. Хаззард». На сайте оккультистов один раз и без подробностей была упомянута теория Хаззарда о «плоскостях и сферах».

Два поста на «Астральных проекциях» были посвящены критике ОПИ. Но в первом ничего толком не говорилось, кроме того, что оно «дискредитировало себя и запятнало свою репутацию». Во втором было о «позоре» Хаззарда без каких-либо подробностей относительно его «хищнических действий» и «обмана членов общества». Само общество, похоже, ничего не публиковало: не было никаких доступных записей, касающихся его целей и деятельности. Похоже, группа не оставила никаких следов, по крайней мере тех, что можно было бы отыскать в общем доступе.

Себу пришло в голову, что публикации похожих на ОПИ британских организаций того времени могут содержать больше информации по группе Хаззарда, но, не зная индексов книг, которые они издавали, он так и не сумел их найти. Не смог он осилить и весь список дневников и ежегодников этих групп, которыми изобиловали сайты продажи подержанных книг.

У него также создалось впечатление, что академический интерес к этому явлению все же не пропал, однако официальная наука с завидным постоянством и упорством отклоняла или пыталась отклонить все идеи, выдвигаемые сторонниками астральных проекций, оккультистами и прочими псевдоучеными. Обширные исследования, посвященные этой теме, проводились, притом совсем недавно, некоторыми британскими и американскими университетами, включая Кембридж. Для этого феномена называли целый набор физиологических причин. Как же жалко, что ОПИ так и не удалось поработать в лаборатории.

Странно, но, когда бы Себ ни наводил справки в Интернете, он вскоре понимал, что постепенно уходит все дальше от предмета своих поисков. Все материалы, хоть в какой-то мере относящиеся к ОПИ, были очень старыми, похороненными в архивах давно заброшенных сайтов. Но вот с Хаззардом ему повезло больше.

* * *

Статья о Хаззарде в «Википедии» была краткой, но куда более интересной, так как была опубликована сравнительно недавно и даже первое время активно комментировалась. Себ сразу же узнал четыре ника, которыми подписывался Юэн, когда писал злобные рецензии на его книги. Значит, Юэн считал себя преемником писательского наследия Хаззарда? Если так, то почему в статье было столь мало информации?

В статье Хаззард был назван «уникальным и влиятельным автором двух сборников рассказов, основанных на его личном опыте во время экспериментов, связанных с выходом из физического тела».

Был приведен список книг Хаззарда: «Утонуть в темной комнате. Воскреснуть в белом свете» и «Препятствия на Пути». Когда Себ увидел название второго сборника, это так шокировало его, что на мгновение у него потемнело в глазах. Ему срочно понадобилось выпить. Свой напиток он употребил, сидя в туалете, после того как ощутил необычайно острую нужду как можно скорее оказаться в уборной.

Когда он немного успокоился, он вернулся в свой кабинет, все еще промакивая лоб туалетной бумагой, и, взяв себя в руки, продолжил изучение статьи. Хаззард вовсе не был влиятельным. Вообще, мало кто читал его книги, когда он был жив. С определением «уникальный» Себ бы поспорил в свое время – но не сейчас. В статье были указаны год и причина его смерти: 1982-й, рак.

Когда он просматривал информацию о продаже двух сохранившихся книг Хаззарда на антикварном сайте и на сайте коллекционеров книг за суммы, от которых слезы наворачивались на глаза, он обнаружил случайную ссылку на любопытные истории, касающиеся Хаззарда, среди любителей мистики.

Большинство постов такого рода годами висят в Интернете, и у них не так много комментариев и обсуждений. Личность Хаззарда и его творческая деятельность не обсуждались ни в писательской среде, ни среди коллекционеров, хотя и те и другие часто посещали подобные сайты. Виной всему было то, что слишком мало людей читали его произведения, за исключением разве что двух рассказов, включенных в антологию ужасов в начале семидесятых.

Еще одну ниточку Себ нашел на форуме «Классические необычные истории». Вопрос тем не менее был задан восемь лет назад: «Кто-нибудь читал книгу „Мутации Теофаника“? Это вроде что-то о М. Л. Хаззарде и его пастве? Даже и не думал, что она у него была».

Ниточка протянулась на две страницы.

«А разве мы – не его паства? Или все еще пытаемся ею стать?»

«Нужно больше, чем два рассказа, чтобы появились те, кто готов пойти за тобой».

«Он написал два сборника рассказов».

«Может, и так – только кто их читал?»

«И это никакая не паства. Это исследовательская группа, которая занималась изучением путешествий в астрале».

«Электронные издания до сих пор не вышли».

«Придется подождать. Последний раз я слышал, что его книги защищены авторским правом, но пока никаких наследников найти не удалось».

«А почему бы просто их не отсканировать?»

На второй странице некто, назвавший себя Чарльз Детруа Уорден Необычайный, утверждал, что читал «Мутации Теофаника»:

«Я читал. Она вышла в издательстве „Нуминосити Пресс“, когда оно еще существовало. Ограниченный тираж в 300 экземпляров в довольно паршивенькой мягкой обложке. Мне прислали один экземпляр для рецензии. Многое довольно хорошо читается. Бóльшая часть о „Золотом рассвете“ и „Храме Последних Дней“ – этакое современное прочтение книг Левина, но более детальное описание средневековых культовых церемоний и всего, что касается верований того времени. Но все, что касается Хаззарда, оставляет желать лучшего. Естественно, он был мошенником, и его организация – которая, кстати, и была его паствой, – немало вытрясла денег из всяких старичков и старушек. Кажется, он был своего рода сайентологом социопатического типа. Довольно хитроумный парень, использовавший много разных вымышленных имен. Но автор делает довольно резкие, если не сказать возмутительные, заявления. Они определенно должны быть проверены, хотя меня это заставило прочитать все, что написал Хаззард. К моему великому разочарованию, большинство его работ, как известно, не доступно».

* * *

В продаже Себ обнаружил только шесть копий «Мутаций Теофаника» – от семи до девяти сотен фунтов. Одно из объявлений висело на сайте уже одиннадцать лет. Автором книги был некий Марк Фрай. На новостном домене «Ворд Пресс» у него был свой сайт, который, как оказалось, до сих пор функционировал. Сайт назывался «О культах, оккультизме и культуре». Здесь располагались комментарии по поводу электронных шумов, мистических фильмов и ужастиков, заметок по поводу оккультных публикаций, психической географии, фольклора и живописи и всего прочего необычайного, что привлекало мистера Фрая.

По кредитке Себ купил на AbeBooks самый дешевый экземпляр «Мутаций Теофаника». А что ему оставалось? Потеря семи сотен фунтов была каплей в море по сравнению с тем, сколько он мог потерять, будь Юэн жив. Но придется две недели ждать, пока придет книга, так как ее владелец живет в Нью-Мексико.

Затем он написал на сайте Марка Фрая. Представился и сообщил, что интересуется всем, что связано с Хаззардом и ОПИ. Чтобы как-то заинтересовать респондента и спровоцировать его на ответ, он поставил в конце свою официальную авторскую подпись и написал, что в его распоряжение попали несколько папок с документами ОПИ.

Так как в своих интернет-поисках он достиг такого прогресса, о котором даже и не мечтал, Себ решил пока на время отложить дальнейшее расследование и заняться старенькой «нокией». К этому времени как раз пришла зарядка для нее, заказанная им ранее на eBay, и Себ смог зарядить телефон.

Несмотря на то, что нижняя часть экрана не работала – вероятно, он был поврежден, – Себу удалось зайти в меню и открыть записную книжку. Там было всего семь контактов. Все эсэмэски были удалены. В телефоне не было ни видеокамеры, ни возможности выхода в Интернет, да и объем памяти был очень маленьким.

Он набрал три первых номера, обозначенных Дж., Диззи и Эйс, – все три были отключены. Набрав четвертый номер под именем Баз, Себ услышал два длинных гудка, и ему ответили. Грубый мужской голос немедленно разразился бранью, не дав Себу произнести ни слова.

– Юэн! Это ты, сукин сын! Ты – хрен собачий! Я тебе…

Себ быстро дал отбой, его охватила дрожь. От этого грубого голоса и ощущения звучавшей в нем угрозы на Себа нахлынули воспоминания: жизнь, полная лишений, в сырой замызганной комнате, кушетки, насквозь пропитавшиеся дымом дешевых сигарет, долги, холод и голод, тяжелое похмелье по утрам. Вечно находиться во взвинченном состоянии, без гроша в кармане, чувствовать постоянное недомогание и усталость… Его желание копаться в прошлом Юэна пропало. Себ выключил телефон на случай, если Базу придет в голову перезвонить.

Он вышел на балкон. Серые облака разошлись. Пепельный цвет моря обратился благодаря солнцу в сияющий голубой, солнечные лучи расцветили и развеселили белые скучные ряды домов, выстроившихся вдоль береговой линии. На несколько мгновений Себом овладело чувство исступленной признательности за все, что у него было, за то, кем был он сам и где жил. И он испытал громадное облегчение оттого, что Юэна больше не было рядом с ним. Он был уверен, что этот человек обязательно уничтожил бы его.

Глава 15. Бесплотные обитатели Царства Теней

Себ сидел в одиночестве на спрятанной в небольшом гроте скамейке на Кинг-стрит и смотрел на старую гавань. Прилив был высоким, и море пестрело от мачт.

Солнце мягкой теплой лапой нежно гладило его по лицу. Разомлев от двух пинт «Горького Корнуэльского», он впервые чувствовал себя счастливым и не хотел думать о событиях прошлого месяца. Приятная сытость разливалась по всему телу от желудка, наполненного бутербродами с крабовым мясом, и от былого напряжения прошедших дней не осталось и следа. Душа радовалась и жадно впитывала свежий морской бриз.

Позади него через всю гавань тянулись дома Старого города. Они выстроились дружными шеренгами вдоль дорог: одна вела в город, другая – из него. Окрашенные во всевозможные оттенки розового, желтого, белого и небесно-голубого, они, словно слоеное мороженое или торт, покрывали утес. За два года проживания здесь он так и не привык к ним, и для него они все еще оставались своего рода местной экзотикой. Со стороны Торки, как кусок большого раздвижного потолка на стадионе, потихоньку наползала огромная серая туча, но ей было еще ползти и ползти.

Ближе к берегу солнце окрасило море в зеленый цвет, который постепенно становился бирюзовым. Дальше, за эллингами и маяком, вода сверкала, как белое золото, и возвещала приход лета. Жизнь снова налаживалась.

Восемь дней без ночных кошмаров. Полторы недели со дня смерти Юэна.

Дорога в город, дорога из города, а впереди – открытое море. Сама природа, казалось, позаботилась о естественной защите города. Он был не отрезан от всего мира, а как будто пристроен к мысу. Архитектура и топография этого места были поистине уникальны. Здесь все еще функционировал старый порт с собственной рыболовецкой флотилией и паромной переправой. Люди вели спокойный размеренный образ жизни единого устоявшегося сообщества, Себ же, пристроившись где-то сбоку, не был его частью и жил здесь скорее как турист или пенсионер. Но ощущения одиночества или оторванности от общества не было, он просто чувствовал себя в безопасности. Бесконечный морской горизонт залива вселял уверенность, и он гнал прочь всякие опасения относительно того, что это место стало для него ловушкой. Пока Марк Фрай не ответил ему и книга «Мутации Теофаника» не пришла, он может позволить себе не думать об ужасном наследии Юэна.

Краем глаза он заметил, как кто-то подсел к нему на скамейку, – об этом возвестил и шорох желтого водонепроницаемого плаща.

Это было необычным прежде всего потому, что эту скамейку редко занимал кто-то, кроме него. Тем более она находилась в таком месте, что любому было понятно: человек, сидящий на ней, предпочитает одиночество.

Взгляд Себа, спрятанный за солнечными очками, был устремлен в небо. Он вытащил свою электронную сигарету и выпустил облако белого пара с запахом черники, которое окутало его голову, скрыв ее от посторонних глаз.

Бледное пятно лица в обрамлении желтого гортэкса закрыло от него сверкающий горизонт.

– Должно быть, вы черпаете здесь вдохновение.

Голос ошеломил его. Женский голос, кажущийся детским, как будто обладатель его глотнул немного гелия. «Мультяшный голосок», – с раздражением подумал Себ.

Когда он повернул к ней голову, она уже разглядывала причал и, казалось, думала о чем-то своем. Он вовсе не считал себя знаменитостью, и на улице его – даже несмотря на несколько выступлений по телевидению – никогда не узнавали. Он был известен только в своем узком кругу писателей-прозаиков. Он задумался: а в самом ли деле она обратилась к нему как к писателю?

– Такой вид только самого бездушного человека оставит безучастным, – сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно добродушнее, однако уже в самой фразе было гораздо больше вызова, чем ему бы хотелось. Он продолжал исподтишка наблюдать за незнакомкой.

– Тем он более значим для вас.

Ее фамильярность показалась ему докучливой. Тон был негрубым, но слегка вызывающим, несколько заигрывающим, возможно, даже нарочитым.

– Да, конечно.

Себ нахмурился, надеясь, что это заставит даму объяснить ее комментарий по поводу его вдохновения, который мог быть как просто высказыванием по поводу чудесного вида, так и чем-то не очень удобным и слишком личным, чем-то, что не следовало затрагивать в праздном разговоре с незнакомцем.

На ее круглом лице появилась улыбка.

– Для того, кто видел и более яркий свет, это может показаться обыденным.

Неприятное чувство, связанное с недавними событиями. Теперь она полностью завладела его вниманием.

Ее лицо было бледным, почти бесцветным и по-детски гладким, определить по нему ее возраст было трудно. Возможно, это было одно из тех лиц, которые упорно остаются молодыми, пока внезапно не попадают в ловушку, расставленную временем, и выражение удивления от внезапных возрастных изменений застывает на них.

Ему показалось, что она смеется над ним – усмешка скрывалась в уголках ее глаз. Сами же глаза были поразительно огромными и глубокими, но самым удивительным был их цвет – бледный-бледный, настолько выцветший, что радужная оболочка еле выделялась на фоне белков.

На ней не было никакой косметики, а ее густые белесые брови не были знакомы с щипчиками. Над верхней губой можно было заметить такой же белесый пушок. Единственным цветом на ее лице были яркие пятна от экземы, покрывающие веки.

Теперь, приглядевшись к ней получше, Себ увидел, что на голове у нее росло слишком много волос, как будто каждый квадратный дюйм ее кожи был переполнен волосяными луковицами и все они одновременно пустили ростки. Он никогда раньше не видел подобной прически у взрослого человека. Она напомнила ему саксонский шлем, сделанный из снопа соломы.

Челка была слегка неровная, как будто ее стригли по линейке и рука мастера под конец дрогнула, отрезав чуть больше отмеренной линии. Волосы по бокам и сзади неаккуратно подстрижены в грубой попытке придать им форму боб-каре. Общий стиль ее прически свидетельствовал об отсутствии интереса к модным тенденциям и личной безалаберности.

Себ не считал себя знатоком женской моды, но то, что на ней было надето, вообще выходило за рамки приличия. Нечто, напоминавшее плотный мужской плащ, дополняли весьма плачевного вида вельветовые джинсы и мятая пузырящаяся флиска. Эти одеяния скрывали луковицеобразный торс и непомерно широкие бедра. В растоптанных серых походных ботинках прятались до смешного крохотные ступни.

Себ откашлялся:

– Я никогда раньше не слышал, чтобы кто-нибудь говорил такое о прекрасном дне.

Это явно понравилось странной незнакомке. Она довольно заерзала на месте, и Себа чуть не стошнило от долетевшего до него запаха. Он начал дышать ртом. Ароматы грязного неухоженного тела усиливались и переплетались с запахами гормональных выделений и секретом сальных и потовых желез. Себ насторожился: он прекрасно помнил, при каких обстоятельствах в последний раз испытывал подобные ощущения.

Лицо женщины осветила улыбка ожидания. Она казалась очень довольной собой.

Себ облизал пересохшие губы.

– Мы с вами знакомы?

Женщина выразительно замотала головой. Себ узнал эту детскую привычку.

– Нет. Но мне бы очень хотелось с вами познакомиться.

Говоря это, она широко раскрыла рот, и Себа поразил неполный набор желто-коричневых зубов.

– Что… – Он больше не был уверен в том, что хочет задавать вопрос, вертевшийся на языке.

Женщина рассмеялась:

– Вижу, вы все-таки прочитали мои книги.

Она резко тряхнула головой, и самые длинные пряди волос разлетелись в стороны. Зрачки ее выцветших глаз расширились от возбуждения, что добавило Себу уверенности в том, что она не в себе.

– Чем я могу быть вам полезен?

У Себа возникло сильное чувство, что весь этот разговор может привести к печальным последствиям.

– И как вы узнали, что я здесь? Вы следили за мной?

– Я пришла передать вам приглашение. Мы бы хотели, чтобы вы кое в чем поучаствовали. В некоем мероприятии.

– Мы? Вы вообще кто?

Эти вопросы тоже остались без ответа. Она по-прежнему с нетерпением ждала реакции на приглашение, которое он во что бы то ни стало хотел отклонить, и продолжала раздражающе хихикать. Стояла, протягивая к нему свою маленькую руку. Ногти на ней были изгрызены до самого основания, обнажая воспаленные полукружия тыльной стороны пальцев. А может быть, были и не изгрызены вовсе, а больны и источены грибком. Подушечки пальцев – влажные, так как совсем недавно она держала их во рту. Себ надеялся, что она опустит свою руку. Прикасаться к ней у него не было ни малейшего желания.

– Я принадлежу к группе людей, которая ценит идеи. Скажем, идеи о постижении чего-то необычного. Даже если большинство книг не всегда попадают в цель. – Она снова захихикала. Себ был уверен, что она говорила о его книгах. – Вы окажетесь среди друзей, Себастьян. – Ее вытянутая рука так и торчала в крохотном пространстве между их тел.

Себ на дух не переносил публичных выступлений, поскольку никогда не был эмоционально к ним готов, однако время от времени все же принимал участие в различных литературных мероприятиях. Но никогда прежде на него так не давили.

А еще этот запах.

– Даже так? Видите ли, я сейчас несколько занят. Работаю над новой книгой.

– Новой книгой? Потрясающе! Это как раз то, о чем нам бы хотелось услышать. О ваших планах. А о чем она? Мы бы очень хотели знать. – Удивление в ее голосе было наигранным, любопытство – неискренним. Он понимал, что ей совсем не было интересно то, что он написал. Кому-то другому что-то было от него нужно.

– Я никогда не обсуждаю детали еще не законченных произведений.

– Секрет? Жаль! Как не стыдно, – она произнесла это так, будто его отказ был невыгоден в первую очередь ему самому.

– Кому? Мне?

– Неужели вы не хотите встретиться со своими читателями?

– Я всегда рад своим читателям. Почему бы вам не послать мне все детали вашей встречи по электронной почте? Адрес есть на моем сайте.

В ее глазах забегали озорные огоньки, словно в разочаровании, она наморщила нос.

– Вы хотите, чтобы я вам что-то почитал? Побеседовал с вами?

– М-м-м, в некотором смысле, да, – ответила она после небольшой паузы, как будто только-только начала понимать, что он предложил.

– Вы, кажется, не очень уверены.

– Главное, что вы придете. А там все пойдет своим чередом. Я думаю, так и должны проходить самые лучшие встречи с читателями, а вы что думаете?

Нервный взгляд ее теперь уравновешивался астигматизмом левого глаза: эффект, говорящий скорее о каком-то маниакальном расстройстве, нежели о деформации глазного яблока.

Пора было заканчивать разговор. Себ бросил в рюкзак так и неоткрытую книгу.

– Как я и сказал, лучше отправить мне все по электронной почте.

– Соберется много людей. У нас довольно большая группа. Все так обрадовались, узнав, что вы местный писатель. Это просто превосходно, подумали мы. И совсем рядом. Почему бы не пригласить его, чтобы познакомиться поближе?

– Местный? – Все это было необычайно странно. Себ попытался справиться с очередным приступом паранойи. Он никогда ее раньше не видел, никогда не знал о существовании местной группы читателей, но это вовсе не значило, что она не существовала. – Мне надо посмотреть мое расписание. В любом случае сейчас мне пора. – Он встал.

– Он будет там, – проговорила она, едва подавив смешок.

– Кто?

– И он. – Женщина пристально смотрела вдаль блаженным взглядом. Себ проследил за ним до дальнего конца доков. И на фоне длинной вереницы отдыхающих, расположившихся напротив пивных, сувенирных лавок и ресторанов или просто прогуливающихся по Куэй-стрит, он заметил одинокую фигуру в черном.

Он почувствовал его взгляд через весь залив, ощетинившийся мачтами, на которых катались чайки. Его лицо отсюда выглядело как белое, словно кость, размытое пятно, но взгляд жег. Плечи были опущены, словно он пребывал в глубочайшем отчаянии.

Поток неимоверной печали, переданной ему этим взглядом, захватил его. Печали и страха. Себ сразу понял, что смотрит на далекий призрак Юэна, но недавняя трагедия сделала его еще более жалким и несчастным.

– Кто? – чуть ли не в панике выкрикнул он.

Внезапно воздух похолодел, а солнечные лучи потускнели. Звуки гавани исчезли, будто он по ошибке забыл вытащить беруши, которыми обычно пользовался в поездах и во время перелетов. Тень упала на его глаза. Мир вокруг него стал намного хуже различим: его накрыла неожиданная пелена сумерек, а может, он был заброшен в тень странным затмением солнца. Но где-то на периферии он все еще видел ослепительную игру света, создающую разительный – до боли в глазах – контраст тому, что было у него перед глазами. Он вцепился в перила ограждения.

– Вы получили вежливое приглашение. Это редкая возможность.

Стараясь отдышаться, Себ закрыл глаза, затем моргнул и снова уставился на Куэй-стрит.

Там, где всего несколько мгновений назад стояла одинокая сгорбившаяся фигура, никого не было.

Хватая ртом воздух, Себ тяжело опустился на землю около перил. Наваждение прошло.

Он огляделся по сторонам: женщина в желтом плаще уже шла по Кинг-стрит, удаляясь по направлению к Бери Хед. В промежутках между цветами живой изгороди то и дело мелькала растрепанная копна ее волос. Он услышал приглушенное хихиканье, словно она весело обсуждала какое-то смешное событие с кем-то, кто шел с ней рядом.

Глава 16. Темный, медленно надвигающийся поток

Здравствуйте, мистер Логан.

Простите, что отвечаю не сразу. Да, я был в отъезде, но ведь не каждый же день получаешь письма от прославленного писателя жанра ужасов по поводу моей книги! Я был приятно удивлен, что вы вообще знаете о «Мутациях Теофаника». Я долго раздумывал, отвечать ли на ваше письмо, так как был уверен, что это чей-то глупый розыгрыш. Я сверился с вашим сайтом и понял, что адрес электронной почты совпадает с адресом, который вы мне дали для ответа.

Меня также немало удивил тот факт, что вы оказались обладателем документов ОПИ. Из моей книги вы, вероятно, знаете, что мне всего лишь удалось отыскать трех бывших участников экспериментов ОПИ, которые лично знали Хаззарда: они утверждали, что организация вела записи всего, что происходило в Хантерс-Тор-холл, и подтверждали наличие большого архива. Но куда в результате исчезла вся эта «библиотека» – неизвестно.

К сожалению, вы обратились ко мне слишком поздно! Во время работы над книгой десять лет назад я выжал все, что смог, из того небольшого объема информации, которую мне удалось найти, но, конечно, этого было недостаточно. Увы, все три моих информатора уже отошли в мир иной (когда я брал у них интервью, они уже были в весьма почтенном возрасте).

По правде говоря, издатели никогда не проявляли особого интереса к этой теме, поэтому в конечном итоге моя книга вышла в одном независимом частном издательстве. Несмотря на то, что ОПИ было в основе моих исследований, у меня было недостаточно материала, чтобы целиком посвятить ему свою работу. Вот почему рассказ об ОПИ занимает лишь треть «Мутаций». Отсутствие сборников произведений Хаззарда в печати также повлияло на то, что я долгое время не мог опубликовать рукопись. Мне бы очень хотелось ознакомиться с документами ОПИ, которые находятся у вас!

Я полагаю, вы посетили их старую штаб-квартиру? Она находится в Девоне. Судя по вашему сайту, это как раз там, где вы живете. Думаю, я правильно догадался, что вы ищете материал для нового романа, который будет основан на этих документах? Я бы хотел его почитать. Но ради правдоподобия работа должна быть действительно из ряда вон выходящей.

Если наши дорожки когда-нибудь пересекутся, буду рад взглянуть на попавшие к вам папки и услышать рассказ о том, как они к вам попали.

Всего наилучшего,

Марк Фрай

Письмо было отправлено днем раньше, но абсолютно выбитый из седла после происшествия на Кинг-стрит Себ был не в состоянии проверить почту до самого вечера.

Все еще не закончилось. То, во что Юэн его втянул, не кануло в Лету после его гибели. Более того, теперь Себа преследовали. Очевидно, его выследили до самой скамейки на Кинг-стрит, и то странное создание, что подсело к нему, вполне могло знать, где он живет.

Итак, значит, она и Юэн – часть тех дегенеративных отбросов, которые Хаззард собрал в шестидесятых?

Сам Хаззард давно умер, но, если остатки этой организации все еще существуют, это объясняет, как папки ОПИ попали к Юэну.

Себ боялся, что их может быть много и они наблюдают за его домом. Нужно ли им для этого физическое присутствие?

Это наверняка они убили Юэна, наняв такого убийцу, который не оставляет за собой никаких следов, кроме ужаса, запечатленного на посмертной маске жертвы.

Что им нужно от него?

Как бы Себ ни надеялся, что для того, чтобы держать их на расстоянии, достаточно просто прочесть манифест Юэна о загробной жизни и поучаствовать в Q & A-шоу[39], – это было невозможно. Здесь явно было замешано нечто большее. Та женщина с Кинг-стрит упоминала какое-то мероприятие, собрание.

Думаю, тебе конец. Вот что сказал Юэн.

Перед тем как жуткий призрак Юэна появился у эллинга, она говорила еще что-то о том, что там будет «он». Он? Кто именно? Хаззард? Он мертв уже несколько десятилетий, но, исходя из того, что Себ увидел за последние несколько недель, любое свидетельство о смерти может быть пересмотрено.

Как это могло произойти? Да еще так быстро?

Он не знал, что делать и куда идти. Оказывается, ОПИ находилось в Девоне. Так сказал Марк Фрай. В своем письме он даже упомянул адрес их старой штаб-квартиры: Хантерс Тор.

Где это, черт возьми! Себ перебрал в поисковой строке с десяток разных запросов, но так ничего и не нашел.

Если бы Марк Фрай смог указать ему место, где было это здание, у него как минимум было бы подтверждение того, что эта группа на самом деле существовала. Может быть, Фрай смог бы рассказать ему и еще кое-что. Если кто и мог объяснить ему, какому риску он подвергается, то только этот знаток всего странного и неизведанного. Предупрежден – значит, вооружен.

Себ написал ответ.

Мистер Фрай!

Большое спасибо за ваше письмо. Это может показаться странным, но не могли бы мы с вами сегодня поговорить по телефону?

Это очень срочно, и я буду несказанно благодарен, если вы уделите мне немного времени, чтобы прояснить для меня кое-какие очень важные моменты. К сожалению, я еще не прочитал вашу книгу (я недавно заказал ее, и она все еще на пути из Штатов), и я не имел ни малейшего понятия о том, что ОПИ базировалось в Девоне. Где конкретно? Не могли бы вы мне это пояснить? Это могло бы объяснить кое-что, что мне пришлось лично испытать на себе в последнее время. Я по-прежнему практически ничего не знаю ни о самой организации, ни о М. Л. Хаззарде, лишь только совсем немногое, что мне удалось отыскать в Интернете за последние две недели.

С наилучшими пожеланиями,

Себ Логан

К письму Себ приложил свой номер телефона.

Марк Фрай ответил в течение часа.

Только что закончил составлять планы занятий. Завтра целый день лекции. Отдыхать некогда, не так ли? Но могу позвонить вам где-то через час. Если для вас это не слишком поздно. Будет уже одиннадцатый час.

Марк

Себ быстро написал, что согласен, и поспешил к бару в гостиной.

– Кто он? – повторил Марк Фрай вопрос Себа. – Хаззард использовал много личин. Я даже думаю, что он вряд ли оставался под одной личиной достаточно долго, чтобы идентифицировать себя с ней. Но могу сказать, что начал он свою жизнь под именем Эрни Барридж, а закончил под своим литературным псевдонимом – Монтегю Леопольд Хаззард.

– Впервые об этом слышу. – Себ буквально вцепился в телефон, чтобы ничего не упустить.

Марк Фрай позвонил ему около одиннадцати. Говорил он с приятным северным акцентом, сопровождая каждую фразу непроизвольным смешком. Себ немедленно проникся к нему симпатией. Он мог даже поспорить сам с собой, что это был первый дружелюбный голос, который он услышал за последние несколько лет.

– Я думаю, мало кто знал о Хаззарде, когда он был жив, мистер Логан, а уж после его смерти!.. В то время ОПИ вело активную деятельность, но большинство ее членов даже не представляли, с кем имеют дело. К тому времени Хаззард был уже опытным прохвостом и очень умело заметал за собой следы.

ОПИ было зверем другой породы, нежели большинство других культов, активно расплодившихся в то время. Насколько я могу знать, никто так и не нарушил обет молчания, касающийся ОПИ. И это странно, если судить по тому, чем они занимались. Храм Последних Дней и Методистская церковь кое в чем были похожи на него, хотя и не во всем. ОПИ никогда не выходило в свет, как Храм, и никогда не устраивало испытаний, как Мэнсон Фэмили. Оно не оставило после себя практически никаких следов.

– Зачем молчание, вся эта секретность? Это была преступная организация?

– Хаззард извлек хороший урок из своих столкновений с законом и научился тщательно скрывать свое прошлое. Ведь тогда для Соединенного Королевства были совсем другие времена. Не так много внимания со стороны общества. Что же касается криминала, вы в курсе, что какое-то время Хаззард был в тюрьме?

– Нет, я не знал этого.

– Простите, вы же не читали мою книгу. И, вероятно, ни одного из его рассказов, за исключением тех двух, что были включены в антологию, верно?

– Да, все это для меня новая информация. В Интернете об этом ничего нет.

– Так и есть. Но его писательская деятельность была лишь небольшим эпизодом в его жизни. Денег на этом много не сделаешь, да и всеобщего обожания не получишь. Он стал лидером культа, потому что по сути своей был таковым, и в шестидесятых, когда он пробивал себе путь, это было намного прибыльнее.

– Если вы не возражаете, могу я спросить, что вас связывает с Хаззардом, Марк?

– Все началось еще в подростковом возрасте. Когда я был молод, меня очаровали его рассказы. У отца были оба сборника, и позже, когда я понял, что никто вокруг не знает ничего об этом парне, я стал искать, что же еще он написал. Так я вышел на его связь с ОПИ.

– Понятно. А что вы говорили про тюрьму?

Марк рассмеялся:

– Да, он был тот еще негодяй! Но расплата настигла его в пятидесятых. Он попался на том, что подделал свое свидетельство о рождении и долгое время выдавал себя за аристократа. Мелкий барон, герой войны. Есть даже фотографии, на которых он в кителе с гербовой нашивкой, с тросточкой, золотым портсигаром и часами. Он содержал фиктивный благотворительный фонд для психически больных жертв войны, военнослужащих и беженцев из стран Восточной Европы. Собирал пожертвования и все в таком духе на званых вечерах в Западном Лондоне и при помощи рекламы в газетах. Когда махинации его были раскрыты, он отправился в тюрьму за жульничество и подделку документов. Получил что-то около полугода изоляции от общества.

Я нашел все это в записях мирового суда на Бау-стрит. Но, как оказалось, он действительно был на войне, в Северной Африке. Служил рядовым в войсках связи, но лишь раз попал под обстрел в Ливии. Ни в каких других военных действиях участия не принимал. Однако предстал перед военным трибуналом за дезертирство во время отпуска. Год провел в психиатрической клинике в Англии, затем его выкинули оттуда в 1944 году. Тем не менее ему удалось добиться того, чтобы его комиссовали из армии по медицинским показателям. Судя по военным записям того времени, у него был нервный срыв.

– А потом он стал выдавать себя за аристократа?

– Нет, это было позже. То, что я смог отыскать о его деятельности в конце сороковых – начале пятидесятых, было довольно отрывочно. Он учился в техническом колледже, но не закончил даже одного курса, хотя это не помешало ему ставить BSc[40] после своего имени. Немного поработал буфетчиком в летнем лагере. Затем был официантом в Маргите. Аниматором в Йоркшире. Большинство его рассказов из первого сборника как раз и были созданы во всех этих местах, так что они, по большей части, автобиографические. Это и натолкнуло меня на мысль обратиться прежде всего в эти места, ведь там должны были остаться записи о наемных работниках. Еще много всего я отыскал, порывшись в архивах местных судов, где его судили за различные правонарушения. В основном за неуплату счетов, а один раз за то, что выдавал себя за женщину.

– Вы шутите?

– Его разоблачили, когда он находился под воздействием наркотиков в ресторане какой-то деревенской гостиницы. Я бы сказал, что у него всегда были проблемы с гендерной идентичностью. В его рассказах об этом тоже много написано. Этакий застарелый трансвестит. Но, похоже, после того случая он подался обратно в Лондон, где объявил себя банкротом, проработав некоторое время в доме престарелых. Работал он недолго, но успел жениться на родственнице одного пациента, вдове и неудавшейся актрисе. Вместе они переезжали из одной лондонской квартиры в другую, притворяясь, что «при деньгах». Но ни в одной не оплатили ни ренту, ни счетов за электричество. Я нашел три уведомления о выселении, выписанные на их имена. К тому времени он уже носил имя Роберт Бьюмон и пробовал свои силы на сцене. Он не платил ни по счетам, ни по штрафам за их неуплату, поэтому-то в конце концов и объявил себя банкротом.

Его жена была намного старше его, и вот когда она умерла, тогда и появился барон. Я думаю, он поднабрался актерского мастерства у своей жены. Да и унаследовал приличный гардероб для своей женской личины, которую называл Диана.

– Диана!

– Да…

– Простите, продолжайте, пожалуйста.

– Да-да, конечно. После того как его подлый барон оказался на мели и он отсидел свои шесть месяцев, он увлекся психиатрией и гипнозом. Изменил свое имя на Магнус Аккерман и записался на курсы общей терапии и гипнотерапии, но то ли провалил оба предмета, то ли так и не закончил обучение – во всяком случае, я не нашел его имени в списках выпускников. Тем не менее он с гордостью ставил после своего имени MBSH[41]. Позже он добавил DPsy[42], чтобы его организация – ОПИ – выглядела более престижной. На самом деле у него не было никаких ученых званий или степеней. Вся его жизнь была сплошной подделкой.

– Значит, ОПИ появилось благодаря гипнотерапии?

– Отчасти. Его лечение и теории нуждались в тонкой настройке, прежде чем он смог бы поднять нечто такое амбициозное, как ОПИ. Поэтому он все еще совершенствовал свое мастерство в искусстве манипуляции, когда открыл практику как гипнотерапевт в Мэйфэйр. Она располагалась в шикарных апартаментах для привлечения богатых клиентов. Его целью были легкоранимые доверчивые женщины. Скорбящие, больные, погрязшие в депрессии, разведенные, испуганные, страдающие – вы можете и сами продолжить этот список. Богатые пожилые женщины составляли основу его клиентуры до самой его смерти. Брал десятку за сеанс и исчезал с ней на пару лет. Бывало, рекламировал себя в «Обзервер», «Нью Стейтментс», даже в «Таймс», которая в конце концов и разоблачила его как мошенника. Он сел во второй раз, но совсем не за подделку своих дипломов, а за то, что втирался в доверие к своим жертвам и вымогал у них деньги. Более двадцати человек предъявили ему свои обвинения. К этому была добавлена всякая бытовая чепуха: неуплата аренды, неоплаченные счета – в общем, все то, в чем он был мастер. Да, и еще то, что он скрыл свое банкротство, когда открывал новое дело.

Он сел еще на три месяца и закончил свои истории для первого сборника в тюрьме. Таким образом, М. Л. Хаззард на самом деле родился в тюрьме Ее Величества Белмарш. В течение последующих двух лет его книга была опубликована скромным тиражом, а он принялся доставать таких людей, как Колин Уилсон[43] и Артур Кёстлер[44], прося у них помощи. Они даже упомянули его в каких-то интервью.

Мысли Себа крутились, но открытие принесло некоторое облегчение.

– Я прочитал только два его рассказа. Помню, от них бросало в дрожь, но стиль оставлял желать лучшего.

– Да, он не был Алджерноном Блэквудом, но в его историях всегда присутствовала такая аутентичная странность, что я готов был ему аплодировать.

– Но из тюрьмы – и прямо к ОПИ, в Девон? Такой громадный скачок.

– Да. Он должен был получить достаточную поддержку, чтобы попытаться поднять свою терапию на новый уровень, коим и оказалось ОПИ. Исходя из того, что мне удалось выяснить, он кое-чему научился у одной женщины. Это была сестра Катерина из Храма Последних Дней. Это относится еще к дням его работы в Мэйфэйр. Они были знакомы задолго до того, как она уехала во Францию. О, Хаззард обожал женщин в возрасте, очаровательных и обаятельных, типа «любимой тетушки». Это был ключевой образ, под который он красился, когда был женщиной. В его рассказах это тоже очень хорошо прослеживается. И вот что я думаю: ему на самом деле очень хотелось быть женщиной. Кажется, мне еще никогда не приходилось встречаться с людьми, которые бы настолько отчаянно ненавидели то, кем они являлись. По-моему, Хаззард никогда не чувствовал себя комфортно в своем теле. Фигурально выражаясь, он как будто посвятил всю свою жизнь тому, чтобы сбежать из собственного тела. Возможно, именно поэтому он занялся всей этой психоделикой с ее истинными вратами, дверьми к просветлению и прочей чепухой.

Но ОПИ он создал главным образом для собственного обогащения. Еще сидя в тюрьме, возобновил контакты с некоторыми из своих бывших клиенток. Пара из них все еще находилась под его воздействием. Он переписывался с ними, пока отсиживал свой срок. Может быть, его лечение показалось им эффективным. Одну из этих доверчивых женщин звали Пруденс Кари. В войну ее муж погиб на подводной лодке. Но она была хорошо обеспечена. Старое состояние. Она владела Хантерс Тор Холлом в Девоне. Именно туда и направился Хаззард после того, как вышел из Белмарша. И, насколько я знаю, он жил там до самой смерти.

– Боже мой.

– Дальше – больше. Пруденс стала кем-то вроде его покровителя, и он теперь мог создавать свои шедевры, разрабатывать новые методы лечения и выдвигать разные идеи. Что касается самой Пруденс, всю свою жизнь она практиковалась в умении выходить из своего тела: вероятно, это началось еще при поддержке Хаззарда в Мэйфэйр. Что-то вроде отделения сознания и проецирования его в астрал, к Земле Вечного Лета – такое название использовалось в ОПИ. Вот чем Хаззард занимался в Мэйфэйр. Все это есть в записях суда. Таким образом, он втянул в это Пруденс. И не ее одну. Хаззард был у них кем-то вроде духовного наставника, гуру, так сказать.

– Кроссдрессер и гуру загробной жизни. И люди западали на это дерьмо.

– Я думаю, он убеждал их в том, что жизнь после смерти существует, да. Или его вариант жизни после смерти. В Мэйфэйр он брал десятку за сеанс, но в Девоне ставка значительно выросла – за престижное окружение, так сказать. У них действительно по парку гуляли павлины. Одно время даже был собственный шеф-повар.

– О боже.

– Конечно, избавление от всех земных проблем и болезней было доступно только самым податливым и наивным людям. Информация была строго конфиденциальна и распространялась только среди людей обеспеченных, из уст в уста так сказать. С Хаззардом в качестве хранителя ворот рая, все остальное в этой жизни становилось зачастую для его последователей неважным, отодвигалось на второй план.

– До отчаяния. И все это сходило ему с рук?

– Довольно долго. И он неплохо на этом наживался. Когда мой информатор, Лиза, была там в начале семидесятых, все уже летело в тартарары. Тогда как раз вышла вторая книга Хаззарда. Чертовски мрачная. Могу поспорить, что вторую книгу он написал, когда в Торе все пошло не так и он попытался срубить бабла, как говорят мои студенты, благодаря возросшему спросу на жанр ужасов. Как по мне, его рассказы были довольно бессюжетны, на любителя так сказать, а таковых было слишком мало.

– Но эти проекции, эти разговоры про астральные тела – все это началось в Мэйфэйр?

– Нет, он занимался этим годами. Его первый выход из тела произошел в армии, во время войны. Он страдал от тяжелой формы дизентерии и утверждал, что вышел из своего тела в госпитале. Это описано в его рассказе «Глядя на себя из Ничего». Он утверждал, что, стоя рядом со своей кроватью, видел, как военный медик вводил ему физраствор. Был еще один эпизод: в кресле дантиста, уже после войны. И еще один, более мощный – после аварии на мотоцикле в Лондоне в пятидесятых. Все это описано в первом сборнике его рассказов. Вам ведь известно, что он всегда утверждал, что его рассказы были правдой, а не вымыслом.

– Я начинаю улавливать суть. А что вы думаете по поводу этих утверждений?

– Я думаю, Хаззард был уверен в том, что душа покидает тело в те минуты, когда человек переживает сильный шок или думает, что вот-вот умрет. Большинство таких случаев описано в его рассказе «Утонуть в темной комнате. Воскреснуть в белом свете». Конечно, он утверждал, что со временем может достичь большего, что он обуздает и научится контролировать свой «дар», как он называл его. Но все это он хранил для ОПИ. Это был эксклюзивный продукт для продажи. Кроме того, он утверждал, что может обучить других этому мастерству.

Пруденс, используя свои связи, помогала ему доставать деньги для финансирования исследований ОПИ. И, конечно, никто, кроме нее, не знал о его прошлом, потому что на тот момент он уже был М. Л. Хаззардом. Фальшивый аристократ и поддельный доктор были забыты, но я считаю, что Пруденс не очень-то волновало его прошлое.

В начале шестидесятых он и Пруденс Кари организовали в Хантерс Холле нечто вроде пансионата с заочным отделением. Он разрабатывал специальную методику, включающую в себя голодание, гипноз и всякую психоделику, которую он изучал в Лондоне и позже дополнил медикаментозными препаратами по своей особой «формуле». Использовалась также медитация с концентрацией на определенном образе и чтение мантр. Все это рассказала мне Лиза.

– У вас есть их учебные планы? Сколько?

– Какие-то клочки и разрозненные кусочки, основанные на слухах и его коротких рассказах. Если быть честным, вся моя книга зиждется на допущениях и предположениях. Но там – вся достоверная информация, которую мне удалось добыть.

– Хаззард никогда не писал что-нибудь вроде манифеста?

– Я не знаю. Все его идеи я буквально собирал по кусочкам из его рассказов. Думаю, именно в них сформулирована основа его теории – или что-то настолько близкое, насколько это возможно. То, что рассказала мне Лиза, очень сильно походит на то, что Хаззард писал о развитии. Интервью с Лизой похоже на его рассказы. Они скроены из одной ткани. И напомню: Хаззард всегда отказывался называть их рассказами или историями. Он всегда говорил, что это были необычайные приключения, которые ему самому пришлось пережить – мой странный жизненный опыт, – так он их называл.

Но в своих речах он чего только не использовал! Только для того, чтобы соответствовать духу времени и придать словам некую значимость, он смешивал в одну кучу все: от мягких тел индуизма до жизненной силы розенкрейцеров, греческую и римскую мифологию, Поля блаженных – Элизиум и Царство Теней, – Гадес и еще много всякой ереси, прибывшей к нам с Запада и модной в начале шестидесятых. Тех, кто приходил к ним в пансионат, обучали в основном адепты Хаззарда. В начале семидесятых там были две женщины, которые называли себя Элис и Фэй, в их обязанности в Торе входило следить за неукоснительным соблюдением пациентами правил.

Вам следует понять, что пациенты добровольно обрекали себя на довольно долгое существование в этом пансионате, внося плату за несколько месяцев вперед, прежде чем их допускали до сеанса с самим Хаззардом или даже с Дианой, если судьба благоволила им. А эти индивидуальные занятия тоже стоили немалых денег.

– Не знаете ли вы, каким он был? Я имею в виду как личность?

– Мои информаторы едва видели его. Но говорят, это был типаж Дэвида Нивена[45]. Одет с иголочки. Темные очки, мягкая фетровая шляпа. Импозантный. При случайной встрече держался надменно, выглядел хрупким, но колючим. Чувствовал свое превосходство. Самоуверенный – так охарактеризовала его одна из моих информаторов – в голосе всегда чувствовалась готовность вступить в спор. Каждый отмечал его пронизывающий напряженный взгляд, который мог стать абсолютно испепеляющим, если кто-то бросал ему вызов. Или если кто-то ему не нравился, что было, по-видимому, вполне обычным явлением.

Главные герои его рассказов – а они все написаны от первого лица – всегда неимоверно обидчивы и чрезмерно много о себе мнят. У меня создалось впечатление, что старина Хаззард никогда ничего не прощал. Самым главным для него было подчинить всех своей воле.

У него было две спортивные машины: одна – его собственная, вторая – для его женской личины. Он приветствовал окружающих либо сам, либо как Диана, произносил короткую эмоциональную речь и быстро убегал наверх. Ему принадлежал целый этаж. Диана была, судя по всему, просто шикарна: всегда безукоризненно причесана и одета. Весьма убедительна, как вспоминала Лиза, так как Хаззард был довольно мелок для мужчины.

И это было, когда жизнь Хаззарда в Торе, казалось, вот-вот станет еще интереснее, но… след из хлебных крошек склевали птицы, когда он пропал со всех официальных радаров.

– Но ведь вам удалось найти кого-то? Бывших членов ОПИ?

– Я бы назвал их выжившими. Но ни один из них не принадлежал к основателям, тем, кто был с Хаззардом с шестидесятых. Должно быть, к тому времени как я начал исследования, они все уже умерли. Мне удалось найти лишь троих из тех, кто принимал участие в экспериментах ОПИ в Торе: Лизу и еще двух женщин, которые пробыли там сравнительно недолго. Они были очень напуганы и боялись идти со мной на контакт, а это произошло спустя много лет после их ухода из ОПИ. Я абсолютно уверен, что это была какая-то психическая реакция на эту «особую формулу» Хаззарда. Лиза свела меня с ними. Они втроем поддерживали отношения после ухода из ОПИ.

– А как вы нашли ее, эту Лизу?

– Я дал объявление в одном спиритическом журнале. Разумеется, Лиза – не настоящее имя. Настоящего имени я не знаю. Она этого не хотела.

Лиза была в Торе всего несколько месяцев, уже в самом конце, за два года до того, как Хаззард умер. Но то, что она рассказывала, до сих пор не укладывается у меня в голове. Я думаю, она так полностью и не восстановилась после всего, что перенесла там. Вернулась явно с тяжелой психической травмой. И, даже будучи уже совсем старой, она все боялась, что они найдут ее. Так и произошло. Только у нее в голове, если вы понимаете, о чем я.

Себ сглотнул.

– Как это?

– Она говорила, что время от времени, когда она спит, они приходят к ней, чтобы напомнить, что все еще следят за ней. Сумасшествие. На самом деле она осталась ни с чем. Неудачное второе замужество, разъехавшиеся в разные стороны дети, банкротство, ночные кошмары и плохое здоровье. Именно ее история вдохновила меня написать эту книгу, и я посвятил ее этой женщине.

– Не думаете ли вы, что там действительно могло что-то происходить?

– Что вы имеете в виду?

– Что это вовсе не было мошенничеством? Что в том, что говорил Хаззард, была доля истины?

Фрай рассмеялся:

– Не смешите меня. Все это – чистой воды мошенничество. ОПИ было лишь дойной коровой Хаззарда, не более. Он всегда с пренебрежением относился к вопросам этики и морали во всем, что касалось его интересов. Он один имел от этого финансовую выгоду. Все пожертвования и непомерные сборы складывались по какой-то сложной схеме вроде пирамиды.

Как рассказывала Лиза, наилучших результатов добивались те, кто страдал от тяжелых затяжных недугов. Они сочетали лечение с голоданием. Как удобно! А ведь все пациенты Хаззарда часто или постоянно болели и находились на грани отчаяния. И все они были довольно обеспеченными людьми. Не буду говорить, что их выздоровление напрямую зависело от их доли, внесенной за лечение, – это уже мои собственные умозаключения.

Себ был настолько шокирован, что у него не было слов. Он лишь растерянно пробормотал:

– Невероятно, что это так долго сходило ему с рук.

– Лиза считала, что он буквально держал в заключении и терроризировал самых немощных и старых членов сообщества, которые платили ему огромные суммы за проживание. И если кто-нибудь доставлял ему неприятности или бросал вызов, его выгоняли. Без возврата денег. Хаззард был достаточно умен и умел выбирать как покровителей, так и пациентов. Он тщательно проверял, легко ли они поддаются манипулированию, принуждению и запугиванию, если это будет необходимо, перед тем как принять их. Но ни о каких физических воздействиях не было и речи. Никаких телесных повреждений, видимых глазом. Лишь психологическое воздействие – и это гораздо серьезнее. Он держал их на крючке. Так называемый синдром Пэтти Херст[46] – газлайтинг[47] – это всегда работает. Ему даже удалось заставить Пруденс изменить свое завещание и оставить ему Хантерс Тор. Она умерла в семидесятых, и этот жирный кусок в Дартмуре все еще официально принадлежал Хаззарду, когда он последовал за ней.

– Дартмур? Этот дом находится в Дартмуре?

– Конечно.

– Но… вы… То есть Лиза… Не высказывала ли она предположений, что могла действительно покидать свое тело? Может быть, все-таки было какое-то зерно истины в том, что утверждал Хаззард?

Фрай опять рассмеялся:

– Скажем так, у Лизы не было и тени сомнения, что все это происходило на самом деле. И две другие, с которыми я разговаривал, тоже думали, что не раз проделывали это. Проецировались.

– Но вы не купились на это?

– Я? Это же фантазии. Всему виной изоляция. Она заставила их придумать новое окружающее пространство, атмосферу, соответствующую его идеям. Для этого и нужен выбор восприимчивых людей. Добавьте галлюциногены, голодание, чтение мантр – и вы заставите людей поверить во что угодно. Например, в то, что они пережили что-то необыкновенное. Развитие культуры в изоляции, ее эзотерические части – все это весьма интересно. Жаль, что я не взялся за эту книгу раньше, когда большинство из членов ОПИ были живы и могли бы многое рассказать. К тому времени как я заинтересовался этим делом, от былого великолепия остались лишь смехотворные крохи. Вот почему меня так заинтриговали эти документы. Они настоящие? Не подделка?

– Это официальные бланки. Думаю, кто угодно сочтет их достаточно убедительными.

– И сколько их у вас?

– Около трех сотен.

– Это что, розыгрыш?

– Нет, они называются «Изучение пациентов». Вплоть до начала семидесятых. В нескольких из них упоминается Хаззард, но только всегда одной заглавной буквой, как некое божество.

– О, как бы я мечтал, как бы страстно хотел прибрать их к рукам!

– Марк, а где конкретно в Дартмуре находится Хантерс Тор?

– Где-то на съезде А38, на полпути в Плимут. Это довольно уединенное место. Я останавливался в Тотнесе и оттуда ездил к этому поместью.

Когда Себ немного оправился от неожиданного шока, который испытал, узнав, как близко находится Хантерс Тор Холл от его собственного дома, он не смог противостоять искушению сделать признание:

– Марк, я думаю, они все еще существуют.

– Кто? ОПИ? Без вариантов.

– Я даже думаю, что они и не прекращали свою деятельность.

– Невозможно. Вот уже тридцать лет как от них ни слуху ни духу. Если только кто-нибудь не работает под тем же названием. Хотя, с другой стороны, кому это надо?

– Это-то я и намерен выяснить.

– Я был там, в Хантерс Холле.

– Правда?

– Да, давно заброшенное здание. Огорожено. Со всех сторон высокий забор. Когда я был там, мне сказали, что его закрыли в начале семидесятых. Какие-то местные. Они называют его «колледж». Так что уже несколько десятилетий там никого нет. Я думаю, организация сгинула со смертью Хаззарда. Ну, может быть, кое-как еще просуществовала до середины семидесятых. Но вернемся обратно в 2004-й, когда я был там.

Здание тогда находилось в собственности какой-то холдинговой компании, которая и зарегистрировала его как колледж. Возможно, оно принадлежит этой компании и до сих пор. Тогда я пытался получить от них какую-нибудь информацию, но безуспешно. Сделал несколько фотографий, но в книгу они не вошли. Для издательства это оказалось слишком дорого.

– Но вы были внутри?

– Нет. Даже через забор перелезть не смог. У него такое мощное основание, в паре мест его можно увидеть даже издалека. Но самое лучшее – это ворота. Над кованой решеткой металлическая пластина с выгравированной надписью: «Выйдем за собственные границы. Освободим себя». Мне это нравится. Очень трогательно.

Себ прикончил еще один бокал и до боли вцепился в волосы.

– У вас есть какие-нибудь аудиозаписи?

– На несколько часов. Я провел с Лизой целый день.

– Не мог бы я… Это может показаться вам странным, но мне бы очень хотелось их прослушать.

– Боюсь, не смогу дать вам оригиналы. Они на кассетах. Давно собирался перевести их в цифру, но до сих пор этого не сделал.

– А у вас есть записи этих разговоров?

– Только кусочки. То, что нужно было для книги. Большинство из них не вошло в окончательный вариант. Но давайте заключим сделку: если дадите мне почитать документы ОПИ, можете слушать откровения бедной Лизы, а также Вирджинии и Фло. Но предупреждаю: все это довольно грустно.

– Решено. Когда вы свободны?

– Ну… А когда было бы удобно вам?

– Завтра.

Марк Фрай рассмеялся. Он подумал, что Себ шутит.

– Через неделю середина семестра, думаю, можно будет выкроить время. У меня должна найтись пара свободных дней.

Через неделю? Себ даже не хотел думать, что могло произойти за неделю.

– Может быть, я все-таки сяду на поезд и приеду к вам? Я бы снял комнату где-нибудь поблизости и, пока вы будете на работе, ознакомился бы с этими аудиозаписями. Завтра?

Наступил жуткий момент. Себ буквально кожей ощущал дискомфорт, который испытал собеседник, услышав его предложение.

– Я думаю, вы не рассердитесь, мистер Логан, если я скажу, что это довольно странное предложение. К чему такая спешка?

– Себ, пожалуйста, зовите меня Себ. Это звучит странно и ужасно навязчиво, но… Мне необходимо как можно больше узнать об ОПИ и Хаззарде – и как можно скорее. У меня совсем нет времени.

– Значит, это не книга. Исследование?

– Нет. Не совсем так… Но это не главное.

– Тогда я не могу понять такую срочность. Вы же только что об этом узнали.

– Это может показаться вам очень странным. О боже! Как вам это объяснить? Мне угрожали, думаю, можно сказать, даже шантажировали.

– Черт побери!

– Один мой старый приятель. Он умер.

– Думаю, нужно принести мои соболезнования.

– Он пытался кое-что сделать. То есть он пытался использовать меня для своих целей. Он провел в прямом смысле годы, пытаясь научиться проецированию. Он был одержим Хаззардом. И он… э-э-э… перед самой своей смертью пришел ко мне и принес эти документы. Вот так они попали ко мне. И его дневник. Думаю, его можно так назвать. Сотни фрагментов, и, судя по ним, я склонен думать, что он был вовлечен во что-то поистине странное.

Марк, я думаю, он был там. В доме ОПИ. И он работал там не один, потому что теперь меня преследует кто-то другой. Очень странная женщина. Я просто хотел бы узнать, во что я оказался замешан.

– Ваш приятель и эта женщина, они сказали, что работали в ОПИ?

– Нет, никто из них не говорил ничего такого. Они вообще были очень осторожны в том, что говорили. Но, прочитав эти документы, я просто сложил два и два. И если бы вы позволили мне посмотреть ваши записи и послушать эти интервью, я, может быть, понял бы, как мне поступить, что делать дальше.

– Вы обращались в полицию?

– Нет. То есть да. До этого. Это трудно объяснить. Я думаю, им этого не понять.

– Ясно… – И, хотя Марку ничего не было ясно, он был заинтригован.

– Итак, что скажете? Можно мне к вам приехать? Я не причиню вам никаких неудобств. Пока я буду просматривать и прослушивать ваши записи, документы ОПИ будут в вашем полном распоряжении, а потом я уеду и оставлю вас в покое.

– Ну, у меня вся неделя забита. Столько лекций!

– Уверяю вас, я не буду мешать. Я прослушаю записи, пока вы будете на работе. И буду счастлив угостить вас обедом. В любое время, когда вам будет удобно. А когда у вас будет больше свободного времени, буду счастлив пригласить вас в мой дом отдохнуть. Поверьте, это доставит мне огромное удовольствие.

И снова напряженное молчание.

Себ попытался еще раз заверить Марка в чистоте своих помыслов.

– О боже, я, должно быть, на самом деле кажусь вам немного чокнутым парнем, но, когда мы встретимся, я обещаю вам все объяснить.

Это развеселило Марка.

– Не могу с вами не согласиться, но, если вы действительно думаете, что мои записи смогут вам помочь выпутаться из какой-то сложной ситуации, не могу оставить собрата по исследованию необычайного беспомощно болтаться в неизвестности. Записывайте мой адрес. Уверен, что наша встреча станет для меня своего рода приключением.

Глава 17. Два меня в одной комнате

Их реакцию на то, с чем они ознакомились, никак нельзя было назвать одинаковой: это было похоже на то, как один человек задрожал от страха при виде огромной змеи, а другой назвал ее очаровательным существом.

Они сидели в гостиничном номере Себа. Марк Фрай закрыл папку и положил ее на стол, взял другую. Его губы и голова двигались, когда он вчитывался в текст.

Как только Себ предоставил ему доступ к этим волшебным коробкам с кладом в виде документов ОПИ, Марк тут же по локти зарылся в них, перебирая бумаги со смешанным чувством восторга и нервного удивления.

– Занятный материальчик. Обладание суперсознанием. Это понятно с первого взгляда. Так вот чем занимался Хаззард.

Себ встретился с Марком в баре отеля. Ему не хотелось ставить Марка в неловкое положение – он и без того возник словно черт из табакерки, так и искрясь от напряжения, – но он все же пригласил его в номер. Теперь Себ стоял и наблюдал за выражением его неописуемой радости.

– Суперсознание? – удивился он.

Темнокожий, похожий на крота, чисто выбритый и с чуть тронутыми сединой висками, Марк быстро-быстро закивал головой, часто моргая слезящимися глазами за стеклами очков в серебряной оправе. Когда его черная джинсовая куртка распахнулась, Себу удалось рассмотреть надпись на его футболке – Neurosis, Through Silver in Blood[48], – порядком выцветшей и туго обтягивающей его живот, несколько нависающий над ремнем.

– Он учился контролировать суперсознание, чтобы отыскать райский пояс. Небесные сферы.

Марк поразил Себа своей естественной любезностью и дружелюбием, поэтому такое чрезмерное волнение удивило его. Близость папок с документами ОПИ заставляла того просто дрожать от возбуждения.

– Здесь немного говорится о нем, – продолжал Себ. – Но я чувствовал, что людей кто-то направлял или обучал, снабжал их необходимой терминологией для формирования ощущений.

Марк кивнул, соглашаясь:

– По крайней мере, он не пытался превратить ОПИ в религию. И это, мне кажется, говорит в его пользу. Но все это – псевдонаучная белиберда, пусть даже и для вида, чтобы получить финансовую поддержку. Он никогда не верил, что наука или космология готовы к его открытиям, которые невозможно было измерить традиционными методами. И я полагаю, большинство из этих исследований принадлежат женщинам.

– На большинстве вообще нет имен. Возможно, они относятся к тому, что вы говорили о его методах.

– Он был жулик. И закоренелый нарцисс.

– Мне трудно принять все это всерьез. Не могу понять, почему так много людей в это верили. И эта терминология… Духовные тела, жизненная сила, двойник, астральное тело. Мой друг, Юэн, употреблял те же самые термины, поэтому я уверен, что он как-то контактировал с ОПИ или с другой подобной организацией, пошедшей по ее стопам. Он свято верил в существование души и в то, что смерть – это еще не конец.

– Они все в это верили. Вы сказали, я могу взять их с собой?

– Да, конечно. Но потом я их у вас заберу, так что скопируйте или отсканируйте их. Я не знаю, как долго они еще будут в моем распоряжении.

– Спасибо. Мне надо все просмотреть. Буду очень аккуратен.

Себ видел единственный способ выпутаться из того, во что Юэн вовлек его, – организовать передачу всех этих бумаг той странной особе, что предстала перед ним на Кинг-стрит. Одна только мысль об этом вызывала у него тошноту, но он был не в состоянии придумать какой-нибудь другой план. Если предположить, что у нее была какая-то связь с Хантерс Тор Холл, то было бы гораздо лучше нанести ей визит, чем с ужасом ожидать, когда она снова появится где-нибудь поблизости от его дома. И лучше прихватить с собой чековую книжку – на случай, если какое-то денежное вливание сможет помочь ему выбраться из создавшейся ситуации.

Наконец он все-таки задал вопрос, который мучил его с первой минуты их беседы и который он до сих пор не решался озвучить.

– Марк, я знаю, вы думаете, что все члены ОПИ погрязли в иллюзиях, но как насчет препятствий Хаззарда?

Себу сразу стало понятно, что Марк не брезговал и самым малым числом слушателей, так как тот немедленно ухватился за возможность пуститься в пространные объяснения.

– Теперь вы затронули кое-что существенное. Препятствия. Чудненько! Это довольно сложно, но в рассказах Хаззарда Ад (он называет его Гадес, или Царство Теней) и Рай как бы взаимопроникают друг в друга и одновременно в нашу земную жизнь. Подобно тому как, предположительно, мы обладаем тремя взаимопроникающими телами: физической оболочкой, жизненной силой и духовным телом. И все это существует одновременно, в одном и том же времени, рядом с нами.

Поэтому те, кто населяет Царство Теней, и те, кто живет в Раю, всегда оказываются неподалеку от нашего реального мира, но расстояние это никак нельзя измерить физически. Хаззард верил, что бесплотные души все время находятся вокруг нас, но большинство просто не в состоянии увидеть их. Воплощенные создания и бесплотные души постоянно сосуществуют, как бы накладываются друг на друга в разных сферах, которые одновременно кружатся на одном и том же месте, но не взаимодействуют.

Медиумы и ясновидящие – к ним причислял себя и Хаззард – могут увидеть или даже почувствовать пересечение сфер в определенное время или когда они к этому готовы. Ой, как мне это нравилось. Захватывающе! Это все напоминает этакие мистические мифы. Он постоянно использовал эти мотивы в своих произведениях. Никогда не писал ни о чем другом.

Кстати! У меня для вас кое-что есть. – Марк открыл свой рюкзак и вытащил оттуда две книги в защитных пластиковых конвертах. Положил их на стол. – Можете их взять. Но, пожалуйста, пожалуйста, храните их как зеницу ока. Их потеря будет просто невосполнима! Вы ведь видели цены в Интернете, а эти, кроме всего прочего, принадлежали моему отцу.

– Конечно. Я верну их, перед тем как поеду домой.

Себ посмотрел на обложки. Сочные, как будто написанные масляными красками, картинки. Первый сборник – «Утонуть в темной комнате. Воскреснуть в белом свете». Изображение призрака, отлетающего от кровати, на которой лежит женщина, кажется, что она в ужасе кричит. У второго, «Препятствия на Пути», имелся подзаголовок: «17 леденящих кровь рассказов о сверхъестественных ужасах». Себ прочел его без тени иронии. На обложке была изображена черная рука с длинными пальцами-когтями, тянущаяся из-за двери. Все это заливал мерцающий призрачный свет.

Марк усмехнулся:

– Да, полная безвкусица, знаю. Но это дань тому времени. Знаете ли, Хаззард ненавидел жанр ужасов. Он считал, что подобная литература дает ложное представление о его идеях, искажает их. Тогда чего ради он писал эту вторую книгу?

Марк поставил на стол коробку с пятью старыми кассетами и достал из рюкзака магнитофон.

– Вот записи Лизы, лучшие. Завтра я оцифрую интервью с двумя другими, и вы сможете взять их с собой. Как долго вы планируете пробыть здесь?

– Я начну работать над этим сразу после обеда. Завтра у меня будет целый день, поэтому надеюсь закончить к вечеру. В семь у меня заказан обратный билет, до отъезда я вам все верну.

Марк кивнул.

– Я заскочу и заберу все. Неплохая комната, между прочим, – добавил он, как будто только что увидел, где находился.

В его рюкзаке было что-то еще. Сквозь неплотно затянутые завязки Себ разглядел обложку одной из своих книг – «Захваченный». Марк перехватил его взгляд.

– Надеюсь, не покажусь вам чересчур наглым, если попрошу у вас автограф?

Себ улыбнулся:

– Буду рад выполнить вашу просьбу. А теперь приглашаю вас на обед.

За столиком ресторана, почувствовав легкое головокружение от первой бутылки вина, Себ осторожно пролистал первую книгу Хаззарда: «Утонуть в темной комнате. Воскреснуть в белом свете». Он прочитал эпиграф: «Ни случайного рая, ни случайного ада человек не получит… – Теннисон». Затем просмотрел содержание:

Утонуть в темной комнате. Воскреснуть в белом свете.

Сквозь туман.

В плену собственного тела.

Сотни невидимых шнуров.

В теле моего воскрешения.

Прорвавшись сквозь облака,

Моя душа поднималась, дрожа.

Тугая перчатка, стянутая с пальцев.

Она поманила, и я пошел.

Сбрось свой саван.

Неси меня нежно, мягко ступая босыми ногами.

Сброшенное одеяние.

Он ничего из этого не читал.

– В этой книге больше мистики, чем ужасов, – пояснил Марк, активно поглощая стейк и картофель в мундире. – В предисловии он сообщает, что истории были «созданы силой более могущественной, чем прячется в моем пере». Он всегда любил покрасоваться. Я называю это «хаззардизм». Но как писателя жанра ужасов, я думаю, вас больше заинтересует второй сборник. «Препятствия» – очень мрачная книга. Здесь мистика постепенно переходит в физические, а затем и в спиритические формы ужаса, она охватывает оба периода, в течение которых были написаны эти книги, а это около двадцати пяти лет.

К тому времени как официантка подошла предложить меню десертов, Себ уже снял защитную обложку со второй книги. Он заказал кофе. Марк – кофе и тирамису.

Как и рассказывал Марк, названия рассказов из «Препятствий на Пути» в корне отличались от тех, что были в первом томе. По своему тону и по тому, что вызвали некие смутные образы в памяти Себа.

Темный, медленно надвигающийся поток.

Вниз по последней лощине.

Время вспять.

Не верь глазам своим…

Слишком тесный покров.

Кувшин с узким горлом.

Бесплотные обитатели Царства Теней.

Я и вправду видел свою сестру.

Я могу видеть в отсутствие света.

Серые Земли.

Бросайся вниз.

Препятствия на Пути.

Река тьмы.

Беспокойная ночь.

Побег от зловещих сил.

Вторая смерть.

Неуверенность.

Марк заметил, что Себ изменился в лице.

– С тобой все в порядке, Себ?

Себ утвердительно кивнул и постарался ответить как можно более уклончиво:

– Воспоминания…

– О ком?

– О Юэне.

– О том парне, который умер. Мне бы не хотелось совать нос не в свое дело, но ты говорил, что он долгое время был у Хаззарда.

– Можно сказать и так.

– Он был писателем?

– Не настоящим. Но с амбициями. – Себ откашлялся. – Я бы хотел, чтобы ты прочитал его дневник. То, что можно разобрать. Хочу узнать твое мнение.

– Я – с удовольствием, особенно если он был написан под влиянием Хаззарда.

– Я уверен, что последние части были написаны как раз в этом Хантерс Торе.

– Я, конечно, прочитаю, но очень сомневаюсь, что он мог быть там.

– Ты не был там десять лет. Но ты читал рассказы Хаззарда, как и Юэн. Если кто-то намерен узнать больше…

– Но нужно быть полным болваном, чтобы следовать по стопам Хаззарда, с этими его астральными проекциями. Подождем, пока ты прочитаешь вторую книгу. Там много такого, что у кого угодно вызовет отвращение. – Марк усмехнулся. – К примеру, вот. Сейчас найду.

Он взял книгу «Препятствия».

– Вот. Самый последний. Он о том, как Хаззард покончил с публикацией своих книг.

Марк откинулся назад и принялся читать вслух:

– Я никогда не сотрудничал с планом Божьим. Я слишком много раз умирал и проходил дорожкой между мирами. Я приближал свою смерть. Я путешествовал вне времени и пространства. Мое естество вселялось в более великого меня. Мой дух никогда полностью не покидал свою сущность, но тем не менее я верю, что обрел вечность. Мы ощущаем присутствие третьего круга, мы называем его Элизиум, Рай, Земля Вечного Лета, но так и не можем подняться к нему. Его лучи просто согревают холодную плоть тех, кто томится в Царстве Теней. Наши суперфизические тела оказались пойманы в ловушку преходящего, мирского, временного.

Глава 18. Прорвавшись сквозь облака

[Кассета 1. Запись 2 сентября 2004 года. Лиза]

Лиза: Я голодала уже два дня. Ничего, кроме воды. Так начинается развитие. Перед началом нужно ощущать слабость, легкость и небольшое головокружение. Но, думаю, я слишком была зависима от медикаментозных средств. Некоторым эта формула была совсем не нужна, а Элис и Фэй обычно оказывались рядом, чтобы оказать поддержку. Но они всегда настаивали на том, чтобы некоторые из нас принимали лекарства.

Я также помню, как в то время я как раз начала попадать в комнату, ее называли Элизиум. Это было в Торе. Видите ли, у каждой комнаты было свое название, как обещание чего-то большего. И именно там я впервые заметила, насколько слабы были Маргарет и Лиззи. К тому времени они уже были очень старыми, ведь они провели в Торе уже много лет. И вот тогда я начала воспринимать Тор как дом престарелых, в котором пациентов держат на успокоительных. На наркотиках, под контролем, затем по комнатам – и ждите своего развития. В полном одиночестве.

Только в своей комнате можно было сосредоточиться на образе и начать произносить слова мантры. Только так происходило наше развитие: в одиночестве. Никогда в группе, как это было раньше, – только в своих комнатах, чтобы исключить все, что может отвлечь. Долгие месяцы мы практиковались в ритмичном дыхании. С самого первого дня, как приходили туда. Дыхание жизненно необходимо для прояснения сознания. С этого надо начинать.

Марк Фрай: А на каких образах вы фокусировали свое внимание?

Лиза: Река. Всегда река. Река, тоннель и серебряный шнур. Нужно было понять, что осталось, что из того, что похоронено в глубинах сознания, все еще имеет какую-то ценность – мысли, чувства, хотя это не совсем то. Это все – часть тебя, но не та, которую ты хорошо знаешь. Ты можешь оказаться совсем не таким, каким всегда считал себя. А ту часть можно попробовать извлечь своим желанием, волей, но к этому нужно быть готовым. Твоя жизненная сила может как подняться, так и упасть.

Марк Фрай: Как вы начинаете это делать? Проецирование? Можете описать это?

Лиза: Когда это начало происходить со мной, я ощутила толчок, как будто я падала, споткнулась и упала. Потом тонула.

Я очень ясно помню мои первые проецирования. Некоторые взлетают, но я провалилась сквозь кровать. Ушла вниз. Я оказалась в полной темноте под кроватью. Дом всегда выглядел очень темным, как на фотографии или фильме при недостатке освещения. И это было очень странно, потому что единственным источником света была я сама: свет исходил из того, чем я стала, той формы, которую я приняла.

Внутри этого света я чувствовала себя как пьяная. Все плыло вокруг. Комната была едва различима. Я еле-еле могла удерживать равновесие.

Марк Фрай: А что вы видели, когда проецировались?

Лиза: То, что было ближе всего ко мне, я видела ясно. Но дальше ничего не было видно. Я постоянно слышала шум воды: река, какой-то поток психической энергии, но, когда я наконец отыскала его, вода в реке оказалась совсем черной.

Каждый раз во время проецирования я постоянно испытывала чувство страха, какого-то тяжелого предчувствия. Это было совсем не то, чего я ожидала, но мне сказали, что так вначале случается со всеми, нужно переждать.

Стоило мне увидеть себя, свое тело, лежащее на кровати, как я тут же возвращалась. Все темнело. И я уже была внутри себя. Вот так это выглядело. Оставалось только чувство тошноты от тех лекарств по особой формуле. Побочные эффекты вроде тошноты могли продолжаться несколько дней. Они были довольно сильные. Между проекциями нужно было ходить и восстанавливаться. Сейчас у меня нет ни тени сомнения в том, что мы принимали какие-то нелегальные препараты. Я начала подозревать, что все эти отчеты в папках из архива – все это была ложь. Те, из шестидесятых. Почему все те люди испытывали какие-то невероятные ощущения, а мы лишь страдали в темноте? Я всегда задавала слишком много вопросов. Это не приветствовалось.

Марк Фрай: А вы видели кого-нибудь, когда проецировались?

Лиза: О да! Я начала замечать кого-то около своей комнаты. Это было на пятый месяц моего пребывания в Торе. Но я никак не могла увидеть их достаточно четко. Они стояли в коридоре. Две размытые фигуры. В то время нас было семеро, но я была уверена, что эти двое не были проекциями тех, кого я знала. Они не знали о существовании друг друга и меня. Я пыталась позвать их, но так бывает с глухими во сне. У меня не было голоса. Не было сил. Все было замедленным, все давалось с трудом.

ОН утверждал, что, проецируясь, я попала в Царство Теней. Это ближайшая к нам сфера. Но нам говорили, что со временем можно проникнуть дальше. И, если быть настойчивым, гораздо дальше, но нужно работать над освобождением своей жизненной силы. Иначе окажешься привязанным к земле. Но все это – ценой своего здоровья, не говоря уж о финансовом аспекте этого мероприятия. Чем дольше я оставалась там, тем больше я над этим задумывалась. И, боюсь, я потеряла веру в НЕГО.

Марк Фрай: Вы не уходили никуда дальше Тора?

Лиза: Только один раз, и мне бы ни за что не хотелось сделать это снова.

Марк Фрай: Не могли бы вы рассказать мне об этом?

(Пауза, Лиза откашливается.)

Лиза: В то время я заболела. У меня была грудная инфекция, которая оказалась достаточно серьезной. В Торе было очень холодно и сыро. Нужно было постоянно укутываться. Холод, казалось, пробирал до самых костей. Даже когда горел камин, невозможно было согреться. Я думаю, это все была сама атмосфера того места, воздух, окружающие пустоши. Каждую неделю дня по четыре шел дождь. Хотя к концу я вовсе не была уверена в этом. Я не была уверена очень во многом: кто я, кем я была, кем я стала. Я упустила из виду все, что считала важным. Но я очень скучала по своему мужу, по Эрику. По моему первому мужу. Думаю, когда я потеряла его, я сошла с ума. Я никогда не переставала горевать по нему. Никогда.

Марк Фрай: Но именно в тот раз вам удалось проникнуть дальше?

Лиза: О да. Меня лихорадило, сильный кашель раздирал мои легкие. Я отдыхала после очередного приступа – и вдруг это случилось. Я спроецировалась.

Я всегда думала о своей дочери, потому что очень скучала по ней и всегда сожалела о том, что я сделала. Мне отчаянно захотелось увидеть ее. И я вспомнила то чувство погружения – и в тот раз я внезапно погрузилась очень глубоко.

Потом почувствовала, что я двигаюсь. Сквозь тьму. Через поле на большой скорости. Это я думала, что там было поле, но я ничего не могла разобрать. Все было как во сне. И вдруг я почувствовала ее присутствие. Я реально ощущала ее где-то рядом, вокруг себя. Мою доченьку. Мои чувства к ней, как сильно, как неизмеримо сильно я любила ее, как будто она снова была ребенком… Это было как будто она наполнила меня собой. Это была очень прочная связь.

И постепенно я начала сознавать, где она, как будто она находилась всего в нескольких футах подо мной. И тогда я реально увидела ее. Она спала, мы вместе находились в одной комнате, но я не могла поговорить с ней.

Я так расстроилась, мне так хотелось с ней поговорить, что я вновь оказалась в своей спальне в Торе. Но то ощущение ее, то чувство, что мы были совсем рядом, осталось. Оно длилось много дней, и, когда мне становилось лучше, я звала ее. А они слушали эти крики, Элис и Фэй. Они всегда подслушивали. Но самым удивительным и странным было то, что в ту ночь, когда я видела свою дочь, она сказала, что тоже думала обо мне. Она очень волновалась и, как потом рассказала мне, позвонила в ОПИ и написала мне письмо, но я его так и не получила. Как вы думаете, почему это произошло?

Тем не менее я рассказала ей, что была больна, что у меня было чувство, будто мы соединились через все расстояния. Но она никогда не верила в то, что я могла делать, и всегда очень плохо отзывалась об ОПИ. Это в конце концов и развело нас в разные стороны. Но она призналась, что в ту самую ночь, когда я спроецировалась, она чувствовала чье-то присутствие в своей спальне. Тогда она жила в Лондоне и проснулась среди ночи, почувствовав ужасный жар и очень испугавшись. Она никак не могла отделаться от ощущения, что в комнате вместе с ней кто-то был.

Она встала, зажгла свет, но все еще продолжала ощущать чье-то незримое присутствие. Она сказала, что была парализована ужасом, как будто эта эмоция – ужас – захватила всю комнату.

И она знала: что бы ни вошло в ее комнату, оно страдало от боли. Она сказала, что подумала: кто-то тонет и ему трудно дышать, а потом подумала, что это была я или кто-то, очень тесно связанный со мной.

Это очень расстроило ее, потому что она чувствовала, что я, ее родная мать, нахожусь в ужасном состоянии. И когда ощущение присутствия пропало, она испугалась за меня на каком-то глубоком подсознательном уровне. Я даже помню то слово, которым она описала свои ощущения во время того эпизода. Она сказала, что это было для нее «кошмаром». Кошмаром. Я тоже испытала неприятные чувства. Очень неприятные. Мы обе были испуганы и расстроены. И это только усилило мои подозрения по поводу Земли Вечного Лета. Элизиум, ха! И это был ЕГО сказочный райский пояс, который нам предстояло отыскать? Это был ад.

Вскоре после этого я ушла из ОПИ. Это было мое самое дальнее путешествие. Тогда я в последний раз сознательно подвергла себя этому. Но, знаете ли, я зашла слишком далеко. К тому времени я уже не могла остановиться. Я ослабила что-то внутри себя. Это трудно описать, но в течение многих лет я уже не могла предотвратить свое погружение в темноту, снова и снова.

Когда я думаю теперь о том, сколько раз мы практиковались в этом развитии, я понимаю, что это больше похоже на программирование. Мы запрограммировали себя – и в этом-то и была вся суть.

Образом всегда был серебряный шнур в медленной темной реке. Серебряный свет мерцал все быстрее, быстрее и быстрее и заставлял тонуть. Повсюду была вода, поток психической энергии. И мы обращались в свет, мерцающий свет, и освобождались от всего, что нас связывало, и концентрировали наше внимание на погружении, глубоком-глубоком погружении в черную мирную воду. Это было самоотречением: мы отрекались от нашей воли ради глубины.

Сквозь сон я постоянно слышала звук текущей воды. Он преследовал меня в моих снах.

Марк Фрай: А что случилось, когда вы решили уйти?

Лиза: Им это очень не понравилось. Элис и Фэй были искусными манипуляторами. Мне удалось вырваться только благодаря тому, что я сослалась на бедность. Я сказала им, что лишилась всех своих денег, – они потребовали доказательств. Вы можете это представить? Мне пришлось предоставить им банковские счета. Когда я только приехала, меня заставили подписать документ о неразглашении, точно такой же я подписала, уходя от них. Меня шантажировали. Мне угрожали.

Марк Фрай: Как так?

Лиза: О, это был очень хитрый ход. Они сказали, что привлекут других, тех, кому так и не удалось подняться. Они называли их «препятствия». Дефективные. Препятствия, которые призвал туда ОН. Они предупредили, что, если я нарушу обет молчания, последствия будут непредсказуемы и неподвластны их контролю. Эти другие, препятствия, под ЕГО личной защитой.

Марк Фрай: Вы поверили им?

Лиза: Конечно. Я нисколько не сомневалась. Я многое видела, например, эти фигуры около моей комнаты. Я чувствовала их присутствие в Торе, и чем дольше я там была, тем больше я их ощущала. Что-то было явно не так с этим местом. Со всем местом, что окружало этот дом. Не только с самим домом.

В самом конце, на прощание, Элис попросила меня никогда не забывать о том, что «некоторые умершие по-прежнему с нами».

Глава 19. Встань у двери и дай ей себя забрать

Себ остановил запись разговора с Лизой. Потянулся за своим стаканом. «Юэн, чертов идиот. Грязный ублюдок!»

Себ был пьян. Три больших стакана виски поверх трех бокалов красного. А до обеда – еще и пиво в баре. Сколько пинт? Три? Нет, две. Только две. Четыре?

Края мебели мелко-мелко завибрировали, такая же вибрация прошла по стене, ведущей в ванную.

Прекратилось.

Он взглянул на книги Хаззарда, лежащие на столе.

Какая-то коварная сила закрыла от него солнце. Мелкий писатель, лидер секты оккультистов, который уже более тридцати лет был мертв.

Невозможно.

Нелепая ситуация. Вымысел оборачивался правдой.

Но что им сейчас было нужно от него? Чего они от него ждали? И почему, в конце концов, от него? Потому что он был знаком с Юэном? Юэн что? Заразил его? А это жуткое создание в гавани с ее двусмысленными речами: она что, курировала Юэна? А кто или что курирует ее?

Ответов у него не было.

Себ одним жадным глотком осушил стакан с бурбоном, откинулся назад и поморщился, почувствовав изжогу.

Включил телевизор на каком-то новостном канале, убрал звук. Ему было необходимо видеть рядом живой, реальный мир, управляемый естественными законами природы, мир, где копошились обыкновенные предсказуемые люди.

Он снова наполнил стакан и принялся расхаживать по комнате. Отчаяние сменилось яростью. Он чувствовал себя невменяемым и способным на жестокие поступки. Самообладание отступило перед натиском параноидальной мстительности и подозрительности. Он живо представил себе, как с раздражением выплевывает обвинения в лицо каждому из тех писателей, с которыми когда-либо конфликтовал. Ему захотелось что-нибудь разрушить, стереть в порошок. Но что? Он сражался с чем-то неосязаемым, непредсказуемым, непредсказуемо-неосязаемым. С чем-то, что могло явиться в любой момент. Без причины. По злому умыслу. И это нечто могло убить его одним своим появлением.

Своим ужасным появлением.

Навлек ли он это на себя своим желанием жить в одиночестве, не так, как все? Что, так больше нельзя делать?

Продолжать не имело смысла. Он завинтил виски и решил пойти готовиться ко сну. Спиртное делало его непохожим на себя, импульсивным, дерзким, полным каких-то разрушительных идей.

Он ощущал себя нелепым, глупым и жалким. Не исключено, что был измотан и на какое-то время лишился возможности рассуждать здраво. Мысли разбредались в разные стороны. Сейчас они уже были бессвязными и бестолковыми.

Себ, неуклюже размахивая пультом, выключил телевизор, разделся до нижнего белья и лег в кровать. Устроился поудобнее и, воспользовавшись выключателем рядом со спинкой кровати, убрал свет. После этого он, должно быть, уснул.

Он спал, пока не почувствовал сквозь сон легкое сжатие в области желудка и не забеспокоился о том, как бы его не стошнило. Он несколько раз моргнул, пытаясь сосредоточиться на красном огоньке телевизора, пока его зрение окончательно не пришло в норму.

Затем ему приснился сон. Он был таким же отвратительным, как и состояние породившего его сознания.

* * *

Когда он проснулся в следующий раз, он имел лишь смутное представление о том, что ему снилось.

Единственной деталью, засевшей в его проспиртованном мозгу, было ощущение, что он находился в толпе людей. Они о чем-то все время говорили, а вокруг была непроглядная тьма. Неосвещенное пространство, где его постоянно о чем-то спрашивали. Шумел ветер. Или это была вода, пробивающая себе путь в узкой трубе?

Он сел в кровати и включил свет. Смутно осознал, что мало что понимает, кроме того, что ему ужасно хочется пить. Он выбрался из кровати, пошел в ванную и залпом осушил три стакана воды, запоздало подумав о том, что сделать это следовало еще до того, как он отправился спать. Подавил желание своего желудка извергнуть остатки вечерней трапезы. С грустью подумал, что на следующее утро его ждет суровое похмелье и период долгой интоксикации. Ему не следовало злоупотреблять выпивкой, тем более в такое время. В кровать он вернулся, злясь на себя, и сразу вновь провалился в сон.

Вы можете сказать моей дочери, чтобы она пришла и забрала меня?

Сначала он подумал, что эта фраза долетела до него из предыдущего сна. Нет, она определенно прозвучала где-то здесь, в его комнате. Возможно, из ванной, где сейчас кто-то открыл кран.

Они похоронили меня здесь.

– Где? – громко спросил он у женщины, что сидела рядом с его кроватью. Он не видел ни ее лица, ни ее тела, так как свет, исходящий из него, был совсем тусклый. Только по ее голосу он догадался, что она была очень пожилой и очень чем-то расстроенной. Он почувствовал аромат ее духов – что-то похожее на сухоцветы.

Работа должна быть завершена. Все условия обсудим потом.

– Определенно, нет. Нет, нет, нет! – закричал он куда-то в смутный белый коридор, образовавшийся в изножье его кровати. Краска кусками отваливалась от стен, на потолке растеклись желтые круги.

Я делаю заметный прогресс в том, что касается всего, что вселяет страх.

– Вас вообще не должно быть здесь, – обратился он к женщине, которая теперь стояла около его кровати. Она появилась в том белом коридоре и дважды прошла мимо. На третий раз зашла в его комнату и остановилась рядом с кроватью. На ней было длинное сатиновое платье, шарф на голове и темные очки. Меховая накидка на ее плечах ощетинилась злобной ухмылкой какого-то зверя. Жуткий лисий оскал. Что-то черное, как пятно засохшей крови, на подоле ее платья спереди. Слабый свет позади или вокруг нее. Но, конечно, это лишь сон, часть какого-то страшного сна. Он знал это, и знание этого было ему неприятно.

Погружайся, все ниже и ниже. Глубокое погружение.

Ноги тяжелеют. Спустись вниз и освободись. Прекрати дышать. Очисть свой разум. Очисть свой разум. Очисть свой разум.

Освободи себя. Выплывай.

Туда-сюда, снова и снова.

…погружение, глубокое-глубокое…

…все почернело…

Выйдем за собственные границы!

Словно в бреду, Себ видел, как его ноги поднимаются вверх и тянутся к потолку. Нет, его ноги все еще лежат на кровати, а он, уцепившись за матрас, изо всех сил пытается не дать себе подняться в воздух.

…в нас духовные тела…

Тощий Лен был таким высоким, он прошел через детскую на четвереньках, как огромный паук.

Освободим себя!

…это возвращение из сна не походило на другие…

Только покинув свое тело, ты ощущаешь себя по-настоящему живым.

Оставь свое тело и шагни на несколько футов сквозь месяцы.

…переход, переход двойника, переход, переход двойника…

Этот покров слишком тесен…

Бросайся вниз!

Я не могу вернуться назад!

Это что, вторая смерть? Это не я. Я – больше и значительнее. Где же вечные руки?

Я не могу вернуться назад!

Вы можете помочь мне? Я знаю, вы близко. Где свет? Вы знаете?

Я не могу вернуться назад!

Голоса наполнили комнату, перекрывали друг друга, повторялись снова и снова. Себ, должно быть, слушал их уже несколько часов… или услышал только что? Он не знал.

Комната стала намного больше, чем была. Это было здание, заполненное темной массивной мебелью. Высокие потолки, казалось, становились еще выше. Все выше и выше.

Он был в тоннеле. Здесь пахло сыростью и застоялой водой.

Нет, он был в отеле.

Снова старинный дом.

Нет, он где-то на воздухе, рядом с рекой.

Комната! Его комната в отеле.

Здесь не было ничего, совсем ничего не было…

Он был на поле черной травы. Клубился легкий туман.

Комната в отеле.

Старое здание с высокими потолками, повсюду мебель.

Комната в отеле.

Коридор с черными дверями.

Себ сел в кровати, которая, казалось, собиралась освободиться от его присутствия и выбросить его в никуда. Он уставился в эту черную пустоту, охватывавшую его со всех сторон.

Они отпустили его руки, но его пальцы все еще оставались такими же холодными, как пальцы тех людей, что сидели вокруг него на кровати. Он откинулся назад и закричал:

– Уходите!

Шаря по стене в поисках выключателя, он заметил слабое свечение у себя над головой. Перед тем как в комнате зажегся свет, он в какую-то долю секунды заметил на потолке бледное пятно, тут же скрывшееся в темноте, как будто след от потока, протекавшего по потолку.

Это просто сон. Вот и все.

В комнате никого не было. Стены, пол, потолок, кровать, стол и кресло – все теперь стояло на своих местах. Абсолютная тишина – никаких голосов. Все, что он мог видеть, оставалось в пределах четырех стен его комнаты, как и положено, подчиняясь силам земного притяжения. Когда он это понял, непроизвольно выдохнул и готов был расплакаться от облегчения.

Он встал с кровати и пошел включать свет по всему номеру. Моргнул, затем моргнул еще раз.

На экране телефона горели цифры: 3:00 утра.

Себ опустил лицо в ладони и пальцами давил на глазные яблоки до тех пор, пока боль не ушла. Трясущейся рукой потрогал стену. Громко выдохнул и снова опустился на кровать, спрятав голову между коленями. Он пытался убедить себя, что все это ему просто приснилось: все эти места, эти люди, их голоса. Ему никак не удавалось смириться с тем, что сон мог обладать способностью заменять собой привычный ему мир и переносить его в мир совсем иной, битком набитый людьми и странными вещами.

Чем? Воспоминания, обрывки того, что он когда-то читал? Но его ли это воспоминания или же?.. Они препятствуют.

Он не хотел больше оставаться в комнате. Он натянул джинсы. Пошатываясь, вышел в холл, прошел мимо ванны, стараясь держаться рукой за стену, к двери.

Едва держась на ногах, боясь в любую минуту потерять равновесие, он упорно шел сам не зная куда. Куда-нибудь подальше от этой комнаты, в другое место, где не звучат чужие голоса. Ему действительно было необходимо выйти отсюда. Выйти и пойти…

Ну вот он, коридор за пределами его комнаты на четвертом этаже отеля. Бледно-синий ковер, кремовые стены, потолочные светильники.

Направляясь к площадке перед лифтами, он с удивлением увидел, что пожарные выходы закрыты. Верхние половины дверей были застеклены и укреплены проволочной сеткой. Обычно двери достаточно просто толкнуть, но на ночь их запирают. Себ заметил кого-то сквозь стеклянную панель. Он замер. Запоздалый гуляка, ночной портье, тот, кто любит рано вставать. Ведь скоро взойдет солнце.

Кем бы ни был этот человек в черном пальто, он быстро уходил прочь. Себ видел сквозь стекло, как он пересек площадку и скрылся в лифте или спустился по лестнице. Какой лестнице? Там не было никакой лестницы, только два лифта.

Глухой удар за спиной заставил его быстро обернуться. Он потерял равновесие и завалился на сторону, но успел заметить источник этого звука. Кто-то быстро спрятал свое лицо за дверью в противоположном конце коридора. В том проходе за пожарным выходом есть лестница. Да, теперь он вспомнил. Но идти туда ему не хотелось, потому что кто-то следил за ним. Он ясно видел бледное пятно лица и как закрылся и открылся рот, будто его преследователь кричал или звал кого-то, но звуков не было.

Себ приник к стеклу пожарного выхода, изо всех сил стараясь рассмотреть, кто там был. И в этот момент он снова заметил спину в черном пальто: она удалялась, уменьшаясь в размерах, казалось, кто-то стремительно уходит вдаль, но расстояние за пожарным выходом не было столь огромным.

Скорее всего, это было его собственное отражение, когда он резко повернулся всем телом.

Пожалуйста, пусть так и будет.

Лицо в конце коридора тоже могло быть его собственным отражением, а блик на стекле он принял за открытый рот. Все всегда можно объяснить игрой света и тени. Может, он и огнетушитель принял за что-то иное?

Он еще раз тщательно вгляделся сквозь стекло в дверях пожарного выхода – никого, никакого движения.

Потолочные светильники над головой издавали тихое, едва слышное жужжание. От ковра исходил приятный запах очистителя. Это напоминало комнату отдыха в аэропорту или зал заседаний. Дух спокойствия и пустоты, витающий среди этих коммунальных стен, подействовал на него умиротворяюще.

В то же самое время он внезапно осознал, что ужасно замерз, стоя в этом коридоре без рубашки.

Глава 20. Тугая перчатка, стянутая с пальца

– Плохая ночь? – Марк Фрай, улыбаясь, вошел в комнату Себа. Заметив его помятый вид и удрученное лицо, он, вероятно, был уверен, что виной всему утреннее похмелье.

Марк преподавал социологию и киноведение в местном колледже, и его занятия закончились в середине дня. Себ был благодарен Марку за то, что он пришел: оставаться одному ему не хотелось.

Лицо Марка вытянулось от удивления, когда он не заметил и тени улыбки на угрюмом лице Себа. То, что Себ не мог объяснить Марку, почему выглядел такой развалиной, огорчало и самого Себа, но это была наименьшая из его проблем.

Себ кивнул на магнитофонные записи. Они были сложены стопкой на столе рядом с магнитофоном и книгами Марка.

– Вот, в целости и сохранности. И еще раз спасибо.

– Да не за что. Я напряг кое-кого из администрации, и мне сегодня утром скопировали все документы ОПИ.

Он пододвинул к столу свой чемодан на колесиках, с которым пришел сегодня к Себу. Себ носком ботинка пихнул большую коробку, что стояла под столом, указав на нее Марку.

– Я оставляю тебе пока записи Юэна. Посмотрим, может, тебе удастся извлечь из них больше полезной информации.

– Разбирать плохой почерк – это моя профессия. Годы практики. Сейчас всё в печатном виде, но содержание текстов – увы! – «Майкрософт» исправить не в силах.

Себ был слишком поглощен своими мыслями, чтобы оценить его шутку.

– Они тебе пригодились? – спросил Марк, поднимая со стола сборник рассказов «Препятствия на Пути».

Ответить на этот вопрос Себу было не так-то легко. Он частично прочитал оба сборника, принявшись за чтение около четырех часов утра. После ночных неприятностей он не хотел снова ложиться спать. Так и сидел, бесконечно поглощая кофе, чашку за чашкой, под приглушенное бормотание телевизора, пока не пришел Марк.

Лучшими рассказами Хаззарда из всех, что он прочитал, были те две истории, которые попались ему в антологии много лет назад. Оба можно было назвать добротными произведениями художественной литературы. А в большинстве рассказов из сборников не было четкой структуры повествования, присущей всем произведениям, написанным от первого лица. Их скорее можно было назвать сюрреалистическими странными грезами, наполненными призрачными образами. Лишь несколько историй из первого сборника обладали каким-никаким сюжетом, да и то в записи пережитых рассказчиком приключений отсутствовала самая элементарная логика.

Ранние рассказы напоминали лихорадочный бред, когда больной представляет себя летящим в некоем космическом пространстве и лишь ощущает рядом присутствие смутных астральных образов на фоне яркого слепящего света.

Главные персонажи, от лица которых велось повествование, были своего рода лазутчиками. Неразборчивыми в средствах шпионами, бездумные действия которых становились причиной конфликтов, когда их собственные злобные проекции превращались в их заклятых врагов. Если считать эти истории биографическими, становится ясно, что то, что делало астральное тело Хаззарда, использование его «дара», не всегда было позитивным. В связи с этим напрашивался вывод, что именно Хаззард был наставником Юэна Александера.

Если бы эти книги попались на глаза Себу до всего пережитого, он, вероятно, впечатлился бы способностью автора сопротивляться заклинаниям, обрядам и ритуалам, чтобы не допустить пробуждения сверхъестественного. Там всегда присутствовали потусторонние явления, и всегда они противостояли людям с особым талантом, тем, кто получил доступ к волшебному освобождению своего сознания.

Издревле, чтобы получить доказательства существования иного, люди обращались к мифологии: ей было подвластно все то, что фольклор пытался охватить и объяснить веками. Хаззард объяснил существование призраков, привидений, тяжких предчувствий, полтергейста, ангелов и демонов. По крайней мере, себе.

Автор всегда вел повествование от лица привидения, своего астрального двойника. Скачки воображения в фантастические сферы и озаренные божественным светом царства напомнили Себу «Холм Снов» Мэкена.

Но призрачные высокие гости Хаззарда изображались как мрачные прорицатели, эксплуататоры, бездушные красавицы-сирены, роковые женщины или плейбои, ставшие призраками. Возможно, страстному желанию автора так и не удалось избавить свои работы от налета тех мрачных обстоятельств, в которых они были написаны, от вида и запахов тюремной камеры.

В каждом сборнике присутствует некий зловещий вуайеризм, подглядывание за женщинами определенного типа и фетишистское обожание их самих и их одежды.

В конце четырех последних рассказов первого сборника божественный свет эфирных пространств меркнет и обращается во тьму, все заполняют мрачные призрачные тени и дикие крики слетают с невидимых губ.

Поднимающиеся ввысь, летающие «двойники» прекращают подъем к высшим сферам: они больше не парят в воздухе, их внутренняя сила и чувство величия и могущества уменьшаются, оставив лишь болезненные воспоминания. Их походка становится неуверенной, их качает из стороны в сторону, затем они опускаются на четвереньки и начинают ползать. В конце концов персонажи, от лица которых ведется повествование, становятся пленниками того, чего они достигли, против собственной воли. Они больше не привязаны ни к своему телу, ни к земле и всему земному. Они морально разбиты и видят лишь смутно различимые миры, наложенные один на другой.

Теперь их жизнь обращается в борьбу за то, чтобы не допустить тьму в свой мир. Теперь они в любое время могут выйти из своего тела, но никогда не знают, когда это может произойти. Выход из тела превращается в тяжкий недуг, который сулит только встречу с ужасом и страданием. Все это повергло Себа в трепет.

Как и предрекал Марк, тон рассказов во втором томе радикально изменился. Начала, середины и концы историй не соответствовали друг другу, потому что в некоторых случаях все три составляющие были одинаковыми, а в других – имели сразу несколько решений к ситуациям, которые описывали.

В последних рассказах Хаззарда необычность и качество текстов первого сборника совершенно деградировали до полного гротеска. Одержимость светом, всепроникающим и ярким, сменилась одержимостью отсутствия оного. Доминирующей темой этих историй стал всепоглощающий страх из-за боязни головокружения и падения с небес на землю и еще ниже: сквозь землю в холодное бесконечное пространство. Идея путешествия на немыслимых скоростях сквозь пространство и время сменилась блужданием по бесконечным темным комнатам. Воспоминания о местах и о том, что там происходило, постоянно повторялись и сводили с ума.

Безграничность пространства обратилась в жуткий бесконечный лабиринт, по которому бродили несчастные тени. Самой распространенной метафорой был сырой мрачный тоннель. И это было единственное, на что Себ, помимо воли, обратил внимание.

Последние рассказы вообще деградировали до лекций о клаустрофобии, панике, шоке и страхе, которые в конечном итоге приводили к ужасу, лишающему рассказчиков рассудка.

Наибольший страх наводили персонажи, смирившиеся со своим неизбежным заключением в Серых Землях. Они были лишь свидетелями, пассивными наблюдателями, покорными своей судьбе. Конец.

В историях присутствовал и драматизм, и тревожное ожидание, но связаны они были не с противостоянием персонажей своей горькой жуткой судьбе, а с полным осознанием того, что должно случиться, и их смирением.

В рассказах «Прерванная ночь», «Побег от злобных сил», «Вторая смерть» и «Неуверенность» астральные двойники наблюдают за тем, как хоронят и кремируют их земные тела, а затем ползут к холодным могилам или бродят по местам, где был развеян их прах, не понимая, что стучатся в дверь, которая закрылась навсегда. В конце концов они забывают, кем были когда-то. Ухватить и понять эту безысходность и весь этот спиритический беспорядок сложнее всего.

Некоторые из этих рассказов – просто мастер-классы по получению мрачных предчувствий, но немногие смогли бы насладиться литературной мощью Хаззарда в той же мере, что и Себ. Чтобы прочувствовать все ужасы описываемых моментов, нужно было стать их участниками.

Несколько строк из «Побега от зловещих сил» накрепко засели в его памяти – он сомневался, что сможет когда-нибудь их забыть: «В Серых Землях нам повстречались другие. Они не были похожи на нас. Они плакали и тянули к нам из тумана свои худые длинные руки с худыми костлявыми пальцами и длинными острыми, похожими на когти ногтями. И если они – ангелы или души усопших, то никому не стоит спешить во тьму».

Глас вопиющего в пустыне! Хаззард, должно быть, думал, что никто не сможет понять, о чем все эти истории.

Несмотря на присутствие Марка Фрая, Себ до сих пор боролся с отчаянным желанием завалиться в кровать. Из-за усталости и таблеток от похмелья он чувствовал жуткую слабость, которая не позволяла ему ничем заниматься, поэтому весь день он находился в прострации. Руки его снова мелко дрожали.

Он чувствовал неловкость перед своим визитером. Марк вполне мог подумать, что он алкоголик или что у него крыша поехала, а может, и то и другое вместе.

– Я должен пойти туда, – тихо сказал Себ.

Марк ничего не ответил, возможно, он едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Себ не винил его за это.

– Мне нужно вернуть им папки с документами и узнать, что им от меня надо.

– Прости? – отважился спросить Марк.

Себ боялся поднять на него глаза как побитая собака.

– Они были здесь. Этой ночью. Они выследили меня. Они могут выследить меня где угодно. В этих рассказах… Есть некая связь между мной и этими рассказами. – Себ указал на два тома, лежащих на столе. – Я – тот образ, на котором они фокусируют свое внимание. Он знает обо мне. Он знает.

– Кто, прости?

– Марк… Я не все рассказал тебе о том, почему приехал сюда. И почему я так погано выгляжу.

– Шантаж?

– Да. – Себ кивнул. – Но ты мне не поверишь.

– Мне бы все равно хотелось это услышать.

Себ невесело рассмеялся.

– Ну, если тебя от всего этого не хватит кондрашка. Это может показаться диким, но это чистая правда. Слушай – не соскучишься.

На несколько секунд Себ замолчал, задумавшись о своей репутации. Марк был писателем. Что, если он не устоит перед соблазном выйти в Интернет и, упомянув об их встрече в социальных сетях, написать статью о его визите?

Себ Логан потерял нюх. В комнате отеля в Манчестере распутана история его нездоровой одержимости мелким писателем жанра ужасов, путешественником по астралу и предводителем гнусного культа ОПИ.

Но как он мог в такое время думать о своей репутации?

Себ почувствовал себя виноватым оттого, что так плохо думал о человеке, от которого видел только участие и дружелюбие, несмотря на тот хаос и смятение, которые он принес в его жизнь.

– Прости, Марк. Мне пришлось… через многое пройти. И я не совсем уверен в том, что мне делать.

– Это останется между нами. Если ты об этом беспокоишься.

Марк выдвинул из-за стола стул и уселся на него.

– Я давно заметил, что ты слишком напряжен, Себ. Я думал, это как-то связано с твоим новым романом, но потом понял, что здесь что-то личное, о чем я не вправе расспрашивать тебя.

– Совсем нет. Это не то, что ты думаешь. Я бы хотел, чтобы это было так… Я никогда ничего подобного не испытывал. Оно не поддается никакой логике, оно совершенно ненормально. Этого просто не могло произойти, но тем не менее произошло. И все началось, когда появился Юэн… Прости. Вероятно, мне не стоит больше ничего говорить.

Марк нетерпеливо заерзал на стуле.

– Я – хороший слушатель, Себ. И, может быть, я смогу помочь. Ведь никогда не знаешь, откуда может прийти помощь. Попробуй мне все рассказать.

* * *

Когда Себ закончил свой отчет, уже перевалило за шесть, и он опаздывал на поезд. Но он понял, что ему наплевать. Он практически оторвался от того мира, который знал. Были времена, когда одна мысль об опоздании на поезд вызвала бы у него приступ страха. Но теперь он знал, что поезд привезет его домой, а оттуда он должен будет отправиться в Тор. И это было неизбежно. Подобно персонажу одного из рассказов Хаззарда, он должен найти свою судьбу в неизвестности. Должен отыскать, что у него еще осталось из того, что когда-то было.

Марк слушал его, открыв рот. В самом прямом смысле. Себ нарочно старался не смотреть ему в глаза, чтобы внезапно не передумать и не прекратить излагать свою историю этому страстному поклоннику всего необычного. Любая искра неудовольствия, недоверия или насмешки в его взгляде могла бы прервать или совсем остановить его исповедь. Но когда он в конце концов осмелился посмотреть ему в глаза, то увидел, что гость его попросту обескуражен. Марк не знал, как воспринимать эту историю: с юмором, с недоверием или с беспокойством о психическом здоровье своего собеседника. Себ понимал, что был предел терпению этого человека, после которого он мог вскочить и забить во все колокола, умоляя спасти его от этого ненормального Себастьяна Логана.

– Это… довольно необычно, – только и сказал он.

– Пожалуйста, только не говори, что ты мне веришь.

Марк прищурил глаза и понизил голос: так делают, когда хотят сообщить дурные новости.

– Себ, не мне тебя судить. Но зачастую люди не видят разницы между тем, что, как им кажется, они видели, и тем, что случилось на самом деле. Я, в отличие от большинства людей, менее всего склонен акцентировать эту разницу.

Вероятно, это была наилучшая реакция, которую Себ мог ожидать. Можно было немедленно назвать его сумасшедшим, а можно было отнестись ко всему с юмором. Марк выбрал последнее.

– Учитывая то, что сделало известным мое имя – я имею в виду жанр моих книг, – Марк, ты можешь представить себе, насколько невозможно было бы для любого здравомыслящего человека принять то, в чем я тебе только что исповедался. Каждый тут же связал бы причину и следствие.

– И ты думаешь, твой приход в Хантерс Тор сможет все это прекратить? Сны, видения? Может, тебе кажется, что это будет некое нравственное очищение, некий катарсис? Ты увидишь, что там одни развалины, которые никому не могут причинить зла, и это поможет тебе… – Марк вздрогнул и тут же перефразировал конец своего предложения. – Поможет тебе одолеть свои видения. – Разумеется, он хотел сказать «галлюцинации». – Я не могу судить тебя, Себ. Пожалуйста, не подумай ничего плохого. Но ты был у врача? Тебе делали МРТ? Может, какие-то анализы?

Марку невероятно трудно было это сказать, и Себ не держал на него зла.

– С моими глазами – полный порядок. Никакой головной боли, никаких симптомов других заболеваний: в последнее время у меня не было никаких травм головы, которые могли бы стать причиной какого-нибудь заболевания или осложнения. Я веду затворнический образ жизни, но этим никак нельзя было бы объяснить то, что происходит в моей голове. Это просто стало происходить несколько недель назад, когда прибыл Юэн. А потом его убили. И это не было живое существо. Но все становится хуже, Марк. Этой ночью…

– Ты собирался что-то сказать?

– Знаешь, это выглядит так, будто меня вызывают. Где-то требуется мое присутствие. И все знаки указывают на Тор.

– Там пусто. Хотя, может, кто и нашел ему применение. Кто знает? Я не проверял и даже не думал о нем до сегодняшнего дня. Он все еще может быть в собственности Национального Трастового фонда.

– Не-а. Я проверил. Его даже на гугл-картах нет – только какое-то размытое серое пятно. В Интернете нет ничего касающегося этого здания или его наследия. Словно его вовсе нет. Тебе не кажется это странным? Тех, кто знает про это место – я имею в виду, знает, для чего оно было использовано, – уже нет в живых. А когда они были, они были слишком напуганы, чтобы что-то рассказать. Ну, кроме Лизы и двух ее подруг. И то они сделали это, когда их жизнь подходила к концу. И Лиза… Она ведь ясно сказала, что для нее это, похоже, так и не закончилось и, возможно, не закончится никогда.

– А что… То есть что ты собираешься делать, когда придешь туда?

– Я не знаю. Но это, – Себ кивнул на коробки с папками, – я оставлю там. И если там будет эта женщина или кто-то другой, с кем Юэн контактировал, я спрошу, что им от меня надо. Но я должен туда пойти. Как только доберусь до дома. Я должен. Хотя бы для того, чтобы попытаться убедить их оставить меня в покое. Их и кто бы там ни был с ними.

Препятствие. Голова в мешке. Тот, что передвигается словно пес у стены твоего дома. Тощий Лен… «О Боже…»

Марк наклонился вперед, его глаза за овальными стеклами очков расширены.

– Занятно.

– Что?

– Это! Все это. Ты действительно думаешь, что за всем этим стоит Хаззард. Он проецируется к тебе. Из могилы. Обожаю такое. Прости, но я это просто обожаю.

– Рад, что тебя это развлекает.

– Нет, я совсем не то имел в виду. Я хотел сказать, что иду с тобой.

– Что?

– Я знаю это место. Где оно. Ты возражаешь?

Себ был готов заплакать от облегчения, что ему не придется идти одному к этому заброшенному, удаленному от всех обитаемых мест зданию в Дартмуре. К месту, откуда, вполне возможно, приходят к нему его ночные кошмары. Ему захотелось схватить и обнять Марка Фрая, но потом на ум пришли образы, которые он видел у себя дома. Эти образы смешались с теми, что приходили к нему в последнем сне, и он понял, что не может подвергать Марка такой опасности.

– Прости, но я не могу позволить тебе идти со мной.

– Почему?

– Потому что я думаю, что для тебя это будет смертельно опасно. Я тоже рискую, но это мое дело. Я бы не попросил пойти туда со мной даже лучшего друга или члена своей семьи, а тебя я едва знаю. И я не хочу… Пусть это прозвучит смешно, но я не хочу, чтобы ты был на моей совести.

– Давай назовем это профессиональным любопытством. – Марк огляделся по сторонам, как будто хотел отыскать где-то на полу слова, которых ему не хватало. Он постучал пальцами по томикам книг Хаззарда, лежащим на столе. – Послушай, я годами был увлечен делами ОПИ. Задолго до того, как увидел твои папки. Весь этот проект казался мне незавершенным: я лишь слегка скользнул по поверхности того, что происходило там на самом деле. Я практически ничего не знаю о тех годах, пике их деятельности, шестидесятых. Но с тех пор, как ты – из всех живущих на этой земле, ты, Себастьян Логан, – вторгся в мою жизнь, я снова чертовски взволнован и увлечен этим Хаззардом. Это как Рождество. Будет ли еще у такого человека, как я, возможность поболтаться со своим любимым писателем по развалинам старого дома, где Хаззард вдохновлял свою паству?

А если там еще кто-нибудь есть? А если там можно найти еще папки с документами ОПИ? Доказательства! Да это же о-го-го! Это чертовски как «о-го-го»! И с твоей стороны будет крайне жестоко не позволить мне бежать за тобой до самого этого дома. Но коли так, я сам отправлюсь туда, по своему собственному желанию!

Губы Себа сами собой растянулись в широкую улыбку. Он понимал, что Марк нисколько не преувеличивает и будет жестоко отказать ему стать его партнером в этом расследовании.

Ведь это Себ нужен им, не Марк Фрай? А Марк знал о Хаззарде и ОПИ гораздо больше, чем он. Кроме того, Марк Фрай точно знал, где находится Хантерс Тор Холл. Себ взглянул на часы:

– Я собираюсь туда завтра.

– Если я поеду с тобой, то успею вернуться к воскресенью. Тогда у меня будет время написать планы занятий на следующую неделю. А работы я проверю в поезде по дороге домой. Нужно будет только устроиться где-нибудь на одну ночь.

– Сегодня вечером есть еще один поезд после того, на который я опоздал. Сколько времени тебе потребуется, чтобы собрать вещи?

Глава 21. Побег от злобных сил

– У Хаззарда были и другие последователи. Пара писателей, – начал Марк, как только они отъехали от станции Сейнт-Дэвидз в Экзетере и все пассажиры расселись по своим местам. – Ты знал?

Они сидели напротив друг друга в середине тихого вагона[49] в хвосте поезда. За окном была ночь. Размытые оранжевые огни города, едва различимые пригородные пейзажи, темные промышленные и сельскохозяйственные постройки – серые земли. Между ними на столе валялись пакеты от сэндвичей и стаканчики из-под кофе и стояли четыре пустые бутылки Doom Bar[50], любезно предоставленные обслуживающим персоналом местного вагона-ресторана. Все, что помогало им не уснуть во время ночной поездки.

– Последователи? Что за писатели? Жанра ужасов?

– Да в общем-то, нет. Ты читал произведения Бертрана Уэбстера?

Себ отрицательно покачал головой.

– Нет. Но имя кажется мне знакомым. Он писал научную фантастику?

– Эти книги принесли ему известность. Они выходили в серии «Коллекция мастеров». Но под конец своей карьеры он неожиданно написал три рассказа, как будто навеянных Хаззардом. Они вышли небольшим тиражом в середине девяностых, но были выбраны издателями как лучшие в жанре и переизданы в антологии ужасов. Когда я читал их, меня не оставляла мысль, что их написал сам Хаззард. Но этого не могло быть, потому что к моменту их написания Хаззард давно был мертв.

Марк откинулся на спинку кресла, прищурился и скосил в сторону глаза, чтобы освежить воспоминания.

– Один из них назывался «Простое чувство идентификации». Второй – «Длинный тусклый тоннель», но самым лучшим был третий – «Блуждание по бесконечным коридорам». Очень жуткий и странный. О здании, у которого нет ни начала, ни конца и по коридорам которого бродят мертвые, которые еще не знают о том, что они мертвые. И, конечно, в каждом из трех встречаются «препятствия». Это вообще лучшие творения Хаззарда. Уэбстер никогда не писал ужасов, за исключением этих трех историй, а жаль: в этих он оказался чертовски хорош! В авторских комментариях к своим первым изданиям рассказов он назвал Хаззарда «мастером Странного Жизненного Опыта, преступно забытого». Я так никогда и не узнал, был ли Уэбстер членом ОПИ, но подозреваю, здесь должна быть какая-то связь.

– Тебе не удалось проследить его путь?

– К тому времени как я взялся за поиски, он был уже мертв. В Интернете писали, что виной тому алкоголизм. После того как он пропал из вида, он спился и умер во время одного из запоев. Другая писательница, Мойра Бьюкенен, была хорошо известна в конце восьмидесятых. О ней я тоже знаю немного, но те истории в стиле Хаззарда тоже были довольно странными. Одно время Бьюкенен писала длинные семейные саги, которые пылились в библиотеках. Сейчас ее больше не издают. В том, что она писала, никогда не было ничего сверхъестественного или мистического. Мне удалось достать и прочитать две ее работы, больше всего они напоминают готические романы. Но как раз в самом конце своей карьеры она написала три рассказа, которые посвятила Мастеру – Хаззарду.

– Именно так М. Р. Джеймс называл Ле Фаню.

– Да, а наши не слишком известные авторы палпа даровали Хаззарду один и тот же титул «незаслуженно забытого мастера рассказов о привидениях». Возможно, они тесно сотрудничали с ОПИ. Но сейчас мы вряд ли сможем это выяснить. Тем не менее все три рассказа Мойры Бьюкенен очень похожи на те, что представлены Хаззардом в «Препятствиях». Если хочешь, я могу достать их. Первый называется «Иди на свет». «Кромешная тьма тоннеля» вышла следом, и он очень хорош. Так и веет клаустрофобией и сумасшествием. И еще один, «Перед тем, как я узнал, что умер». Это была последняя работа Бьюкенен, во всех смыслах. Очень удручающая история, порождающая мысли о самоубийстве, которым она в конце концов поддалась.

Очень странно, что два совершенно разных писателя внезапно пишут рассказы в стиле Хаззарда, абсолютно непохожие на то, что они писали ранее, а затем один спивается и умирает, а вторая кончает жизнь самоубийством. И оба называют Хаззарда Мастером, как будто он обучал их, был их Мастером? Но мне все это нравится. Я полагаю, люди попадали под его влияние как под заклятие. Как Юэн, но он попал под его воздействие, всего лишь читая его книги, спустя годы после того, как Мастер умер. И это действительно довольно странно, а?

Себ напрягся. Между настоятельной просьбой Юэна написать его книгу и этими двумя несчастными писателями, подражающими Хаззарду, жизнь которых оборвалась при весьма трагических обстоятельствах, могла быть какая-то связь. Это очень сильно напугало его, даже сильнее, чем содержание второго сборника Хаззарда. Тяжесть беспокойства все нарастала и нарастала, и, пока Марк распинался по поводу разных литературных аллюзий, он уже чувствовал, что ему стало тяжело дышать.

Марк встал и вышел из-за стола.

– Пойду пройдусь до туалета, а потом попробую отыскать еще бутылочку Doom Bar, чтобы скоротать ночь. Тебе что-нибудь взять?

Себ отрицательно покачал головой.

– Нет, спасибо. Но возьми вот это, – и он вложил в руку Марка десятифунтовую купюру. – И не спорь. Я оплачиваю твои расходы.

– Но ты не должен.

– Я так хочу. Я чувствую себя чертовски виноватым за то, что втравил тебя во все это, но одновременно я рад, что ты здесь. Все еще не могу определиться, что больше, но все равно я тебе должен.

Марк улыбнулся:

– Пожалуйста-пожалуйста.

Себ поудобнее устроился в кресле. Все, что обещали по поводу тихого вагона, выполнялось. В данную минуту он даже не знал, сколько людей находилось в поезде. Он не видел никого из пассажиров – лишь только их багаж на верхних полках, что тянулись вдоль рядов кресел. Тепло и равномерное покачивание вагона убаюкивали.

* * *

Себ открыл глаза. Усталость взяла верх, и он уснул. Ему приснилось, как будто одна его нога внезапно стала намного короче другой и из-за этого он опрокинулся.

Поезд уже, вероятно, катил через поля и луга в устье реки Тейн. Со своего места он не видел ни одного огонька за окном. Возможно, они ехали сквозь тоннель или за окном тянулся вид на морской залив. Себ зевнул.

Марк все еще не вернулся из вагона-ресторана.

Через два ряда, ближе к концу поезда, Себ увидел седую, почти белую макушку. Она появилась из-за спинки кресла, волосы разметались по подголовнику – Себу они показались тонкими, жидкими, болезненными и неухоженными.

Себ не помнил, чтобы кто-нибудь садился на это место. Внезапно он представил себе, как седой старичок прижался к спинке кресла, чтобы, как непослушный ребенок, подглядывать за ним в щель между креслами. Внутри у него все похолодело.

Подголовники кресел практически скрывали окна через проход, но стекла были абсолютно черны из-за полного отсутствия какого-либо света за окном, поэтому в них, как в зеркалах, отражались кресла тех рядов, где сидели Себ и таинственный незнакомец. При желании в отражении можно было увидеть головы сидевших.

Тем не менее Себу пришлось наклониться низко к столу и сильно скосить глаза, чтобы рассмотреть, кто сидел через два ряда от него. То, что он видел в отражении, больше походило на комок смятых газет, чем на человеческое лицо, но нечто размыто-серое – это, без всякого сомнения, разметавшиеся по спинке кресла седые волосы.

Себ медленно поднялся на ноги, стол упирался ему в живот и не давал полностью разогнуться.

– Кто-нибудь… – начал он, но не имел ни малейшего понятия, что следует сказать дальше. Внезапно мурашки побежали у него по спине.

В отражении стекла он увидел, как медленно задвигался этот смятый комок бумаги, будто кто-то открывал и закрывал рот. Белые волосы тоже зашевелились, словно отвечая движению, возникшему внутри этого рта.

Себ медленно выполз из-за стола. Лучше уйти из этого вагона, чем увидеть морщинистое, словно заложенное складками лицо или под этим жутким подбородком обнаружить еще более ужасное тело.

Голова в отражении поднялась, так как ее обладатель встал в проходе во весь рост. Он продолжал смотреть вперед и при этом открывать и закрывать рот. Это оказалось еще хуже, чем если бы его голова была развернута на сто восемьдесят градусов: создавалось впечатление, что он мог чувствовать присутствие Себа без помощи глаз. Когда Себ пристальнее вгляделся в этот мертвенно-бледный череп, он увидел, что макушка его покрыта большими черными пятнами, из которых торчали неровные пучки мертвых волос. Себ бросился к двери, что вела в другие вагоны.

Выскочил в тамбур и остановился, почувствовав теплое дуновение со стороны туалета слева от него.

Поезд на большой скорости проехал поворот, и он, словно пьяный, завалился прямо на дверь, ведущую в соседний вагон.

Заглянув через стеклянную дверь в вагон «Б», он увидел много народа и ощутил приятное чувство защищенности. В дальнем конце вагона несколько человек встали и потянулись к полкам за своим багажом. Наверное, поезд уже приближался к Торки, что означало конец их путешествию. Все прекратится, и с Марком Фраем он будет чувствовать себя в безопасности. Пожалуй, нам сегодня лучше лечь спать в одной комнате.

Себ уже собирался нажать зеленую кнопку, которая открывала дверь в следующий вагон, когда ему удалось получше разглядеть заполнявших его людей. То, что он увидел, заставило его немедленно отвернуться.

Они выглядели нисколько не лучше того, что остался там, в тихом вагоне. Казалось, их худые полупрозрачные руки больше не тянутся за багажом. Кем бы они ни были, их воздетые вверх руки походили либо на полное отчаяние и мольбу о помощи, либо на какое-то безумное голосование. А может быть, и то и другое. На какую-то долю секунды Себу даже показалось, что он заметил, как что-то мягкое и серебристое свисает с талии у тех, кого он поначалу принял за группу пассажиров в конце вагона.

Он отпрянул от двери – и тут же ему в лицо пахнуло зловонием, как из забитой канализационной трубы. Из туалета донесся звук бегущей воды, как будто его заливало из раковины и унитаза одновременно.

Через стеклянную дверь он посмотрел в свой тихий вагон. В самом конце тот, от кого он бежал, уже стоял на четвереньках, низко опустив голову, будто принюхивался или искал что-то на полу в проходе. Себ успел заметить высохшие сморщенные ноги и выпирающие буграми позвонки на хищно выгнутой спине и крепко закрыл глаза, пытаясь спрятаться от этих жутких видений.

С громким хлопком открылась дверь вагона «Б».

– Нет, пожалуйста, не надо! – закричал Себ голосом, который в других обстоятельствах заставил бы его покраснеть от стыда. Все его тело содрогнулось с такой силой, что ноги его оторвались на несколько миллиметров от пола. Вдруг ни с того ни с сего он с грустью подумал, что цвет настоящего ужаса и трусости, которую он порождает, вовсе не желтый – он мертвенно-бледный, как обескровленное лицо, которое только и может, что бормотать ерунду себе под нос. Именно такое лицо и предстало перед Марком Фраем, открывшим дверь вагона. В руках он держал бутылку Doom Bar и пластиковый стакан объемом в пинту.

– Черт возьми, Себ! – Он сделал шаг назад. – Ты напугал меня.

Заметив его паническое состояние и то, как он прижался к двери, будто хотел выскочить из вагона, не дожидаясь следующей станции, Марк поспешно добавил:

– Эй, Себ, с тобой все в порядке?

Глава 22. Неси меня нежно, мягко ступая босыми ногами

– Видишь? – Марк Фрай указал на верхнюю часть ворот.

Себ кивнул. Он заметил эту надпись, выглядывающую из-за верхушек деревьев, еще издали, когда они только подходили к Тору. Красноватая металлическая поверхность проглядывала там, где отвалилась вздувшаяся пузырями краска, но надпись на выгнутом над воротами аркой большом щите все еще хорошо читалась: «Выйдем за собственные границы. Освободим себя».

Стена забора, окружавшая участок, была темной, облезлой во многих местах, поросшей плющом. Крапива, ежевика, неухоженные кустарники, сорняки и высокая трава покрывали каменное основание и переплетались с прутьями ограды. Чем дальше продвигались они вдоль ограды Хантерс Тор Холла, тем очевиднее было царившее здесь запустение и тем больший страх – страх на грани ужаса и паники – охватывал Себа. Он изо всех сил пытался бороться с ним, но то и дело останавливался, чтобы попить или пописать, спрятавшись среди деревьев. В конце концов он понял, что, оттягивая неизбежное, он делал себе только хуже.

Ранним утром, съехав с дороги А38 между Бакфастлей и Айвибридж, они въехали в земли Дартмура, продолжая медленно двигаться по дорогам с индексом В. Наконец на экране навигатора показалась совершенно зеленая линия небольшой проселочной дороги, которая вела по направлению к Хантерс Тор Холлу. Воспользовавшись гугл-картами на планшете Марка и в смартфоне Себа, подкрепленными десятилетними воспоминаниями Марка о своей первой поездке, они постепенно добрались почти до самого Тора – настолько близко, насколько смогли. Последние десять миль они ехали по гудрированной дороге, тонкой лентой протянувшейся через фермерские поля, которые виднелись в промежутках между растущими вдоль нее деревьями.

После того как их телефоны, слабо мигнув напоследок, перестали подавать признаки жизни, Себ свернул прямо на заросшую травой обочину. Дальше около мили им предстояло пробираться пешком через колючие, мокрые от росы заросли, по выложенной камнями тропинке, едва заметной в траве, которая и привела их к воротам усадьбы.

Марк залпом осушил полулитровую бутылку воды и с шумом выдохнул.

– Там, с другой стороны стены, можно подняться по склону. Он ведет к самому дому. Думаю, это все, что осталось от подъездной дороги. И это все, что я видел прошлый раз, стоя на пригорке. – Он развернулся и указал вперед. – Вон там я взобрался на него и издалека смотрел на дом. Большой, белый. А вдоль этой ограды я прошел по миле в обе стороны. Там слишком густые заросли папоротника. К сожалению, я не запасся лестницей, чтобы пробраться внутрь. Темнело, и у меня не было времени на дальнейший осмотр.

С тех пор как они вышли из дома Себа, Марк всю дорогу шутил. Себ воспринимал это с радостью, так как это отвлекало его от тревожных мыслей и не давало всё нарастающим волнам паники полностью овладеть им.

На этот раз, чтобы попасть в Тор, лестница им не понадобилась. Если десять лет назад ворота и были скованы тяжелой цепью, то сейчас ее там больше не было.

– Никакого замка, – констатировал Марк, осмотрев калитку.

– Они знают, что я иду.

Марк с сомнением посмотрел на него, но взгляд его был мягким, даже сочувствующим. Весь вчерашний вечер и все утро, которые они провели в доме Себа в Бриксхеме, он пытался убедить его в несостоятельности заявлений относительно того, что произошло в поезде и ночью в отеле.

– Та женщина? – только и сказал он тихо.

– Она ждет меня.

– Ну, тогда давай посмотрим, есть ли там кто-нибудь, м-м? – бодро проговорил Марк, хотя прозвучало это довольно наигранно.

Толкнув и приподняв одну из створок калитки, они проскользнули в образовавшуюся щель.

Густые заросли разнообразной растительности, сквозь которые они пробирались, некогда были украшением ландшафтного дизайна парка. Себ никогда особенно не увлекался садоводством, но и он смог распознать кусты рододендронов, азалий и камелий, которые дико разрослись у подножия высоких деревьев. Внизу из травяных джунглей высовывали свои пурпурные головки буддлеи, там, где кусты немного расступались, давая им жизненное пространство, красовались роскошные розовые или ярко-красные метелки вербены, возвышающиеся на тонких стебельках. Воздух был переполнен пчелиным гулом: то там, то здесь мелькали их пестрые тела, выделывающие в воздухе замысловатые пируэты. Если бы не столь печальные и странные обстоятельства, которые заставили его прийти сюда, Себ вполне мог бы насладиться дикой красотой этого парка.

Чем выше они поднимались, тем труднее становилось идти. Видимость составляла не более нескольких метров в любом направлении: десятилетиями здесь ничего не обрезалось и не вырубалось. Только хруст гравия под ногами говорил им, что они все еще на правильном пути. Пройдя еще сотню метров, сквозь свисающие ветви деревьев они увидели зеленую поляну.

– Смотри сюда. – Марк коснулся белого камня, некогда опоясывавшего небольшой пруд. Сейчас вся поверхность пруда была покрыта густым слоем растительности. Часть каменной скамейки, также поросшая травой, выглядывала из зарослей, скрывающих воду. Чуть дальше высился проржавевший металлический остов фонтана, напоминающего раскрытый цветок. Развалины гротов и прочих дорогостоящих причуд, воздвигнутых когда-то семьей Пруденс Кари, были вновь отвоеваны природой.

Все, что Себ знал о семье Кари, Марк рассказал ему накануне вечером. В 1920-х великая империя отелей, возглавляемая отцом Пруденс Кари, достигла таких размахов, что позволила ему приобрести полуразвалившийся загородный дом восемнадцатого века. Теперь его собственность неуклонно пыталась вернуться к своему прежнему состоянию, в коем пребывала до всех реставрационных работ.

– Впечатляюще, – только и смог вымолвить Марк, когда дом предстал перед ними на вершине холма.

Первым впечатлением Себа было то, что дом действительно оправдывал свое георгианское происхождение, вероятно эпохи возрождения неоклассицизма. Этот дом вполне мог быть храмом в Риме или музеем в Лондоне. Огромное здание простой конструкции безо всяких вычурных украшений. Явный палладианский[51] стиль со строгими вертикальными линиями, портик с колоннами перед главным входом, нижний этаж опоясывают приземистые квадратные окна, верхние – вытянутые.

Вид дома и окрестностей соответствовал амбициозным чаяниям Хаззарда. Жулик-кроссдрессер, бессовестный симулянт, откосивший от службы в войсках связи, бывший заключенный, служивший барменом и аниматором в летнем лагере, своими сладкими речами об астральных проекциях, божественных сферах, астральных двойниках и райском поясе заставил Пруденс Кари отказаться от родительского гнезда, чтобы распоряжаться им по своему усмотрению. Многие сбивались стайками под сенью этих деревьев, чтобы послушать страстные речи «одаренного» доктора и поддержать его образ жизни своими капиталовложениями. Образ жизни, соответствующий рангу, в который он сам себя возвел. Хаззард, искренне веривший в то, что умел летать, взлетел на вершину социальной лестницы.

Между парковой зоной и самим домом когда-то террасами поднимались лужайки, поросшие теперь крапивой, сорной травой и зарослями ежевики. Террасы простирались до самого внутреннего дворика, вымощенного камнями и тянущегося вокруг всего здания.

Марк и Себ с трудом стали подниматься вверх, стараясь ступать по дорожке, где ее было видно. Последнюю террасу перед главным входом окружал небольшой овальный сад в виде амфитеатра. Низкая ограда из кирпичей отделяла сад от дорожки, ведущей к крыльцу дома. Вся она тоже заросла сорняками и полевыми цветами.

Обшитые панелями двери внутри портика оказались закрыты. Даже стекло в полукруглом окне над дверью, сделанном в виде цветка, было целым.

Подойдя ближе к стене, Себ увидел, что сошедшая кое-где краска и белая шпаклевка обнажили серую поверхность стен и кирпичную кладку. Мох клочковатой бородой торчал из щелей и неровной поверхности вентиляционного отверстия. Окна первого и второго этажей были закрыты ставнями, хотя на верхнем этаже они оставались открыты. Были они темными, и макушки деревьев отражались в них как в зеркале. Хотя что можно было бы увидеть в них, кроме потолка?

Стоять, задрав голову, и смотреть в темноту было неудобно – это порождало внутри чувство незащищенности. Себ перевел взгляд на склон, по которому они только что поднялись, и огляделся по сторонам. Отсюда открывался отличный вид на мили вокруг: вереница холмов, тенистые поля и долины, обрамленные лесными участками.

Исследуя окрестности дома, они обнаружили старый, как и всё здесь, заросший травой теннисный корт. Полусгнившая сеть валялась среди травы. Его окружали ряды яблоневых деревьев. Когда-то он был огорожен рабицей, порыжевшей от ржавчины и ощетинившейся выскочившими из земли кольями.

Метров через двадцать от корта находилась практически нетронутая временем кирпичная стена, за которой был устроен еще один сад. Что бы ни было посажено здесь, оно буйно разрослось, устремив свои лохматые макушки высоко в небо. Слаборазличимые среди травы дорожки можно было определить по невысоким земляным насыпям вдоль них, тоже поросшим растительностью. Они сбегали вниз к парковой зоне, смутные очертания которой виднелись в конце усадьбы.

Хантерс Тор, казалось, не имел границ – этакая дикая бесконечность. Здесь уму и фантазии было где разгуляться для достижения еще более неизведанного.

Себ живо представил себе фигуры людей, одетых в белые просторные балахоны, сидящих за столиками внутреннего двора у парадной и задней двери. Как они любовались роскошным дизайном садов и видом на дальние холмы. Как они, должно быть, оживленно обсуждали свои путешествия в еще более отдаленные места, находящиеся за этими полями. Когда, невидимые невооруженным глазом, отправлялись в путь, пока их тела оставались недвижимыми и безучастными ко всему в этом большом белом здании.

Марк скинул с плеча рюкзак.

– Здесь никого нет, Себ. – Рубашка на его спине была уже темной от пота. – Место совершенно покинуто. Годами здесь никто не появлялся. Все заперто и позабыто.

Себ отправился один дальше по дорожке, бегущей вдоль кирпичного забора, надеясь найти какие-нибудь надворные постройки. Слева он заметил арку в стене, а в ней – деревянную дверь, покрашенную широко разрекламированной зеленой краской. На двери висел тяжелый амбарный замок, покрытый коррозией. Нижняя часть двери практически сгнила.

Когда тропинка неожиданно повернула, он наклонил голову, чтобы пройти под каскадом белых цветов, и, выпрямившись, замер от неожиданности, увидев прямо перед собой яркую интенсивность буйно цветущего розария. Даже на расстоянии двадцати футов он чувствовал наполнявший воздух ванильно-персиковый аромат цветов. Бабочки и пчелы, казалось, избрали это место для проведения воздушных состязаний: они летали кругами, порхали в воздухе, зависали над головками цветов, плавно спускались вниз или резко ныряли, скрываясь в розовых, красных и белых цветах. На ярком фоне листвы вечнозеленых растений это выглядело еще более воодушевляющим.

Как мог Себ объяснить неожиданный приступ новой волны беспокойства, внезапно охвативший его? Здесь, рядом с этими прекрасными цветами? Но чем дольше он смотрел на розы, тем больше ему казалось, что столь активная деятельность фауны скорее говорила о смятении и беспокойстве, нежели о восторге и упоении этими душистыми щедрыми дарами природы.

Себ почувствовал усталость. Наклонившись, откупорил бутылку воды. Напряжение дороги до Тора, последовавшее за чередой бессонных ночей, брало свое. Все это утро нервы его были напряжены до предела. Точно, все дело в этом. Он прикрыл глаза и расслабился: терпкие ароматы и теплые солнечные лучи навевали дремоту. Он зевнул. На глазах выступили слезы.

Вид этого заброшенного, но яростно цветущего сада заставил его мысли метаться. Он ощущал некоторую неловкость от чувства романтического наслаждения, которое он здесь испытывал, и легкий румянец, как в годы далекой юности, проступил на его щеках. В то же время близость этого самого места вызывала безотчетное беспокойство, граничащее с отчаянием. Этот сад, как он представлял себе, уже принадлежал кому-то, а он вторгся на чужую территорию и теперь будто чувствовал на себе чей-то испытующий взгляд.

У него возникло подозрение, что даже цветы знали о его присутствии и не одобряли этого. Это было то место, где он никогда не хотел бы остаться один.

Себ отвернулся от роз и пошел обратно к дому, чтобы отыскать Марка.

– Себ! Себ!

И какого черта так громко орать?

– Ш-ш. – Себ приложил палец к губам.

Марк стоял сбоку от дома с расширенными от возбуждения глазами.

– Что ты там говорил по поводу того, что тебя ждут?.. Смотри, двери со стороны патио заперты, а эта, боковая, открыта. Может, они хотят, чтобы ты вошел через черный ход? – он ухмыльнулся.

Когда Марк открыл перед ним боковую дверь, ноги Себа подкосились.

– Войдем внутрь. Освободим себя, – тихо, будто с почтением, произнес Марк. Но Себу от этого стало только хуже.

Юэн был здесь. Они хотели, чтобы он пришел.

– Оставим папки с документами и уйдем, – сказал Себ, но он не был уверен, что Марк слышал его.

Половицы внутри здания уже стонали под весом Марка. Он зажег свой фонарь.

* * *

– Занятно, здесь все еще что-то есть.

Первая комната, в которой они оказались, была кухня. Над кухонными столами к облезлому потолку лестницей уходило с дюжину полок. На них стояли разрозненные предметы фаянсовой посуды, неполный комплект обеденного сервиза. Темно-синяя Aga[52] расположилась в противоположном конце кухни в нише в виде очага, выложенного кафельной плиткой. На ржавых конфорках все еще стояли кастрюли и сковородки. Разнокалиберные миски и стаканы выглядывали из стеклянных дверец шкафа рядом с плитой. Дюжины три покрытых плесенью старинных кулинарных книг валялись на двух больших обеденных столах, поставленных бок о бок посреди кухни.

Себ провел указательным пальцем по некоторым поверхностям, чтобы убедиться: все было покрыто толстым слоем пыли.

– Ею уже много лет никто не пользовался.

В ящиках стола они обнаружили лишь старый коробок спичек да несколько потускневших от времени столовых приборов. Создавалось впечатление, что здесь уже давно всё хорошенько обшарили.

Дневной свет не проникал сюда сквозь плотно закрытые ставни. Расположенные за кухней холл и посудомоечная были обшиты панелями черного дерева, что придавало им строгий вид и делало окружающее пространство еще более темным.

Они двигались по дорожке, созданной светом, падающим сквозь открытую боковую дверь кухни. Лучи их фонарей пронизывали тьму, и пылинки, словно мириады капель бесконечного дождя, плясали в их туманном свете.

Некогда на этих стенах висели картины. Теперь в холле стояли лишь пустая подставка для зонтиков да потертый табурет на деревянных ножках. На нем лежали тирольская шляпа[53], аккуратно сложенный шарф из желтого шелка и узкие кожаные перчатки, завершающие весь ансамбль.

Марк направил луч фонарика на одежду на табурете.

– Как ты думаешь, они могли принадлежать Хаззарду?

Он сфотографировал их.

Себ едва ли мог его слышать – сердце бешено колотилось в груди и кровь стучала в висках. Он чувствовал, что глаза его вот-вот вывалятся из орбит от едва сдерживаемого приступа истерики. Малейший шум, кроме шороха их шагов и голоса Марка, приводил его в ужас, и он боялся, что его кишечник даст слабину.

За холлом располагались еще две большего размера комнаты. На одной из стен явно был виден потемневший след от снятой картины. Одну из стен занимали высокие книжные шкафы, их полки были пусты и покрыты толстым слоем пыли. На каминных полках не было ни безделушек, ни старинных вещиц.

Пустые мрачные пространства. Повсюду лишь паутина с иссушенными останками насекомых, грязные пятна на облупившихся стенах, полы испещрены пометом грызунов – ощущение скудости и нищеты, что подтверждало и отсутствие некоторых ступенек на лестнице.

Возможно, раньше в этих комнатах царила спартанская атмосфера. Наверное, их проветривали, солнце ярко освещало здесь каждый уголок, а из окон открывался чудесный вид на окрестности.

В самой большой комнате – гостиной – сохранилась даже кое-какая мебель: старинная оттоманка и два кресла с потертыми сиденьями и подлокотниками. Со спинки одного из кресел свисал клетчатый плед – как призрачное напоминание о ком-то, кто некогда сидел в нем.

Осмотрев все три комнаты, Марк поддался нетерпению и любопытству и принялся спешно рыскать повсюду, как будто время, отведенное им на обыск бывшей штаб-квартиры ОПИ, подходило к концу. Его ноги активно затопали по полу, а луч фонаря заметался из стороны в сторону, высвечивая стены, пол и потолок.

Не желая оставаться в одиночестве, Себ, как мог, поспешил за ним в столовую, откуда уже доносился топот. Это была длинная комната с огромным столом, но без стульев. За грязными стеклянными дверцами буфета не было ничего, кроме пустых пыльных полок. Под окном на обшарпанном ковре, покрывавшем бóльшую часть комнаты, виднелись четкие отпечатки ножек серванта.

Как только Себ появился в комнате, Марк заспешил дальше. Через какое-то время из другого конца коридора донесся его возбужденный возглас:

– Себ! Сюда! Быстро! – Словно он наконец нашел то, что очень долго искал.

– Иди посмотри. Это его кабинет? Как ты думаешь?

Эта комната действительно когда-то служила кабинетом. Здесь все еще стоял старинный дубовый письменный стол. Столешницу занимали открытая переносная пишущая машинка марки Remington, два карандаша, каменное пресс-папье и пустой бокал синего стекла. Полки над столом были пусты.

– И взгляни, что здесь еще есть!

Фонарь Марка осветил поверхность стола под закрытым ставнями окном. Там, выстроенные в ряд, стояли фотографии в деревянных рамках. Марк принялся доставать их, сдувая пыль. Это были девять портретов.

– Вот Пруденс Кари, когда она еще была молодой, – сказал Марк, указывая на первый портрет. – Я уже видел такую фотографию.

Она была черно-белая. Изображенная на ней привлекательная девушка с темными волосами смотрела через плечо на зрителей. Себ прикинул, что фото было сделано не раньше начала тридцатых.

Две цветные фотографии запечатлели пожилую женщину рядом с цветочной клумбой, вполне возможно, они были сделаны где-то здесь, в заброшенном ныне саду. И это уже семидесятые.

– Думаю, это тоже она, только значительно старше, – предположил Марк. И вдруг внезапно воскликнул, напугав Себа: – Вот он!

Марк ткнул коротким толстым пальцем в еще одну рамку. Портрет изображал невысокого, стильно одетого мужчину с тонкими чертами лица, острыми скулами и темными глазами. Он был миловиден и даже по-своему красив.

– Мастер!

Тот же мужчина был и на следующей фотографии. Здесь он стоял, задумчиво глядя куда-то вдаль, волосы набриолинены, в петлице – гвоздика. Все это походило на фото из портфолио, сделанное сразу после окончания Второй мировой.

Еще в одной золоченой рамке этот же мужчина, но значительно старше, одетый в светлый плащ, в маленькой тирольской шляпе стоял возле «ягуара» модели E-Type. Фотография выцвела на солнце, но у Себа не было никаких сомнений, что сделана она была в шестидесятые. Некий нарочитый налет таинственности придавали образу этого человека черные кожаные перчатки и темные очки с овальными линзами. Он стоял, положив одну руку на крышу своей спортивной машины. Денди стал взрослым.

– А это кто? – спросил Себ, указывая на три последние фотографии.

Здесь была совсем другая женщина. Худенькая и гибкая как ива, очень сильно, но со вкусом накрашенная.

На одной фотографии она в простом черном платье держит в одной руке бокал шерри, через другую перекинута меховая накидка – единственный шикарный предмет, создающий некий театральный эффект. Одна бровь выгнута дугой, демонстрируя ее насмешливое и даже пренебрежительное отношение к тому, кто стоит за камерой. Искры озорства и кокетства прячутся в ее заманчиво-соблазнительных глазах. Она стоит почти строго в первой балетной позиции, широко развернув острые носы своих босоножек на высоких каблуках. Тонкий нейлон поблескивает на ее изящных лодыжках. Элегантная, очаровательная, даже сексуальная, она стоит у того самого камина в одной из комнат, который не раз попадал в луч фонаря Себа.

Себ перевел взгляд на второй снимок. Крупный план красотки в шляпке с дымчатой вуалью, под которой подведенные черной тушью глаза выглядят кошачьими, длинные густые накладные ресницы придают лицу больше женственности. Яркие, темные, чуть приоткрытые губы тронуты таинственной улыбкой. Сирена.

– Это Диана? Как думаешь? – спросил Марк. – Вот, посмотри: линия носа, разрез глаз – все, как у мужчины на фото, видишь? – Он поднес ближе одну из ранних фотографий Хаззарда.

Марк был прав. Это, несомненно, был Хаззард, довольно убедительно перевоплотившийся в очаровательную светскую красотку. Никакой театральщины и выпендрежа. Это была искусная имитация женщины без намека на принуждение или самолюбование. Это вполне мог быть портрет кинодивы.

На последней фотографии трансвестит уже много старше, одет в длинную норковую шубу. Мех блестит в лучах солнца. Волосы убраны под шляпу, или скорее высокий белый тюрбан, глаза полностью скрыты за темными стеклами очков. На щеке под глазом – маленькая аккуратная мушка. Длинные сатиновые перчатки покрывают хрупкие руки, а высокие кожаные сапоги – наверняка любимый фетиш этого человека – подчеркивают стройность ног, придавая еле уловимый оттенок эротики. Возраст, очевидно, превратил альтер эго в нечто более властное и высокомерное, проявив его истинную сущность. Озорство и миловидность пропали с этого холодного располневшего, но все еще красивого лица.

Себ был до глубины души поражен эксцентричностью Хаззарда: и его гендерной идентичностью, и тем, с какой заботой и энергией он холил и лелеял свою женскую половину. Образ Дианы никак не вписывался в то временное помешательство, которое овладело Хаззардом при создании второго сборника его «странных жизненных переживаний».

Жизнь этого человека была слишком насыщенной, чтобы вместиться в какое-нибудь одно «переживание» из тех, что были в его распоряжении. Несмотря на свое собственное затруднительное положение, Себ не мог отрицать, что даже от фотографий этого мастера лжи и изворотливости, театральных эффектов и переодеваний веяло какой-то непреодолимой силой. Его кричаще безвкусные истории с частой сменой низкооплачиваемой работы, тюремным заключением и подделкой документов не помешали ему достичь необычайных успехов. Он умудрился достичь таких высот, каких не достигал ни один облаченный в скудные одеяния бородатый гуру или самопровозглашенный пророк того времени. Несомненно, Хаззард был большой оригинал.

– Все это чертовски невероятно!

Марк сфотографировал портреты на планшет, который затем сменился в его руках миниатюрной камерой.

– Знаешь, кому стоило бы прийти сюда и заснять все это? Этому парню, Кайлу Фриману[54]. Люблю я то, что он делает!

Себ посмотрел на потолок:

– Пойдем наверх.

– Выйдем отсюда и освободим себя наверху.

– Марк. Пожалуйста. Перестань это говорить.

* * *

Голые доски пола усиливали звук их шагов. Когда они входили в круг, очерченный фонарями, шаги звучали так, словно каблуки ботинок были подбиты металлическими набойками. Концы лучей то и дело упирались в коричневые стены, за границей лучей тьма сгущалась. Создавалось впечатление, что они шли по огромному пустому колодцу. От пыли оба попеременно чихали, будто один передразнивал другого.

На втором этаже была кромешная тьма. Направо и налево от лестницы уходил длинный широкий коридор, проходящий через все здание, по обеим его сторонам располагалось двенадцать комнат. Как и холл внизу, коридор был отделан деревянными панелями, а двери комнат выкрашены желтоватой эмульсионной краской.

Все двери спален были распахнуты, внутри них деревянные панели были обрамлены тонким бордюром, на котором когда-то крепили картинки или фотографии. Обои на стенах пожелтели от времени. Краска лохмотьями свисала с испещренного трещинами потолка. Только кровати, казалось, ждали новых гостей и спонсоров ОПИ. Они были аккуратно заправлены. Сложенная белая простыня лежала на каждой кровати поверх кремового одеяла. Вся прочая мебель была вынесена, оставив на деревянных половицах темные проплешины и царапины.

– Вот откуда они проецировались, – сказал Марк, оглядывая все расширившимися от возбуждения глазами, когда они вошли в первую комнату. – Прямо из этой комнаты. Невероятно, правда?

В этом действительно что-то было. Взгляд Себа блуждал по стенам, как будто он и сам надеялся увидеть здесь смутную фигуру астрального двойника, застывшую в воздухе над своим привязанным к земле телом. Но он не чувствовал восторга – лишь смутное беспокойство.

Запертая дверь перекрывала вход на лестницу, которая вела на следующий этаж. Именно там, должно быть, жил Хаззард.

– Не надо. Пожалуйста, не надо, – проговорил Себ, когда Марк навалился на нее и принялся толкать, стараясь выбить ее из дверного косяка. – Давай еще раз осмотрим нижний этаж. Там наверняка есть подвал.

Себ внезапно осознал, что у него не хватит мужества подняться выше. Что бы ни было там, наверху, он еще не был готов увидеть это. Ему нужно было спуститься вниз и собраться с мыслями, перед тем как Марк проложит дорогу к тому, что осталось наверху.

* * *

Около кухни, за дверью, которую они сначала по ошибке приняли за дверь в кладовую, находилась лестница, ведущая вниз. Спустившись, они оказались на каком-то складе. Облезлые стены были покрыты переплетением ржавых труб и позже появившимися здесь светодиодными лентами.

Еще один, более короткий лестничный пролет вел к большому широкому люку, который, вероятно, использовали при доставке продуктов и топлива, необходимых для содержания такого большого дома. Самым примечательным было то, что по всему помещению высились металлические шкафы, на которых в хронологическом порядке стояли даты. Это был архив ОПИ.

Не теряя зря времени, Марк тут же кинулся к открытым ящикам. Его пальцы забегали, перебирая документы в картонных папках, фонарик он крепко держал зубами.

– Посмотри сюда, – сказал Себ, указывая лучом фонаря на пространство вокруг двух столов. Это место сразу поразило его своей сравнительной чистотой.

– Что? – поинтересовался Марк, не поворачивая головы.

– Пол.

На полу ясно были видны следы, словно кто-то ходил здесь туда-сюда, еле передвигая ноги. Следы практически не были покрыты пылью, да и сами поверхности столов не были сильно запылены. На одном из них лежали канцелярские принадлежности – шариковые ручки, копирка – относительно современные и почти новые.

– Здесь совсем недавно кто-то был.

Под столом тоже обнаружились отпечатки ног. Протоптанная ими в пыли и мусоре дорожка вела к шкафам и от них.

Марк, моргая, поднялся с колен.

– Юэн?

Себ кивнул.

– Думаю, этот сукин сын был здесь.

– Но взгляни вокруг, – проговорил Марк, указывая на царившее всюду запустение. – ОПИ больше не существует. Твой приятель пробрался внутрь и утащил несколько папок. Здесь есть гораздо больше, чем отчеты по пациентам, Себ. Вот в этом, первом, полно финансовых документов. Банковские отчеты. Счета за коммунальные услуги. Выручка. Многие документы хранятся здесь десятилетиями. Доказательства ведения хорошо поставленного бизнеса и домашнего хозяйства. Да это просто пещера Али-Бабы. Ах, как это все чертовски занятно! Ответы на все вопросы – как существовала эта организация, кто ею управлял – находятся в этом подвале. – Марк вернулся к шкафам.

Скрип выдвигаемых ящиков действовал Себу на нервы.

– И ничего не тронуто, Марк. Как долго все это здесь хранится? Как это возможно: такой большой дом, огромная усадьба? Никаких наследников, никакого завещания, никаких судебных процессов? И никто не занимает это здание? Я на это не куплюсь.

Из своего рюкзака Себ достал папки с документами, которые Юэн забрал из этой самой комнаты. Он сложил их стопкой на столе. Из рюкзака Марка он достал вторую часть этих документов и сложил еще одну стопку рядом с первой. Процесс возвращения документов доставил ему некоторое облегчение, но это был не более чем просто жест доброй воли: он все еще чувствовал, что этого было недостаточно.

Оставив архив, Себ решил обследовать всю подземную территорию. Кирпичная стена скрывалась в тени и казалась серой там, где солнечным лучам удалось пробиться сквозь толстый слой грязи на окнах под самым потолком. Насколько ему удалось разобраться, в стенах были сделаны специальные ниши, в которых хранились краска, садовая мебель, какие-то проржавевшие инструменты, сотни пустых бутылок из-под вина, покрытых пылью и паутиной.

Еще он нашел каминную кочергу, неиспользованные электрические лампочки, бейсбольный шлем, гнилые шезлонги, сломанные теннисные ракетки, кучу насквозь промокших, как будто побывавших в наводнении, матрасов, старую железную раскладушку и почти сгнившую инвалидную коляску.

В конце осмотра он натолкнулся на стопку картонных коробок. Они были заклеены и выглядели более новыми, нежели вся рухлядь в этом подвале. На них стоял штамп: «Отпечатано в Кру[55]».

Себ распечатал верхнюю коробку и отодвинул пузырчатую обертку. В коробке были книги. По крайней мере две дюжины копий одной и той же книги. Во второй распечатанной коробке его ждали те же две дюжины книг. И это были книги автора, которого он очень хорошо знал, так как в данный момент этот самый автор стоял в архиве ОПИ и шумно ворочал ящиками.

«Мутации Теофаника» Марка Фрая! Вот кто был ответственен за полную пропажу единственного издания давно вышедшей из печати и уже более нигде не издаваемой книги.

От царившего в голове сумбура Себ едва удержался на ногах.

– Марк! – закричал он, ухватившись за коробку с книгами. – Марк!

– Себ. Себ. Себ, – почти шепотом отозвался Марк, стараясь подавить волнение, звучащее в голосе.

Себ вышел из ниши и вступил в луч его фонаря, который шарил по проходу в поисках Себа. Кроме силуэта головы Марка, ничего не было видно.

– У нас гости, – с трудом прошептал Марк.

– Что?

– Тише, тише. Там, снаружи.

Себ подошел к Марку.

– Я увидел, как кто-то прошел мимо окна. Там. Наверху. Чьи-то ноги.

– Тогда выключи свой идиотский фонарь, – сказал Себ, выключив свой.

В темноте слышалось только их собственное дыхание.

– Охранник? – прошептал Себ, моля Бога, чтобы это был он, а не кто-нибудь другой.

– Здесь нет охранной сигнализации. Вообще. Дверь даже заперта не была. И на охранника совсем непохоже. Кажется, я видел подол юбки. Должно быть, женщина.

– Это она. Идем.

Себ прошел весь путь назад: по лестнице вверх и по коридору к дверям кухни. Марк последовал за ним, но немного замешкался, как будто оставить тайные записи ОПИ он боялся больше, нежели встретиться с тем, кто ждал их наверху.

Глава 23. Она поманила, и я пошел

– Мы так рады, что вы пришли.

Первой заговорила та женщина с ужасной стрижкой, что подсела к нему на Кинг-стрит в Бриксхеме. Все такая же всклокоченная и одетая в ту же самую одежду: грязные вельветовые штаны и пузырящаяся флиска под неряшливым желтым плащом.

Вторая переводила взгляд с Себа на свою компаньонку и обратно, как будто старалась по смене выражений их лиц понять, в каком тоне и о чем нужно будет говорить, когда придет ее очередь вступить в разговор. На ней была длинная узорчатая юбка и грубые туристические ботинки. Нижний край юбки местами был оборван и испачкан грязью. Ее лохматая коса больше напоминала серый обтрепанный канат, который пушистым нимбом обрамлял ее морщинистое лицо.

Казалось, ей не терпелось принять участие в разговоре, но она ужасно нервничала. Руки ее подрагивали, и она судорожно перебирала в воздухе своими белыми пальцами. Себу показалось – он даже был в этом почти уверен, – что, увидев его, она испытала облегчение.

Обе женщины стояли поодаль друг от друга в конце поросшей сорняками овальной террасы перед самым портиком. Там их и застал Себ, появившись со стороны дома. Он откашлялся, чтобы преодолеть смущение.

– Документы, которые взял Юэн. Я вернул их. Они внизу. Все до единого.

– Спасибо. Надеюсь, благодаря им вы поняли, каких результатов мы здесь достигли.

Марк молча стоял позади Себа.

– Все должно закончиться… Необходимо положить этому конец. Сегодня. Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое. Я не имею к этому никакого отношения. Ни к тому, что здесь происходило, ни к тому, чем вы занимаетесь здесь сейчас. Я не хочу в этом участвовать.

Длинноволосая стояла, уставившись в землю, как будто вспышка его негодования очень расстроила ее. Но та, с похожей на шлем прической, улыбалась и, как показалось Себу, вполне была удовлетворена его ответом.

– Мы все в этом замешаны. Всем нам приходится преодолевать поток психической энергии. И в некоторых местах – здесь и в некоторых людях – течение более сильное. Но даже медленно наступающее наводнение достигает своей цели, Себастьян. Если крыша подтекает, вода всегда найдет путь вниз. И будет капать на наши головы. Сначала понемножку, затем все сильнее и сильнее. В конце концов мы все присоединимся к потоку. Темному, медленно наступающему потоку. Просто все мы сделаем это в разное время. И кто может сказать, кому и когда пора это сделать?

– Юэн не имел никакого права впутывать меня в это. Что бы он ни сделал, ко мне это не имеет никакого отношения. Я не видел его целую вечность, пока мы снова не встретились.

– Значит, вам повезло, – проговорила женщина, хитро прищурившись. – Для нас он оказался полным разочарованием. Надеемся, с вами этого не случится. Но мы должны быть благодарны Юэну за то, что он свел нас.

– Что вам надо?

– Нам? Речь не о нас. Речь о вас и вашем потенциале. Мы не предлагаем ничего, кроме удобного случая проявить себя.

– Да, это так. Так оно и есть, Себ, – вступила наконец в разговор нервная женщина с длинными волосами, но тут же замолчала, заметив предостерегающий взгляд подруги, которая вновь завела свою пластинку.

– Вы пытаетесь сбежать от правды, Себастьян? Боитесь заглянуть гораздо дальше того, о чем пишут в некоторых книгах? – Она вновь намекала на его работы, но в этот раз как-то по-детски. Даже не попыталась скрыть свое презрение. – Разве вы еще не поняли, что вам намекают на место гораздо большее, чем это? – Она широко развела руками и огляделась по сторонам, будто хотела охватить весь мир.

– Что бы там ни было, я уже сказал, что не желаю в этом участвовать.

– К сожалению, не я принимаю решения. Я не умею исполнять желания, но я могла бы сопроводить вас в место, которое может показаться вам странным и пугающим. – На слове «пугающим» она издевательски вытаращила глаза. – Но вам не стоит бояться и мучить себя догадками. И, если вы увидите их сегодня ночью, а это вполне может случиться, – не бойтесь. Они не знают самих себя.

Дыхание Себа участилось настолько, что стало слышно, как он с шумом вдыхает воздух. Он боялся, что сейчас задохнется, поэтому ему пришлось сглотнуть, чтобы вновь быть в состоянии говорить.

– Сегодня ночью? Что вы имеете в виду?

– Пожалуйста, Себ. Вы должны постараться понять то, что Вероника пытается вам сказать. Иначе вам так и будет трудно. Так не должно быть. У нас не так много времени, – это опять вмешалась вторая, глядя на него умоляющим взглядом. Ага, Вероника? По крайней мере, теперь у него есть имя для обозначения той, с шлемоподобной стрижкой.

Себ отрицательно покачал головой.

– Я что, неясно выразился? Я не хочу иметь дело с тем, чем вы тут занимаетесь. И это даже не потому, что вы убили Юэна или напустили на него то, что сделало это.

Вероника так и подпрыгнула на месте.

– Вот почему доверие так много значит. Юэну нельзя было доверять. Возможно, он и был одарен, но у него не было других важных качеств. Поэтому во время вашего визита важно все прояснить, чтобы понять, чего нам ждать друг от друга. Что мы можем дать и что мы можем получить, чтобы избежать такой плачевной развязки.

– Я не собираюсь вам ничего давать. И получать что-то от вас – тоже. Если из-за вас со мной случится еще какой-нибудь… эпизод, я буду вынужден принять меры.

Вероника весело рассмеялась.

Себ откашлялся, чувствуя, как его переполняет злость.

– О, я всем расскажу о том, что здесь происходит. И что здесь происходило. Такое маленькое разоблачение. Могу поспорить, вам это не понравится.

Вероника издевательски зацокала, продолжая противно ухмыляться.

– Мы не церемонимся с теми, кто не держит язык за зубами. Так было с самого первого дня существования нашей организации – и так будет всегда, – говоря это, она смотрела мимо Себа, туда, где стоял Марк Фрай.

– «Организации»? – рассвирепел Себ. – Перестаньте жонглировать терминами! Здесь людей запугивали, подсаживали на наркотики. Жулик, который своими угрозами сводил их с ума, активно потрошил их банковские счета. Вполне вероятно, многие из них умерли здесь. Кто знает? Но существуют возможности проверить это. Всегда можно найти доказательства.

Безымянная компаньонка Вероники вздрогнула, но продолжала стоять, низко опустив голову, как бы давая Себу понять, что он напрасно пытается их спровоцировать.

Вероника вновь устремила взгляд на Марка Фрая.

– Марк, а ты не хочешь присоединиться к нашей дискуссии? Что-то ты сегодня слишком молчалив.

Себ развернулся и в изумлении уставился на Марка. Они знакомы? Он сразу же подумал о тех книгах в подвале.

Марк стоял, низко опустив голову и прикусив нижнюю губу: он испытывал явное неудобство. Глаза его бегали, стараясь не смотреть на Себа.

– Вероника, ты обещала не впутывать меня.

– Все изменилось, Марк, – улыбнулась она.

Марк бросил взгляд на Себа:

– Приятель… Тебе бы лучше…

– Лучше что?

– Ты должен. – Марк смотрел на женщин, и на лице его появилось выражение брезгливости. – Они…

– Так ты знаком с ними! Ты был здесь раньше, да? Лжец!

– Себ… Прости…

– Ублюдок!

– А что я мог поделать? Ты знаешь, да, ты знаешь, что они могут! Думаешь, ты первый?

Вероника просияла:

– Марку хорошо известен потенциал Тора и то, что мы в состоянии защитить себя. Он узнал здесь много всего интересного о чем-то очень важном, что продолжает расти и развиваться в этих стенах. Вам ведь известно, Себастьян, у нас очень длинные руки. Я надеюсь, вас не очень потревожил наш визит в отель? Могу вас заверить: нет ни одного уголка на этой планете, где мы не смогли бы отыскать вас. И именно вы сделаете для нашей организации нечто совершенно особенное.

Две одетые в черное фигуры в коридоре гостиницы. Те холодные пальцы, что держали его за руки?..

– Вы…

Вероника одарила его широкой улыбкой, продемонстрировав все свои гнилые зубы.

– Себ, пожалуйста, Себ, – проговорила нервная женщина. – Вам незачем сопротивляться. Когда он предлагает сделку, боюсь, отказываться нельзя. Он очень щепетилен насчет того, с кем ему предстоит работать. И быть избранным – это большая честь. Мы предлагаем вам особую роль. Для вас приготовлено место, прямо здесь. Как только он узнает о вас…

– Джойс! Будь так любезна! – нелепый детский голос Вероники прозвучал на тон ниже, отчего показался Себу каким-то незнакомым и практически мужским. Все вздрогнули.

Вероника и Джойс. Теперь он знал их имена. Даже пребывая в состоянии шока и страха, он приказал себе запомнить их.

– Роль? Что еще за роль?

Улыбка вернулась на лицо Вероники. Лихорадочный румянец от переполнившей ее ярости медленно сходил с щек.

– Мы все должны вносить свой посильный вклад ради того, кто совершает долгие путешествия во имя нашего просветления, во имя истины, у которой достаточно сил, чтобы изменить наши жизни и этот мир одной общей целью.

– Зачем я вообще слушаю весь этот бред? Вы спятили, – сказал Себ, пытаясь пройти к концу террасы.

Марк вступил в разговор, перебегая глазами с женщин на Себа.

– Себ, ты должен. Просто сделай это. Доверься мне.

– Сделай? Что я должен сделать? – закричал на него Себ.

Несмотря на улыбку, которая с каждой минутой казалась Себу все более и более отвратительной, голос Вероники вновь приобрел силу.

– Организация нуждается в постоянной поддержке. Во время вашей небольшой экскурсии по дому вы видели царящее здесь запустение. Наша работа вышла на жизненно важный уровень, о котором мы мечтали много лет. Мы достигли критической фазы. Наружность может быть обманчивой, но я уверяю вас, что за всем этим скрывается бурная деятельность. Несмотря на некоторое недопонимание мира, который с трудом может осознать нашу миссию, многие здесь все еще проецируются.

День уже постепенно вступал в самую жаркую свою фазу, но Себ ощущал холод и недомогание. Честно говоря, он думал о тех позабытых несчастных писателях, о которых Марк Фрай рассказывал ему в поезде. Одна совершила самоубийство, второй допился до гробовой доски. Мойра Бьюкенен и Бертран Уэбстер, должно быть, тоже разделили честь видеть эти великие достижения. Вероятно, они записывали рассказы тех, кто до сих пор препятствовал на пути. Скорее всего, рассказывая о них, Марк просто готовил его к этой участи.

– Нужно кое-что сделать, Себ. И срочно, – со слезами в голосе проговорила Джойс, покачивая своей пушистой головой, будто пыталась объяснить маленькому ребенку что-то очень трудное.

Себ отшатнулся от нее – как и от Марка, на лице которого застыла страдальческая ухмылка: казалось, он находил все происходящее до смешного трагичным или трагично-смешным. День стал походить на чей-то грубый неудачный розыгрыш.

Джойс, чуть ли не умоляя, следовала за ним.

– Очень многие столько вложили в развитие сообщества, и мы должны сделать свой посильный вклад.

– Деньги, – проговорил он с досадой в голосе. – Конечно, вам нужны деньги. Вымогательство.

В ОПИ все оставалось по-прежнему: шантаж и скрытые угрозы до сих пор были главным оружием «проекторов».

Вероника нахмурилась.

– Я бы не стала излагать это в такой грубой форме, но Джойс уже объяснила вам, что все живые организации нуждаются в финансировании. Медицинским учреждениям, благотворительным организациям, научно-исследовательским институтам – всем требуется поддержка, разве не так?

Себ даже помыслить никогда не мог о какой-либо жестокости по отношению к женщине, а тут ему захотелось схватить кирпич и проломить им череп Вероники, а затем этим же окровавленным куском строительного материала до смерти отдубасить Марка Фрая. Его злость была настолько сильной, что у него закружилась голова. Когда он снова смог говорить, в его голосе не было и половины его былой силы.

– Принимать всякую дурь и под этим делом проводить чертовы эксперименты по выходу из собственного тела. Путешествовать сквозь сферы. Скармливать наивным дуракам идиотские сказочки о рае. Запугивать пожилых женщин Серыми Землями… И это вы называете значительными достижениями? Подобно медицинским исследованиям по изобретению лекарства вечной жизни? Вы вообще в своем уме? Или у вас нет никаких понятий об этике и морали? Вас не мучают угрызения совести?

Вероника рассмеялась и даже захлопала в ладоши.

– Мы и не ожидали, что вы все сразу поймете. Это настолько многогранно, что быстро не ухватить. Но вы должны признаться, что были свидетелем небывалого. И могу я попросить вас воздержаться от ругательств? Он презирает похабщину.

– Да, – с готовностью закивала Джойс. Ее длинное несчастное лицо приобрело вид сумасшедшего ликования. – Это – единственный путь познакомить вас с нашей жизненно важной проблемой. Мы думаем, что из всех людей вы, как никто другой, способны понять нашу миссию. Возможно, самые важные научные исследования из тех, которые когда-либо проводились в земной сфере, происходят именно здесь и сейчас. Поэтому я призываю вас, Себ, воспользоваться этой возможностью, чтобы мы могли работать вместе и свести до минимума все дальнейшие разногласия.

– Себ. Себ. Доверься мне в этом, – проговорил Марк, широко раскинув руки и выступая вперед. – Поверь мне на слово: у тебя действительно нет выбора. Просто напиши для них эту книгу.

– Книгу? – Себ резко развернулся и чуть не упал, потеряв равновесие. Он сел прямо на траву. Мелкие кусочки гравия впились ему в ягодицы.

– Это же замечательная идея. Один уже пытался сделать это, но без особых успехов. Может быть, тому виной недостаток таланта и работоспособности. Мы проявляли к Юэну максимум терпения, и все же оказалось, его визит к нам не был напрасным. Полагаю, ему в голову пришла та же самая идея, но использовать ее он хотел для собственного обогащения. Когда он рискнул сбежать, мы и понятия не имели, что он отправился к вам, чтобы переложить на вас всю ответственность за кражу его наследия.

– Наследия?

– О боже, Себ, – внезапно вмешался Марк. – Зачем ты только написал мне… Если бы не это письмо… Им был нужен Юэн. Но когда ты написал… Понимаешь, я должен был сказать им… о тебе.

– Ты… – Себ никак не мог понять, о чем говорит Марк. Он чувствовал, что окончательно запутался в хитросплетениях замысловатого сюжета этой странной истории, в которой он, как оказалось, был замешан совершенно случайно.

– Прости, друг… Они заставили меня… Они велели связаться с ними, если вдруг кто-нибудь… ну, ты понимаешь, начнет копать эту историю с ОПИ из-за «Мутаций». Осталось всего несколько копий, которые были разосланы для рецензирования. Я должен был сказать им о тебе. И, как только они выяснили, кто ты, они сразу поняли, зачем Юэн вломился к тебе в дом с этими украденными документами. Черт! Если бы ты только не написал мне… ты бы…

Себ закрыл глаза, чтобы остановить надвигающееся головокружение, готовое в едином вихре завертеть и этот белый дом, и голубое небо, и зеленую траву. Его тошнило, но у него даже не было сил встать и хорошенько проблеваться.

Он сорвался с крючка, когда умер Юэн. Вот что пытался сказать ему Марк. Если бы ты только оставил эти коробки в отеле «Бич Хэйвен»… Если бы… Боже мой!.. Но из всего этого могла бы получиться такая замечательная книга. Соблазн был столь велик. А теперь оказалось, что они сами хотят, чтобы он написал книгу, но только для них.

Вероника просияла:

– Это будет самое необыкновенное сотрудничество. Амбиции Юэна сыграли с ним злую шутку, но теперь нам пришло время взять все в свои руки. Кроме того, прошло так много времени с тех пор, как он публиковал свои произведения. Слишком много времени. А ему столько всего нового нужно поведать этому земному миру. Его видения всех просто поразят. Мы в этом нисколько не сомневаемся. Это самый благоприятный момент, чтобы перейти на новую ступень нашей деятельности.

– Он, – прошептал Себ. – Хаззард…

– Да, и вы! – воскликнула Джойс в порыве энтузиазма, выбившийся конец ее серой косички болтался как дохлый угорь. Себу еще не доводилось встречать настолько перевозбужденных людей. Она повернула голову и устремила свой взгляд на незакрытые ставнями окна третьего этажа Хантерс Тор Холл. – Он желает немедленно приступить к работе, – проговорила она, блаженно улыбаясь.

– Он…

Вероника медленно кивнула.

– Он все еще с нами. Он часто возвращается домой. И многие другие тоже. Вы довольно скоро с ним встретитесь, – думаю, он сам выберет для этого время. Может быть, сегодня ночью. Или в другое время. Не мы хозяева этого места. Но он пожелал, чтобы сегодня вечером вы были нашим гостем в Торе. – Она высоко подняла подбородок, демонстрируя свою значимость и показывая, что собрание подошло к концу. – Утром мы обсудим все условия. Джойс, будь так любезна, проводи нашего гостя в его комнату, пока мы с Марком кое о чем переговорим.

Вероника отвернулась от Себа – будто отмахнулась от досадной мелочи.

– Мы просто счастливы, что вы с нами, – проговорила Джойс, энергично кивая головой. Она подошла к нему достаточно близко, чтобы он смог ощутить запах пота и сырости, исходящий от ее одежды. – Ваше присутствие здесь поистине судьбоносно. Ничто иное не сделало бы нас более счастливыми. Хотя, я надеюсь, вы принесли с собой что-нибудь поесть. Боюсь, мы не сможем вам ничего предложить. В Торе уже давно нет подходящего оборудования. Но на один день мы рады открыть для вас двери нашего дома – и гораздо шире, чем когда-либо прежде.

Глава 24. Сотни невидимых шнуров

– Если сегодня ночью к вам кто-нибудь придет, я бы не советовала вам пользоваться вашим фонариком. Некоторые из тех, кто возвращается к нам, обладают более четкими формами, другие – менее. По крайней мере, мы так думаем. Бóльшую часть времени они остаются тихими и спокойными. Они ожидают во тьме. Они ждут света.

Себ прикрыл глаза, чтобы дать этой информации немного улечься в голове. Казалось, с закрытыми глазами ему гораздо легче все это терпеть. Когда Джойс упомянула возможный «приход кого-нибудь», голова Себа готова была разорваться на мелкие кусочки. Несмотря на бешеный круговорот мыслей, которые, словно кони, скакали и топали в его бедной голове, он ясно различил одну – самую важную: эти несколько минут с Джойс могли стать решающими. Он должен был постараться как можно больше узнать от нее о своем текущем положении за тот короткий промежуток времени перед тем, как она оставит его совсем одного.

– И уже много лет? Уже много лет они провели здесь, не так ли?

– Они и сами не знают, как долго они уже ждут восхождения. Там не существует понятия времени. То, что может показаться несколькими минутами, на деле оказывается десятилетиями или и того больше. Но все мы ждем восхождения, так или иначе, разве нет? Все меняется в пути. Чем дольше кто-то остается на одном месте, тем выше его готовность для перехода в более высокие сферы. А превосходство – это все, чего он когда-либо искал. Вы знаете, куда идти? Вы ведь были здесь наверху с Марком?

Джойс, в отличие от Вероники, больше не казалась ему зловещей. Неухоженная, определенно давно не мывшаяся, что чувствовалось, если стоять слишком близко, подверженная приступам нервозности, но невероятно печальная и несчастная. Он никогда раньше не сталкивался с настолько печальной и несчастной женщиной. Она была жива, но создавалось впечатление, что она так же, как и прочие обитатели этого сумасшедшего дома, была заперта здесь как в ловушке и вынужденно служила осуществлению планов давно почившего социопата. Себ вспомнил кое-что из прочитанного им во втором сборнике рассказов: о том, что бывает первая смерть, бывает вторая, но ни одна из них не является концом жизни. Хаззард оказался прав. Некая сила, оставшаяся в этом месте после смерти, управляла этими женщинами. И уж в чем он ни капли не сомневался, так это в их способности покончить с ним в стенах этого дома, а потом замуровать его здесь в темноте навечно. Эта мысль напомнила ему о тонких полупрозрачных конечностях, медленно погружающихся в черные воды мистического подземного потока.

Вероника упомянула, что утром они будут обсуждать «условия», значит, в их планы не входит умертвить его сегодня ночью. И им, в общем-то, было все равно, вернет он на место украденные папки или нет. Единственное, что он уяснил из их высокопарных лицемерных речей, было то, что он им нужен и что оставили его здесь затем, чтобы сломить остатки его сопротивления и заставить подчиниться тому, что они уготовили для него в будущем. Его участь была предрешена, когда Юэн по неосторожности решил сделать его «литературным рабом» М. Л. Хаззарда.

Себ посмотрел на потолок. А какой у него, собственно, выбор?

– В ОПИ… э-э-э… состоит кто-то еще? Другие живые?

– ОПИ! Я уже давно не слышала, чтобы кто-нибудь нас так называл. Но здесь живем только я и Вероника. Мы здесь управляемся. – Джойс хихикнула почти кокетливо, хотя Себ не помнил, чтобы в их разговоре был какой-то намек на юмор или флирт. – Члены нашей организации разбросаны по всему миру. Сейчас, увы, не так много, как раньше, но работа продолжается.

– Вы живете в этом здании?

Джойс продолжала вести его дальше по коридору второго этажа.

– О нет. Здесь обитают только бывшие – те, кто возвращается. У них еще много работы.

– Работы? Это пустое, разваливающееся на части здание.

Джойс оглянулась через плечо и улыбнулась ему, ее морщинистое лицо и слезящиеся глаза ожили, согретые внутренним светом заветной навязчивой идеи.

– Да, думаю, в этой сфере оно знавало и лучшие дни, но с вашей помощью эти дни непременно вернутся. Земное и небесное вновь объединятся. Я в этом не сомневаюсь.

Она остановилась, и в свете фонаря он увидел, что широким жестом вытянутой руки она указывала ему на дверь одной из спален так, словно предлагала войти в суперлюкс пятизвездочного отеля.

– Располагайтесь. Здесь немного пыльно. Но я уверена, вы устроитесь с комфортом.

– Я не собираюсь спать здесь. Я вообще не собираюсь здесь оставаться, Джойс.

– Ох, но вы должны это сделать, – шокированная его ответом, она в отчаянии обхватила лицо руками. Ее состояние было близко к истерике. Вероника угрожала ему, а эта принуждала его своими слезами. Двойной акт безумия.

Джойс уставилась на запертую белую дверь перед следующим пролетом лестницы, который вел на верхний этаж. Она испуганно смотрела на нее с таким выражением напряженного ожидания, что у Себа засосало под ложечкой. Она определенно хотела, чтобы он обратил свое внимание на эту дверь.

– Кто – вы? Вы и Вероника?

– Мне нельзя разговаривать на такие темы.

– Вам нельзя запугивать людей и заставлять делать что-либо против их воли.

– Ой, ну это совсем не так. Если только вы откроете свой разум и сердце, вы увидите…

– Я вижу только ужас, боль и смятение. Я видел уже достаточно. В этом месте полно боли: как физической, так и психической. Здесь всегда было так. И это неправильно. Это совсем неправильно. И вы, черт возьми, знаете это. Хаззард был преступником. Мошенником. Все его предприятие построено на обмане и вымогательстве. Но все закончилось. Давно закончилось. Вы что, сами этого не видите? Все, что он начинал, плохо заканчивалось – для всех, хотя ему самому, бесспорно, доставалось куда меньше, чем остальным. Хоть с чем-то ему повезло. С чем-то необычайным и страшным. С чем-то настолько отвратительным, что не стоило и пробовать. Нельзя надеяться, что кто-то в здравом уме захочет иметь с этим дело. Там нет никакого света. Никакого восхождения. Больше нет, Джойс. Я мало знаю об этом, но и того, что мне известно, достаточно, чтобы это понять. Я абсолютно уверен в этом. Вы тут вдвоем пытаетесь справиться с последней аферой сумасшедшего. Какой смысл продолжать? Вы напрасно растрачиваете свои жизни.

– Вы не должны так говорить. Здесь нельзя говорить такие вещи. – Ее глаза округлились, и она попыталась оттащить его от этой белой двери в конце коридора. Затем она посмотрела на Себа и одними губами произнесла: «Пожалуйста».

Себ приблизился к ней. Все тело дрожало. Он взял Джойс под локти, она ткнулась головой ему в плечо, ноги подкосились, как будто уже совсем не держали ее, – он едва успел ее подхватить. Она подняла голову. Страх исказил лицо. Она быстро утерла слезы и прошептала:

– Пожалуйста, помогите нам. Вы нам нужны. Нам нельзя провалить нашу миссию. Мы не можем подвести его, иначе он никогда не отпустит нас…

– Мы можем уехать. У меня есть машина. Я заберу вас с собой. Сегодня.

– Это правда? – спросила она и всхлипнула.

– Да.

Но затем, казалось, она снова вспомнила нечто жизненно важное и вновь обрела контроль над собой. Идиотская улыбка появилась на ее лице.

– У нас есть причина, Себ, преодолевать соблазны и пренебрегать земными благами. У нас более высокая цель. Мы обручены с нею и только с нею. Вы должны попытаться понять. Вы и я, мы не можем быть вместе. Не таким образом.

– Что? – Себ выпустил ее плечи. – Я никогда не предлагал вам ничего подобного.

– Пожалуйста, не смущайтесь. Земные условия полны соблазнов и того, что может отвлечь нас, здесь так много боли. В земных сферах только страдание и боль, мы никогда не сможем осознать себя, будучи привязанными к земным телам. Но вы знаете это. Мы читали ваши книги. Некоторые из них. Ну, совсем немного. Совсем немного из одной из них, по крайней мере. Но мы прочли достаточно, чтобы понять: вы знаете об этом больше, чем кто-либо другой. Боль, она в ваших видениях. Земные узы держат нас всех как в тюрьме и не дают в полной мере овладеть тем, что мы можем. Но есть другие места, и к ним мы должны стремиться. Как говорил он: «И должны мы войти в нечто удивительное».

– О боже. И как вы… стали такой?..

Джойс нахмурилась, словно посчитала его вопрос глупым.

– Меня призвали, и я пришла, – она проговорила это с видом ощущения своей значимости, и ее глаза светились чем-то очень близким к благоговению. – О, тогда я была намного моложе. Почти ребенок. Девятнадцать или восемнадцать мне было. Точно не помню. Когда мы пришли, в сообществе все было много лучше, но обязательства длятся гораздо дольше, чем то, что мы называем жизнью, Себастьян.

Себ смотрел на нее с жалостью и отвращением.

– Вы убили Юэна. Вы убили человека. Ты и Вероника и… – Себ бросил взгляд на белую дверь. – То, что находится там, наверху. И то, что исходит оттуда, кем бы или чем бы оно ни было. Вы все виноваты в этом.

Джойс отпрянула от него и всплеснула руками, прищурив глаза так, будто вспомнила что-то чрезвычайно неприятное:

– Юэн… Он обокрал нас. Мы доверяли ему…

– И он заслужил смерть?

– Он пришел сюда с умыслом. Это было неправильно. Такого никогда никому не позволялось. Эгоизм, собственные интересы… Нет. Нет и нет… И его предупреждали. Его предупреждали, что…

– Джойс, вы убили человека. Сколько еще убийств на вашей совести?

– Он сказал, что он – поэт. Поэт? Он даже был не в состоянии… Это было неудовлетворительно. Мы все были разочарованы его… способностями. А его постоянное пьянство!

Взгляд Джойс вновь устремился к белой двери в коридоре, двери, что вела на верхний этаж темного дома. Она понизила голос до шепота:

– Когда он узнал про Юэна, он был недоволен. Вы не можете себе представить… Он с великим сожалением воззвал к тому, кто навеки потерян… Но он сделал это только для того, чтобы защитить нас. Неужели вы не понимаете? Никто еще не заходил так далеко, как он, никто не сделал столько открытий, связанных со светом и тьмой, – последние два слова она произнесла настолько тихо, что они были еле различимы, но Себ все равно услышал.

– Та тварь, что приходила в мой дом, – прошептал он в ответ. – Как я могу… отделаться от нее? Вы должны мне сказать.

– Это запрещено.

Он вновь схватил ее за руки. Они были чрезвычайно худые на ощупь и неприятные, когда он сжал эту полусгнившую плоть, свисающую с костей предплечий.

– Та тварь с мешком на голове. Скажите мне, как избавиться от нее?

– Это Юэн… Его послали только за Юэном.

– Он здесь? Этот Тощий Лен?

Зрачки ее глаз расширились от страха.

– Он иногда приходит.

– А сейчас?

От ужаса она уже не могла говорить и лишь отрицательно замотала головой. Но вот ее губы снова растянулись в улыбке, обнажив казавшиеся желтыми и серыми в свете фонаря зубы.

– Тощий Лен. Его повесили. Много лет назад. Вор, которого однажды разоблачила хозяйка этого дома. Он здесь работал. Пока муж был в отъезде, она отправила его паковать вещи… Но он вернулся. Пробрался в дом и задушил в детской всех маленьких детей. Служанка помогла ему. Она была в него влюблена. Их обоих повесили в Плимуте. Затем Лен снова вернулся, он пробрался сюда как старый пес. И больше никогда отсюда не уходил… – Глаза Джойс указали на белую дверь. – Он показал нам эту историю во сне. – Она передернула плечами. – А потом снова и снова. Вы не можете себе представить, сколько раз!

Тощий Лен. Лицо среди веток деревьев. Собачий вой в твоем доме. И вот он ползет по стене возле твоего окна.

От услышанного у Себа закружилась голова: любому другому эта история могла показаться нелепой народной страшилкой, но только не ему, только не после всего того, что он пережил. Он едва смог найти в себе силы, чтобы спросить:

– А Хаззард… Он может его контролировать? Может послать…

Улыбка Джойс стала еще шире, как будто она чрезвычайно гордилась тем, что ей так удачно удалось провести параллель между этим чудовищным событием и сегодняшним днем.

– Но только не с вами, Себастьян. С вами все будет совершенно по-другому. Разве не понятно? Теперь, когда вы здесь, вас не нужно искать. Юэн не случайно свел нас вместе. Теперь это ясно. Мы все убеждены, что у вас куда больше знаний и умений, чтобы помочь ему в создании наследия. Великого литературного наследия. Мы все необычайно взволнованы.

Разговор с этими отбросами общества, которых Хаззард сам создал, а затем бросил, сводил Себа с ума: от его безнадежности он начинал чувствовать себя таким же умалишенным, как и все они.

Эта женщина пришла сюда еще подростком, возможно в начале восьмидесятых, когда Хаззард был при смерти. Она так и не оставила его – или ей не позволили. А может быть, она вернулась сюда после своей первой смерти.

Себ развернулся и пошел к лестнице.

– Себ! Себ! – продолжала настойчивым шепотом звать Джойс, пока ее голос не затерялся где-то в темноте пустого дома.

* * *

За стенами Тора Себ увидел, как Марк что-то оживленно обсуждал с Вероникой. По крайней мере Марк казался очень оживленным и взволнованным – это можно было определить по его яростной жестикуляции: одна его рука была поднята вверх, и он тряс ею, как будто призывал в свидетели небеса или пытался заставить Веронику обратить свой взор к небу. Вероника отвечала ему взглядом, полным презрительного равнодушия.

Себ подошел к ним.

– Нет. Нет. Не надо снова… Я больше не выдержу… – Марк тут же замолчал, заметив его присутствие.

Вероника обернулась, переадресовав ему свою кислую улыбку.

– Я надеюсь, вы выбрали себе комнату по вкусу.

– Заткнись! – рявкнул Себ прямо ей в лицо. Она лишь хлопнула глазами, продолжая демонстрировать свои гнилые зубы; в выражении ее лица проступила безотчетная ненависть, которую она испытывала к нему с самой первой встречи.

Себ ухватил Марка за плечо и оттащил прочь от этой женщины.

– Какого хрена, Марк? Какого хрена? – Он заглядывал в глаза человеку, с которым провел последние три дня, ощущая, что вообще понятия не имеет, кто он такой. Лицо Марка было покрыто крупными каплями пота. Он виновато оглядывался по сторонам, стараясь избежать его взгляда.

Наконец ему удалось вырваться. Он указал глазами на окна последнего этажа.

– Они следили за мной. Они взяли меня на заметку сразу, как только я написал эту чертову книгу. Они заставили меня скупить весь тираж, за исключением лишь нескольких книг, отправленных критикам, мне так и не удалось их вернуть. Вот дерьмо! Я не слышал о них уже несколько лет. Я думал, что уже не на крючке.

– Ты – грязный ублюдок!

– У меня не было выбора. Ты же знаешь, что они могут, они везде достанут тебя… И не забывай, что в этот раз я вляпался в это из-за тебя. Спасибо, приятель.

– Подотрись! Твои магнитофонные записи. Что с этими женщинами?

Марк с трудом сглотнул и отрицательно покачал головой.

– Их достали из этого места. В последний раз… Уже когда моя книга была опубликована.

– Уэбстер и Бьюкенен?

– Быть другом Хаззарда – довольно большое несчастье. Мне о них больше ничего не известно. Думаю, у него на них были свои планы, но не сработало. Как и со мной. Мне удалось убедить их, что я недостаточно хорош. Особых доказательств не требовалось – они ненавидят мои «Мутации». Кажется, Юэн им тоже не подошел.

– К черту твои «Мутации»! Не сработало с теми, другими, так? Как весело ты мне об этом говоришь! Ты ведь знаешь, что с ними на самом деле случилось?

– С тобой, я надеюсь, у них все получится. Я действительно в этом уверен.

– Ты мог бы меня предупредить!

– И что бы это дало? Как только… как только ты становишься частью образа – как я, как Юэн, – это все, что им нужно. Когда эта тварь там, наверху… когда он узнает о нас. Когда чувствует нас и… знает, как мы выглядим. Это все, что им нужно. Вот так это работает. И ничего нельзя сделать. Я пытался. И никто никогда тебе не поверит. Никто в здравом уме. Все подумают, что ты спятил. Решат, что у тебя галлюцинации. Здесь они совершают идеальные преступления, Себ. Разве ты еще этого не понял? А они чертовски жадные. Они выгребли все мои сбережения. Я – банкрот.

– Тебе лучше вытащить меня отсюда и побыстрее. Я здесь не останусь.

– Придется. Куда ты поедешь? Домой? В Манчестер? Тебе нигде не спрятаться. Никому из нас. Расстояние не имеет значения. Нас уже затопило, Себ. Мы в потоке Хаззарда. Он бежит туда и обратно. Время в нем ничего не значит. Только нельзя позволить ему сбить себя с ног.

– Но как? Как все это может быть возможным? Это нереально. Этого просто не может быть, – беспомощно повторял Себ, обращая свои вопросы скорее к небесам, чем к Марку.

– Ты меня спрашиваешь? Как я могу это объяснить? Ты поможешь им, и они, возможно, покажут тебе какую-нибудь лазейку. Другого пути нет. У тебя есть издатель и читатели. Ты получаешь деньги за свои работы. И в этом все дело. Им нужны деньги и демонстрация его идей. Думаешь, после смерти амбиции Хаззарда уменьшились? Я бы сказал, смерть только все усугубила. Я пытался объяснить им по поводу тебя, что не все так просто. Ну, ты знаешь, что с книгами бывают проблемы, что жанр ужасов не всегда хорошо продается, что твоя последняя книга про корабль была не очень удачной… Но они надеются еще и на экранизацию. Поэтому будь готов. С самого начала ты должен соответствовать их ожиданиям. Это самое главное, что тебе предстоит сделать: они считают тебя хорошей дойной коровой.

Чуть не плача Себ проговорил:

– Но я не хочу…

– Прости, Себ. – Марк посмотрел на часы. – Мне пора выдвигаться, чтобы успеть на поезд. Я вызвал такси. Местный водитель. Да, и местные – будь настороже. Некоторые из них помогают Джойс и Веронике. Кормят их. И все такое. «Те, что в колледже» – так они называли этих сучек, когда я болтался здесь без дела. Насколько мне известно, что-то случилось около десяти лет назад, еще до того, как я вообще что-то узнал об этом прóклятом месте. Я видел коробки с едой около калитки. Их оставляли местные. Своего рода оброк или дань, не знаю, может, спонсорский взнос на поддержание ОПИ. Пока Хаззард был жив, они были как-то связаны, возможно, кое-что сохранилось и до сих пор. Но сейчас, думаю, все пошло не так. Связи, которыми они пользовались годами, в прямом смысле слова умирают. Все здесь держится на волоске. Поэтому тебя они считают ответом на все их молитвы.

Себ рухнул на колени и уперся обессиленными руками в свои кажущиеся пустотелыми ноги, которые, казалось, больше были не в силах его носить.

Марк оглянулся на Веронику и, наклонившись почти к самому его уху, прошептал:

– Ты пройдешь через все это. Я уверен. Ты справишься. Меня они заставили принести все книги и провести здесь ночь. Знаешь ли, чтобы убедиться. – Он прикрыл глаза и предался воспоминаниям. – Они чокнутые, Себ. Обе. Знаешь, они даже не пользуются водопроводной водой. У них есть источник. Во всем доме нет электричества. Обе они обитают в чертовски жутком небольшом коттедже позади главного здания. Место отрезано от всего на свете, но они стараются поддерживать его в удовлетворительном состоянии для него, для Хаззарда. И не думаю, что у них самих есть такой уж большой выбор. Полагаю, они – это все, что осталось от последнего притока в ОПИ перед самой смертью Хаззарда. Они провели здесь чертовы десятилетия, постепенно сходя с ума. И Хаззард никогда добровольно не отпустит своих последних адептов. Не доверяй им. Просто напиши эту проклятущую книгу и надейся на лучшее.

Марк развернулся и начал спускаться по склону в направлении разросшегося в низине парка.

Глава 25. Сброшенное одеяние

Уже несколько часов, как он был совершенно один. Почти сразу после того, как Марк пропал из виду, обе женщины ушли, скрылись за домом, даже ни разу не оглянувшись.

Некоторое время, пребывая в состоянии шока, он шел за ними на небольшом расстоянии, пока они окончательно не исчезли среди деревьев за кустами роз.

Он вернулся в Холл, плюхнулся у стены рядом с портиком и сидел так, погруженный в круговорот своих невеселых мыслей. Внезапно он почувствовал холод, как будто северный ветер коснулся его шеи или облако закрыло солнце над его головой.

Даже снаружи дома, когда яркое солнце сверкало на голубом безоблачном небе, перспектива провести здесь ночь вызвала у него буквально физическое ощущение животного ужаса перед наступлением темноты. Нельзя было не учитывать то, что могло бы произойти, проигнорируй он предупреждения этих чокнутых динозавров ОПИ. Предположим, он уедет домой, что будет дальше, что может произойти сегодня ночью? Они пошлют за ним каких-нибудь тварей. Будет ли лучше встретиться с ними в собственном доме, в своей спальне, где никто, кроме тех, кто соберется около его кровати, не услышит его последних криков? Что выбрать: остановку сердца дома или ночь, проведенную в Торе? Вся его жизнь свелась к решению одной проблемы – остаться или умереть.

Он нужен был Веронике, Джойс и тому, чему они служили. У него был единственный козырь: их отчаянная нужда в деньгах. Они сами были здесь пленницами, давным-давно позабытыми. По крайней мере, так считал Марк. Хотя то, мог ли он вообще верить хоть кому-то из этой троицы, по-прежнему было большим вопросом. К кому еще могли обратиться Вероника и Джойс?

Должно быть, в Юэне они видели возможность и ухватились за нее, чтобы удовлетворить это неутомимое существо, обитающее на последнем этаже. Он живо представил себе, как Юэн хвастался своими литературными талантами, когда его поймали за пересечением границы их владений. Этот дурак решил прыгнуть выше головы, а потом вынужден был бежать и последние две недели своей жизни провел, скрываясь от них. Последнее из длинной череды неудавшихся представлений Юэна. То, что Себ так активно сопротивлялся, им тоже явно не понравилось. Терпение Вероники и Джойс неизбежно могло лопнуть в любую секунду. Себ представил себе, как они ябедничают на него тому, кто стоял на вершине их пищевой цепочки.

Когда подозрение, что за ним наблюдают из верхних окон здания, стало доставлять ему дискомфорт, он зашел внутрь. Там он стоял некоторое время, прислонившись к стене, пока приступ паники не утих. Затем осмотрелся по сторонам, пытаясь распознать что-нибудь в кромешной тьме.

Как это сделать? Как пережить эту ночь? Марку Фраю удалось это сделать. И Юэну. Но стоило Себу подумать о тех жутких созданиях в поезде и о тех, что приходили к нему во сне в отеле Манчестера, как он тут же согнулся пополам и закрыл глаза.

– О милостивый Бог!

Они придут сегодня ночью.

* * *

Из трех спален, принадлежавших подопытным ОПИ, он забрал одеяла и постарался, как мог, голыми руками выбить из них пыль. Затем раскрыл ставни в одной из больших комнат первого этажа и расстелил одеяла на старом потертом диване. Он совсем не собирался спать в эту ночь, но все же решил, что ляжет на одно из одеял и укроется двумя.

Он радовался свету, который проникал сквозь запыленные стекла, но к девяти вечера уже начало темнеть. Он подумал, что провести ночь на улице, возможно, окажется безопаснее, но тут вспомнил о том сне, где некая тварь с грязным мешком на голове преследовала его на поле для гольфа в Черстоне.

Тощий Лен. Душитель. Убийца детей.

И он внутри.

У него была почти полная бутылка воды, но ее надо было растянуть до утра. В рюкзаке лежали яблоко, банан и пачка овсяного печенья, которое он купил рано утром на заправке. Этого было бы вполне достаточно, но одна мысль о том, что что-то окажется у него в желудке, вызывала приступ тошноты.

Он также подумал о том, что было бы неплохо воспользоваться случаем и получше ознакомиться с документами, хранящимися в подвале, – он вполне мог найти там что-нибудь стоящее, – но желание выйти наружу пересилило. Он решил оставаться на улице до тех пор, пока совсем не стемнеет.

Пройдя с полмили от Тора, он обнаружил поросший плющом коттедж, где обитали Вероника и Джойс. Они не предпринимали никаких попыток поддержать маленький сад, который рос вокруг дома. Две зеленые полиэтиленовые клеенки лежали придавленные кирпичами на покореженной крыше.

На какое-то страшное мгновение он представил себе, что отныне эти два создания будут неразрывно связаны с ним, станут частью его жизни, а сама его жизнь будет постоянно подвергаться опасности, пока он будет находиться в поле их зрения. Это как вместо одного Юэна заполучить сразу двух, а то и намного хуже. Намного хуже. Когда же это кончится?

И что будет дальше? Написанная в соавторстве книга, все доходы от которой перейдут ОПИ? Или у них на уме более евангелические планы, и ему придется ради их целей пожертвовать своим именем и репутацией?

Может быть, они примут чек и оставят его в покое?

Нет, ведь он хочет снова быть изданным. Так они заявили. Хаззард отказывался покидать свою земную тюрьму.

И как ему будут рассказывать о том, что он должен писать? Может быть, просто продиктуют? Прямо там, внутри? Себ посмотрел в направлении Хантерс Тор Холла, и ему пришлось присесть, чтобы унять внезапную дрожь в коленях. Постепенно он снова вернулся к реальности.

Ему никогда даже в голову бы не пришло придумать такую сцену для одной из своих книг, но, как бы там ни было, в данный момент он стоял под окнами старой разваливающейся хижины и подглядывал за жизнью двух последних оставшихся в живых преемниц Хаззарда.

Через окно в боковой стене он видел грязную, заставленную разными вещами гостиную. Прямо перед ним стояли два голубых баллона CalorGas[56] и походная плитка на две конфорки. Он удивился: зачем ютиться здесь и не приспособить для жилья хотя бы часть Хантерс Тор Холла, но тут же вспомнил о «бывших», про визиты которых ему рассказывала Джойс. Этого было достаточно, чтобы условия их проживания перестали его интересовать.

Он ушел от хижины, но еще несколько часов бродил по окрестностям, изучая тропинки, которые мог отыскать в лесу и на заросших лугах. В некоторых местах вдалеке была видна стена, ограждающая усадьбу.

Наконец, уже совсем в сумерках, усталость и постоянное нервное напряжение заставили его вернуться в Тор, чтобы ждать.

Первого он услышал сразу после девяти часов вечера.

Глава 26. Кромешная тьма, бесконечность

Солнце полностью скрылось. Вечерняя прохлада росой раскинулась по траве. С участка за домом раздался голос. Себ не мог разобрать слов, но тишину сумерек совершенно точно разорвал женский голос.

Он сидел, прижавшись спиной к дверям главного входа, и раздавшийся в тишине голос застал его врасплох, мысли завертелись в голове.

Он бросился к черному ходу, но никого не нашел. В глубине души он надеялся, что столкнется там с Джойс, которая пришла на разведку, чтобы убедиться, что он остался. Но, вероятно, ей этого не требовалось – они и так знали, где и когда он находится.

Скорее всего, так же они общались и с тем, что существовало в Холле, а если он тоже знал о нем все, то, возможно, для связи использовал проекцию. Процесс проецирования отнимал у Юэна много сил. Это было нелегко и, возможно, могло сыграть Себу на руку.

Когда он подошел ближе к розарию, то снова услышал женский голос. Тот раздался совсем рядом с тем местом, где стоял Себ.

Они похоронили меня здесь.

В тоне ее голоса не было ни злости, ни угрозы – это был голос очень пожилой женщины, смирившейся и покорной своей судьбе. То, что она говорила, было до боли знакомо… ее слова…

Но Себ никого не видел – ни позади, ни вокруг.

Листва деревьев казалась темной, он уже едва ощущал запах цветов. Себ вспомнил о том, какие странные чувства испытывал здесь ранее.

Дрожащим голосом он несколько раз выкрикнул:

– Эй! Кто там? – И два раза обошел вокруг сада.

Заходя на второй круг, он подумал, почему он чувствует такую острую необходимость обойти сад еще раз.

Ему так никто и не ответил. Больше он не слышал этого голоса.

Опустившаяся на сад ночь заставила его вернуться в здание. Когда он проходил мимо сада, огороженного кирпичной стеной, он вновь услышал этот голос. И вновь он показался ему до боли знакомым.

Вы можете попросить мою дочь прийти и забрать меня?

Он не услышал шороха шагов: даже ветка не треснула под чьими-то неосторожными шагами. Но чем дольше он думал об этом голосе, который все еще звучал у него в ушах, тем больше склонялся к тому, что сам придумал услышанные им слова.

* * *

К тому времени как он добрался до прихожей, он продрог до костей, и ему пришлось до подбородка застегнуть молнию на своей водонепроницаемой куртке. Заметив отражение своего бледного лица с дикими глазами в одном из окон первого этажа, которое он освободил от ставен, он почувствовал отвращение к своему беспомощному состоянию.

Он устроился под окном, усевшись прямо на плинтус и натянув до плеч древнее грязное одеяло. Тело его сводило судорогой от страха, и единственным, что его хоть немного отвлекало от этого и облегчало его почти физическую боль, была его лютая ненависть к Юэну, Веронике и Джойс. Пока за грязными окнами сгущалась тьма, неприятное чувство ожидания постепенно переросло в ощущение того, что комната начала постепенно заполняться. С каждой минутой он все отчетливее чувствовал постороннее присутствие под крышей Хантерс Тор Холла – здесь определенно кто-то был, и их было много. Он старался убедить себя в том, что атмосфера этого странного покинутого дома так действует на его воображение. Но чем больше разумных доводов он пытался найти, тем крепче становилось это чувство: он ощущал легкое дуновение ветра на своем лице. Застоявшийся воздух начал двигаться, подхваченный неизвестно откуда взявшимися потоками. Создавалось впечатление, что их производили все новые и новые формы, появляющиеся из ниоткуда.

Он ясно услышал, как где-то за окном плачет мужчина. Это началось как раз в половине десятого, когда видимость стала уменьшаться на метр каждую минуту.

Как только утих плач, он отчетливо услышал еще два голоса, доносящихся с разных сторон.

Создавалось впечатление, что кого-то разлучила сгущающаяся тьма и они громко звали друг друга, пытаясь воссоединиться. Впрочем, эти шумы могли производить обеспокоенные птицы или даже звери: один раз ему показалось, что он слышал блеяние испуганной овцы.

Себ встал и включил фонарь. Направил луч на широкое окно, под которым сидел, чтобы убедиться, что снаружи никого не было. Но в свете фонаря он увидел какое-то бледное пятно.

Его первой мыслью было, что это чье-то лицо, что кто-то пытается заглянуть в окно. И, как ему показалось, лицо было не женским. Но, скорее всего, за лицо он принял отсвет луча собственного фонарика, отразившийся от грязного стекла.

Или это была просто иллюзия, созданная оконной грязью и сереющим светом снаружи?

Внезапно он вспомнил нечто похожее на седые волосы, словно приклеенные к черепу и свисающие неопрятными прядями над пустыми глазницами. Себ резко обернулся, решив, что то, что он видел, было отражением того, кто стоял за его спиной. Луч фонаря осветил только голые белые стены.

Опасаясь, что свет выдал его местоположение, он перешел в другую, смежную с этой комнату перед самым входом в здание. Он слышал громкий стук собственного сердца, ему казалось, что кто-то преследует его по пятам, тяжело дыша ему прямо в затылок.

Но во второй комнате его ждало другое лицо, как будто привлеченное сюда светом его фонаря. За стеклом нижней панели входной двери среди сгустившегося мрака он рассмотрел искаженные отчаянием черты человеческого лица. Все оно было в таких глубоких морщинах, что, казалось, вот-вот рассыплется в пыль. Это жалкое создание тоже было практически лишено волос.

Какое-то время образ этот еще мелькал на фоне грязного оконного стекла, но стоило Себу заметить его, как он исчез. Себу оставалось только гадать, было ли там что-то на самом деле или ему всего лишь привиделось.

Сейчас он отчаянно сожалел о том, что открыл ставни. Наверное, если они были закрыты, то на это была довольно серьезная причина. Джойс советовала ему не пользоваться фонарем. Возможно, если он последует ее совету, ему удастся продержаться здесь ночь. Лучше только слышать их, чем видеть их лица.

Он должен пройти через это.

Снаружи все чаще доносились дикие крики. Себ не хотел думать о том, кто там бродит мимо Хантерс Тор Холла: люди или звери. Кто бы там ни был, они, казалось, заблудились среди высоких трав на дальних террасах. Изредка Себу казалось, что среди всех этих странных звуков, похожих на стоны и плач, он различал отдельные слова. Слова, которые смешивались с криками ночных птиц, вылетевших из гнезда. Внезапно он услышал дикий вой отчаявшегося зверя. Было около одиннадцати.

Не желая после услышанного находиться так близко к центральному входу, Себ отважился углубиться в темные коридоры Хантерс Тор Холла.

* * *

Где-то около полуночи он осторожно поднялся на второй этаж, в одну из бывших спален ОПИ. Долгое время сидел на краю кровати, сжавшись в комок.

Он старался не думать о времени. Когда он наконец посмотрел на часы, ему показалось, что ход времени замедлился или, может, совсем остановился.

Внутри этой пустой комнаты он смел надеяться на то, что все-таки нашел убежище. Но только в абсолютной тьме к нему внезапно пришло осознание того, что он был здесь не один. Сначала это было лишь на уровне предчувствия, но потом его взгляд сам собой отыскал то, что безошибочно можно было назвать ротовым отверстием. Скосив глаза к потолку, он заметил едва уловимое движение прямо над кроватью.

Руки его задрожали. Он почувствовал необычайную слабость в ногах. Крепче сжал в руках фонарь. Явственно услышал шорох, едва слышимый звук и короткий выдох. За ним последовал резкий непроизвольный вдох, как будто кто-то нырнул в ледяную воду прямо там, на потолке. Он боялся, что там наверху происходила какая-то борьба. Яростные колебания воздуха как будто говорили о том, что там во тьме кто-то тонул или кого-то пытались задушить.

Вскоре после этого в другом конце комнаты где-то в шести футах над землей возникло очень слабое свечение. Или, может, это был всего лишь обман зрения? Было так темно, что Себ уже не знал, видел ли он свет или его собственное воображение создало его, чтобы хоть как-то заполнить окружающую его пустоту.

Интенсивность света не увеличивалась, но он явно двигался. Да, он дрожал и мерцал – он показался Себу похожим на свечу, которую проносят сквозь пространство, пропитанное влагой.

Уже не в состоянии думать о чем-то от страха, Себ включил фонарь.

Сначала в его луче на мгновение появилась дикая гримаса боли того, что еще не полностью сформировалось. Он перевел луч вверх и, за секунду до того, как снова выключил фонарь, заметил некую фигуру, висящую точно над пустой кроватью. Руки и ноги ее извивались и дергались, как будто она изо всех сил пыталась ухватиться за матрас. Он даже смог различить худую ладошку с растопыренными пальцами и ногу, которая отчаянно пинала пустое пространство.

Мог ли это быть чей-то рот, судорожно пытающийся ухватить глоток воздуха, в то время как какая-то таинственная сила засасывала его вверх?

Опустившись на колени, Себ на четвереньках выполз из спальни.

Ему очень хотелось сделать это как можно тише, но казалось, что вытянутые вперед руки, ощупывающие дорогу, производят слишком много шума. Однако в следующей комнате, куда он вполз, нечто, уже находившееся там, направилось к нему, едва он показался в дверях.

Он услышал, как оно зашаркало ногами по полу, волоча к нему свое тело. Не думая он включил фонарь. Свет показался необычайно ярким и резким, пылинки заплясали в узком цилиндрическом луче, прозрачным лезвием разрезавшем пространство комнаты.

Луч осветил дальний угол, весь покрытый пылью. У Себа создалось впечатление, что там, в этом углу, скрючилось, отвернув лицо от света, чье-то бледное, как рыбье пузо, едва видимое на фоне белой стены тело. Он не был уверен в этом, но, вопреки здравому смыслу, старался туда не смотреть. Хотя периферическим зрением автоматически отметил, что существо было безволосым, крайне истощенным, с торчащими вверх позвонками и сильно дрожало. Как только Себ заметил его движение, будто оно собиралось подняться на ноги, он сразу выключил фонарь и отступил назад, но тут же сначала уперся спиной в стену, а затем больно стукнулся головой о дверной косяк.

В коридоре царила кромешная тьма. И со всех сторон он слышал шорох тел, скользящих вдоль стен, и шарканье ног тех, кто проползал около его ног. Он натолкнулся на то, что показалось ему перилами лестницы, и, испугавшись падения, рискнул на одно мгновение включить фонарь, который запрыгал в его трясущейся руке.

Луч осветил лестничный колодец и несколько ступеней, ведущих вниз. Пространство, всего несколько часов назад бывшее абсолютно пустым, теперь, казалось, было заполнено движением. Он смотрел вниз не дольше секунды, прежде чем выключить фонарь. Но, лишь выключив его, попытался разобраться в хаосе своих мыслей и ощущений и понять, что же он там увидел.

Покрытый пятнами череп с редкими кустиками бесцветных безжизненных волос. Рука-кость, обтянутая кожей, тянется куда-то вверх. Дрожащий оттопыренный палец указывает на голую стену. Еле уловимое глазом мельтешение серых теней около главного входа, словно чьи-то жуткие питомцы с нетерпением ждут, когда их выпустят погулять. Все перемежается шорохом бессвязных, тихих, напоминающих бумажный шелест голосов. Они так тихи и находятся так далеко, что непонятно, откуда исходят эти звуки.

Крепко обхватив себя обеими руками, Себ раскачивался вперед-назад, пытаясь успокоиться. Губы его кривились, а челюсть безуспешно двигалась, когда он пытался сказать сам себе что-нибудь бессмысленно-подбадривающее.

В главном коридоре, где теперь ясно слышался звук льющейся воды, уже можно было и без помощи фонаря увидеть тусклый свет прибывающих. Успокаивало одно: очертания их тел еще были смутными, едва заметными. Он крепко зажмурился, ощутив приближение небольшой процессии сгорбленных фигур, излучающих слабый фосфоресцирующий свет. Процессия слепо брела вдоль стены коридора. Себ был благодарен судьбе за то, что влажное переливчатое сияние, исходящее из отростков, свисающих из пупков, мешало ему в полной мере разглядеть их, но эти жалкие обрубки продолжали испускать слабый рассеянный свет.

Оказалось, что закрытые двери не представляли для них никакой проблемы: они с легкостью преодолевали любые преграды, с тихим шорохом проходя те места, где должны были стоять стены. Без света Себ и сам теперь не понимал, где они должны быть и есть ли они здесь вообще. Ему начало казаться, что он больше не находится внутри здания.

Моя сестра. Она была…

Это раздалось у него за спиной, из комнаты в дальнем конце коридора. Фраза прервалась тихим всхлипыванием. Себу понадобилась вся сила воли, чтобы заставить свои ноги двигаться дальше. Наверху становилось слишком шумно.

Вновь оказавшись на первом этаже, он не нашел и следа воды, звук которой теперь журчал словно ручей.

Путь.

На первом этаже, который был ближе к земле, темнота внутри Тора кипела от происходящей в ней активности. Впереди и позади Себа периодически появлялись и исчезали вспышки блеклого ртутного света. В поле его зрения, как бесспорное доказательство своего существования, как куски пленки, вставленной в проектор, то и дело мелькали полностью оформившиеся фигуры. Он отказывался этому верить, убеждал себя, что это его собственный дезориентированный разум демонстрирует эти фрагменты на внутреннюю часть его век, но глаза его были настолько широко раскрыты, что даже болели, как будто он раскрыл их, находясь в море глубоко под водой.

Внизу кто-то полз – он слышал усталое сопение и ощущал холодные прикосновения. Движение не было хаотичным. Все двигались в одном направлении, как будто стремились к какому-то лишь им известному месту, как будто пытались отыскать то, что давным-давно покинули.

Себ больше не мог терпеть этих коллективных поисков утраченного. Он кинулся на кухню, вытянув вперед одну руку, другой лихорадочно пытаясь нащупать ключи от машины в кармане куртки. Но даже стараясь зажмуриваться в неосвещенных местах, он не мог отделаться от ощущения их постоянного движения.

За стенами Холла, перед его главным входом и дальше на нижних террасах, так далеко, насколько мог достать луч его фонаря, их деятельность была не такой активной, но более устрашающей. Их движения были замедленными, тихими, они прятались в высокой траве, но вдруг стремительно, как океанская волна, появлялись из темноты. Под утро начал накрапывать теплый солоноватый дождь, и большинство из них попрятались в укрытия, но пустые глазницы продолжали пристально следить из самых неожиданных мест. Одна мысль о том, что надо будет пройти между ними весь этот путь до забора, чтобы пробраться к машине, была невыносима.

Себ не смог заставить себя войти в этот чернеющий вдали лес и вернулся в Холл. Это нужно было остановить, и как можно скорее. Он чувствовал, что начинает сходить с ума. Бывало, он вел сам с собою внутренние диалоги, но теперь у него ушло какое-то время на то, чтобы понять: он делает это вслух.

Внизу уже было не протолкнуться из-за «бывших», поэтому на этот раз он, закрыв глаза и ощупывая вытянутой рукой грязные стены, сразу направился наверх. Он решил пойти к двери, которой так долго старался избегать.

В конце концов ему удалось отыскать дверь, ведущую на верхний этаж, и то, что она оказалась не заперта, уже не так сильно испугало его. Он чувствовал, что достиг своего предела. Поднимаясь по этой лестнице, он был готов ко всему. Он понимал, что скоро ему придется собрать все жалкие остатки своего разума, чтобы найти спасение от безжалостного страха и ужаса, которыми будет заполнен его мозг. Но больше откладывать это было нельзя. Ему ясно дали понять, что его присутствие там необходимо.

Наверх.

* * *

На какое-то мгновение он даже поверил, что оказался совсем один в этом месте, где некогда жил он, М. Л. Хаззард, Мастер.

Он включил фонарь, чтобы увидеть, где находится, и, как когда-то Юэн, обнаружил себя стоящим в коридоре с белыми стенами и вереницей черных дверей по обе его стороны. Пол пушистым ковром покрывал толстый слой пыли. Ни один звук не нарушал звенящую пустоту этого помещения уже много десятилетий.

Как будто само пространство затаило дыхание?

Он помогает всем, кто приходит к нему.

Себу пришлось приложить некоторое усилие, чтобы выдавить из себя первый звук. Сначала это был невразумительный сип, потом хрип, еще одно небольшое усилие – и его голос постепенно окреп. Звук собственного голоса – вот что помогало ему пока оставаться в своем уме. Кроме всего прочего, разговор вслух поддерживал его моральный дух и помогал его ступням сохранять контакт с досками пола.

– Я пришел! Ты здесь?

На мгновение он замер, испугавшись, что кто-то вот-вот толкнет изнутри одну из шести черных дверей.

Он вспомнил одну деталь из записок Юэна и подошел к третьей двери справа. Открыл ее.

В зеркале напротив двери он увидел себя, входящим в комнату.

В комнате он обнаружил картину, которую описывал Юэн. Портрет мальчика, написанный масляными красками. Мальчик сидел в кресле. Блондин с густыми кудрявыми волосами. В руках он держал плюшевого медвежонка. То же самое обитое бархатом кресло стояло под самым портретом. Тот же самый медвежонок, прислонившись к подушке, сидел в этом кресле. Он был тем же самым, но на много лет старше: шерсть его во многих местах вытерлась.

Удивительно, но в комнате было совсем немного вещей. Кушетка, на которой в ряд сидели антикварные игрушки во главе с большой куклой. Это была некрасивая кукла-девочка, одетая в белое платье и кардиган ручной вязки. До ее волос, вероятно, добралась оставшаяся в одиночестве маленькая хозяйка: они были безжалостно и безобразно подстрижены. На лице куклы застыло выражение крайнего удивления.

Рядом с ней сидел еще один медвежонок, бок о бок с ним кукла, изображающая китайца. Четвертой была совсем маленькая куколка в белом детском комбинезоне, с угольно-черными волосами и головой не больше конского каштана.

На крючке на внутренней стороне двери висела белая детская ночная рубашка с кружевами.

Именно эту комнату использовало ОПИ для тренировки своих адептов, сюда они направляли свои астральные тела. Разве не за эту комнату Юэн получил свое высокое одобрение? Было ли это место каким-то этапом в длинной череде испытаний? Некая знаменательная комната для измерения достижений перед тем, как выпустить горемычные души дальше, за эти черные окна, в туманную пустоту. Не здесь ли брал начало безводный поток Хаззарда, из которого немногим было суждено выбраться?

Себ вышел в коридор и закрыл дверь.

Во второй комнате он нашел карточный стол. Он был приготовлен для четырех игроков. Перед каждым стулом лежала одна перевернутая карта.

По стенам стояли пустые книжные шкафы и небольшая тумбочка с тремя фигурками: покрытый глазурью фарфоровый петушок и две белые керамические мисочки с узором из голубых цветов. Рядом бесхозно стояла пыльная серебряная тележка с напитками.

Спальня Мастера была точно такой, как ее описывал Юэн в своих заметках. Это была комната женщины. Здесь все еще стояла большая железная кровать, аккуратно заправленная отделанным кружевами бельем. Рядом – задрапированный белой тканью туалетный столик со множеством разнокалиберных старинных бутылочек.

К спальне примыкала небольшая гардеробная. Себ осветил ее своим фонарем, и тьма отступила, черной патокой разлившись по сторонам от луча его фонарика. В широкой нише открылся взору большой ряд женских пальто и платьев. Над запыленными предметами одежды находились полки со шляпными коробками, а на полу стояло не менее полусотни пар обуви, некоторые – совсем стоптанные.

Комната Дианы.

И эта комната всегда была здесь. Всегда. Неосвещенная. За этими стенами, внутри порождающей эхо пустоты этого здания, она была здесь. Затхлая одежда, которую некому было носить. Мебель, покрытая пылью.

Была ли эта комната также неким этапом или предостережением?

Внезапно его накрыло ощущение присутствия здесь некой силы. Силы настолько могущественной, что она могла протянуться далеко за пределы Хантерс Тор Холла: сквозь темные окна, сквозь крышу – все дальше и дальше. Себу захотелось свернуться клубком и завыть. Руки его задрожали, и луч фонаря заплясал по стенам.

Он пришел сюда за знаком, но чье-то чужое влияние подчинило его своей воле. Он почувствовал это. С каждым мгновением прошлое этой комнаты и ее временного постояльца ширилось и росло в его сознании, пока он не перестал сам осознавать себя.

Он ощутил такое великое неудобство находиться внутри своей кожи, какого даже не мог себе представить. Он, казалось, чувствовал каждый, самый мелкий волосок своего тела. Каждый из них был наэлектризован, и от каждого он получал мелкий, но весьма ощутимый электрический разряд. Он застонал, с ужасом осознав, что это было результатом воздействия этой невидимой силы.

С каждой секундой боль становилась все более невыносимой. Он неуклюже развернулся и бросился вон из комнаты. Белый луч фонаря скользнул по стоящему на столе в дальнем конце комнаты зеркалу.

В зеркале он увидел, что в кровати кто-то сидит. Очень прямо. Белая обескровленная кожа, как у человека, найденного замерзшим в арктическом льду. Но это было лишь в зеркальном отражении – в настоящей кровати никого не было. Луч фонаря немедленно подтвердил его догадку. Кровать оставалась пустой: он не увидел на подушках головы в женском парике с неумело накрашенным лицом (а может, косметика просто растеклась по щекам из-за слез?), головы, слишком большой для худой скелетообразной шеи. Не было и улыбки, ощерившейся зубами цвета древних костей.

Себ с облегчением вздохнул.

Но у комнаты были на него другие планы. Он ощутил пряный мускусный аромат. Он обволакивал и завораживал его, как ранее его заворожил запах цветущего розария. Он почувствовал легкое прикосновение шелка к своей голове.

И в ту же минуту понял, что ноги его оторвались от досок пола. Он расставил руки в стороны, чтобы не потерять равновесия. Кровь, должно быть, отлила от головы: он ощутил легкое головокружение. В глазах потемнело.

Он проснулся.

Он смотрел сам на себя с противоположного конца комнаты. Вот он какой: скрюченный от страха, рот по-идиотски открыт, куртка застегнута до самого подбородка.

Себ переместил немного ноги, так как почувствовал, что вот-вот завалится вперед. Что-то похожее на морскую волну подхватило его и перевернуло через голову. Перед глазами все замелькало, вызывая тошноту и головокружение, охватившая паника заставила его окончательно проснуться.

Он больше не смотрел на себя, он больше не ощущал себя вне себя. Он стоял в том самом углу, на который только что смотрел с противоположного конца комнаты.

Краем глаза он заметил скользящее движение в гардеробной.

Затылком ощутил резкое дуновение ветра.

Чья-то холодная ладонь легла на спину между лопаток.

Себ всхлипнул, обернулся и осветил пустую комнату.

Услышав шелест в гардеробной, он направил луч фонарика туда, чтобы убедиться, что ни одна из шикарных шуб не спрыгнула со своей вешалки.

Худое тело, завернутое в черную шубу. Бледное лицо в черных очках и с черной шляпой на голове.

Луч фонарика погас, не успев ничего высветить.

Холодная рука в темноте вновь коснулась его плеча.

Себ кинулся к двери и буквально вывалился в коридор.

Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что дрожь прошла по всему зданию.

Он приподнялся на локте, затем сел на грязный пол и проговорил:

– Пожалуйста…

Себ ничего не услышал, кроме эха от захлопнувшейся двери. Он закрыл руками уши, чтобы не слышать этого шума. Уши заложило, и он подумал, что его сейчас стошнит.

Когда тошнота прошла, он поднялся на ноги и, спотыкаясь, бросился вниз. Луч фонаря метался по стенам и полу, он бежал прямо сквозь тени, расступающиеся перед ним и прячущиеся в комнаты, мимо которых он пробегал. Он старался не смотреть на движения и шевеления в районе потолка, когда пробегал мимо спален. Он отворачивался от серых пятен, которые напоминали ему мокрую мертвую кожу. Только в средней комнате, напротив лестницы, что вела на первый этаж, все те же настойчивые звуки насилия и предсмертные стоны привлекли его внимание. В этой комнате он увидел еще одну фигуру, парящую в воздухе: она была тусклой, почти безжизненной, за исключением отростка, который, как мертвая пуповина, торчал из ее приросшего к позвоночнику живота.

Себ вихрем пронесся через прихожую и кухню, стараясь перекричать шум, царящий в его голове: он орал сам на себя и на всех тех, кто, бормоча что-то неразборчивое, пытался прокрасться мимо и попадал ему под ноги.

Забежав в высокую траву, он дважды споткнулся и упал, но каждый раз снова поднимался. Он миновал огороженный стеной сад и добежал до розария. Ослепший от страха, сломленный всем произошедшим, он чувствовал острую необходимость найти Джойс, попросить ее защиты и убедить Веронику прямо сейчас оговорить с ним все условия сделки, только бы скорее закончилась эта жуткая ночь. Но вскоре он понял, что ничто не заставит его двинуться дальше по этой каменистой тропинке.

Он выключил фонарь и уже подумывал выбросить его куда-нибудь в темноту, чтобы больше не возникло соблазна включить его до того, как взойдет солнце. Если б не его свет, он бы никогда не увидел, кто идет вдоль розовых кустов, никогда бы не узнал, сколько их пробирается между деревьями, растущими вдоль тропы.

Толпа двигалась по направлению к Тору. Все они передвигались, припав к земле, переговариваясь непостижимыми голосами. Он не мог двинуться, а они подходили все ближе. Скоро он окажется среди них.

– Нужно возвращаться, – произнес женский голос совсем рядом. – Здесь больше нет света.

Глава 27. Сбрось свой саван

Через три часа после рассвета две женщины нашли писателя в одной из больших комнат в передней части здания. Он сидел на старом обшарпанном стуле, которым не пользовались, казалось, целую вечность.

Его тело было обернуто старой, но хорошо сохранившейся шубой. Когда женщины вошли в комнату, он не пошевелился и даже не моргнул. Ставни на окнах были закрыты. Тяжелый запах застоявшихся духов висел в воздухе, окутывая удушливым облаком каждого, кто посмеет приблизиться к стулу.

Женщины обменялись взглядами и смотрели друг на друга, пока одна из них, длинноволосая, не начала чихать и тереть руками глаза. Затем она подняла взгляд к потолку и пробормотала что-то, словно обращаясь к кому-то вне этой комнаты. Наконец она подняла небольшой рюкзак, брошенный около стула, и заглянула в него.

– Принести лопаты? – спросила она у своей компаньонки.

Вторая, с похожей на саксонский шлем прической, бросила полный презрения взгляд на сидящую фигуру. Она раскрыла полы шубы, в которую был завернут писатель, и приложила свою ладонь к его груди.

– Нет, он еще дышит.

Она несколько раз щелкнула пальцами прямо перед его носом, но он так и не проявил никаких признаков жизни.

– Еще очухается.

– Поставить чайник? – спросила ее компаньонка.

– Да, пожалуйста. Позже мы вернемся, чтобы обсудить все условия.

КОНЕЦ

Часть третья. Сквозь туман

Глава 28. Моя душа поднималась, дрожа

Шесть месяцев спустя, вскоре после того, как я напечатал слово «КОНЕЦ»

– Нам не понравилось, – сказала Венди. – Взять хотя бы этих персонажей. Это что, мы? Вот эти вот… существа? Эта Джойс? И эта жуткая Вероника? Знаете, я еще никогда не читала ничего настолько унижающего наше достоинство!

Но у тебя действительно желтые зубы и от тебя действительно воняет, ты чокнутая и ты шантажировала меня и вымогала мои деньги. Так в чем проблема, Вероника? Ой, прости, я хотел сказать – Венди. Да, и еще: твоя стрижка – это просто жуть. Я до сих пор не уверен, но мне кажется, ты сделала ее сама кухонными ножницами или ножом и вилкой. Или же это Джойс – ой, еще раз извиняюсь, я имел в виду Нату – забралась повыше и обработала твою голову секатором? Я вовсе не давал волю своей творческой фантазии, описывая твою дурацкую внешность. Единственное, что я сделал, – это изменил цвет твоих волос: благодаря мне ты стала блондинкой, а не пепельно-серой мышью.

– Да, точно! – воскликнула Натали, воодушевленная своей компаньонкой. – И наши идеи, сами идеи нашей организации. Вы ведь все извратили! Боюсь, это не добавит уважения нашему международному сообществу.

Ты так считаешь, Джойс? Прости, я, конечно, хотел сказать, Натали. Никто никогда не знает наверняка, что он из себя представляет. Разве не так? Уж тебе-то следует ценить это. Поскольку ты лишена даже намека на самооценку или хотя бы чего-то, что можно было бы принять за здравый смысл. Тобою управляют низменные звериные инстинкты – иначе ты бы смогла понять, насколько отвратительны, нелепы и злобны вы обе, как и вся ваша «организация».

В свою защиту хочу сказать: мои ассоциации с вашей «организацией» нервировали меня самого куда больше, нежели я это показал на бумаге. Разве не этого вы хотели: прославить чудеса вашего дорогого Мастера и его знаменитого общества проекционеров в интерпретации моего воображения?

Вы это и получили – правду. И кое-что на закуску: ваш Мастер всегда заявлял о своей собственной менее известной «работе», так вот – кроме изменения нескольких имен и цвета волос – все остальное в моей книге – истинная правда. Вся правда. Я даже не стал бы называть ее художественной литературой. Я бы назвал ее отчетом о своем необычном жизненном опыте.

– Вы хотите сказать, что… – произнесла Венди с искаженным от злости лицом, выражение которого не менялось с того момента, как она постучалась в мою дверь, сжимая в руках рукопись. – Вы потратили шесть месяцев… Шесть месяцев мы ждали и ждали эту книгу, и вдруг вы преподносите это… Эти «Желтые зубы»? И на чьи это зубы вы намекаете?

Я откашлялся, чтобы прочистить горло.

– Ну, что ж, Венди. Обычно на создание романа у меня уходит чуть больше года. Но, исходя из того, что вы чрезмерно давили на меня, постоянно напоминая о срочности и нехватке времени, учитывая исключительность книги, которую я писал, не говоря уже о живом… слишком живом «материале», которым я был в избытке обеспечен со дня нашего первого знакомства, у меня было достаточно вдохновения и мотивации, чтобы закончить этот труд как можно скорее. Мне также было даровано моим издателем разрешение развить такие детали, как зубы, и тому подобное.

Венди сплела свои пальцы в нечто похожее на костлявое месиво и затрясла этим пучком костей перед моим носом.

– Но вы даже не изменили все имена! Вы остались тем, кто вы есть. Вы. Вы включили себя в эту историю! А эта книга должна быть не про вас, а про него и про труд всей его жизни. Это неприемлемо. Это совсем не то, что мы просили. Это не то, что от вас требовалось.

– Нет, это совсем не то, – сказала Натали. – Вы нас очень, очень разочаровали. Честно говоря, я испытала некоторое дежавю – прямо как после встречи с вашим другом Юэном.

– Точно, Ната, абсолютно так, – подхватила Венди, усиленно кивая головой, чтобы подчеркнуть значимость своих слов.

Я видел, как наливалось гневом лицо Наты. Казалось, она очень долго ждала, чтобы дать выход тому, что накопилось у нее на сердце, отыграться на ком-нибудь. Представляю себе, как это, должно быть, трудно: десятилетиями жить с таким человеком, как Венди, да еще в этой развалюхе на задворках Тора, прислуживая ему и всем этим «бывшим» из АПР, или Ассоциации психологических расследований. В своей работе я, по крайней мере, заменил аббревиатуру АПР на ОПИ – хотя вряд ли кому-то, кроме небольшой горстки людей, известно, что такое АПР.

– Вы, писатели, всегда так много всего обещаете. А мы были так сильно в вас заинтересованы, мы предоставили вам такую прекрасную возможность проявить себя, вы получили доступ к настоящим чудесам, а вы… вы принесли нам это? Вы убили нас. Вы опустили нас, АПР, вы опустили его и сами опустились ниже некуда.

Венди смотрела на Нату со смешанным чувством удивления и восхищения, которое тем не менее быстро сменилось чем-то, больше напоминающим оскорбление или обиду, так как, очевидно, она сама хотела высказать мне все это, но негодная подчиненная, что называется, сняла это у нее с языка.

– Спасибо, Ната, – сказала она с таким видом, будто хотела показать, что на этом участие ее коллеги в дискуссии закончено.

Я еле сдержался, чтобы не улыбнуться от удовольствия. Месть моя была сладка, и все, что для этого требовалось, – просто правдиво описать все мои недавние переживания. Но было бы глупо и дальше продолжать их провоцировать. Несмотря на общий тон романа, я был уверен, что аванс, который выплатит издатель, удержит их от яростного желания отомстить мне. Бывают моменты, когда выгодно оказаться не оправдавшим доверие писателем, потому что побочным продуктом этого является свобода.

– Вы просили меня предоставить вам мою интерпретацию всех связанных с вашей организацией событий, произошедших с момента возвращения Юэна в мою жизнь, Венди. Вы просили, чтобы я показал то, чему вы посвятили всю свою жизнь: ему, Хаззарду. То, что получилось, – честное отображение всего, что мне пришлось пережить. Боюсь, то, как я вижу вас и вашу организацию, в корне отличается от того, как вы сами воспринимаете себя. А я могу писать только то, что чувствую необходимым. Я вам уже говорил: боюсь, я не могу писать по заказу. Моя история более целостная, чем вам кажется. И не надо мне говорить, что он сможет это когда-нибудь прочесть. Скажите спасибо за то, что у вас есть.

Обе молча уставились на меня. Шок от услышанного и едва сдерживаемая ярость, казалось, перекачивали все статическое электричество из комнаты в их дрожащие от злости тела. У Венди задергалось веко. Казалось, ее бесцветные яйцеобразные глаза вот-вот выскочат из орбит. Лоб ее побагровел, и я подумал, что ей неплохо бы последить за своим кровяным давлением.

– Я знаю, что это. – Голос Венди звучал так, словно она только что бросила мне перчатку. – Это клевета. Месть. Жалкая попытка продемонстрировать свое недовольство. Но это не то, о чем вас просили.

– Просили? Это теперь так называется? С того самого мгновения, как тень Юэна упала на мой порог, вы начали требовать, принуждать меня и всячески омрачать мою жизнь, которой я до вашего появления был совершенно доволен.

– Ох нет! Нет, нет! – закричала Венди. – Давайте не будем начинать все сначала. Если вы не понимаете, какой шанс мы вам предоставили, то это ваши проблемы. Эта книга… – Венди похлопала по рукописи, которую пренебрежительно бросила на кофейный столик, – всего лишь жалкий поклеп – не более.

– Тогда предъявите мне иск за клевету. Когда она будет опубликована.

Узкие губы Венди задрожали, но она так и не произнесла ни звука. Теперь у нее задергался другой глаз.

– Вы сказали «будет опубликована», – прошептала Натали.

– О да. Мой издатель принял рукопись. Некоторое время назад я отослал синопсис и несколько первых глав своему агенту. Так положено, если вы понимаете, о чем я. Но вряд ли вам двоим известно хоть что-то об этом бизнесе. Думаю, что и этот ваш обитатель верхнего этажа Тора не имеет ни малейшего понятия, что да как, ведь он долгое время был не в курсе событий. А я получил контракт на издание «Желтых зубов». Их очень воодушевила моя новая работа, гораздо больше, чем та, которую я забросил. Фактически они хотели бы опубликовать «Желтые зубы» уже в этом году, к Хеллоуину.

Венди с трудом обрела дар речи. Сиплым от напряжения голосом она прохрипела:

– И сколько они предлагают?

Я не смог сдержать издевательской улыбки, сообщая им сумму.

– Бог мой, – прошептала Венди. – Так много? – Она бросила взгляд на рукопись на столе. – За… это?

– О да, – сказал я. – За этот самый роман, который лежит здесь. «Желтые зубы». Рукопись принята к публикации.

– Понятно, – медленно проговорила Венди, краска постепенно сползала с ее лица. – И вы решили действовать самостоятельно, даже не удосужившись посоветоваться с нами?

– Да. Это моя книга и моя карьера.

– Не совсем, – вмешалась Ната. – Мы говорили вам, что вы больше не должны думать о своем писательском ремесле. Теперь вы должны содействовать возвращению к жизни и продвижению в мир значительно более важных идей.

– Ната! – рявкнула Венди. – Если не возражаешь…

– Прости, Венди.

Венди снова повернулась ко мне.

– Эти деньги… Этот аванс. Когда его выплатят?

– Подписание документов, перевод… Думаю, в течение месяца.

На этот раз Венди улыбнулась, но весьма недоброжелательно.

Натали сложила ладони вместе и подняла глаза к потолку, будто благодарила кого-то, кто услышал ее молитвы.

– Венди, – патетически пробормотала она. – Мы сможем починить крышу. Кое-какую одежду…

– Эти деньги принадлежат АПР, Натали, и ты это знаешь. – Венди задрала подбородок, чтобы уткнуться в меня своим носом. – Вы должны перевести деньги без проволочек.

Я кивнул. Мне потребовалось много времени, чтобы осознать, что аванс за новую книгу уплыл и, вероятно, за все последующие тоже, если они будут. Все придется отдавать этим существам, стоящим сейчас здесь передо мной. Они обкрадывали меня. Но, выплачивая им деньги, я, по крайней мере, смогу вести нормальный образ жизни, и, надеюсь, той жизни, к которой я привык.

Мне снова захотелось спать. К этому времени я уже был готов на все: я бы сделал что угодно, заплатил бы сколько угодно, только бы отделаться от Венди, Натали и того, что населяло верхний этаж Хантерс Тор Холла, этого Мастера, который захватил нас в заложники и приказал убить Юэна.

У меня на счетах достаточно денег, хватит еще на полтора года, за которые я напишу еще одну книгу, которая станет продолжением «Желтых зубов».

Я встал.

– На этом наше сотрудничество можно считать законченным. У меня есть реквизиты вашего банковского счета, деньги вы получите, как мы и договаривались, со временем. Я буду также ежемесячно высылать вам авторские отчисления, чтобы вы знали, как продается книга и будет ли она в дальнейшем приносить доход. Вы можете складывать отчеты о продажах в папки и поместить их в подвал вашего Хантерс Тор Холла вместе с другими документами.

Я развел ладони в стороны, как бы показывая, что аудиенция окончена.

– Я сделал то, о чем вы просили. Теперь я хочу попросить вас, леди, оставить меня. Как мы и договаривались, вы больше никогда не будете контактировать со мной. А теперь у меня много работы. Я должен подготовиться к публикациям, чтобы продвигать нашу новую книгу. Видите ли, в наши дни это необходимо делать самим авторам.

Натали, сидя на своем стуле, подалась вперед.

– Уйти? Но мы не можем. Венди, есть ведь еще кое-что, ты собираешься об этом говорить?

Венди кивнула.

– Разумеется. Я просто ждала подходящей паузы в нашем разговоре, чтобы начать.

– Начать?

– Если позволите, – поспешно добавила Венди и даже подняла свою загрубевшую руку, призывая меня к молчанию. – Садитесь, пожалуйста. Я бы хотела, чтобы вы выслушали меня сидя.

– Я постою.

– Как пожелаете. Но мы уполномочены передать вам новое решение, Себастьян. – Обе при этом радостно заулыбались. – И это решение пришло с самого верха. С самого верха нашей организации. Вы ведь понимаете, о чем я, не так ли, Себ? Это и верхний этаж, и верхний исполнительный орган власти нашей организации, который вам посчастливилось посетить примерно шесть месяцев тому назад. Нам дали новые указания, это очень срочно и очень важно, и вы должны отнестись к этому с величайшим благоразумием. Вам дают еще один шанс…

– Забудьте. Мы закончили. У нас было соглашение. Я написал вам книгу – на этом все…

– Увы, не в нашей власти изменить это решение: ни в вашей, ни в моей или моей коллеги. Это правило.

– Но вы согласились…

– Если меняются обстоятельства – меняются и соглашения.

– Нет!

– Наш лидер все еще заинтересован в том, чтобы вернуться к публичной жизни.

Настал мой черед трясти кулаками в воздухе.

– Он мертв. Его больше нет. И вам это прекрасно известно. Не важно, во что вы там верите, – Хаззарда больше нет. Ни он, ни его идеи никого больше не интересуют. – Я немного понизил голос. – То есть… подумайте, куда это все ведет. Все попытки возродить АПР бесплодны, и вы это знаете.

– О, да неужели! – воскликнула Натали.

Венди ухмылялась, довольная тем, что вернула себе контроль над ситуацией.

– Он никогда не отходил от дел. По одной простой причине: он не может. Он прекрасно осведомлен о ваших связях и о том, что вы способны стать его посредником и действовать от нашего лица. Он заинтересован в том, чтобы начать более тесное сотрудничество с писателем, который…

– Забудьте!

– …который возьмет на себя обязанности редактора, чтобы привести в порядок кое-какой рассказанный ему материал. Но последнее слово всегда будет оставаться за ним, и только за ним.

– Нет!

– Сидеть! – зарычала Венди. Натали даже подпрыгнула на месте. – Вы хоть понимаете, кому вы это говорите? Вы что, все еще сомневаетесь в возможностях организации, которую мы представляем?

Когда Венди закончила орать, ее всю трясло, она судорожно глотала ртом воздух. Натали сочувственно погладила ее по плечу, но та с раздражением скинула ее руку.

– Думаю, настало время вам кое-что рассказать. Полагаю, мой рассказ станет лучшим посредником, при помощи которого мы сможем выразить свои новые намерения и заключить соглашение на новую работу.

До этого момента я стоял у шкафа неподалеку от окна, но сейчас стал непроизвольно отступать, пока не уперся в балконную дверь.

Не могу сказать, что я не ожидал, что начнется эта мышиная возня, несмотря на все многочисленные заверения, которые я вытребовал с них за эти шесть месяцев. Я сделал все, что мог, чтобы они поклялись мне в том, что их интересы не простираются далее одной книги. Было решено, что я должен написать книгу и за нее они получат сумму не меньше той, на которую рассчитывают. Они были на мели, а я превзошел все их ожидания.

Если бы мне не удалось ничего выручить за книгу, мне бы пришлось отдать им все свои сбережения – другого выбора не было. Тем ранним утром полгода назад в одной из комнат первого этажа в Торе, где они нашли меня без сознания, мне показалось, что до них дошло: человеку невозможно вытерпеть так много от их мастера и его наследия. Одной ночи мне оказалось достаточно. Я думал, они поняли, что будет глупо продолжать подталкивать меня подобным образом. Но, очевидно, раны больны только на собственных плечах.

Как обычно, Венди улыбнулась лишь одними губами:

– Существует путь. Поток, о котором вы, Себастьян, прекрасно знаете. И он часто проходит по этому пути. Здесь, на пути, собираются все наши «бывшие», и мы, возможно, скоро присоединимся к ним в их поисках.

– О да, да! – воскликнула Натали, в экстазе схватив Венди за руку, будто только этого и ждала.

Венди слегка расслабилась.

– Это место, где все еще продолжаются поиски высших сфер, божественного света и райского пояса. И там наш учитель и проводник, наш лидер воззвал к толпе… как бы это выразиться? К сонму злобных сил. И даже в таком несчастливом и крайне пугающем состоянии…

– А как они страдают, как они до сих пор страдают, вы не поверите… – вмешалась Натали.

– Наш лидер обладает значительным влиянием и может управлять их действиями. Несмотря на ваш лицемерный характер, я знаю, что вы догадываетесь, о чем я говорю. Кроме того, я бы попросила вас не забывать земного имени одной, самой несчастной души, которая является неотъемлемой частью нашей организации, присоединившийся к нам член, так сказать. Его простое имя в течение века передавалось из уст в уста. Отчеты о преступлениях Тощего Лена поражают воображение. В своей земной жизни он был идиотом, ненормальным садистом и жестоким убийцей детей.

– А еще та женщина, – вставила Натали, трясясь от возбуждения. – Нельзя забывать про нее, Венди. Женщина, известная среди местных как Серая Леди, но в прессе, перед тем, как ее повесили, ее называли Чокер Лотти. Она была отравительницей, ее ярость до сих пор обжигает, как пар, который, как говорят, она вызвала из живота собственной сестры…

– Спокойнее, Натали. Ее сестра носила ребенка от любовника Лотти.

Венди полностью расслабилась и даже на какое-то мгновение прикрыла глаза от охватившего ее трепета, отчего стала выглядеть еще более безумной и отвратительной.

– Ваш друг, Юэн, встретился с ними обоими, когда занял свое место среди прочих «бывших» Тора. И мы знаем, что и вы некогда столкнулись с одним из них на расстоянии, когда он еще не был хорошо виден, и прямо здесь…

– Да-да, – снова встряла Натали. – Я могу подтвердить, что Тощий Лен проходил здесь. Он знает, как найти это место.

– Точно. Он случайно зацепил ваш образ, пока выходил в земной мир из другой сферы, верно, Натали? Но он дважды видел вас. Здесь и там. Вы меня прекрасно понимаете.

– Он связал два ваших образа вместе. Мы не поощряем этого, но в некоторых, особенных случаях у нас просто не остается выбора. И на этот раз – вряд ли вас это обрадует! – такая связь уже была установлена.

– Говорят, что на пути происходит некий переход, правда, Натали?

– Это называется переход в состояние двойника. Душа, связавшая два образа воедино, может на время стать материальной – обрести тело. Да, да, да.

– Мы можем заключить сделку и поставить на кон этот ценный куш, чем весьма облегчим наши взаимоотношения, но за это нам нужна еще одна книга, и более амбициозная, чем эта.

Венди искоса взглянула на лежащую на столе рукопись и неодобрительно скривила губы.

– Работа, которая покажет, что вы проявили все свое усердие в качестве посредника, связующего звена, честно передавшего опыт и переживания нашего хозяина и все те чудеса, которые ему все еще удается созерцать. Но, мой дорогой Себ, вы будете не автором, а скорее секретарем, помощником. Пришла пора издать то, что ему довелось увидеть и испытать, и это будет гораздо значимее и выразительнее, чем то, что вы когда-либо придумывали самостоятельно.

Натали поспешно закивала.

– Точно. Точно. Да. И есть еще кое-что, связанное с местом вашего проживания, да, Венди?

– Да, конечно. Я надеюсь, вы не посчитаете нас грубыми, если мы настоим на переносе вашей писательской резиденции в наш горячо любимый Тор.

К этому моменту я уже сидел на полу, прижавшись спиною к стеклянным дверям балкона. Я еле смог выдавить из себя:

– Никогда.

– Боюсь, колеса уже завертелись, Себ. Вы должны приступить немедленно.

– Я не могу. Только не там. Только не снова. Кто… кто сможет такое вынести?

Они хотели, чтобы я записывал за Хаззардом рассказы о его невероятных приключениях, да еще в том месте. Это означало, что я должен буду жить в Хантерс Торе и терпеть его, пока не слечу с катушек, как те, которые, должно быть, и по сей день ходят ночью кругами по розарию в поисках света, который уже никогда не осветит их отвратительные лица.

– Во время своего пребывания в Хантерс Тор Холле вы будете жить в садовом домике. Он подойдет вам намного больше. Мы прожили там много лет, – вступила в разговор Натали. – И мы были там очень счастливы, правда, Венди?

– Мы управлялись, Натали. Мы справились. Хотя я полагаю, что наше пребывание во внутреннем кругу нашего лидера – на виду – в свете этой небольшой реорганизации тоже должно быть пересмотрено. Пора уступить место новому поколению. Иногда очень полезно сменить обстановку. Свежие идеи. Новые лица. Здесь есть над чем подумать. Если вы собираетесь работать вместе, вам совершенно необходимо жить рядом с ним. Фактически это будет обмен опытом. И смена условий проживания будет как нельзя кстати. И, хотя мы работаем ради одной общей идеи, наше частое присутствие рядом уже не будет столь необходимым, пока вы будете усердно трудиться над новой книгой. А свою деятельность по улучшению нашего материального состояния мы вполне можем организовать… ну, скажем, прямо здесь.

– Это такой милый дом, – воскликнула Натали и как маленькая захлопала в ладоши. – Нам всегда так нравилось приходить сюда и восхищаться, как вы здесь все здорово устроили, Себ.

– Действительно, Натали. Можно сказать, что этот дом стал выдающимся вкладом в нашу организацию.

– Точно так. Да. Да.

Я наконец решил прервать свое тупое молчание. Я не раз высказывался по поводу состояния их психики и ума и не смог устоять, чтобы в очередной раз не повторить:

– Вы – сумасшедшие. Вы думаете, что можете забрать мой дом и выставить меня туда, в то место?

– Мы можем только надеяться, – восторженно проговорила Венди, – что вы будете чувствовать, что вынуждены записывать все, чем с вами будут делиться, и на этот раз – со всей искренностью. И мы можем только надеяться, что это не подвергнет риску вашу художественную целостность.

– Решено, – просияла Натали. – Потому что у вас все равно нет никакого чертова выбора!

Глава 29. Глядя на себя из Ничего

Через это место бурно струится поток психической энергии.

Те, кто оторвался, и те, кто все еще продолжает свои поиски, редко досаждают мне, пока я работаю. Я даже не уверен, что они вообще обо мне знают. Но я действительно все еще вижу их, и довольно часто. Иногда днем, но чаще всего ночью.

Когда солнце садится, я стараюсь не выходить из домика, потому что теперь, когда я вижу их, я вижу их гораздо четче, или они лучше проявляются, так как я уже длительное время нахожусь здесь.

Приведу пример. Вчера в сумерках, когда свет постепенно начал уходить, на другом конце розария я столкнулся с женщиной. По крайней мере, насколько я смог разглядеть ее между шипов и густых зарослей ползучих растений. На ней была шляпа с широкими, свободно свисающими полями, она ходила, низко наклонив голову, как будто искала что-то у себя под ногами, а возможно, просто пыталась определить, где ее ноги. Я видел часть ее нижней челюсти, туго обтянутой кожей, резко выделяющиеся грязные зубы. Я видел также что-то похожее на руку, такую же тонкую, как и ветки, среди которых она ходила.

Но я очень ясно слышал ее голос, как будто она все еще была жива.

– Теперь недалеко, – сказала она, обращаясь ко мне. Затем спросила, видел ли я Сильвию. – Знаете, в последнее время она не очень хорошо себя чувствует, – сообщила она.

…И пропала, словно ее здесь никогда не было.

Многие из тех, кто иногда попадается мне на пути, кажутся зацикленными на каких-то самых банальных вещах. Я часто слышу, как одни и те же голоса произносят по несколько раз одни и те же фразы. Обычно это происходит в розарии, где серым утром 1984 года скудная горстка оставшихся в живых последователей Хаззарда развеяла его прах. Все это я узнал из документов, обнаруженных мною в архиве. Но есть и множество других, тех, с которыми лучше не встречаться: они подвержены слепой ярости из-за связывающих их невидимых нитей. Я не могу смотреть, как они корчатся. Я бегу подальше от того места, где они ломятся в небытие.

Каждый вечер, засыпая, я следую за журчанием потока вместе с понурой мокрой процессией, пока она не исчезает. Я часто оказываюсь внутри здания перед кирпичной стеной – тем местом, куда они все так спешат в панике или экстазе.

Иногда мне снится, что я не в здании, но все еще на территории усадьбы. Я стою на четвереньках, весь покрыт грязью и, словно в горячке, разговариваю сам с собой.

Проснувшись, я никогда не могу определить, где находится поток. Когда я выхожу погулять, я часто слышу его: он журчит в самых разных частях усадьбы. Я нахожу рамки своей исследовательской работы довольно жесткими, так как каждое утро мне приходится подолгу ждать голоса, который может возникнуть в любом темном закоулке, которыми изобилует старый особняк. Только после этого я иду на этот голос.

Он приходит к тем, кто так или иначе входил в его дом. Иногда я сижу спокойно в кромешной темноте, закрыв глаза, и жду, когда первый образ начнет расцветать в моем сознании.

Бывает, что мне не приходится ничего писать по несколько дней. Тогда я начинаю тешить себя мыслью, что вся эта свистопляска с препятствиями наконец-то закончилась и покинула старый дом, перебравшись куда-нибудь ниже по течению потока. Или, может быть, они споткнулись о собственную неспособность входить в свет. Но так это не работает – только не с ними. Полагаю, они давно лишились всяческих прав на то, что искали в течение многих лет. Они безуспешно неистово молотят ногами и руками воздух, пытаясь ухватить то, что уже давно не существует, пытаясь вернуться внутрь того, что уже давно не лежит на кровати, глядя на них мертвыми невидящими глазами. Все их попытки и старания напрасны.

В голосе Мастера, в тех редких случаях, когда я слышу его, чувствуется необузданный, взрывной темперамент. Иногда в нем проскальзывают высокомерные интонации человека с завышенной самооценкой, и, несмотря на бездну, разделяющую нас, мне кажется, что он все еще чрезмерно щепетильно относится к своей внешности и своему статусу. Думаю, легко может оскорбиться и, боюсь, никогда не спустит никакой, даже самой пустячной обиды. Ему все еще очень важно достигать того, что он хочет, используя других. Конечно, я стараюсь быть максимально осторожным, чтобы случайно не задеть его чувств.

Хаззард говорит, но никогда не удосуживается довести свою мысль до конца, не говоря уже о самом рассказе.

Довольно часто он принимает облик своей женской половины – Дианы, в тоне ее голоса преобладает манерность, которая была присуща Хаззарду, когда он переодевался в нее здесь, в земном мире.

Но я видел их обоих: и Хаззарда, и Диану. Я уверен, что видел, хотя довольно трудно выделить их из толпы прочих, которые постоянно попадаются на пути, ползают под ногами или внезапно возникают в воздухе и с диким воем и криками, словно звери, преследующие добычу, начинают погружаться в потолок и исчезают. Многие, однако, ведут себя совсем по-другому: они просто стоят, уставившись в одну точку, как будто силятся вспомнить, кто они и что здесь делают. Боюсь, что, когда они забывают, кем были, они еще больше слабеют и превращаются во что-то еще более несчастное, словно загнанное в угол и от этого еще более страшное и отвратительное.

Зрительные образы Хаззарда появляются довольно редко, впрочем, как и его постоянно прерывающиеся разговоры со мной. Слушать его тирады – это все равно что слушать старое, плохо настроенное радио или пытаться настроить старый приемник при помощи антенны, совершенно неприспособленной для приема на данной частоте. Его рассказ состоит из фрагментов предложений, и, судя по тому, что мне удается расслышать, кажется, что они были адресованы кому-то другому, в другое время и даже в другом месте. Но как только я слышу что-либо, я начинаю печатать, чтобы не упустить важное событие, необходимое для нашего сборника.

Иногда он связывается со мной совершенно иным способом. Проснувшись утром на кресле в прихожей, я очень ясно помню все, что только что видел во сне. Тогда я покрепче запахиваю пальто и сажусь за пишущую машинку, чтобы успеть напечатать описание всех видений, которые, несомненно, были посланы им, пока они еще свежи в моей памяти.

На прошлой неделе, только что закончив запись рассказа, после которого меня всего трясло и жуткая слабость растекалась по всему телу, я внезапно почувствовал, что кто-то стоит у дверей кабинета. Он стоял на пути в столовую, где я обычно ел.

Стало понятно: на этот раз он точно знал о моем присутствии. Возможно, едва заметное дрожание букв пишущей машинки намекало мне… но на что? Я так и не понял.

Выскочив из-за стола, я кинулся к дверям кабинета, громко крича о том, о чем уже давно хотел сказать. Я просил пощадить меня. Я плакал и говорил, что больше не выдержу, что видения становятся невыносимыми, что я теряю разум каждый раз, как они просачиваются в мой мозг.

Понимаете, на земле существуют места, которые сами помогают нам покидать границы нашего тела, помогают освобождать душу, и это одно из таких мест.

Но в том коридоре около кабинета я краем глаза заметил нечто, переливающееся всеми цветами радуги, которое препятствовало этому. Я видел, как сгустки духовного тела Хаззарда бежали друг от друга, словно Хаззард был потревожен в ванной и внезапно охвачен стыдом при виде своего собственного обнаженного тела.

Едва проступили контуры высохших, сморщенных ног Мастера. Вытянутые в стороны кости стали руками, от которых размытыми пятнами протянулись пальцы. Ногти окрашены в темный цвет, поэтому я определил, что в этот раз передо мной была Диана. Я почувствовал ее запах: сегодня она пахла тухлой водой из вазы после того, как все розы в ней завяли.

Внезапно размеры ее стали уменьшаться, словно она уходила вдаль, вниз по склону, которого не могло быть в этом сравнительно небольшом коридоре. Мне показалось, что я увидел черный парик – неподвижные, будто приклеенные друг к дружке волосы, – он неуклюже возвышался на маленьком черепе, как напоминание о былых днях процветания среди длинной череды поклонников.

Бывает, что Диана приходит более собранная, и, когда я слышу перестук ее приближающихся каблучков, я стараюсь опустить глаза к покрытому пылью полу и не смотреть в ее сторону.

В такие дни она надевает парик, шляпу и темные очки, как можно больше скрывая свое тело под одеждой. Если я замечу где-нибудь отражение ее лица, это повергает меня в шок, и сердце бешено колотится в груди от охватывающего меня страха. Воздух как будто уплотняется под ее пристальным взглядом, я ощущаю исходящие от нее миазмы, в животе возникает ужасное чувство тошноты, словно меня подвесили вверх ногами, я перестаю ориентироваться в пространстве. Такие моменты очень трудно выносить. К этому невозможно привыкнуть.

Но только во время этих редких появлений я начинаю понимать, что она знает о моем присутствии или, по крайней мере, чувствует, что в комнатах под ней кто-то обитает, как крыса. Крыса, которая скребет коготками по клавишам пишущей машинки.

Когда Хаззард является в своем мужском обличье, он появляется в комнатах, смежных с теми, где я отдыхаю. Тогда я понимаю, что двойник явился не в настроении. Об этом можно судить по звукам, которые долетают до меня сквозь стены. Я представляю себе, как он прищуривает глаза, как будто пытается что-то рассмотреть, как тяжело дышит от переполняющей его ярости, как бормочет какие-то горькие неразборчивые восклицания, как тихо крадется по пустым комнатам, ощупью находя дорогу среди мрачных стен. Думаю, он ищет свое прошлое. А может быть, кого-то другого, кого здесь давно уже нет. Кто может знать, что ищет этот беспокойный мертвец?

Увы, все это совместное предприятие – пустая трата времени. Я сделал все, что мог. В течение трех первых месяцев в Торе я набрал достаточно материала для составления трех рассказов о необычном жизненном опыте Мастера. Я часто произносил вслух:

– Твой необычайный жизненный опыт больше не имеет никакой коммерческой ценности. Больше не имеет.

Я многократно пытался объяснить ему, что эти отрывочные сведения о привидениях и потусторонней жизни обречены на полное забвение.

Я выкрикивал:

– Для тебя нет будущего! Ни здесь! Ни сейчас!

Но он определенно не слышит меня, потому что видения мои повторяются, возвращаясь вновь и вновь. От того, что он мне показывает, у меня седеют волосы, мелкая дрожь пробегает по всему телу и я, дрожа и всхлипывая, падаю на жесткие доски пола или лежу, обхватив руками пишущую машинку, не в силах подняться. В таком состоянии меня находят другие и, отхлопав по щекам, приводят в чувства.

Другие.

У него в услужении – помимо тех двух женщин, которые называют себя Венди и Натали, – есть и другие. Они приходят в конце каждой недели и уносят все, что я написал.

Как и сказал Марк Фрай, местные действительно все еще приносят коробки с едой и оставляют их у ворот – эта пища помогает мне продержаться. Я никогда не видел, кто это делает, но слышал отдаленное урчание мотора и резкий звук автомобильного клаксона. Издали я слышу троекратный гудок и понимаю, что очередная порция продуктов, нередко засохших или с истекшим сроком годности, прибыла. Когда я подхожу к воротам, машины уже нет, а коробка стоит в траве около стены. Не исключаю, что они плюют на эти продукты.

Последние члены АПР тоже жили за счет таких поставок продовольствия. О них я прочитал в документах из подвала. К настоящему моменту я уже прочел более половины хранящихся там папок.

Чудесные чудеса и ужасные ужасы хранятся в этом архиве. Только эти две эмоции могут возникнуть у тех, кто оказался вовлечен в это.

Подозреваю, что Натали – это местная девушка, которую позвали ухаживать за умирающим Мастером и которой так потом и не позволили уйти. В папках, относящихся к последнему времени, не так много новых имен, но думаю, что на самом деле ее зовут Юнис и прибыла она в 1982 году. Архив перестали вести в 1986-м, а до этого там упоминалась некая Юнис, которая перестилала постельное белье и лечила пролежни. И, кажется, она была единственной, кто продолжал заниматься этим после смерти Мастера в 1984-м.

Я абсолютно уверен, что Венди на самом деле Ида, имя которой упоминается в документах. Она прибыла на исходе процветания АПР, в трудные времена 1981 года. Ей быстро удалось стать оракулом АПР, а позже, вероятно, именно она стала бесспорной наследницей всего состояния Хаззарда.

Два этих персонажа – Юнис и Ида – остались верны идеалам ассоциации после смерти ее лидера. Они были теми, кто разжег огонь под двумя оставшимися и самыми старыми среди проекционеров – Фэй и Элис, чьи дни после долгих мучений окончились в комнатах второго этажа, которые называли Элизиум и Земля Вечного Лета. Обе самодеятельные кремации произошли в 1984 году. Совпадение дат смерти обеих не ускользнуло от моего внимания, и я задумался над тем, не были ли эти две «первые смерти» вызваны искусственно: не были ли Фэй и Элис сожжены заживо.

Могу только предположить: Юнис и Ида сумели так организовать избавление от останков Фэй и Элис, что ни власти, ни какие-нибудь дальние родственники не смогли предъявить им никаких имущественных требований, которые могли бы препятствовать дальнейшей работе АПР, с их скрупулезно спланированным графиком проецирования и разнообразной деятельностью по улучшению материального положения. Возможно, они просто устали ухаживать за инвалидами. Но это только мои личные предположения.

Скорее всего, прах последних проекционерок развеяли среди роз. Хотя их тела могли не сгореть как следует. Такое случалось в 1979 и 1981 годах – это тоже было зафиксировано в документах. Тех, кого настигла скоропостижная смерть, похоронили в неглубоких траншеях. В 1981 году их копала Ида. То же могло произойти и с останками Фэй и Элис. Можно себе представить, что все это было сделано по приказу Хаззарда.

АПР считала, что существует первая смерть, затем вторая и наконец вечность. Все три страшат меня, но последняя больше всего.

Подозреваю также, что однажды, когда эта работа здесь окончательно доконает меня, Юнис и Ида под их новыми именами, Натали и Венди, устроят моим останкам такие же пышные похороны.

Тем не менее отчаянный стук моей пишущей машинки все еще раздается в стенах этого здания. Писать, чтобы жить, – так было всегда.

Сейчас я работаю над третьим «необычайным жизненным опытом», основанным на все тех же фрагментах моих ночных кошмаров. Последний был послан мне три дня назад. Я проснулся в кромешной темноте, пытаясь закричать, уверенный в том, что чья-то холодная рука зажала мне рот и нос. К моему пробуждению вся комната уже пропахла мертвыми розами.

Я приведу вам первые несколько строк, которые я услышал. Их нашептала мне Диана своим мелодичным голосом:

Как кукла, подвешена я

Над водою.

Уже никогда не назвать мне себя

Собою.

Рукой невидимой мне не достать

Из этих глубин пустую кровать…

Я положил одну копию законченного стихотворения – такого, каким оно должно быть, – в папку с документами и отнес в подвал для сохранности. Затем я напечатал вторую копию для своего агента, очевидно, именно ему они передавали все, написанное мною.

Бедный Джайлс.

Глава 30. В теле моего воскрешения

ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ

Я представил себе, как мой литературный агент, Джайлс Уайт, не получив никакого ответа на три звонка в дверь, сделал шаг назад и огляделся по сторонам.

Это было совсем на меня не похоже. Даже опущенные жалюзи не так обеспокоили его, как вид сада на заднем дворе. Лужайка и четыре цветочные клумбы, о которых я так нежно заботился, не просто заросли, а были поглощены растительностью. Сад выглядел совершенно диким. Зонтик от солнца на лужайке давно не закрывали, и полотно его все покрылось зеленой плесенью. Мусорный бак был переполнен, несколько доверху набитых мусорных пакетов возвышались около него.

Джайлс несколько раз навещал меня с тех пор, как я переехал на побережье, но в этот визит ему, должно быть, показалось, что хозяин дома, очевидно, слишком занят чем-то, чтобы обращать внимание на окружающий его мир. Вполне возможно, что он затаился где-то в глубине здания, всецело поглощенный своим любимым делом. Такое поведение, насколько знал Джайлс, было вполне обыденным для писателя, но только не для этого писателя. Не для Себастьяна Логана.

Он знал, что я презираю грязь и неорганизованность. Он вполне мог думать, что появление «Желтых зубов» было непосредственно связано с моей точкой зрения на эту проблему. Тем более если учитывать то, что до сорока лет я еле сводил концы с концами и вынужден был ютиться в крохотных съемных комнатушках. Джайлс был в курсе всех моих жизненных перипетий.

В основу сюжета «Желтых зубов» была положена история вторжения, но вторжения иного порядка: хаос и беспорядок вторгались в упорядоченную жизнь, грязь вытесняла чистоту. Я даже изобразил себя в качестве главного героя – писателя, работающего в жанре ужасов и проживающего в этом самом доме.

Биографические детали и изображение себя в качестве главного персонажа были встречены моим издателем с энтузиазмом. Всем понравилось то, под каким углом я рассматривал проблему, поднятую в «Желтых зубах». Джайлс также был весьма заинтригован тем, что его, как моего личного литературного агента, я тоже включил в эту историю.

В своем последнем письме я просил Джайлса прийти «в середине дня». Оно было послано за две недели до того, когда мне в последний раз позволили навестить собственный дом. Я упомянул, что чувствую себя плохо и не в состоянии сам приехать в Лондон, так как в последние дни «ощущаю дискомфорт, уезжая из этих мест». Я не мог связаться с ним по телефону, так как в Торе не было ни телефонной линии, ни сигнала сотовой вышки.

Десять иностранных издательств уже вели переговоры по поводу «Желтых зубов». Скопились запросы на экранизацию и телевизионные версии романа. Нужно было срочно принимать решение, с какой телекомпанией и киностудией продолжить сотрудничество. Даже без официального заявления, которое я обещал написать, уже шли разговоры о заключении сделки еще на две книги как продолжение истории. Необходимо было определить сроки. Мой издатель утверждал, что в «Желтых зубах» присутствует некая особая острота, которая пропала из моих произведений после первых двух романов. И как он посмел? Тем не менее было много срочных дел, которые нужно обсудить. Вот почему Джайлс приехал в Бриксхем. Кроме того, он хотел проверить, все ли у меня в порядке.

Я представлял себе, как, стоя на моем парадном крыльце, он постепенно начинал выходить из себя: «Да что он, в самом деле, совсем больше не думает о своем будущем?»

Он услышал, как отодвинулась щеколда замка и дверную цепочку вынули из гнезда. Дверь открылась достаточно широко, чтобы он смог увидеть мое лицо. Меня было трудно узнать.

– Себ… – только и смог проговорить Джайлс. Он не знал, что еще мог мне сказать.

Сколько времени прошло с тех пор, как я последний раз мыл голову? И все эти годы, что он знал меня, я никогда не носил бороду. Конечно, бороды были в моде, но моя явно была из тех, что носили люди, презирающие всякие условности домашнего быта. Я выглядел как бездомный бродяга.

Мои волосы уже давно можно было описать как «соль с перцем», но теперь они были цвета грязного снега и лоснились от сала. Лохматая борода полностью соответствовала созданному образу. Завершали его мои старые лыжные штаны и заляпанная рубашка, выглядывающие из-под распахнутого халата. При виде всего этого Джайлс едва сдержал выражение отвращения на своем лице. Однако он заметил, как сильно я похудел, намеченные постоянным страхом морщины были углублены страданием и бессонницей. И бог ты мой! Зубы! Должно быть, их он тоже заметил. Тошнотворный запах изо рта липким облаком повис на пороге. Когда в последний раз я был у зубного врача? На фоне спутанной бороды и усов мои губы выглядели темными. Я видел себя только в оконном отражении в Торе, когда угасал солнечный свет. Мой бедный, лишенный всякого ухода рот… Джайлс бросил быстрый взгляд на влажные желтые, словно потемневшая от старости слоновья кость, зубы.

Желтые зубы.

Он стоял и смотрел, пораженный чудовищной метаморфозой, произошедшей с его аккуратным, непритязательным, застенчивым клиентом, которого он всегда считал своим другом.

– Джайлс! Сколько воды утекло… Прекрасно выглядишь.

– Да уж, да уж… – Джайлс заколебался, не в силах ответить комплиментом на комплимент.

– Входи, пожалуйста. – Я посторонился, пропуская его.

«Я видел достаточно», – должно быть, вертелось у него на языке, но Джайлс никогда не мог позволить себе подобную грубость. Разве что при разговоре с некоторыми издателями.

Он проследовал за мною по лестнице в гостиную на третьем этаже.

– Что-нибудь выпьешь? – пробормотал я, даже не глядя на Джайлса, и махнул в сторону откупоренной бутылки бурбона на кофейном столике.

– Нет, спасибо.

Был полдень.

Джайлс также постеснялся попросить меня открыть балконную дверь, но я заметил его взгляд, брошенный на нее. В комнате стоял запах жареного картофеля, пота, дорогих духов и вони из застоявшегося мусорного ведра.

Он присел на краешек кушетки, чтобы не задеть кучу белья, которое ждало, то ли чтобы его забросили в стиральную машину, то ли чтобы его вообще куда-нибудь забросили и совсем позабыли. Откуда мне было знать? Это было не мое белье.

Джайлс оглядел комнату, отметив кучу грязных тарелок вперемешку с кофейными чашками и журналами. Пустые книжные полки. Рамки с оригинальными рисунками обложек моих книг и постеры фильмов исчезли.

– Твои картины?

– Их больше нет, – сказал я, устраиваясь в кресле напротив кушетки. Единственным источником света в комнате была тусклая настольная лампа около книжного шкафа. – Проданы, – добавил я, оглядывая стены, словно пытаясь вспомнить свои картины.

– Проданы? Почему? – Джайлс знал, что я не испытывал недостатка в деньгах. Я всегда был осторожен с тратами – даже несколько прижимист, как, если быть честным, считал Джайлс. Но и после выплаты его пятнадцати процентов и налогов в HMRC[57] у меня должно было еще много остаться от аванса за «Желтые зубы». Еще такая же сумма уже была заработана за счет продажи прав зарубежным издательствам.

Я мог только пожать плечами.

– И этот дом тоже. Я уеду в следующее… – Я осекся и взглянул на дверь. Как по сигналу, внизу раздался звук сливного бачка в туалете, открылась и закрылась дверь.

Я был в доме не один.

Джайлс заметил среди кучи на кушетке предметы одежды, которые никак не могли быть моими: большой бюстгальтер и пару непрозрачных узорчатых колготок.

Он вопросительно посмотрел на меня, но я ничего не мог ему ответить. Я продолжал смотреть на выход из столовой в ожидании тех, кто сейчас должен был появиться в комнате.

– Они скоро придут, – сказал я, и мой скрытый густой растительностью рот скривился в презрительной усмешке. – Они хотят присутствовать.

– Кто? – спросил Джайлс.

Я так и не ответил.

– Себ. Ты… Я хотел спросить, с тобой все в порядке?

– А похоже? – Мои воспаленные глаза наполнились слезами. – Рад видеть тебя, старый друг… Все будто вернулось назад.

– Что?

– Будто стало, как было прежде. До этого…

– Я не понимаю тебя. До чего, Себ?

И тут внимание Джайлса переключилось на дверь и на арку, что разделяла столовую и кухню. Джайлс даже вздрогнул при появлении двух женщин, которые будто материализовались из ниоткуда и теперь стояли в дверях.

Женщина с длинными волосами, выкрашенными в яркий цвет фуксии, казалось, с трудом сдерживала волнение, хотя Джайлс так и не понял, по поводу чего был такой ажиотаж. Вторая – блондинка с короткими волосами – улыбнулась ему, но эту улыбку никак нельзя было назвать теплой. Выражение ее лица было таким, словно она только что застукала их шепчущимися за ее спиной.

Джайлс встал.

– Здравствуйте.

Он посмотрел на меня, как бы предлагая мне представить его вошедшим. Я упорно как идиот продолжал пялиться в потолок.

Женщина с короткими волосами прошла в комнату и села на ручку моего кресла – Джайлс, похоже, заметил, как я попытался отодвинуться от нее, когда она уселась. На ней было черное платье, дополненное яркой бижутерией. Дорогие очки обрамляли ее изящно подкрашенные глаза.

Вторая вышла из кухни, но села на расстоянии, за обеденный стол. Она осторожно выдвинула стул, как будто вошла в переполненную комнату, где кто-то произносил речь. На ней было фривольное хипповое платье и туфли на высоких каблуках.

– Что ж, время представить нас, – проговорила женщина, севшая рядом со мной.

– Это Венди, – сказал я, даже не взглянув на нее. – А там – Натали.

– Рад знакомству. Джайлс Уайт, – представился Джайлс, потрясенно оглядываясь по сторонам, так как комнату заполнил запах духов Шанель.

– То, что последнюю книгу приняли с таким энтузиазмом, – просто замечательно, – сказала Венди. – И мы счастливы сообщить вам, что Себ работает еще кое над чем, над чем-то очень особенным. И мы искренне надеемся, что издатель получше отнесется к оплате его новой работы. Тем более что такого еще никогда не было в этом мире.

Я видел, как Джайлс заерзал на своем месте.

– Простите, но кто вы?.. – Он отвернулся от Венди, которую, похоже, забавляла сложившаяся ситуация. – Себ, прошу прощения, но мы действительно должны обсудить все более конфиденциально. Почему бы нам не прогуляться? Мы могли бы заскочить в тот бар, в котором были в прошлый раз…

– А что не так с этим местом? – поинтересовалась Венди. – Для того чтобы напиться, совсем не нужно идти в бар. В последнее время Себ с большим удовольствием делает это в любом месте.

Когда она заговорила обо мне, я опустил глаза в пол. Я почувствовал, как под этим отвратительным халатом дрожь пробежала по всему моему телу.

– К тому же он очень занят, – продолжала Венди. – Наткнулся на золотую жилу. Можно сказать, что он выкопал нечто поистине уникальное.

Продолжая натянуто улыбаться, Джайлс попытался справиться с поднимающимся чувством раздражения.

– Материал для новой книги? Так, Себ? Должен признаться, для меня это новость.

– Ну как же, вы ведь так чрезвычайно заняты, не так ли? Все эти званые обеды со своими авторами, вечеринки в этом своем Лондоне! – Венди сделала ударение на слове «Лондон», как будто хотела подчеркнуть, что даже сам этот город заслуживает ее презрения.

– Венди, – проговорил Джайлс, по голосу которого было заметно, что он едва сдерживает крышку над котлом своих закипающих мыслей и чувств. – Не могли бы вы предоставить мне возможность поговорить с моим клиентом наедине? Нам нужно поговорить по делу. Именно за этим я приехал сюда. Именно ради этого я проделал весь этот долгий путь из Лондона. Не так ли, Себ? Я приехал, чтобы обсудить дела с моим клиентом.

– Мы принимаем полное участие в работе нашего партнера, – ответила Венди. – Нет ничего касающегося Себа, его работ или его договоров с вами, что мы не могли бы обсудить совместно, Джайлс.

– Себ? – Джайлс повернулся ко мне. Его недоумение боролось со злостью, которую вызывали в нем манеры этой женщины. Чем больше он задумывался над сложившейся ситуацией, тем больше он понимал, какое напряжение вносили обе женщины в атмосферу моего дома. Я видел это по его глазам.

Он наверняка спрашивал себя, не могла ли одна из них оказаться моей подружкой. Он еще раз взглянул на сваленную на кушетке кучу белья. Белье выглядело дорогим, как и платья, хотя было понятно, что о нем не очень-то заботились: им словно пометили территорию, разбросав по всему дому.

Он никак не мог принять то, что я мог увлечься кем-нибудь из них. Кроме того, для него было абсолютно неразрешимой загадкой, что они могли найти во мне в том состоянии, в котором я пребывал.

– Ната! – крикнула Венди. Это прозвучало настолько резко и неожиданно, что Джайлс вздрогнул. – Заявку, будь так любезна!

– О, конечно-конечно. Сейчас принесу. – Натали вскочила с места и, покачиваясь на своих высоких каблуках, поковыляла в мой кабинет.

– Себ? – Джайлс попытался еще раз достучаться до меня. – Ты можешь объяснить мне, что здесь происходит? Нам необходимо обсудить с тобой несколько чрезвычайно важных моментов.

Я еще раз просто пожал плечами. Вся моя поза говорила о безвыходности ситуации, в которой я находился.

Джайлс впервые посмотрел на меня с жалостью.

Ната с шумом ворвалась в гостиную и протянула Джайлсу старую бумажную папку.

– Заявка! – еле сдерживая ликование, провозгласила она. – Все будут просто ошеломлены!

– В самом деле? – спросил Джайлс, принимая из ее вытянутой руки папку. Я видел, как дрожали от возбуждения ее пальцы, и отметил, что Джайлс отпрянул при виде ее пожелтевших ногтей. Она превратила себя в нечто более напоминающее женщину, но совершенно забыла об уходе за своими руками.

– Ната! – резко одернула Венди свою подругу – если та, конечно, являлась таковой – и с неодобрением посмотрела на нее.

– Прости. Но все это так волнительно, – ответила Натали. Она подошла и села рядом со мной на другую ручку кресла. Демонстративно протянула свою дрожащую, покрытую вздувшимися венами руку и положила ее мне на плечо.

Джайлс посмотрел на папку, что была у него в руках. Наверху красовалась сделанная при помощи трафарета надпись: «АПР». АПР, что бы это значило? Я видел, как растет недоумение моего агента. Внутри папки было не больше трех листков бумаги.

– Себ, что это?

– Мы же сказали вам, что это. Это заявка. Разве не это вам нужно? – проговорила Венди.

Джайлс открыл папку, и в комнате запахло старым картоном. Он посмотрел на официальные бланки АПР, пожелтевшие от старости, в коричневых разводах по краям, и начал читать первый абзац.

Венди и Ната подались вперед: они были похожи на голодных птиц, сидящих внутри грязного гнезда.

Спустя несколько минут Джайлс снова посмотрел на меня.

– Что это, Себ? Заявка на сборник коротких рассказов?

– Нечто более амбициозное, нежели «Желтые зубы», – поспешно вставила Венди со своей обычной самодовольной ухмылкой, поморщившись при упоминании моего последнего романа. – Мы считаем, что в «Желтых зубах» отсутствует самое главное. Можно сказать, что, написав такую работу, Себ упустил свой корабль. Но эта книга будет служить высокой цели, не так ли, Себ? Здесь все так, как оно должно быть. Это более точно изложенное и всеобъемлющее видение его идей.

Джайлс проигнорировал Венди.

– У тебя есть что-то еще, Себ?

– Конечно, – ответила Венди. – Ната, принеси еще. Может быть, он наконец-то приступит к своим обязанностям, раз уж снизошел до того, чтобы навестить нас. Не будем терять времени.

– Что она принесет? – спросил Джайлс.

– Ой, вы увидите! – ответила Ната, ее голос сорвался на визг. Она появилась из кабинета, держа в руках большую кипу отпечатанных на машинке листков, скрепленных красной пластмассовой скрепкой. Она положила все Джайлсу на колени и своей неуклюжей походкой вновь вернулась к моему креслу и уселась на прежнее место.

Джайлс взглянул на заголовок: Вход в Царство Теней. 12 историй из необычайного жизненного опыта, посвящается нашему Мастеру М. Л. Хаззарду.

В глазах Джайлса мелькнуло понимание, которое тут же сменилось еще большим недоумением. Разумеется, он сразу узнал имя Хаззард, так как он был одним из персонажей «Желтых зубов» – лидер-кроссдрессер ОПИ. Джайлс нахмурился. Необычайный жизненный опыт – так писатель Хаззард называл свои рассказы в «Желтых зубах».

– Это продолжение истории, описанной в «Желтых зубах»? – рассеянно спросил он.

Венди выгнула дугой свои лохматые черные брови и вновь ответила за меня, как делала это на протяжении всего разговора.

– Образно говоря. Но это самое лучшее из того, что он когда-либо записывал.

– Да. Мы – команда, – вставила Ната. – Мы всем делимся.

Записывал? Джайлс фыркнул, услышав это странное выражение.

– Команда? Себ, это что, дурацкая шутка? – Он в недоумении затряс головой. – Себ. Это сборник рассказов.

– Ах нет! – воскликнула Ната, исправляя Джайлса. – Это не рассказы. Это опыт. Необычайный жизненный опыт. Подобный материал встречался некоторое время назад и в других работах.

– Пожалуйста, начинайте. Мы никуда не торопимся, – проговорила Венди и кивнула на папку, все еще лежавшую на коленях у Джайлса. По мере того как все окружающие дружно сводили его с ума, папка эта с каждой секундой казалась ему все более тяжелой.

– Начинать? – удивился Джайлс. – Себ, ты в курсе, что никто в «Пэн»[58] не примет сборник рассказов. И ни одно другое серьезное издательство. Все ждут новый роман. Это что, отступление, пока ты работаешь над новой книгой? Логичным продолжением «Зубов»?

– Это то, чего хочет он, верно, Себ? – сказала Венди.

Он – довольно необычное и столь почтительно выделяемое местоимение для обозначения автора. В устах Венди оно явно никак не могло относиться ко мне, и это очень сильно сбивало Джайлса с толку.

Джайлс поднял руки, развернув ладони наружу.

– Что, черт побери, здесь происходит?

Персонажи книги – вот с кем он соотнес Венди и Натали. И когда он по-новому взглянул на этих двух женщин, могу поспорить, волосы у него на голове встали дыбом. В эту секунду он, должно быть, подумал о «Желтых зубах» – истории о писателе, жизнь которого была захвачена зловещими членами организации путешественников по астралу – проекционерами.

Джойс и Вероника. Две женщины из этой истории… Две сотрудницы ОПИ. А ОПИ очень похоже на АПР, не так ли?

Джайлс разулыбался. Шутка. Да, он так и подумал, что все это – просто шутка. И удивился, как ловко я его подловил! Это был детально продуманный розыгрыш, так как то, что лежало у него на коленях, без сомнения, было продолжением предыдущего романа. Примерно с полсекунды он придерживался этой теории.

Но сад… Мусорные баки… А как Себ выглядит…

Мы обменялись взглядами, и в одно мгновение Джайлс понял, что в моих глазах не было ни тени юмора, ни намека на какое-то озорство или веселье.

Натали и Венди тоже осознали всю важность момента, так как именно в эту самую минуту Джайлс наконец все понял.

Затем, если говорить вкратце, судя по его бледности, Джайлс припомнил некий образ, который, вполне возможно, мог задержаться в его памяти после прочтения «Желтых зубов». Могу предположить, что это была высокая худая фигура с головой, закрытой грязным мешком, ползущая вдоль стены того самого дома, где он сейчас сидел.

Он опустил глаза и прочитал первую строку рассказа, озаглавленного «Оковы пали. Мы освободились».

Я знаю это вступление наизусть, потому что это было самое первое, что М. Л. Хаззард передал мне утром третьего дня моего пребывания в Торе, когда я стал его соавтором.

«И вышли они из-за деревьев. Очень худые люди. И кричали они от радости, потому что один из них сказал, что видел свет. Все они скрылись во тьме тоннеля – и наступила тишина».

Глава 31. Река тьмы

– Они предали тебя… Видишь, как они теперь живут. Видишь! Они дезертировали – бросили тебя. Обогатились. Присвоили себе деньги организации. Пока ты прозябаешь здесь, они жируют. Где они сейчас? Скажи мне! Где Юнис и Ида? Где Венди и Натали? Где? Где они? Где те, кто сменил свои имена, чтобы сбить тебя со следа, и кто пытается жить совсем в другом месте без твоего присмотра? Ты чувствуешь их присутствие здесь? Нет! Потому что они ушли! Испарились. Бросили тебя здесь совсем одного. Они предпочли комфорт твоей миссии! Им не интересны ни твои идеи, ни твое состояние. Они больше не верят в твое величие!

Ночь за ночью я лежал на кровати Дианы. Лежал, крепко зажмурив глаза, в те часы, когда дом был буквально перенаселен, и разговаривал с темнотой. Я выкрикивал во тьму это и еще много всего.

Вам никогда не приходило в голову, что, когда вы разговариваете сами с собой, кто-то слышит вас? Вы не имеете представления о том, что может скользить мимо вас в это мгновение, украдкой, но полное решимости, неуверенное в том, кто оно и где находится, но юркое и верткое, с быстро трансформирующимися руками. Оно слушает затихающее эхо ваших слов, которые, затихая здесь, начинают звучать там…

Поверьте мне: рано или поздно что-то обязательно услышит вас, надо только выбрать нужное место и нужное время.

Днем, после такого количества изматывающих ночей, я пробирался в комнаты, которые когда-то занимали М. Л. Хаззард и Диана. И по всей этой небезопасной зоне сеял семена раздора, а мои рассказы о новой жизни его бывших адепток давали им возможность прорасти и укорениться.

Повсюду, во всех комнатах, я оставлял портреты Венди и Натали. На туалетном столике, на тумбочке у кровати, на полу и на подушках – повсюду лежали их изображения. Я цеплял их фотографии, сделанные в моем старом доме, к раме зеркала, из которого он смотрел на меня. Клал их в пустые карманы одежды. Развесил их по стенам спальни. На карточном столе больше не было карт – только перевернутые фотографии Венди и Натали.

В конце каждой недели, когда они забирали меня из Тора и на несколько часов увозили домой, чтобы я вел необходимую работу, способствующую их обману, я делал снимки и распечатывал их на принтере.

Если Венди уходила по магазинам или позагорать на моем балконе, Натали оставалась присматривать за мной. Я фотографировал ее вместо того, чтобы выполнять многочисленные обязанности, которые они мне навязывали: оплачивать коммунальные платежи, вести переговоры с моим агентом и издателями или по моей кредитке покупать им разные предметы роскоши, на которые они стали чрезвычайно падки, с тех пор как вторглись в мой дом и мою жизнь.

Да, я снимал Натали с ее новой прической, мирно дремлющую на моем диване, снимал Венди, уснувшую под теплыми лучами летнего солнца на моем шезлонге под зонтиком на моем балконе.

Я тайно фотографировал этих стойких приверженцев АПР, обедающих в моей столовой и пьющих вино из моих личных запасов. Я исподтишка фотографировал их спящими и бодрствующими. Среди всех их многочисленных фотографий я помещал фотографии своего дома, его внутренних помещений и фасада, каким он был раньше – красивым и светлым местом, которым я гордился. Я делал снимки и помещал их в разные места, туда, где их можно было увидеть. Чтобы некто связал два образа.

На диктофон я записал рассказ о своей печальной судьбе, который должен был усугубить их обман, их предательство. Пока не кончатся батарейки, мой голос будет звучать в спальне и гардеробной Дианы на случай, если она когда-нибудь сможет вернуться и оказать хоть какое-то воздействие на мрачное призрачное существование несчастного узника этого темного, заброшенного всеми уголка Дартмура.

И когда она задержится, чтобы дотронуться до своих некогда прекрасных одеяний своими исчезающими на глазах костяными пальцами, возможно, она услышит мои мольбы. Сама тьма над потолком, пронизывающая в этом месте мир живых – в месте, где так много силы и энергии кануло в небытие, – услышит мои мольбы.

Я вступил в заговор с пылью и тенями, и всеми теми, кто, согнувшись в три погибели и раскачиваясь от усталости, проходил или проползал мимо. Опустившись на колени, я полз к потоку и громко разговаривал с высохшими, серыми, потерянными душами.

Как попугай я снова и снова твердил о клятвопреступницах, занявших мое место, о том, что живые проекционеры оставили свой пост и бросили всех вечно ползать во тьме без малейшей надежды увидеть свет.

В каждой комнате, в каждом углу я снова и снова повторял их имена: «Юнис и Ида, Натали и Венди. Предатели!»

– Помогите тому, кто попал в ваш дом! – кричал я повсюду, в самых отдаленных и темных углах этого здания, вцепившись ногтями в собственное лицо.

Нацепив на себя украшения Дианы, завернувшись в ее старое тряпье, с развевающейся бородой, оскалив зубы и устремив взор к небу, я кругами бродил по розарию вместе с другими. Я ревел словно раненый зверь:

– Предательство! Предательство! Тебя предали, Мастер!

Я уходил в лесную зону к тем, кто скулил и ползал там меж деревьев, и снова взывал к справедливости:

– Доктор, все ваши сотрудники скрылись! Они сбежали! Бросили вас! Вас бросили здесь, в этой земной сфере!

Восемь недель спустя мне уже нечего было терять, за исключением той части меня, которая еще светилась, но уже все чаще вспыхивала и гасла, оставляя лишь тлеющие угольки, которым предстояло скоро угаснуть навсегда.

Я знал, что меня в конце концов услышали. И я знал, что добрый доктор был очень зол. Когда он начинал буйствовать и орать, я затыкал уши тряпками.

– Сегодня вечером они явятся. Посмотри на их одежду, на украшения. Почувствуй аромат духов, который распространяют их предательские тела. Посмотри на них, на тех, кто предал тебя, бросил тебя, оставил тебя… Призови их к ответу, и пусть они ответят за все свои прегрешения. Лен! Лен! Лен! Тощий Лен доставит их к тебе!

Это должно было случиться сегодня вечером, когда я ожидал их еженедельного прихода за моими записями. Как только я запалю фитиль, обратного пути уже не будет.

* * *

В кладовых подвала я нашел много канистр, бутылок и контейнеров со спиртом, керосином и бензином, которым, вероятно, когда-то заправляли старые газонокосилки. Некогда, в то время, когда Хаззард еще был жив, они, должно быть, урчали и рычали под его окнами, из которых он молчаливо оглядывал свои владения. Всем этим я пропитал подвал.

Все документы из папок пошли на растопку или были использованы мною как фитили, бикфордовы шнуры и прочего рода запальные материалы. Все копии «Мутаций Теофаника» Марка Фрая были разорваны, пропитаны найденными жидкостями и разбросаны по спальням «бывших». Я пропитал все, что показалось мне легковоспламеняющимся и взрывоопасным.

Наверное, сегодня вечером, когда призраки «бывших» вновь вернутся в свою обитель, чтобы корчиться от боли на потолке или ползать по коридорам, даже они увидят этот яркий свет, который, словно маяк, разгорится на этом месте. Мне нравится думать об этом.

Либо мне предстоит вечно наматывать бесконечные круги по розарию в поисках света, либо я выйду отсюда освобожденным, хотя и совсем другим человеком. Для себя я решил, что эта пятница станет днем моего пробуждения.

Что бы ни уготовил мне предстоящий вечер, я поклялся, что не проведу еще одну ночь как единственная живая душа в Торе. АПР и все ее сотрудники, очевидно, так и не смогли за всю свою долгую деятельность со дня основания понять, что у всего в этом мире есть предел. И к этому времени я, честно говоря, давно достиг своего собственного.

Я спрятался от Иды-более-известной-мне-под-именем-Венди и от Юнис-которую-знал-под-именем-Натали.

В назначенный час я не буду, как обычно, встречать их у ворот. Я заставлю их войти, вернуться в свой дом.

Им это не понравится. К этому времени, со дня нашего одностороннего соглашения, они наверняка уже решили никогда больше не видеть Хантерс Тор Холл, не говоря уже о том, чтобы ступить за его ворота. Но они прибыли на моей машине и пошли меж деревьев, чтобы отыскать меня. С верхнего этажа я наблюдал, как они медленно продвигались вверх через заросшие травой террасы, преодолевая их одну за другой. Я прятался от них.

Они искали меня в подвале, искали в коттедже, в лесу, в комнатах, которые когда-то назывались Элизиум и Земля Вечного Лета, и в каждой спальне, откуда много лет назад стартовали проекционеры.

Я слышал их крики, когда они замечали оставленные мной знаки осквернения их святынь: перевернутые и опустошенные шкафы, хранившие многолетнюю историю их организации.

Я слышал, как бешеный стук их шагов замер перед лестницей, ведущей в его апартаменты, в белый коридор с чередой черных дверей.

Я слышал их напряженный свистящий шепот, похожий на шорох скребущихся мышей под половицами старых домов. Думаю, они спорили о том, кому предстоит подняться наверх, чтобы узнать, не прячется ли писатель в том месте, куда ему было запрещено ходить, – в том самом месте, куда теперь заказан путь любому, особенно им самим.

Они отступили, и я услышал, как каблуки их новых туфель на усталых ногах застучали вниз по лестнице. Я заподозрил, что они могут добраться до машины и уехать обратно в мой дом. Возможно, они больше не могли проецироваться, и теперь для них все было не так просто. Хотя, вполне вероятно, позже они смогли бы вновь войти в контакт со своими неугомонными духами и, прибегнув к их помощи, подольстившись ли или пообещав им что-то, напустить на меня своих зловредных смертоносных призраков.

Они направлялись к машине.

С третьего этажа я наблюдал, как они продирались сквозь высокую траву на террасах.

И я выбрал момент.

То, что долгими ночами я шептал снова и снова, я внезапно выкрикнул:

– Они здесь. Здесь! Юнис, Ида, Венди, Натали, Юнис, Ида, Венди, Натали… Предательницы! Видишь, как они драпают! Они тратят твои деньги! На себя! Змеи!

Я пронес этот клич через каждую комнату старого особняка до самого подвала.

Я поджигал эту старую пыльную могилу по мере того, как спускался все ниже и ниже, комнату за комнатой.

Деревянные доски пола и перекрытия были старыми и отсыревшими, но краска на стенах занялась гораздо раньше, чем я ожидал. Горячие угольки от сгоревшей бумаги попали в щели между досок пола: там оказалось столько хлама и мусора, жаждущего света и огня не менее, чем те, что бродили здесь по ночам в своих поисках.

Я даже не представлял, появится ли здесь Тощий Лен. Я никогда не видел его в Торе. Он мелькал в моих снах, я видел его краем глаза в собственном доме и далеко среди деревьев во время той памятной прогулки по побережью, но в Торе он никогда не появлялся. Среди всех тех ужасов, в которые погрузил меня дом, его отсутствие было единственной дарованной мне милостью.

До этого дня.

О, это был поистине знаменательный день – весь расцвеченный золотом и искрами летнего солнечного света. Я видел на мили вокруг – все долины и холмы Дартмура, – мне прекрасно был виден многоуровневый сад и передний двор Холла.

Я смотрел из окна первого этажа. Я заранее открыл ставни. Вокруг меня и на верхних этажах уже клубился дым, летели искры и потрескивал огонь. Глаза мои слезились, и сквозь пелену дыма все предметы казались размытыми, но все-таки я увидел его.

Тощий Лен.

Словно от ветра, трава стелилась по земле под его ногами. Этот ветер позже раздул пожар в особняке в адское пламя, обратившее все в черные обгорелые останки с обрушившейся крышей.

Я лишь мельком видел Тощего Лена – темную длинную тень, скользнувшую, словно порыв ветра пробежал вперед, взъерошив макушки травы. Он был похож на ужасное раненое насекомое, когда подобрался совсем близко к тем, за кем был послан.

А потом я услышал их крики. И отвернулся.

Скрючившись на грязных досках пола, я как безумный рвал на себе волосы, затем заткнул уши пальцами.

Я не стал смотреть, как Тощий Лен схватил вторую из них. Но я видел, как он атаковал первую. Думаю, это была Натали. Он будто вырос на три сотни футов, мешок внезапно натянулся на лице, и вверх взметнулись длинные костлявые руки в туго натянутых черных рукавах. Пугало в лохмотьях, движущееся гигантскими шагами, нападающее… Мне показалось, он внезапно резко обрушился вниз – и к небесам вознесся безумный женский вопль, должно быть, его было слышно на мили вокруг.

Вторая упала в высокую траву. Была ли она настолько обессиленной или слишком напуганной, чтобы пошевелиться? Не знаю, мне не представилось случая поинтересоваться.

Я присел на корточки среди дыма и гари, сжимая руками голову и дрожа всем телом, я думал о том, что буду следующим, за кем он придет, и что в этот самый день Лен добавит еще три души к ночной процессии Тора.

Кашель раздирал мои легкие, дым разъедал глаза, и слезы текли ручьем. Я больше не мог оставаться в здании и ушел через кухню. Проходя по нижнему этажу, я оставлял все двери распахнутыми, чтобы ветер способствовал лучшему исполнению моих планов. В некоторых местах огонь затухал, когда бумага прогорала, в других горел не переставая. В конце концов он, как и хозяин этого особняка, разъярился, и пламя охватило весь дом.

Я долго стоял снаружи, зажмурившись, и ждал… Но он так и не пришел за мной.

Тощий Лен.

Не знаю почему, но его глаза в прорезях грязного мешка в тот день, когда в особняке его хозяина уже повсюду полыхал пожар, высматривали только женщин.

У меня было не так много времени для выполнения следующей части своего плана. Возможно, полыхающий на холме дом привлечет чье-то внимание, и кто-то, живущий рядом или просто проходящий мимо по какой-нибудь отдаленной дороге, вызовет спасательную службу. Со временем дым все равно увидят; может быть, позже вечером, когда все еще будет светло, а огонь уже доберется до деревянного основания дома.

При помощи старой лопаты, на которую я наткнулся в садовом домике, я заранее вырыл две могилы в ближайшем лесу. Туда я отвез на старой тачке тела последних членов АПР. Это транспортное средство Венди и Натали в течение нескольких десятилетий использовали для того, чтобы перевозить продукты от ворот до своего жилища. Перед тем как отвезти останки опальных слуг на импровизированное кладбище, я прикрыл их лица какими-то старыми простынями.

Мне потребовались остатки всех моих сил, чтобы отвезти их в лес и свалить в приготовленные для них могилы. Не говоря ни слова, я закидал их скрючившиеся на дне тела землей. Это было место, куда через густую листву деревьев никогда не проникают солнечные лучи и где земля всегда остается мягкой и влажной.

После этого я бросился бежать.

Я плакал как ребенок то ли от безумной радости, то ли от безысходной тоски, то ли от боли, то ли от облегчения, а может, от всего сразу. Я бежал по траве, стараясь не оглядываться назад, боясь, что кто-нибудь будет преследовать меня на заросших лужайках.

В лесистой части парка я мчался вперед, не разбирая дороги, натыкаясь на скрытые плющом дорогостоящие причуды, пугая взлетающих при моем приближении бабочек, жуков и птиц.

Я даже прикрыл ворота за своей спиной и вдвое быстрее кинулся дальше, испытывая головокружение от переутомления, ужаса и восторга.

Я испытал странное чувство, когда снова вел свою машину. И еще более странное, когда провел ночь в своей собственной постели, один, и никто не ползал около моих ног, задавая свои проклятые бесконечные вопросы, не имеющие никакого значения. Никто не вставал внезапно около моей кровати, в изножье ее я не видел ничьих дрожащих изможденных спин с выпирающими позвонками. Ничьи ноги не мельтешили надо мной в воздухе – никого не затягивала темная бездонная вода.

Но я видел сон.

Мне снилась хрупкая женщина в небольшой шляпке. Ее темные глаза были частично скрыты тонкой вуалью. Одинокая молчаливая фигура стояла в конце пирса и смотрела, как я бежал по береговой линии из опилок.

Мои ноги вязли и тонули в опилках, я заваливался вперед и совсем уже не мог двигаться, а она все стояла и смотрела на меня.

Может быть, она ждала еще кого-то, кто присоединился бы ко мне в этом месте, где черные воды моря баюкают пыль мертвых деревьев.

КОНЕЦ [СНОВА, НА ЭТОТ РАЗ]

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить Сесилию Грин (автора книги «Опыт существования вне тела») и Роберта Круколла («Величайшее приключение», «Намеки бессмертия», «Справочник по астральным проекциям», «Изучение и практика астральных проекций»), чьи исследования оказали неоценимую информационную поддержку в развитии идей, положенных в основу этой истории, а также Фрэнсис Вин – за книгу «Кем была доктор Шарлотта Бах?», которая послужила материалом для прообраза колоритного прошлого М. Л. Хаззарда.

Я также высоко ценю поддержку, энтузиазм и проницательность моего редактора Уэйна Брукса и всех сотрудников издательства «Пэн». Особую благодарность хотелось бы выразить Джону Джарольду, Джули и всем «обитателям» Готэма, а также моим родителям. Я также очень благодарен Анне и Ионе Нэвилл, Саймону Нэвиллу, Мелиссе и Даррену Томас и Хью Симмонсу за их советы и поддержку. Кроме того, мне хотелось бы выразить свою признательность разнообразию живописных окрестностей моего дома в Торбей, которые вдохновляли меня и служили мне местом написания этой книги. Дары залива.

Хочу поблагодарить литературных критиков и рецензентов, которые постоянно поддерживают мои книги и которые вступились за «Потерянную девочку» – роман о разных видах кошмаров: Джима МакКлауда и Кита Пауэра, блогеров сайта «Ginger Nuts of Horror»; Шона Китчинга, пишущего для сайта «The Quietus»; редакцию журнала SFX; Чарли Отона и редакцию журнала «SciFiNow»; Слэша, Эрика Брауна из «The Guardian»; Дэвида Митчелла из «The Independent»; Джеймса Лавгроува из «Financial Times»; Фреда МакНамару из журнала «Star Burst»; Сапиента, ведущего в «Фейсбуке» страницу «Pop Mythology»; Пабло Чизкейка, одного из авторов сайта книжных новинок и букинистических книг «Eloquent Page»; модераторов страницы «Dirge Magazine» в «Фейсбуке»; Энтони Уотсона, блогера сайта «Dark Musings»; сайт Деза Льюиса «Dreamcatcher: Gestalt Real-Time Reviews»; Пэм Норфолк из «Lancashire Evening Post»; Мари О’Риган из «SciFiBulletin»; Алекса Клюнесса и весь отдел художественной литературы сайта Tor.com; Терезу Дервин и сайт «Terror Tree»; Мексин Гроувз, Шейлу М. Меррит, авторов сайтов «Diabolique Magazine» и «Upcoming4.me»; Кэрри Бьюкенен, автора блогов по обзору книг в жанре ужасов «Horror Blog» и «Steph’s Book Blog»; Натана Баллингруда, Теда И. Грау, Ф. Р. Толлис, Джейсона Арноппа, Гэри Фрая, Гэри МакМахона, Марка Морриса, Рича Хоукинса, Пэтти Дойл, Мэтью Фраера, Джонатана Вуда, Дайала Атата и Руба Насералдина из группы читателей в Дубае; Британское сообщество писателей фэнтези; еженедельник «SciFi Weekender 7»; журнал «Nightmare»; Джона Коннолли, Брайана Дж. Шауэрса, Пола Меллоя, Мэтью Райли, Тоби Кларка и всех моих друзей и подписчиков в социальных сетях.

Наконец, мне хотелось бы выразить благодарность читателям, вместе со мной бродившим по этим сферам и довольно далеко продвинувшимся по пути моих страхов, а также тем, кто только присоединяется к нашему сообществу…

Примечания

1

И́замбард Ки́нгдом Брюне́ль (1806–1859) – британский инженер, одна из крупных фигур в истории Промышленной революции XIX века. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

МДМ – метиле́ндио́ксиметамфетамин (или экстази).

3

Mercyful Fate – датская группа хеви-метал.

4

Venom – британская метал-группа.

5

Bathory – шведская музыкальная группа, внесшая значительный вклад в развитие блэк– и викинг-металла.

6

Джон Фа́нте (1909–1983) – американский писатель и сценарист итальянского происхождения. Автор романов и коротких рассказов.

7

Артур Мэкен (1863–1947) – псевдоним Артура Льюэлина Джонса, валлийского писателя и мистика конца XIX – начала XX века.

8

Алджернон Блэквуд (1869–1951) – английский писатель и путешественник, один из ведущих авторов-мистиков, классик литературы ужасов и рассказов о привидениях первой половины XX века.

9

Имеется в виду Герберт Рассел Уэйкфилд (1888–1964), английский писатель, автор рассказов о привидениях.

10

Джеймс Герберт (1943–2013) – один из самых известных английских писателей в жанре ужасов.

11

Монтегю Роудс Джеймс (1862–1936) – английский писатель, историк, специалист по Средневековью, ректор Королевского колледжа в Кембридже (1905–1918) и Итона (1918–1936). Вошёл в историю мировой литературы как крупнейший мастер рассказа о привидениях.

12

Мэ́тью Фипс Шил (1865–1947) – британский писатель, работавший в жанрах литературы мистического ужаса, раннего фэнтези и научной фантастики.

13

Ро́берт Э́йкман (1914–1981) – английский писатель, известный сборниками рассказов в жанре хоррора, или историй с привидениями, которые сам, однако, называл просто «странными рассказами».

14

Джо́зеф Джон Кэ́мпбелл (1904–1987) – американский исследователь мифологии, наиболее известный благодаря своим трудам по сравнительной мифологии и религиоведению.

15

Ричард Артур Уоррен Хьюз (1900–1976) – британский писатель и драматург, «отец» европейского радиоспектакля. Часть его ранних рассказов («Странник», «Призрак», «Локомотив», «Ночь в коттедже» и др.) непосредственно относятся к фантастике, мистике и жанру ужасов или же имеют фантастические элементы.

16

Фрэ́нсис Бэ́кон (1909–1992) – английский художник-экспрессионист, мастер фигуративной живописи. Основной темой его работ является человеческое тело – искаженное, вытянутое, заключенное в геометрические фигуры, на лишённом предметов фоне.

17

Остин Осман Спейр (1886–1956) – английский художник-оккультист, выдвинувший теорию автоматического письма и рисунка, основанную на взаимоотношении сознания и подсознания.

18

Ален Рене (1922–2014) – французский режиссер-сценарист, продюсер и актер, классик французского кино. Получил международную известность за фильмы «Ночь и туман», «Хиросима, любовь моя» и «В прошлом году в Мариенбаде».

19

Томас Найджел Нил (1922–2006) – английский сценарист, лауреат премии Сомерсета Моэма, дважды номинант на премию BAFTA за лучший сценарий для британского фильма.

20

Деменция с тельцами Леви – предположительно, является второй после болезни Альцгеймера по частоте среди нейродегенеративных заболеваний. Характерны рецидивирующие визуальные галлюцинации и выраженные колебания внимания и интеллекта в течение дня.

21

WHSmith – британская сеть книжных магазинов, наряду с книгами торгующая канцелярскими товарами, газетами и журналами, а также игрушками и кондитерскими изделиями.

22

Хей-он-Уай (Hay-on-Wye) – небольшой город в Южном Уэльсе, известный своими книжными и букинистическими магазинами. Место проведения множества книжных ярмарок и фестивалей.

23

Уолтер Джон Де Ла Мар (1873–1956) – английский поэт, писатель и романист, наиболее известный работами в жанрах мистической фантастики и детской литературы.

24

«Scuzz» – с 2003 по 2018 г. был британским круглосуточным телеканалом с рок-музыкой и металлом.

25

Джордж Оливер Онионс (1873–1961) – английский писатель, автор около сорока детективных, исторических и научно-фантастических романов и сборников рассказов, из которых наиболее известна повесть «Манящая».

26

Пекэм Рай Коммон – в настоящее время парк в Саутуорке (Англия). В XVIII веке – излюбленное место прогулок поэтов и художников. В 1760 году Уильям Блейк утверждал, что видел здесь ангелов.

27

Альфред Теннисон (1809–1892) – английский поэт, наиболее яркий выразитель сентиментально-консервативного мировоззрения Викторианской эпохи, любимый поэт королевы Виктории, которая дала ему почетное звание поэта-лауреата и титул барона, сделавший его в 1884 году пэром Соединённого Королевства.

28

Макс Гендель (1865–1919) – американский оккультист, мистик, ясновидящий, эзотерик, розенкрейцер, писатель и астролог; один из зачинателей современной астрологии в США, выдающийся христианский мистик Америки.

29

Садху – термин, которым в индуизме и индийской культуре называют аскетов, святых и йогинов, более не стремящихся к осуществлению трех целей жизни индуизма: камы (чувственных наслаждений), артхи (материального развития) и даже дхармы (долга).

30

Август Уильям Дерлет (1909–1971) – американский писатель в жанрах фэнтези и ужасов, страстный поклонник Лавкрафта, посвятивший жизнь пропаганде его творчества.

31

ИСС (ISA) – индивидуальный сберегательный счет (Individual Savings Account).

32

Фи́лип А́ртур Ла́ркин (1922–1985) – британский поэт, писатель и джазовый критик.

33

Emperor – норвежская блэк-метал-группа, основанная в 1991 году и оказавшая значительное влияние на развитие жанра. Ранние альбомы Emperor заложили основу симфонического блэк-металла.

34

Frenzy – имеется в виду группа Blood Frenzy, члены которой сыграли немалую роль в другом романе Адама Нэвилла «Ритуал».

35

The 13th Floor Elevators – американская рок-группа, основанная в Остине. Одна из первых групп психоделического направления рок-музыки.

36

Coil – британская электронно-экспериментальная группа, созданная Джоном Бэлансом в Лондоне в 1982 году; один из наиболее известных и влиятельных коллективов постиндустриальной музыки.

37

Здесь перечислены разные города Великобритании.

38

Правовые, или юридические, максимумы – продажа и поставка ряда синтетических наркотиков, более известных как новые психоактивные вещества, появившихся в Великобритании в 2008 году. С 2016 года считаются вне закона.

39

Q & A (англ. «questions and answers» – вопросы и ответы) – ряд телевизионных шоу на австралийском и некоторых британских телеканалах.

40

BSc – бакалавр естественных наук.

41

MBSH – медицинский бакалавр по научному применению гипноза (последние две буквы аббревиатуры явно были изобретены самим Хаззардом).

42

DPsy – доктор психиатрии.

43

Ко́лин Ге́нри Уи́лсон (1931–2013) – английский писатель-фантаст и философ, автор более чем 80 книг в области литературной критики, музыки, криминологии, социологии, истории, сексологии, философии, оккультизма.

44

А́ртур Кёстлер (1905–1983) – британский писатель и журналист еврейского происхождения, уроженец Венгрии. Наиболее известен благодаря роману «Слепящая тьма» об эпохе «Большого террора» в СССР второй половины 1930-х годов. Писал статьи для Британской энциклопедии. В 1967 году был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

45

Джеймс Дэ́вид Грэм Ни́вен (1910–1983) – британский киноактер, шотландец по происхождению. В течение полувека работал в Голливуде, специализируясь на ролях британских джентльменов.

46

Синдром Пэтти Херст, или Стокгольмский синдром – назван по имени Патрисии Кэмпбелл Херст, похищенной в 1974 году леворадикальной террористической группировкой и перешедшей на сторону захватчиков. Позже психиатрическая экспертиза подтвердила наличие у девушки посттравматического расстройства психики, вызванного переживанием интенсивного страха, беспомощности и крайнего ужаса.

47

Газла́йтинг – форма психологического насилия, главная задача которого – заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности. Психологические манипуляции, призванные выставить индивида «дефективным», ненормальным.

48

Neurosis – калифорнийская авангардная метал-группа. Through Silver in Blood – название ее пятого альбома.

49

Тихий вагон (англ. quiet carriage) – в Европе первые и последние вагоны шести– и восьмивагонных составов и последние вагоны четырехвагонных составов называются «тихими», так как здесь запрещено использование мобильных телефонов (только виброзвонки), а также музыка и громкие разговоры.

50

Doom Bar – английский горький эль, выпускаемый на пивоварне Sharp’s Brewery.

51

Палладианизм, или Палладиева архитектура, – ранняя форма классицизма, выросшая из идей итальянского архитектора Андреа Палладио. В основе стиля лежат строгое следование симметрии, учет перспективы и заимствование принципов классической храмовой архитектуры Древней Греции и Рима.

52

Aga – теплосберегающая печь. Изобретена в 1922 году физиком лауреатом Нобелевской премии Густавом Даленом. Производится в Англии с 1932 года.

53

Тирольская (баварская, егерская, альпийская) шляпа – головной убор, имеющий трапециевидную тулью с мягкой продольной складкой и поля средней ширины, опущенные спереди и подвернутые наверх с задней стороны. Выполняется из мягкого серого, коричневого, но чаще зеленого фетра.

54

Кайл Фриман (Kyle Freeman) – главный персонаж другого романа А. Нэвилла – «Судные дни».

55

Кру – город в графстве Чешир в Великобритании.

56

CalorGas – компания по поставке сжиженного газа. Была основана в 1935 году и является одним из крупнейших в Великобритании поставщиков.

57

HMRC – налоговый орган Великобритании.

58

Pan Books – британский импринт в составе издательского дома Pan Macmillan.

Content

Адам Нэвилл
Под неусыпным надзором

Часть первая. Желтые зубы

Глава 1. Не верь глазам своим…

Глава 2. Слишком тесный покров

Глава 3. Кувшин с узким горлом

Глава 4. Беспокойная ночь

Глава 5. Неуверенность

Глава 6. Вниз по последней лощине

Глава 7. Время вспять

Глава 8. Я могу видеть в отсутствие света

Глава 9. Утонуть в темной комнате. Воскреснуть в белом свете

Глава 10 Препятствия на Пути

Часть вторая. В плену собственного тела

Глава 11. Здесь меня больше нет

Глава 12. Вторая смерть

Глава 13. Я и вправду видел свою сестру

Глава 14. Серые земли

Глава 15. Бесплотные обитатели Царства Теней

Глава 16. Темный, медленно надвигающийся поток

Глава 17. Два меня в одной комнате

Глава 18. Прорвавшись сквозь облака

Глава 19. Встань у двери и дай ей себя забрать

Глава 20. Тугая перчатка, стянутая с пальца

Глава 21. Побег от злобных сил

Глава 22. Неси меня нежно, мягко ступая босыми ногами

Глава 23. Она поманила, и я пошел

Глава 24. Сотни невидимых шнуров

Глава 25. Сброшенное одеяние

Глава 26. Кромешная тьма, бесконечность

Глава 27. Сбрось свой саван

Часть третья. Сквозь туман

Глава 28. Моя душа поднималась, дрожа

Глава 29. Глядя на себя из Ничего

Глава 30. В теле моего воскрешения

Глава 31. Река тьмы

Благодарности

Примечания