Сергей Пономаренко

Ночи темной луны

Роман

Все события и герои вымышлены. Любые совпадения с реальными личностями случайны.

Правды есть две: одна объявляется вслух, другая хранится глубоко внутри, но обе они — и та и другая — не являются истинными, ибо подвержены времени и обстоятельствам.

Из разговора

Это было, когда эра мобильных телефонов, фастфудов, телевизионных танцполов лишь начиналась, на рынках заправляли братки в спортивных костюмах и стрельба на улицах была нормой — в лихие 90-е…

Из разговора

Пролог. Глухая ночь. 23 октября 199… года

1. Лариса. 00 часов 5 минут

На экране телевизора улыбчивая ведущая с глубоким декольте предоставила слово гостье программы, известному астрологу и нумерологу Лилии Романовой.

— Черной луной, или Темной луной, называют особый период, который бывает раз в месяц, — начала вещать миловидная женщина со светлыми волосами, уложенными в аккуратную прическу. — Это два дня до новолуния и два дня после новолуния. В дни Черной луны любая деятельность проходит с препятствиями и имеет неблагоприятные последствия. В астрологии дни Черной луны называются «дни Гекаты[1]». И этот период приходится для нас на канун Хеллоуина. В это время нас ожидает еще одно редкое астрономическое явление, связанное с взаимным расположением планет. Его также называют Черной луной. Как известно, в году 12 месяцев, соответственно, полнолуний и новолуний тоже должно быть по 12 каждый год. Но за счет того, что лунный календарь имеет свои особенности, он не совпадает с нашим обычным календарем, и иногда вместо 12 новолуний мы имеем 13-ю новую луну в году. Соответственно, она становится второй новой луной в одном из месяцев, и именно ее называют Черной луной. Это происходит в среднем раз в 2,7 года, и именно такое явление ожидается 30 октября, накануне Хеллоуина.

— Это будет встреча двух Черных лун? — Ведущая показала в улыбке идеально ровные белые зубы. — У меня даже мороз по спине прошел, звучит как-то жутковато. Что в эти дни можно делать, а чего нельзя?

Щелкнув пультом, я выключила телевизор.

«Время Черной луны! В моей жизни „темный период“ уже долгое время не прекращается, и ночное светило к этому не причастно. Психотерапевт меня предупредила, чтобы через себя я пропускала только позитивные эмоции. Но где их ночью найти, если весь ночной телеэфир наполнен фильмами-хоррорами? Даже эта, вроде как познавательная программа навевает печальные мысли. Ночью лучше спать. Может, удастся увидеть во сне что-нибудь светлое и приятное. А если бессонница?! Успокоительные капли мне больше не помогают заснуть. Перейти на снотворное? У бабушки были таблетки, которые помогали ей заснуть, маленькие, бордового цвета».

После того как замолк телевизор, в комнате установилась глубокая тишина. Встаю с кресла, подхожу к окну и раздвигаю шторы. Высоко в небе виден почти полный лунный диск.

«Со слов астролога, через неделю наступит период Черной луны, или Черных лун?»

В коридоре слышится скрип половиц, и меня обдает холодом — знакомый звук движения кресла-каталки бабушки! И тут же в голове возникает хорошо знакомый старческий голос:

— Лора! С кем ты разговариваешь? Ты не хочешь зайти ко мне?

Дрожа от страха, я подскакиваю к двери и проворачиваю ключ в замочной скважине, закрываюсь. Включаю телевизор, где идет фильм ужасов, но мне лишь бы чем заглушить голос бабушки, похороненной на Байковом кладбище. Там в двух могилах покоятся дед, мама, папа и бабушка. Они с укором смотрят на меня с черно-белых фотографий на стенах, и возникает ощущение, что они незримо присутствуют рядом.

Меня затрясло от страха: в полумраке, царящем в комнате, они выглядят живыми! Включаю верхний свет в люстре, пять лампочек ярко освещают комнату, и фотографии теряют зловещий вид.

Я подхожу, прилипаю ухом к двери и наконец слышу, как поскрипывают половицы в обратном направлении. С облегчением перевожу дух — бабушка едет прочь от моей комнаты.

2. Антон. 00 часов 10 минут

Холодный свет луны блестит на лице жены, скрытом под косметической маской. Она проводит ночи, лежа неподвижно на спине, чтобы, не дай бог, не стереть маску. Она хочет остаться молодой, красивой, желанной и прилагает для этого массу усилий — шейпинг, бассейн, косметика… Желанной не для меня, ее мужа. Жизнь — это история воспоминаний и желаний, форма ее развития — спираль, а содержание — ирония судьбы и фарс.

Четырнадцать лет тому назад мы случайно встретились на вступительных экзаменах. Я — в солдатской форме с сержантскими нашивками, умудренный двухгодичным опытом самостоятельной казарменной жизни, она — испуганная абитуриентка из забытого Богом и людьми райцентра, пытающаяся поступить в вуз. Родительского денежного обеспечения мне тогда хватило, чтобы самостоятельно снять на период вступительных экзаменов однокомнатную квартиру. Галя нелегально ютилась в комнатушке рабочего общежития вместе с четырьмя девчонками. Ее, серую мышку, я мимоходом заприметил в кафе, где мы отмечали окончание экзаменов, еще не зная результатов поступления. Трудно было ее не заметить: она смотрела на меня такими восторженными глазищами! Я пригласил к себе в арендованную квартиру всю компанию. Мы устроили пирушку, помню, было страшно весело.

Ночевать у меня осталась тогдашняя близкая подруга Гали. Черт, даже имя ее вылетело из головы. Ужасно ноет-крутит левая нога, и никак нельзя найти успокоения на широком супружеском ложе, поэтому я обречен на бессонницу и воспоминания.

«Это нервы, а может, сердце? — Я вздохнул. — Скорее всего, и то и другое».

Нежданно-негаданно, через два дня после веселой пирушки, Галя сама вечером пришла ко мне. Я лишь недавно спровадил очередную подружку и собирался улечься спать, когда после робкого звонка в дверь появилась она. Виновато-скромно улыбаясь, сообщила, что зашла поздравить меня с поступлением в вуз — теперь мы однокурсники. Подружка ее не набрала нужного количества баллов и уехала домой.

Галя принесла к чаю кучу свежих пирожков с разнообразными начинками. В ответ я достал недопитую бутылку вина, оставшуюся от предыдущей встречи, и плохо вымытые стаканы с розоватым налетом.

Этот вечер отличался от предыдущих любовных встреч только тем, что у Гали я был первым мужчиной. Наш любовный роман продолжался три дня и три ночи, а потом она уехала домой, к родителям, а я — к себе на родину. Дома я получил от нее три любовных письма и ни на одно не ответил: за работой на родительской усадьбе и вечерними гулянками все было некогда.

Осенью мы вновь встретились: я с желанием прервать наши отношения, она с новостью, что у нас будет ребенок и все разумные сроки для врачебного вмешательства прошли. Свадьбу сыграли сначала у моих, а затем у ее родителей. Правдами и неправдами Галя все-таки сдала экзамены за первый курс и ушла в академический отпуск на год, а затем перевелась на заочное отделение. Когда я окончил вуз, она была еще на третьем курсе.

Это было время активного размножения мелких коммерческих структур, подобно грибам после дождя. Я периодически менял место работы, прельщаясь то более высокой зарплатой, то лучшими условиями труда. Постоянно мотался по командировкам: вначале по просторам всего СНГ, затем — только по Украине. Галя стала работать секретарем-референтом в только что созданном совместном предприятии при речном порте. Ребенок жил у ее родителей в селе. Возвращаясь из командировок, погруженный в свои проблемы, я не замечал происходящих с женой перемен.

Незаметно для меня Галя успела окончить вуз, курсы бухгалтеров и углубленного изучения английского языка. Предприятие, в котором она работала, удачно поучаствовало в распродаже Днепровского речного флота, разрослось, словно на дрожжах, видоизменилось, обзавелось «буферными» организациями и новыми направлениями деятельности, от экспорта металлолома до импорта средств защиты растений, а Галя тем временем продвигалась по карьерной лестнице. Бухгалтер, финансовый директор, вице-президент и, как оказалось в дальнейшем, самое главное — любовница президента компании, низкорослого сорокапятилетнего мужчинки с гипертрофированным самомнением, в хорошо сшитом костюме, скрывающем живот и демонстрирующем большие финансовые возможности и не меньший апломб, отца двоих детей от второй жены. Она стала его доверенным лицом, его вторым «я».

Без нее президент не выезжал ни за границу для «переклички» своих тайных счетов, ни в командировки в курортные места для поправки пошатнувшегося от непомерных нагрузок здоровья.

По мере продвижения по служебной лестнице и установления близких отношений с руководителем фирмы росло благосостояние нашей семьи. Взамен нашей однокомнатной Галя купила трехкомнатную квартиру в новом доме. Квартиру обставила по своему вкусу, обзавелась автомобилем «тойота», забрала ребенка из села и наняла гувернантку.

Теперь Галя совсем не походила на ту простоватую, угловатую девчушку с восторженным взглядом огромных фиалковых глаз. Она приобрела вид преуспевающей деловой женщины с соблазнительной фигурой, модельной стрижкой и тонко выраженным налетом сексапильности. Фитнес и салоны красоты стали неотъемлемой частью ее жизни.

В то же самое время фирма, в которую я вошел как соучредитель и вложил те небольшие накопления, которые у меня имелись, благополучно развалилась. Вот уже два года я не могу найти работу сообразно своим запросам и накопленному опыту. Благодаря высокой зарплате Гали, как официальной, так и «в конверте», наша семья не ощущает финансовых затруднений, так что я могу не спешить «надевать хомут» на шею. Должности, которые мне предлагали, меня не устраивали, то из-за низкой зарплаты, то ввиду их непрестижности. Разве мог я согласиться работать простым менеджером, когда последняя запись в трудовой книжке — «заместитель генерального директора»?

Но вот однажды, при очередной попытке заставить подросшую дочь вымыть посуду, она указала мне мое место в доме: «Папа! Мама зарабатывает деньги для семьи, я учусь в школе, и притом хорошо, а ты дома не знаешь, чем себя занять. Займись хоть этим делом!»

Я пытался скандалить, отстаивать суверенные права супруга, главы семьи, выследил и уличил жену в неверности. Но Галя, вместо того чтобы валяться у меня в ногах, просить прощения, категорически заявила: «Если тебя это не устраивает, можешь выметаться вон и устраивать свою жизнь так, как хочешь!» При этом само собой подразумевалось, что с меня хватит чемодана и вокзала. Сгоряча я так и сделал, одумался, только сев в электричку метро.

Возвращение к родителям в село меня не устраивало, денег, чтобы арендовать квартиру в Киеве и жить отдельно, у меня не было, а хорошо оплачиваемую работу быстро не найдешь. Умерив гордость, сцепив зубы, я вернулся домой. Галя встретила меня как ни в чем не бывало, словно я с чемоданом вышел прогуляться. На время я похоронил в себе обиду, затаился и больше не шел на открытый конфликт.

Галя боялась сама водить автомобиль, поэтому оформила на меня доверенность на вождение «тойоты» и время от времени давала мне небольшие поручения. Теперь у меня были свои «колеса», я ездил куда хотел, получал деньги на бензин и на карманные расходы. Я больше не претендовал на близость с женой, это ее вполне устраивало. Каждый из нас жил своей жизнью, не вмешиваясь в жизнь другого. На день рождения наших родителей мы вместе ездили их поздравить, изображая благополучную, любящую, преуспевающую семью на зависть всем соседям. Лили бальзам на душу нашим родителям.

Слова Блеза Паскаля как нельзя лучше характеризовали мое положение и состояние души: «Удел человеческий — переменчивость, скука, тревога. Описание человека — зависимость, жажда независимости, нужда». Я был зависим от жены, но и она, в свою очередь, была зависима от любовника, а тот — от своего бизнеса. Наши судьбы оказались связанными, но я надеялся, только на время. Я терпеливо ожидал своего часа.

Два месяца тому назад я познакомился с женщиной, которая перевернула всю мою жизнь, заслонила собой мир, заставила меня по-новому посмотреть на жизнь.

Вначале все складывалось прозаически. На Печерске, позвонив из таксофона, я уже отходил от кабинки, когда молодая симпатичная девушка лет двадцати семи слезно попросила у меня телефонную карточку. Номер у нее все никак не набирался, а вид был встревоженный, видно, звонок и в самом деле был очень важным, и я по-джентльменски подарил ей карточку.

Покраснев от смущения, она запротестовала. Тогда я написал на клочке бумаги номер своего домашнего телефона и вручил ей. Больше не слушая возражений, я сел в «тойоту» и уехал. Я не рассчитывал на продолжение знакомства, так как с виду она была уж слишком строга, неприступна. «Словно училка в школе» — так я определил ее профессиональное амплуа, и впоследствии оказалось, что был совершенно прав.

Она позвонила на следующий день и пояснила, что чувство долга и чужая телефонная карточка мешают ей спать. Я засмеялся и пообещал помочь разрешить эти сложности. Через день мы встретились в кафе, познакомились. Ее звали Аня. За разговорами мы забыли, что послужило поводом нашей встречи. Потом были еще встречи, но уже без повода, а из желания общаться.

Пользуясь тем, что мы с ней ничего не знаем друг о друге и единственным связующим звеном остается мой телефон, мы в шутку договорились играть в игру полной откровенности. Каждый из нас может рассказывать о чем угодно и делиться чем захочет. Наша игра, а с нею и отношения должны были продолжаться только до тех пор, пока не закончится стодвадцатиминутная телефонная карточка, презентованная ей мною, а потом мы исчезнем друг для друга навсегда.

Вскоре я повез ее на «тойоте» полюбоваться природой, а вернее, на дачу товарища. Там мы впервые оказались в одной постели. Наши желания были естественны: она хотела меня, я — ее, и мы не противились природе.

Вначале наши встречи были нерегулярны: у нее была семья и работа, с которой ей нельзя было отпроситься, даже уйти раньше — она работала учительницей в школе. Я был более свободен, подстраивался под ее график. Однажды мы не виделись целую неделю, и я с удивлением отметил, что мне ужасно не хватает ее. Я испугался! А что, если телефонная карточка уже закончилась? Это была бы катастрофа! На протяжении бесконечно долгой недели у меня ничего не ладилось, все валилось из рук, я все время думал о ней. И я понял, что это ее ждал всю свою непутевую жизнь.

Присутствие Ани мне требовалось постоянно, круглосуточно, а не урывками, мне было мало украденных у кого-то часов. Рядом с ней я чувствовал необычайный прилив жизненной силы, будто она подпитывала меня энергией. Я ревновал Аню к ее мужу, хотя давно смирился с присутствием чужого мужчины в жизни жены!

Когда же Аня позвонила… Боже, да я от счастья был на седьмом небе и словно на крыльях помчался на встречу с ней и с ходу признался в любви. Она молча прижалась ко мне, словно ища защиты, и тихо прошептала мне ответные слова любви. На смену Паскалю пришел Гете: «Если бы утро не будило нас для новых радостей, если бы вечер не оставлял нам никакой надежды, стоило ли прикладывать усилия, чтобы одеваться и раздеваться?»

У меня вновь появилась цель в жизни. Я энергично занялся поисками работы, чтобы обрести финансовую независимость, стать на ноги. Нам обоим чуть больше тридцати, и мы можем начать новую жизнь. Телефонная карточка канула в Лету.

Я подарил Анне серебряный медальон, в который вставил свою крохотную фотографию, в такой же медальон вставил ее фотографию. Это была наша помолвка — залог серьезности намерений. Наконец воспоминания утомили меня и незаметно подкрался сон.

3. Аня. 00 часов 15 минут

Всезнающая луна укоризненно смотрела на меня сквозь стекло балконной двери. От нее не скроешься, не утаишь мысли и чувства. Сон бесповоротно ушел, и его не заманишь обратно. Я поднялась и набросила на плечи халат. Муж, прижимавшийся к моему теплому боку, почувствовав с этой стороны прохладу, что-то протестующе заворчал во сне, но, повернувшись на другой бок, укрылся одеялом с головой и затих.

Я зашла в комнату сына и выключила приемник, настроенный на музыкальный канал для полуночников. Поправила одеяло, укрыв ему плечи. Затем прошла в кухню, в свой «отдельный кабинет» для ночных раздумий над нерешенными проблемами. Муж знал, что я брала из школы работу на дом и над ней сидела ночами, чтобы никто и ничто мне не мешали. Втайне от него я занималась не только этим.

Я доверяю своему дневнику всю гамму чувств, накапливающихся за день. Мне хочется быть предельно откровенной хотя бы с самой собой. Выплескиваю свои эмоции на бумагу, облекая их в слова, таким образом дарю им материальную жизнь. Для этого еще в незапамятные времена человечество придумывало знаки-символы, призванные «дать меру всему». Противореча своему имиджу «рафинированной консерваторши», созданному на работе и дома, я, ничего не скрывая, переношу на бумагу свои мысли и чувства.

Мой дневник — это отдельные листочки, которые прячу в укромных местах, где мои домашние не смогут их найти. Раньше, прочитав написанное ночью, я сразу же уничтожала эти записи. Так было до тех пор, пока я не влюбилась. В еще недавно чужого, по воле случая проникшего в мою жизнь человека, а теперь желанного, ближе которого для меня только сын.

Я достала из тайника, духовки газовой плиты, густо исписанные листы бумаги — отпечатки моих чувств и дум, своеобразную хронологию наших с ним отношений. Внутренний голос каким-то необъяснимым образом удержал меня от того, чтобы уничтожить эти записи, и теперь у меня есть возможность пережить историю зарождения наших чувств.

«Мы с тобой играли в одну игру, состоящую из недомолвок. Тест первой встречи, видимо, я прошла и набрала нужное количество баллов, раз ты назначил следующее испытание-встречу. А мне всего-то и надо было просто развеяться, почувствовать себя женщиной, уйти от вранья мужа, когда он, пропахший дамскими духами, поздно вечером возвращается домой.

Я ехала в твоей машине неизвестно куда и зачем. Мне просто было безразлично, куда ты меня везешь, ведь суть происходящего от этого не менялась: тебе нужна была женщина, и на моем месте могла оказаться любая другая, но мне нужен не любой мужчина, даже для того, чтобы отомстить мужу, но ты пока этого не знаешь. Ты думал играть по своим правилам, не догадываясь, что у меня припасены собственные.

Красоты природы действуют на меня умиротворяюще, поэтому, когда мы выехали из города, мне стало удивительно хорошо просто оттого, что исчез городской пейзаж и с обеих сторон зеленел лес. Пустынная дорога, теплый ветер бьет в лицо и играет с волосами, мы вдвоем, и я тебя еще не знаю — кто ты и зачем возник на моем жизненном пути. Может, ты улыбка Судьбы, а может, ее гримаса. Вид из окна отвлек, и я освободилась от мыслей о том, что произойдет со мной и этим мужчиной сегодня, и произойдет ли…

Когда мы приехали, я даже разочаровалась, но надеялась, что хорошее настроение не покинет меня и на обратном пути по этой живописной дороге. Я еще не знала, что мы будем возвращаться в темноте.

Это была чужая дача, что чувствовалось по тому, как тяжело открывались замки и ты не знал, где найти предметы домашнего обихода. Ты с честью вышел из положения — „ничего нельзя найти“ — и предложил пить коньяк из джезвы. Я подключила женскую интуицию и опыт, и посуда нашлась.

Дача стояла на берегу бесподобной речушки со спокойным течением и прозрачной водой, у противоположного берега покрытой желтыми кувшинками. Среди них, к моему удивлению, были и белые кувшинки. В последний раз я видела их в далеком детстве, когда гостила у бабушки. С тех пор прошла целая жизнь: уже нет бабушки, и белые кувшинки можно увидеть только на страницах Красной книги. И вдруг такое чудо наяву! Как жаль, что приближается осень и солнышко дает немного тепла. Мне так хотелось броситься в эту речку и доплыть до кувшинок, просто потрогать, подержать в руках, не посягая на их жизнь.

Когда мы спускались с крутого берега, ты подал мне руку, она дрожала, и почему-то эта дрожь отдавалась в моем сердце. Ты взял с собой видеомагнитофон — мечту моего мужа — и набор кассет: боевик, детектив, мелодраму, порнографию — словом, на любой вкус, но не на мой. Не люблю фильмы: хочу чувствовать все непосредственно, вживую, а не следить за переживаниями героев на экране.

Общение с тобой оказалось легким и радостным, и предложенный коньяк в моем воображении никак не вязался с твоим формирующимся образом. Неужели ты решил меня напоить? Я подыгрывала тебе и выпила целую чашку. Коньяк с виноградом — очень вкусно.

Ты много и весело рассказывал, а я смеялась, не вникая в суть услышанного. Мне было очень хорошо. В углу продолжал работать видеомагнитофон, обиженный нашим невниманием, а я вдруг почувствовала, что хочу, чтобы ты провел рукой по моим ногам, больше ничего не хотелось, только это… Отметила про себя, что подготовил ты меня великолепно: еще немного, и я бы сама набросилась на тебя, и плевать на правила игры… Ты почувствовал мое состояние и вдруг провел рукой по моим ногам, как я и хотела… Твои губы нашли мои, и я растворилась в блаженстве».

Наугад вытаскиваю другой лист и с удивлением замечаю, что дрожат пальцы, словно я делаю что-то предосудительное. А может, так оно и есть?

«Почему рядом с тобой так спокойно на душе? Я испытываю какое-то бесконечное умиротворение, когда общаюсь с тобой по телефону. Кажется, надо пересмотреть свое отношение к телефону: есть вещи, которые так трудно сказать, глядя в глаза, и тогда телефон как нельзя более подходящее средство, но и очень опасное — можно сказать лишнее.

Разрушение — это зло; своего счастья не построишь на несчастьях других — тоже истина. Неужели счастье в смирении?

Телефонная карточка, скажи откровенно, сколько у тебя осталось минут до того момента, когда моя жизнь вернется на круги своя? Ты права, дело не в тебе, а в нас самих!

Что есть измена, предательство? Если есть любовь, то разве возможна измена, если нет любви, то в чем измена? Предательство — в слабости, сказать правду — зачем? Назад ничего не вернешь. Какой смысл говорить?

Ты можешь разбить мое сердце, а я не боюсь разбиться. Это, наверное, глупо. Такое безрассудство может испугать тебя, но то, что происходит в моей семье, — мое, только мое дело, с этим надо разбираться самой. Муж ничего не видит — нет ничего хуже быть обделенной вниманием! Ты случайно — знаю, что не хотел, — оставил знак любви на моей груди. Красное пятнышко на молочной коже, которая давно не видела солнца. Вначале я испугалась, переживала, но время стерло пятнышко, а муж его так и не увидел. А теперь мне даже хочется, чтобы у меня вновь появилось такое пятнышко, — может, он когда-нибудь обратит на него внимание? Может, тогда что-то закончится и начнется новое. Каким оно будет?

Кто-то может смотреть на жизнь проще — я не могу. Не могу заставить вести себя дома так, как будто все в порядке, — не терплю пошлости. Не могу заставить себя заниматься сексом с мужчиной, которого не люблю: не хочу, пусть он даже замечательный человек. Только сейчас смогла понять это, наверное, благодаря тебе.

Такое ощущение, что я перестала испытывать страх. Что это значит — мне нечего терять или все, что имею, потеряло свое значение? Иногда ловлю себя на том, что скучаю по тебе. Моя память позволяет мне ощущать тебя даже тогда, когда тебя нет рядом, но я все равно хочу тебя реального, из плоти и крови.

Я живу в придуманном мире, но это как наркотик: перестаешь ощущать, что на самом деле происходит вокруг.

Так хорошо, спокойно с тобой. Когда-нибудь я решусь спросить у тебя о том, о чем не должна спрашивать, ведь так замечательно знать, что ты где-то есть, но не знать где. Очень хочется перешагнуть черту и одновременно — спокойно ждать и плыть по течению. Я разучилась страдать.

Это странно и жутко. Просто не оставляю времени для самокопания, не хочу дойти до самой сути, не хочу узнать, что для тебя я никто.

Что происходит между нами? Понимаю, что не должна ничего хотеть в отношениях с тобой. „Мне нравится так, как есть“, — говорю себе, хотя это и неправда. Хочу общаться с тобой больше, чем имею на то возможности. От этой фразы воротит, хотя она всего лишь означает, что у меня мало свободного времени, а когда я сама себе разрешаю забыть обо всем, то понимаю, что у тебя есть свой мир, свой круг общения, работа, о которой ты ничего не рассказываешь, и что тебе совсем не хочется обо всем забывать, заставлять себя мириться с той мыслью, что наши с тобой встречи надо согласовывать, просчитывать, — от этого можно сойти с ума.

Слишком много времени думаю о тебе, ты вытесняешь собой все и всех, но это мой выбор, и я остаюсь одна со своими фантазиями, в реальной жизни меня уже нет. Где ты? Я хочу быть с тобой!

Я услышала в трубке твой голос, но у меня закончилась карточка, в трубке только гудки, и я задыхаюсь от невозможности услышать тебя, твой теплый спокойный голос. Конечно, ты бы нашел нужные слова, чтобы пустить в мою душу воздух любви и надежды. Я купила новую карточку и ничего об этом тебе не сказала. Я нарушила наш уговор.

Сегодня, в конце нашей встречи, сидя на кровати в чужой квартире, ты буднично и спокойно, застегивая рубашку, признался мне в любви. Натягивая брюки, ты сказал, что не можешь без меня жить. Я не поверила твоим словам из-за холодности тона, но, взглянув в глаза, поняла: это правда, и бросилась тебе на шею, пока ты не перешел к туфлям.

Ты умело маскируешь свои чувства, но глаза тебя выдают! Извини, но твой подарок, медальон, мне пришлось спрятать до лучших времен. Надеюсь, они настанут».

Я вздохнула и решила сегодня ничего не писать, а заняться принесенной домой работой. До рассвета оставалась бесконечность. Завтра я отдам свои записи, самое сокровенное, что у меня есть, Антону, а там будь что будет. Я обнажу перед ним свою душу, это будет мой тест. Мне не нужны слова — их уже было достаточно, желаю его действий, если он правильно меня поймет.

Я не хочу цепляться за осколки старой жизни, которую уже не склеишь, да и не нужно. Я хочу вдохнуть полной грудью новую жизнь и имею для этого достаточно сил. В спальне спит, изредка всхрапывая, давно чужой мне мужчина. Интересно, что ему снится?

4. Александр. 6 часов 31 минута

Полутемный подъезд с ободранными стенами и еле тлеющей лампочкой вверху. Непривычно тяжело ступать по крутым ступенькам со слизанными краями. Ощущаю надвигающуюся опасность и оглядываюсь. За спиной невообразимо высокая коричневая входная дверь, отделяющая меня от опасности. Мне надо спешить!

Несмотря на это, мои движения замедленны, и это пугает. Я подхожу к массивной железной двери лифта. Светлячок жизни лифта на кнопке вызова мертв, но я давлю на нее изо всех сил. Кнопка безразлична к моим усилиям и не хочет поддаваться. В отчаянии дергаю за ручку двери лифта, и она нехотя открывается.

За ней черный бездонный провал шахты лифта. Но это я вижу только мгновение, и сразу же передо мной внутренность знакомой кабины лифта, в которой я недавно увековечил свое имя. Со страхом ступаю в кабину, невольно ожидая, что тут же провалюсь в черную яму. На долю секунды возникает ощущение полета вниз, но это снова обман: лифт медленно ползет вверх.

В кабине тусклый свет, и я вижу, что не один: рядом находится незнакомая женщина.

И она боится меня. Почему?

Стекло внутренних дверей кабины лифта отражает меня, как зеркало. На мне светлый плащ с поднятым воротником. Стоящая рядом женщина не отражается в стекле. Перевожу на нее взгляд. Она ниже меня, у нее худое лицо с темными кругами под глазами.

Угрожающая мне опасность не исчезла, она только притаилась и следует за мной. Мое спасение в этой женщине. Ее черные глаза, кроме страха, выражают еще что-то, вызывающее приятный зуд-теплоту внизу живота.

Лифт останавливается. Времени у меня больше нет, я кладу руки ей на плечи и притягиваю к себе. Чувствую, как мгновенно похолодел, втянулся живот и расплылась вязкая теплота. Ее глаза искрятся и притягивают…

В уши ворвался противный визг будильника, требующий, чтобы я немедленно встал. Пытаюсь удержать сновидение, узнать его продолжение, но будильник не смолкает и выходит победителем. Сон ушел прочь, и я открыл глаза.

Сырой мрак осеннего утра в окне ассоциируется с безысходностью, насморком и болями в пояснице. Мне снова приснился сон из моего безоблачного детства. Что же на меня навеяло этот сон? Не ностальгия же по коротким штанишкам — их и сейчас я ношу. Иногда. Летом. Когда очень жарко. Какие сигналы из безоблачного детства вновь всколыхнули эти видения?

За всю жизнь мне приснился пяток снов, которые не забываются, но этот, самый яркий и загадочный, сегодня снился повторно. В первый раз он мне приснился в ночь перед десятым днем рождения. Этот сон хорошо мне запомнился, наверное, потому, что не похож на сон мальчика моего возраста, которому многое в этой ситуации должно быть непонятно. Если верить медицинским справочникам, чувственное, половое влечение возникает у мальчиков в 12–14 лет, хотя Фрейд считал, что оно присуще и младенцам, только форма выражения другая.

Тот день мне запомнился необычным сном и радостным утром. Я знал: вечером будут свечи и торт. Я нежился в кровати, не открывая глаз, мне совсем не хотелось идти в школу. Душистое, мягкое и теплое закрыло мне лицо и покрыло поцелуями. Моя мама. Она пахла сладким кремом и клубникой. Раздались тяжелые шаги — это отец спешил нарушить монополию мамы, подергать меня за уши. Какой подарок они мне приготовили? Меня охватило нетерпение. Странный взрослый сон ушел в ночь, и наступил чудесный день моего рождения!

Не помню самого празднования дня рождения, подарков, а вот сон и утро помню в деталях до сих пор.

Прислушиваюсь. Аня уже встала, нервно шелестит на кухне, постепенно нагоняя в комнату запахи того, что может получиться из дешевых продуктов. Готовить она, конечно, не умеет. Не в пример покойной теще. А еще говорят, что яблочко от яблони далеко не падает!

Мысли невольно перескочили на семейный быт в карликовой хрущевке — приданом жены. Даже моя работа в проектном, умирающем в настоящее время институте — «свадебный подарок», протекция покойного тестя. Все это когда-то было вручено вместе с определенными правилами и нормами поведения, которые могли мне нравиться или не нравиться, но я должен был им следовать до тех пор, пока не смогу проявить себя как самодостаточная, состоявшаяся личность. Какой, по мнению ее родителей, пока они были живы, я так и не стал. Они считали, что мне надо было отрабатывать вложенный стартовый капитал (эту хрущевку и работу в проектном институте?). Разве только учесть то, что теща очень хорошо готовила. На это мне грех жаловаться.

Аня пошла не в мать. Она вообще не от мира сего, вся в работе и в беллетристике. Возвышенная и утонченная. Своими чувственными стихотворениями и тещиными котлетами в мои двадцать три года Аня покорила мое сердце. После окончания института я не поехал по распределению, а остался в Киеве — будущий тесть этому поспособствовал, организовав письмо-запрос из проектного института. Мой же отец рассчитывал, что я вернусь на родину, в Белоруссию.

Коллектив в институте, куда я попал по протекции тестя, был молодой, и я легко в него вписался. Особенно когда собрали спортивную команду для участия в соревнованиях между такими же «номерными» институтами. Надо выступать по плаванию — пожалуйста, притом задних не пасу, бывало, и в тройку лидеров попадал. Футбол — и здесь отличусь, если в качестве полузащитника гол не забью, то с моего паса обязательно забьют. Наша институтская команда часто выезжала на соревнования по разным видам спорта, а проводились они по всей тогда обширной стране.

Начальник моего отдела был недоволен тем, что я больше в разъездах, чем на работе, у кульмана, но регулярно начислял мне квартальные и годовую премии и «тринадцатую зарплату». Поездки всегда были веселые, с приключениями, о которых говорят: есть что вспомнить, но нечего рассказать детям и жене. Да и выходные, по возвращении в город, были интересные: под видом тренировок мы часто выезжали с друзьями в лес на шашлыки. В противоположном от Чернобыля направлении.

Аня, несмотря на ворчание тещи, спокойно относилась к моим «походам», для нее недовольство всем тем, что связано с работой, было табу. Она сама всю себя отдавала работе: была классным руководителем, вела литературный кружок в школе, устраивала литературные конкурсы. Так что она испытывала дефицит времени. А ведь ей еще надо было заниматься воспитанием нашего сына, Костика.

Я и не заметил, как жизнь вдруг резко изменилась. Наша команда распалась, соревнования больше не устраивались. Премии вдруг исчезли, начались задержки с зарплатой, а цены неуклонно росли. Народ стал потихоньку убегать из института в поисках лучшей жизни, а я неожиданно осознал, что мне уже более чем тридцатник и я не готов к происходящим переменам. Не мне судить, плохой я или хороший инженер-конструктор, но я не хотел заниматься чем-то другим. И на что мне было менять свою работу: стоять со всяким барахлом на рынке или мотаться с миксерами в Польшу, Венгрию?

Ведь я вроде не дурак, и на работе меня как специалиста ценили. Конечно, характер у меня непростой, да и ничто человеческое мне не чуждо — это самокритика по поводу моего языка, который где нужно и не нужно… И, конечно, есть слабость — женщины…

Боже, как не хочется вставать! Хорошо лежать, вспоминать, критиковать мысленно всех и вся и постепенно погружаться в царство грез и сна!

Сегодня, впрочем, как и в любой другой день, совершил над собой насилие — не хотел вставать, но встал. Не хотел есть, но поел, боясь вопросом «что это?» обидеть Аню. Хотел принять душ, но не принял — совместный санузел, и мало времени для троих — жене в школу (учительствовать), пятнадцатилетнему сыну в школу (учиться, при случае надо заглянуть в его дневник), мне на работу (не знаю, для чего).

Во время завтрака, как обычно, орал радиоприемник — Аня любит слушать музыку на коммерческих каналах и новости, обычная радиоточка ее не устраивает. Там несли всякую чушь о Темной луне. Что в это время надо быть предельно осторожным, а лучше накрыться с головой простыней и вообще не выходить из дома.

«Влияние Темной луны?! Обычное затмение ночного светила теперь новоявленные мистики преподносят как нечто ужасное, что может исковеркать нашу жизнь. Как будто не сами мы виноваты в своих бедах!»

Выйдя из дома, на свою голову завязал разговор с соседкой с третьего этажа — мы шли в одном направлении. Она прочитала мне лекцию о своем супруге. Из нее следовал вывод: в семье уважение к супругу должно быть прямо пропорциональным количеству приносимых им дензнаков, и не важно, по какой причине он не может их раздобыть в нужном количестве. Он должен — и все! Я молча одобрительно ей кивал, хорошо зная свою цену «в базарный день» в глазах близких.

Часть 1. Александр. Катастрофа

1.1

Рабочий день складывался под стать мерзопакостному утру, и мы с Димкой тихо трудились над кроссвордом из древнего журнала «Огонек», который случайно нашли в кладовке.

— Бориско, к телефону! — полный желчи и сарказма голос язвы отдела Веры Петровны, молодящейся женщины климактерического возраста, ненастойчиво призывал оторваться от интеллектуального времяпровождения.

Достопримечательностью нашего отдела является телефонный аппарат, который можно назвать телефоном только по внешнему, весьма неприглядному виду: голоса собеседника в трубке не слышно, и можно лишь догадываться, что тот говорит. Собственное «Поле чудес» — угадай-ка слово. И при этом необходимо орать в микрофон, к радости институтских сплетников и сплетниц, информируя их о состоянии своих дел.

Вообще моя фамилия не Бориско, а Борисенко, но в незапамятные времена, подавая докладную записку, я сэкономил чернила и подписался «Борис-ко». С тех пор с легкой руки шефа я превратился в Бориско. По сверляще-любопытному взгляду Веры Петровны я сразу догадался, кто звонит, и равнодушно-официальным голосом прогавкал в трубку, что ничего не слышу и позвоню с другого аппарата через пять минут. Я сбегал в соседний отдел и из кабинета начальника (он на больничном) позвонил, чувствуя, как у меня приятно замирает сердце.

— Ларису Ивановну хочу! — услышав голос Татьяны, освежил начало разговора древней киношуткой.

— Бориско, мне плохо! — Начало разговора не сулило ничего хорошего, и я уже знал, что дальше последует. — Так не может дальше продолжаться, будь мужчиной не только в постели! — Тучи все больше сгущаются, и скоро хлынет дождь, возможно с грозой.

— В постели сейчас хорошо, — мечтательно жмурясь, стал соблазнять я Татьяну. — Тепло и мягко, можно укрыться от всех неприятностей под одеялом.

— Дурак со страусиными наклонностями! — Краткость изложения мысли была одним из ее достоинств, еще одним была красота, которая преобладала над всеми остальными достоинствами. — Это мой последний звонок. Решай: я или она. Очередной, «последней» постельной встречи не будет, мой номер телефона знаешь. — Ясно: пленных не брать! — И вообще, Николай пригласил меня сегодня вечером на чашку кофе. — Минутная пауза, чтобы я ощутил подтекст ее слов. — К себе домой!

Понятно: запрещенный прием, но в этой борьбе нет правил. Мой оборонительный бастион без раздумья пал, не оказав ни малейшего сопротивления.

— Я буду ждать тебя, как верный пес, в пять тире бесконечность возле «колбаски»[2]. Гав-гав-гав! — Я радостно тявкал и вилял копчиком, наивно успокаивая себя тем, что только временно отступил, но не капитулировал. «Проиграть сражение — не значит проиграть войну», — вспомнил я чьи-то мудрые слова.

— Значит, мы с тобой сегодня серьезно поговорим и поставим все точки над «і»? — Тон у Тани подозрительно-уточняющий, видимо, своей быстрой капитуляцией я нарушил ее планы, и она стала лихорадочно перебирать различные варианты. Исходя из того, что лучше синица в руках (синица — это я), чем неизвестный селезень в небе (неведомый мне Николай), она заявила:

— «Колбаска» не подходит. Я с четырех часов буду дома, поэтому приходи прямо туда. Родители придут не раньше восьми вечера, мы до их прихода успеем все обсудить.

— Ты ведь знаешь, как меня «любят» твои родители… — напомнил я. — И, по-моему, они уже что-то говорили о моем пребывании в их квартире, причем в моем присутствии!

Мне вспомнился тот неприятный разговор с ее папой, после которого меня выставили за двери. Но не успел я привести другие, не менее убедительные доводы нежелательного общения с ее родителями, как Татьяна меня резко оборвала:

— Если возникнет необходимость, ты сможешь уйти до их прихода, и навсегда! — Красноречивая пауза — на это она мастер. — Все будет зависеть от характера наших дальнейших взаимоотношений. Исходя из этого будут складываться твои отношения с моими родителями.

Я зажмурился и на мгновение представил эти отношения:

Точка соприкосновения № 1, ванная: «Кто так давит пасту? Кто не моет после себя ванну? Чей это разбросанный бритвенный прибор? Ты посмотри, каким он полотенцем трет себе ноги — я им вытираю лицо!»

Точка соприкосновения № 2, кухня: «Кто насвинячил на столе (стуле, полу, коврике для собаки)? Кто не помыл тарелку (кастрюлю, вилку, чашку)? Он хотя бы раз принес домой хлеб (колбасу, мясо, кости)?»

Точка соприкосновения № 3, комната: «Кто все это разбросал (тапочки, ботинки, сапоги, шерсть, пыль, паутину, подстилку для собаки)?»

Точка соприкосновения № 4 (главная, но не последняя) — величина моей зарплаты и Татьянины потребности… О своих придется забыть… Возможно, навсегда. Все, о покойниках хорошее или ничего — значит, ничего!

Резюме родителей: «Всего этого не было, пока не появился Он (исчадие ада!) и обманул (одурманил, заманил, загипнотизировал) бедную невинную девочку (козочку, лапочку, деточку)». Все это я уже проходил, в прошлом…

— Ты чего молчишь? — Затянувшаяся пауза сделала Танин голос в трубке встревоженным.

— Представил домашнюю картину в сюрреалистическом стиле.

— Если тебе картина понравилась, приходи. — Голос Тани немного смягчился. — Жду! Целую! Бегу!

Повесив трубку, я пораскинул мозгами, но относительно предстоящего вечера ничего путного не придумал. Лишь глубоко вздохнул, словно перед погружением, задержал дыхание, но легче не стало. «Есть проблема, и ее надо решать, но как? Таню я люблю, но это ни в коей мере не относится к ее родителям. А они захотят, чтобы мы жили с ними в их трехкомнатной квартире. Но я это уже проходил, и дело не в количестве комнат».

Поплелся на свое рабочее место, к кроссворду, и тут меня вызвали к шефу. Сегодня я пользовался популярностью и был нарасхват.

Начальник, патриот института, самозабвенно и талантливо изображал в отчетах напряженный трудовой ритм нашего отдела. Он изъявил желание пообщаться со мной в своем кабинете, тет-а-тет.

Михаил Александрович (по паспорту Моисей Шаевич), грозно сдвинув брови, начал выяснять, когда я прихожу на работу и когда ухожу с нее, и вообще, чем конкретно занимаюсь.

На эти вопросы я дал исчерпывающие ответы. Объяснил, что стараюсь не приходить на работу первым и не уходить последним, выполнять его ценные указания — ничем конкретно не заниматься, но трудиться много и напряженно. Пришлось выслушать его печальное повествование о моем ближайшем будущем, если придется сокращать кадры, несмотря на то, что он расположен ко мне.

Он посетовал на то, что его хорошее отношение ко мне в память о моем покойном тесте портит меня. В конце беседы начальник смилостивился и поручил мне составить пояснительную записку к проекту, находящемуся в стадии «замерзания» уже восемь месяцев из-за отсутствия финансирования со стороны заказчика (я напрягся, сообразив, что это для отвода глаз, ведь он хороший дипломат!). Затем, словно невзначай, дружески попросил сегодня помочь разгрузить кирпич на даче заместителя директора (я понял: это главное!) с двух часов дня и, по опыту, — до бесконечности. При этом он подмаргивал, заговорщически пришептывал, чуть ли не подскакивая на стуле. Это говорило о том, что институтская традиция не будет нарушена и после разгрузки намечена обильная выпивка.

Я прикинул, что это мероприятие продлится минимум до восьми часов вечера (опыт, опять же) и ставит под угрозу встречу с Таней, поэтому мужественно отказался. После десятиминутной грозы с молниями и зловещего напутствия «это вам припомнится!» я вернулся на свое рабочее место. Подобно буриданову ослу, задумался: сначала закончить решать кроссворд, а потом приступить к составлению пояснительной записки или наоборот? Выбор свой я остановил на кроссворде, но меня снова оторвали от этого занятия — позвали к телефону.

— Борисенко Александр Константинович? — вопросительно-утвердительно прозвучал властный мужской голос в трубке.

— Он самый! — сразу признался я.

— Управление по борьбе с организованной преступностью, следователь Игнатенко Степан Иванович. Нам необходимо с вами срочно встретиться. Приезжайте прямо сейчас. У вас есть личный транспорт?

— Из транспорта у меня в наличии только общественный. Вы, случаем, не ошиблись номером? Может, не я вам нужен, а мой однофамилец? — засомневался я и заявил: — Не был, не состоял, не привлекался!

— Речь идет о вашем сыне.

— О Костике? Тогда тем более не понимаю, о чем мы можем с вами разговаривать и какое отношение он может к вам иметь? Костик сейчас в школе.

— «Должен быть» и «есть» — разные вещи. Его там нет. Не теряйте времени и быстрей приезжайте. Поиграем с вами в игру «вопросы и ответы», но только не по телефону. Пропуск вам уже заказал.

— Вы можете объяснить…

— Как к нам доехать? Конечно. Остальное при встрече, — прервал он меня. — Я вас с нетерпением ожидаю. Если, случаем, встретите по дороге своего сына, то захватите его с собой, только держите покрепче, чтобы он не сбежал. — Следователь продиктовал адрес и отключился, даже не поинтересовавшись, записал ли я его.

1.2

Направляясь по указанному адресу на Татарку, я пребывал в некотором волнении, хотя и подозревал, что произошла ошибка и Костика с кем-то спутали. В своем сыне я был уверен на сто процентов. Костик увлекался спортом, играл в ватерполо на стадионе «Динамо», пока в прошлом году открытый бассейн не перестал функционировать и в нем не спустили воду. Тогда Костик стал ходить в пока еще не платную секцию бокса при Институте физкультуры. Он ввязался в драку и кого-то побил? На Костика это не похоже, у него не драчливый характер, и то, что он пошел в секцию бокса, меня очень удивило. Но даже если была драка, почему звонит следователь из УБОПа, а не из райотдела милиции?

Рассуждения Костика не по годам взрослые, они порой меня удивляют. Нет, это, конечно же, какая-то ошибка.

Еще больше успокоившись, я мысленно вернулся к ультимативному требованию Татьяны прийти сегодня к ней домой и попросить у родителей ее руки.

«Что это она себе надумала? Да, я люблю ее и хочу быть с ней вместе, но пока не готов бросить семью. Для этого требуется время, подготовка. Для начала я должен хотя бы развестись с Аней, а потом уже просить ее руки у родителей. Они же сами меня спросят об этом, зная, что я женат. Да я и не могу так сразу, с бухты-барахты, развестись! Вечером обязательно пойду к Татьяне, попробую ей все это объяснить и попрошу дать мне время. Неизвестно, как Аня к этому отнесется. Наверняка не с восторгом. Сейчас осень, учебный год, известие о нашем разводе станет для Костика потрясением, может отразиться на его оценках. Лучше я об этом скажу Ане, когда у Костика начнутся летние каникулы, и он за три месяца отдыха понемногу к этому привыкнет. А лучше я на недельку съезжу с ним к моему отцу и там попробую объяснить ему сложившуюся ситуацию. Думаю, Костик меня поймет, а вот как объяснить все это Татьяне сегодня вечером? Смогу ли я ее убедить, что нужно подождать еще несколько месяцев, до лета?»

С неприятным предчувствием тяжелого разговора вечером с Татьяной я подошел к дому по улице Багговутовской, где на вывеске возле двери на синем фоне значилось: «Главное управление по борьбе с организованной преступностью».

Следователь оказался молодым веснушчатым парнем лет под тридцать, холерического темперамента, словно состоящий из пружин. Он постоянно находился в движении: вставал, начинал ходить, садился, ерзал на стуле, снова ходил, раздражая своей суетливостью. Во мне отчетливо зрел протест против него и всей той ереси, которую он нес про моего сына.

По его утверждениям, Костик замешан в распространении наркотиков среди учеников школы. УБОП рассчитывало через него выйти на главных поставщиков наркотического зелья. Фигуранты им были знакомы, требовалось только получить его свидетельские показания против них. А так как Костик был несовершеннолетним, то свои показания должен был сделать в присутствии родителя, то бишь меня. За Костиком на протяжении последних трех дней было организовано постоянное наблюдение (я представил себе рослого дядю, прячущегося под задней партой в классе и оттуда наблюдающего за моим сыном, и непроизвольно улыбнулся, чем вызвал легкую истерику у следователя).

Из потока слов и обвинений я понял, что завершающий этап операции, где среди главных объектов выступал мой сын, был намечен на сегодня, но Костик по пути в школу исчез. Его ожидали возле школы, где он должен был получить от торговца наркотики для распространения, но он там не появился.

«Костик — распространитель наркотиков? А может, и сам наркоман? Но он любит спорт, здоровый образ жизни, он и наркотики — это что-то несовместимое!»

Наркотики в моем понимании — это другая реальность, другой мир, и Костик не может иметь к этому отношение, тем более травить этим зельем своих друзей в школе! Этого никак не может быть!

Среди моих знакомых не было и нет ни одного наркомана. О том, что опасная эпидемия наркомании все больше и больше распространяется в нашей стране, я знал из СМИ.

— Костика нет в школе? Вы в этом уверены? — недоверчиво переспросил я. — Прогуливает уроки? Вечером, когда он придет домой, я с ним серьезно поговорю, но уверяю вас…

— Я не все вам сказал! — прервал меня следователь. — За время, пока вы ехали сюда, поступила новая информация. Недалеко от школы, в подвале дома было обнаружено повешенное тело школьника. Рядом с ним находился школьный рюкзачок, в нем тетради, подписанные вашим сыном.

«Что за бред следак несет? Он хоть понимает, что сейчас мне говорит?!» Мое воображение сразу нарисовало этого следователя в виде боксерской груши. У меня невольно сжались кулаки, так мне захотелось врезать этому молодцу за его слова.

«И где прогуливает уроки Костик? Надо с ним серьезно, по-мужски поговорить, а то Аня ему во всем потакает! Распространитель наркотиков?! Это чушь!»

— Вы меня услышали? — следователь умерил тон, налил из графина воды в стакан и протянул мне. — Нам надо проехать на Оранжерейную, в городской морг, для опознания. Это возле Лукьяновского кладбища. У меня нет служебного транспорта, это отсюда два с небольшим километра. Можно пройти пешком дворами или проехать на троллейбусе. По времени почти одинаково.

Я грубо оттолкнул его руку со стаканом и зло посмотрел на него.

«Это ошибка! Такая же, как и распространение наркотиков! Грубейшие ошибки, которыми славится наша милиция! Надо быстрее это доказать! Костик жив, а его рюкзак случайно оказался в подвале!»

— Возьму такси! Хочу, чтобы быстрее выяснилось, что это ошибка!

Следователь дипломатично промолчал, взял папку со стола, и мы вышли из кабинета.

Я шел на автомате, в голове билась одна мысль: «Это ошибка! Не может быть не ошибкой!» О том, как рюкзак Костика мог оказаться у другого школьника, я не хотел думать. Не помню, как мы остановили «частника», как ехали, сколько я платил за проезд.

Тяжелый запах формалина, облицованные белой плиткой холодные изнутри стены, еще нестарая санитарка с трясущимися руками, курящая одну сигарету за другой, молодой врач с черной бородкой, ироничный до неприличия, литровая банка с пюре и торчащей ногой курицы — чей-то обед между рамами окна в кабинете врача. Баночки с частями человеческих внутренностей на поцарапанном коричневом столе вперемешку с бумагами. Длинные, не запоминающиеся переходы, в прозекторской ждущие своей очереди четыре медицинские каталки, накрытые несвежими простынями. Раскромсанное, окровавленное человеческое тело на мраморном столе со снятой черепной коробкой, открывающей обозрению обнаженный, беловатый с кровавыми прожилками мозг, и я почти обрадовался, потому что это было чужое тело.

— Пройдите сюда! — позвал бородатый врач, направляясь к каталке у стены, где лежало что-то прикрытое простыней.

Иду за ним на ватных ногах, с трудом делая каждый шаг. Врач откидывает простыню, и…

У меня все плывет перед глазами, двоится, троится. Не слышу, что говорит следователь. Лучше ослепнуть, чтобы не видеть слипшиеся волосы, подростковые угри, которых уже никогда не вывести, застывшие льдинками васильковые глаза Костика. В этот миг я наполовину умер!

1.3

Нервный следователь райотдела милиции, когда я по собственной инициативе пришел к нему, чтобы выяснить обстоятельства смерти сына, от меня отмахнулся и чуть было не послал куда подальше. Потом спохватился и извинился. Я, с трудом сдержавшись, поинтересовался:

— Что, все следователи такие нервные? — и мысленно уточнил: «Психованные».

Он криво усмехнулся:

— На моей шее куча дел. Если посчитать, то в среднем на каждое дело должно уходить максимум полдня, и это если работать без выходных. Это в кино следователи сидят в кафе-ресторанах, ночуют с красавицами, долго и нудно распутывают одно дело. Сверху требуют процент раскрываемости, как тут не станешь нервным? — Он непроизвольно дернул плечом. Да, на киношного героя он совсем не походил.

После смерти Костика, опознания в морге я словно впал в транс, сомнамбулическое состояние. Мне все время казалось, что я сплю и, когда проснусь, все станет на свои места, и, самое главное, Костик будет жив.

Выходя из морга, я столкнулся с Аней. Ей позвонили в школу и сразу сообщили о смерти Костика. Вместе с ней я вернулся в прозекторскую. Когда она увидела тело нашего сына, то не билась в истерике, не кричала, а только тихо плакала.

Когда мы вышли из морга, я попытался взять ее под руку, поддержать, но она резко отстранилась и обожгла меня ненавидящим взглядом.

— Это все ты виноват, все твои похождения с бабами, упустил Костика, и он пропал! — и тут она снова заплакала.

Я вызвал такси, и мы поехали домой.

С этого момента моя жизнь превратилась в кошмар. Все время до похорон я находился как будто во сне, автоматически оформлял необходимые документы, занимаясь организационными хлопотами, автоматически отвечал на соболезнования по поводу утраты сына.

Костика разрешили подзахоронить в могилу Аниного деда на кладбище Берковцы. Нам выдали тело Костика из морга на третий день после его смерти. Заключение судмедэкспертизы совпало с результатами расследования — самоубийство.

В морге служительница Харона, забрав одежду Костика — его выходной костюм, новую рубашку и туфли, — удалилась, оставив после себя запах дорогих сигарет, спиртного и тревоги.

Когда я увидел моего Костика в гробу, такого чистенького, свежего, с аккуратной прической, отдыхающего от всех треволнений его коротенькой жизни, я громко зарыдал, задыхаясь от сердечной боли. Внезапно перед глазами закружились белые мухи, все поплыло и я потерял сознание, сполз на пол.

Костик в коротких штанишках и рубашечке в клеточку, мягкие шелковистые волосы очень красиво подстрижены, он капризничает, не хочет сам спать в темной комнате. Обнимаю его, прижимаю маленькое теплое тельце к себе, и он засыпает в объятиях. Он знает, что я защищу его от темноты. Завтра ему в садик, он должен выспаться, чтобы утром не капризничать.

Видение из прошлого ушло. Теперь я ничем не могу ему помочь, он ушел в вечную тьму одиночества! Резкий запах нашатыря — и я вернулся оттуда, а Костик там остался. Один!

В автобусе мы с женой сидим возле темного гроба, в котором покоится Костик. Жена все время что-то поправляет на нем, словно пытаясь его разбудить от вечного сна теплом своего участия. Действительность переместилась в страшный нереальный мир, схожий со сном. Хочется проснуться, и тогда жизнь пойдет по-другому, все ошибки останутся в прошлом. Но ничего нельзя вернуть. Жизнь — это не шахматная партия, закончив которую можно начать новую.

До сих пор мне не верится, что я лишился сына. Но Костика больше нет. Я готов пожертвовать своей жизнью, отдать все, что есть у меня, лишь бы вернуть жизнь ему. Готов перетерпеть все мыслимые и немыслимые муки ради этого, но чуда не случится.

Вот и наш дом, пятиэтажная хрущоба. Духовой оркестр, ахающе-охающие соседи, жильцы близстоящих домов, прохожие и просто любопытные. В квартиру Костика поднимать не стали из-за сложностей подъема на пятый этаж по узкой лестничной клетке. Да и зачем? Чтобы он снова оказался в той жалкой, нищенской обстановке, где прошла вся его жизнь?

Зал скорби и прощания кладбища Берковцов. На черном мраморном столе гроб с телом моего сына. В углу, на подставках, стоят венки. Я плохо понимаю, о чем говорит нанятая жалобщица. Она произносит закругленные, сглаженные фразы, которые подходят для всех и ни для кого конкретно. Индивидуальность Костика утонула в этих словах. Он не был ангелом, но и демоном не был. Обычный подросток, которому ничто человеческое не было чуждо.

Прощальная панихида подходит к концу. Не могу отвести взгляд от лица сына. Он часть меня, и неужели теперь он уйдет безвозвратно? Неужели это последние мгновения, после которых его образ останется только в памяти и на фотографиях?

Лицо у Костика заострилось, стал заметен грубый грим, проявились рубцы — следы работы патологоанатома. При виде этих рубцов сжалось сердце. Явственно представляю жестокий, яркий свет лампы в прозекторской, заскорузлый от человеческого жира, а точнее, от распадающейся трупной ткани стол, на котором лежал во внешней и внутренней наготе Костик. Прощаясь, целую его в лоб и чувствую холод вечности. Крышка гроба скрывает сына. Не в крышку, в мое сердце беспощадно вколачивают гвозди!

На могиле Костика вырастает холмик свежей земли и цветов. Улыбаясь, он смотрит на нас с большой фотографии, обрамленной венками, но веселости нет в его взгляде. Неужели он предчувствовал, когда я его фотографировал на старенький «Зенит», что эта фотография будет последним мостиком, связывающим его с этим миром?

У ворот кладбища стоит темная «Ауди-80». Возле нее расположилась живописная группа стриженых ребят, несмотря на мороз, без головных уборов, в кожаных куртках и ярких спортивных костюмах «Адидас». Они нагло рассматривают выходящих из ворот кладбища людей, гогоча и веселясь от души. Ребята молоды — вряд ли старше двадцати двух, максимум двадцати четырех лет.

Они удостаивают нашу группу пристальным вниманием. Подходят ближе и пропускают нас сквозь себя, словно сквозь сито. Одноклассники Костика испуганно жмутся под их наглыми взглядами. Я иду, поглощенный утратой сына.

Курносый парнишка в ярких пятнах спортивной экипировки демонстративно стоит у нас на пути, заставляя обходить его. Жестко задеваю его плечом, он отшатывается в сторону, что-то злобно шипит сквозь зубы, но кладбище — не место для выяснения отношений. Не здесь и не сегодня. Хотят — пусть смотрят. Сами, наверное, сюда приехали не на экскурсию!

Поминки подошли к концу. Товарищи Костика, как тени, примчались в самом начале и исчезли бесследно и навсегда. В этой квартире больше не будут слышны ребячьи голоса: здесь поселились печаль и ощущение приближающейся одинокой старости. Выразив в последний раз соболезнования, ушли соседи и близкие знакомые. Остались «малопьющие» родственники по линии жены: моих не было — я пришлый, из Белоруссии, где теперь живет в одиночестве на нищенскую пенсию мой престарелый отец, в прошлом учитель математики. Он не смог приехать на похороны внука по состоянию здоровья, лежит в больнице — сердце прихватило.

Зато многочисленные родственники жены прибыли со всех уголков страны выразить соболезнования и поучаствовать в уничтожении запасов спиртного. С нетерпением жду того часа, когда наконец они эти запасы прикончат.

Выпроваживание родственников и мытье посуды закончились. Полночь. Я лежу один, и мне не до сна. Жена лежит в другой комнате на кровати Костика, словно его смерть порвала последнюю ниточку, связывавшую нас. Не в силах терпеть одиночество, встаю и иду к жене.

Аня поднимается мне навстречу, включает свет и обжигает сухим, ненавидящим взглядом. Ее лицо покраснело, отекло, слова вылетают вместе с брызгами слюны:

— Это ты виноват! Ты никогда не любил нас, мы тебе мешали жить, дышать, ходить по бл…ям! — Лицо жены дышит ненавистью — если бы она могла, то разорвала бы меня на части, на мелкие кусочки. Такой я ее ни разу не видел за всю совместную жизнь. — Это ты виноват в смерти Костика! Если бы не твои постоянные любовные приключения… Вечный любовник — Казанова! — Она сардонически смеется. — Ты думаешь, я о них не знала? Я ВСЕ ЗНАЛА! Обо всех твоих проститутках. Тебе казалось, что ты хорошо варишь лапшу и ловко вешаешь ее мне на уши. А вот и нет! Я просто терпела ради Костика. Все терпела. Думаешь, у меня не было любовных приключений? Были, и в этом виноват только ты. В первый раз — это когда ты связался с той грудастой сексапильной блондинкой, которую я одно время даже считала своей подругой, пока ее муж не открыл мне глаза. Он же застал вас вместе, и ты слезно просил ничего мне не рассказывать! Так вот, он мне все рассказал и стал моим первым любовником!

Знаешь, как противно это делать просто так, из мести?! Ты считаешь себя супермужчиной и шляешься по девкам. Думаешь, я ничего не знаю? О-о-о! Я знаю о тебе так много: и как ты пытался подобраться к моим подругам, и про всех твоих грязных девок. А ты обо мне не знаешь ничего! Как-то я узнала, что ты путался с Алкой, тихой овечкой, «горячо любившей» своего мужа, — не делай таких больших глаз, да-да! И муж ее знает, но именно он ее и в самом деле сильно любил и упросил меня не устраивать скандала. Поэтому его командировки резко закончились, а вместе с ними и ее свободное время.

А я просто перестала быть тебе верной женой. И каждый раз, когда я изменяла тебе — пускай они не такие красивые, как ты, но были мужчины и посильнее тебя, — я старалась уравнять наш счет. А как ты думал: равноправие в зарплате означает равноправие и в личной жизни! Слава Богу, потом я наконец встретила человека, которого полюбила, а он полюбил меня. Я не уходила от тебя только из-за Костика, а теперь у нас с тобой все кончено! Что глаза выпучил? Смотри, чтоб не лопнули! Дождался того, чего хотел, — теперь ты свободен, совсем свободен! Можешь проваливать куда хочешь!

Я пытаюсь подойти к ней и обнять, чтобы успокоить, — она отшатывается от меня, как лоточница от налогового инспектора.

— Ты мерзость! Ты испоганил мне жизнь! — У нее на глазах появляются слезы. — Он мой, только мой! Мой дорогой сыночек лежит сейчас во тьме, в сырой могиле, куда ты его загнал… Ой! — Она хватается за сердце и тихо опускается на софу.

Я вновь пытаюсь ей помочь, но это вызывает реакцию, противоположную ожидаемой. Глаза ее злобно сверкают.

— Уходи прочь! Ты был нужен сыну, но потерял его, а мне не нужен совсем! Сейчас ты для меня — пустое место. Я так хочу, чтобы ты действительно превратился в пустое место! Эта квартира моя, все в ней мое. Ты пришел в мою жизнь с чемоданом, а уйти можешь с двумя, а может, и двух не хватит. Три дня тебе достаточно, чтобы собрать свои вещички? — Я киваю. — Вот и хорошо, чудненько. А теперь оставь меня одну, пожалуйста, — произносит она холодно и отворачивается от меня.

Во время ее тирады я стоял молча. Я был потрясен. Не тем, что она изменяла мне, нет. Ее напором, энергией, таким обилием слов. Вот тебе и мечтательница, тихоня! Я в шутку называл ее дома самой молчаливой учительницей словесности — она всегда была немного замкнута, этакая «вещь в себе», хотя в школе была на хорошем счету. Дома она отшучивалась:

— Когда много говорят, значит, хотят многое узнать, а мне хватает того, что я и так узнаю от учеников. Спрашивать — это значит иметь свой вариант ответа, а на некоторые вопросы лучше его не иметь вовсе, поэтому их лучше не задавать.

На мгновение застываю на месте и выхожу из комнаты. Свет в комнате сына гаснет. Закрываю глаза, плотно зажмуриваюсь, до одури, до скрипа зубов, еще надеясь в глубине души, что это сон. Страшный, но всего лишь сон. Сейчас открою глаза, ущипну себя за шею, проснусь, и окажется, что Костик жив. Щипаю все сильнее, чувствую сердечную боль, но не ощущаю боли от щипка. Сейчас физическая боль может быть избавлением от боли душевной, но и она покинула меня. В груди, где все еще трепещет сердце, больно. Как выдержать эту боль? Костика нет, СОВСЕМ НЕТ!

Воспоминания теснятся в груди, рвут сердце на части, не дают дышать легким, жгут сухим жаром глаза.

— Папа! Не бросай меня, мне страшно! Не выключай свет, я буду спать, а ты полежи рядом, обними меня. Только не выключай свет. Мне так хорошо, когда светло!

Спазмы душат горло, щиплет глаза. Тогда ему было три года, а может, пять? Сказочное время непререкаемого авторитета родителей. Ты нужен ребенку на все сто процентов, но этого не ценишь. Забываешь притчу о том, что для того, чтобы в старости дети подали тебе стакан воды, нужно уделять им внимание в детстве. Ребенок хочет общаться с родителями, а они заняты своими делами: матери — приготовлением пищи, уборкой, бытом, а то и карьерой, отцы — газетой, телевизором, посиделками с приятелем за бутылочкой, футболом, рыбалкой, охотой, карьерой.

Зловещий мрак пустой комнаты ассоциируется с темнотой подвала, того самого, в котором свел счеты с жизнью Костик. Я представляю этот подвал — рваная жуткая темнота, воняющая мочой, падалью и сыростью. Дрожащие руки подростка вяжут петлю на веревке, которую закрепляют на ржавом крюке. Глубокий последний вдох, и через мгновение — обессиленное тело болтается на веревке!

Нет, не надо этого! Но, подобно мазохисту, я вновь возвращаюсь в мыслях к той страшной точке отсчета, пройденной Костиком, после которой только пустота небытия: подвал, темнота, сырость, проклятая веревка и смерть, страшная, одинокая и непонятная.

Зачем Костик это сделал? Боялся, что его накажут? Кто? Мы с женой? Но этого не могло быть. Милиция? Он был смышленым, умным и должен был понимать, что, будучи несовершеннолетним, к уголовной ответственности не может привлекаться. Думаю, это Костик знал. Он увлекался детективами, где описывается ход уголовных расследований.

Костик был рассудительным не по годам и очень любил шахматы. В игре просчитывал все на много ходов вперед — я давно был ему не соперник. Рассуждал о жизни здраво, совсем по-взрослому, не страдал юношеским максимализмом и был даже более приземленным, чем я или жена.

Он распространял наркотики в школе? Вспоминаю его соучеников: Леночку с большими голубыми бантами, под цвет глаз, похожую на располневшую Мальвину, худого низкорослого Влада, его закадычного товарища, Вову, уже сейчас кандидата в мастера спорта по гребле, и многих других…

Неужели кто-то из них употреблял наркотики? Не знаю: внешность обманчива, она маскирует сущность человека лучше, чем одежда предательские следы уколов. Возможно, Костик и распространял наркотики, раз в этом так уверен следователь, но вешаться из-за этого он бы не стал.

Я сознательно обхожу этический момент его проступка по отношению к таким же подросткам, как и он сам. О мертвых только хорошее или ничего! Костик мертв?! Сон так и не пришел ко мне до утра.

На следующий день, вернувшись с работы, я не застал дома Аню. На столе лежал белый лист, на котором было выведено «День первый». Со злостью скомкал лист и бросил на пол — пусть сама убирает. Я был страшно зол. На работе проходит «упорядочивание штатов», другими словами, сокращение. Всезнающая Маша из соседнего отдела, неровно ко мне дышащая, по секрету рассказала, что я в списке попавших под сокращение. А мне все едино. Костика больше нет!

1.4

Аня сделала свой выбор, а я делаю свой. Собираюсь и еду к Татьяне домой. Не стал ее ловить в институте — случалось, что занятия отменяли, так что разумнее было подождать возле дома.

Я чувствовал удивительное спокойствие — конечно, насколько можно быть спокойным после пережитой трагедии. Теперь судьба сама решила все за меня. То, что ранее казалось мне фантастикой (женитьба на Тане), теперь может стать явью завтрашнего дня. Я оборвал себя: выходит, смерть сына развязала мне руки?

«Решился бы я уйти из семьи, если бы Костик был жив? Не знаю. Кощунственно думать о таких вещах чуть ли не через два дня после похорон сына», — укорил я себя. Но жизнь продолжается, и меня к таким размышлениям вынуждают внешние события. Аня установила срок, по истечении которого я должен перестать мозолить ей глаза. Опять кто-то все решает за меня!

Раз Аня сама указала мне на дверь, я имею полное право распорядиться собственной судьбой, исходя из сложившейся ситуации. Ранее призрачная идея связать себя законными узами с Татьяной обрела реальные очертания. Конечно, жить вместе с ее родителями не фонтан, но и не трагедия. Она любит меня, я — ее, беззаветно и преданно. А что может быть для родителей важнее счастья их единственной дочери?

Завяжу с ними дипломатические отношения на высшем уровне: папе буду вечерами регулярно проигрывать в шахматы, а маме — помогать выносить из дома мусор и прогуливать шкодливую болонку. По выходным не будем с Танюшей сидеть дома — займемся изучением культурных и природных достопримечательностей ставшего родным города, который после стольких лет жизни в нем я по-прежнему почти не знаю.

Не придется больше судорожно поминутно смотреть на часы, прикидывая, успею ли я вернуться домой вовремя. Теперь нет необходимости по дороге придумывать различные версии задержки, потому что этот высотный дом станет и моим родным очагом.

Было бы здорово, если бы Танюша оставила меня сегодня ночевать, но, конечно, ее родители будут против.

То, что приходится долго ждать, меня особенно не тревожит, но холод донимает. Если часы не врут, прошло семьдесят пять минут после окончания последней пары в институте. Пора бы Танюше и появиться! Даже если я замерзну, не беда — надеюсь, будущие родичи отогреют, а вот как быть с двумя букетами: розами для Танюшки и герберами для ее многоуважаемой мамочки, Любочки Николаевны? Спасут ли их от мороза целлофан и газета или их дорогостоящие головки поникнут в самый неподходящий момент?

Цветы вынудили пригвоздить себя к этому месту — пути назад нет, Рубикон перейден. Если бы их не было, можно было бы не торчать здесь, а завтра утром позвонить Тане и договориться о встрече. Но цветочки эти вряд ли доживут до завтрашнего утра, а покупать новые — безумная роскошь, я ведь остался практически без денег. Итак, решено: жду до победного конца, то есть до появления Татьяны.

Где это она могла так задержаться? Может, лясы точит с подружками за чашкой кофе? Хотя для обычного кафе поздновато. Успокаивала лишь мысль о золотом правиле Татьяны, внушенном ей родителями: всегда ночевать дома.

Посмотрел на часы и разволновался — неужели так задумался, что пропустил ее? Может, она сидит себе спокойно на кухне и пьет очень горячий чай, что было бы совсем нелишним и для меня?

Не выдерживаю, ковыляю на замерзших ногах к ближайшему таксофону, уговариваю проходящую мимо девчонку и при помощи ее милого голоска, суфлируя шепотом ей в ухо нужные слова, выведываю у родителей, что Танюши пока нет и они волнуются. В этом я с ними полностью солидарен! Никогда не думал, что зимнее ожидание возле дома сродни подледному лову — требуется теплая экипировка и нечеловеческое спокойствие.

— Я совершенно спокоен, — уговариваю себя, хотя все больше волнуюсь.

Захожу в подъезд погреться. Половина двенадцатого. Время прошло почти незаметно, вот только я уже не чувствую своих замерзших ног. Наверное, я побил все рекорды зимнего ожидания и мне пора подавать заявку в Книгу рекордов Гиннесса. Попутно сделал открытие: когда очень чего-то ждешь, время движется относительно медленно, но проходит абсолютно быстро.

Очень хочется выпить любой огонь содержащей жидкости, но — увы! — не дано: поблизости нет ни кафе, ни бензоколонок. Поэтому я просто терпеливо жду. Выхожу из подъезда и делаю небольшие круги, но теплее не становится. Возвращаюсь в подъезд, отжимаюсь на подоконнике, неизвестно почему пропахшем селедкой, и жду, жду, жду. Представляю, какой это будет для нее сюрприз. Она вскинет на меня глаза, прищурится, виновато посмотрит на часы, слегка покачает головой, словно прося прощения, но, по обыкновению, промолчит.

«Сколько ты меня ожидал? Час? Два? Три? Если бы я знала, то давно примчалась бы к тебе», — прольется теплом ее голосочек, а я тоже буду мотать головой, строя из себя свежемороженого Ромео. Она меня отогреет в объятиях и тайком проведет к себе, чтобы довершить начатое горячим чаем. Или чем-то покрепче.

Время совсем недавно мчалось быстрее скорости света, его вечно не хватало, а дни рождений, как вехи прожитых лет, так и мелькали один за другим. Становилось даже страшно при мысли, что однажды пригласишь друзей на свой день рождения, а придут они на твои похороны. А теперь время двигалось черепашьим шагом.

«Таня, где ты? Я погибаю тут!»

В жизни получается все наоборот: когда у тебя дефицит времени, необходимо сделать массу дел за очень короткий временной промежуток. Когда же у тебя времени навалом, ты оказываешься не у дел. Мучаешься, бесполезно расходуя в ожиданиях самую большую драгоценность — время своей жизни. Секунды превращаются в годы, безвозвратно истекая, и все громче тикает неумолимый будильник, напоминая о том, что времени жизни остается все меньше. И тот, кто «убивает» время, в итоге убивает себя.

Чувствую, что мороз не меньше минус пяти. Ноябрь в этом году выдался слишком холодным, ночью пошли заморозки, совсем неподходящее время для таких долгих дежурств, как то, на которое я обрек себя. Я несколько раз запрыгнул и спрыгнул со скамейки на детской площадке. Затем попрыгал на месте, делал приседания, это помогло разогнать кровь, разогреться и изгнать глупые мысли.

«Татьяна, где же ты? Я заиндевел в ожидании тебя! Хочу обрадовать тебя: я весь безраздельно твой!»

Я бы давно покончил с этим ожиданием и поехал домой, вот только дома у меня теперь нет. Бомж я. Мне некуда деваться.

Холод вновь загнал меня в подъезд. Стою на площадке возле балкончика, ведущего на лестницу, лихорадочно прислушиваясь к шуму движущегося лифта. Часы показывают без пяти полночь.

Состояние у меня не ахти какое: нос покраснел и разбух от обилия слизи, постоянно изливающейся из него. По телу то и дело пробегает мелкая дрожь, словно у воришки, идущего первый раз на дело. Может, я простудился? И что мне делать?

Дальше ожидать бессмысленно: скорее всего, Танюша уже спит дома в теплой постельке, я ее пропустил, когда ходил звонить ее родителям. Возвратиться домой? Примет ли Аня меня? Скорее всего, дома входная дверь уже закрыта на цепочку. Моего дома? У меня дома нет!

Заметил в окне огоньки подъехавшего такси, оно остановилось у подъезда. Мне не видно, кто на нем приехал. «А вдруг это Таня?»

Шум поднимающегося лифта, сердце в груди застучало нервно, с надеждой, я даже перестал дрожать и сморкаться, принял стойку легавой перед командой «Фас!». Но лифт остановился на этаж ниже.

Послышались приглушенные голоса поднимающихся по лестнице людей, и у меня перехватило дыхание. Голос Танюши в диалоге с булькающим, довольным голосом молодого самца. Удовлетворенного самца! Каждое слово звучит в ночной тишине отчетливо:

— Олежек, перестань, пожалуйста. Хватит, все! Неужели тебе не надоело?

— Ни за что и никогда! Как можно находиться рядом с тобой и не целовать твои бирюзовые глазки (боже мой, какая пошлятина!), гладить бесподобные русалочьи волосы, трепетать от прикосновения милых губок?! Вот так…

Послышались звуки возни. Они остановились на площадке между этажами — видимо, решили там передохнуть. Для них это подобно восхождению на гору!

Я в дурацком положении. С одной стороны, горю желанием возникнуть перед ними и поговорить по-мужски с этим Олежиком. С другой — мне интересно узнать, как ведет себя в мое отсутствие Татьяна, не так давно клявшаяся мне в любви.

Затаив дыхание, остолбеневший, словно жена библейского Лота, я стою на лестничной площадке, расположенной выше, оставаясь невидимым из-за хронической болезни подъездов — отсутствия лампочек.

Танюша глубоко, прерывисто дышит, очень громко и глубоко, в ее дыхании ощущается страсть. Олежек что-то бормочет о ее восхитительной груди, божественной фигуре и другие подобные глупости, но мне это уже надоело, и я потихоньку спускаюсь по лестнице, прилагая усилия, чтобы не вспугнуть их раньше времени. Они говорят приглушенно, голоса их срываются из-за прерывистого дыхания, и, похоже, у них дело зашло довольно далеко.

— Олежек, Олежек, не надо! Олежка, не надо здесь, вдруг кто-нибудь выйдет, а я здесь живу… Олежка, перестань. О-ох! — выдохнула она протяжно, с силой, и я на мгновение представил ее белоснежное, расслабленное и утомленное страстью тело. Таня не раз была такой в моих объятиях, но теперь с ней рядом не я, а другой. Пошлый самец!

Таня громким шепотом выдыхает ранящие меня слова:

— Олежка, милый, дорогой, любимый, не надо, пожалуйста… Мы же уже были вместе у тебя, я устала… Ты такой ненасытный, сильный… Давай мы завтра опять пойдем к тебе… ой-ой, и я буду твоя… и мы будем долго-долго… Олеж-ка-а! Ой, что ты делаешь! Ой! Ой!

Она смолкла, и я словно вижу их в густой темноте: он с силой старается вдавить ее в стенку. Слов больше нет, есть только тяжелое дыхание, шорох одежды и движений. Я стою рядом с ними. Страсть — страшная вещь, она не выбирает ни времени, ни места, не подчиняется здравому смыслу. Однако еще страшнее ревность, горечь обмана и измены.

— Я вам не помешаю? — Мой голос для них подобен грозе зимой. Они уже добирались до вершин наслаждения, но были низвергнуты в тартарары. — Наверное, нет, раз вам не мешают антисанитарные условия и возможное появление соседей.

Они отпрянули друг от друга и начали, пользуясь темнотой, лихорадочно приводить в порядок свою одежду.

— Вношу ясность, Татьяна. Сегодня на площадке тебя ожидал некогда обожаемый тобой мужчина. Он изнемогал от любви к тебе и горел желанием предстать перед твоими родителями. Можно сказать, пришел женихаться! Но тут такой пассаж! Конфуз! Надеюсь, у твоего нового молодого человека серьезные намерения? Он как честный человек на тебе женится?

Таня пришла в себя быстрее, чем я ожидал.

— Бориско, ты?! — крикнула она, и я не ощутил в ее тоне радости встречи.

— В темноте не разобрать, вроде все же я. С другой стороны, я уже не уверен ни в чем и ни в ком, — зло прошипел я.

— Я тебе не жена, чтобы за мной следить! — холодно отчеканила Таня, полностью овладев собой. — Кстати, жена у тебя вроде бы есть. Насколько я помню, не так давно кто-то должен был прийти ко мне для выяснения отношений, но бесследно исчез… А роль дуры, высматривающей из окошка суженого, мне не подходит. Впрочем, здесь не место для выяснения отношений.

— Зато обстановка исключительно благоприятная для траханья! — не удержался я от грубости. — Считаю себя обязанным предупредить об антисанитарии в подъезде.

— Ты, ты… идиот! Больной идиот! — Голос у Татьяны стал выше и задрожал. — Ты наконец-то показал себя во всей красе, шпионя и подсматривая. Подлец! Сходи к сексопатологу, полечись от вуайеризма — наверное, это у тебя возрастное!

И она взбежала вместе с Олежкой по лестнице к двери своей квартиры. Зазвенели ключи, дверь захлопнулась. За обоими. Сейчас состоится знакомство молодого человека с ее родителями и прозвучит драматический рассказ Татьяны об ужасном негодяе Бориско, который подкарауливал ее в подъезде и набросился с кулаками, а порядочный мальчик Олежка отбил яростное нападение хулигана. Теперь он не может уйти, опасаясь вновь подвергнуться нападению этого негодяя Бориско. Папа мудро изречет, что предполагал подобное развитие событий, и потянется к телефону, чтобы вызвать милицию. Мама удержит его, и все закончится семейным чаепитием на кухне, Олежку оставят ночевать. Благо жилплощадь позволяет.

Мне это знакомо по не такому уж далекому прошлому, тогда я не смог воспользоваться их любезностью и помчался очертя голову на последнюю электричку метро. Затем они узнали, что я женат, — будто я болен проказой, — и желание лицезреть меня в их квартире больше не возникало.

Было грустно, но уже не холодно. Я спустился вниз по лестнице и вышел на улицу. Деваться мне некуда, еду домой к Ане, надеюсь на ее гуманизм. В урну возле подъезда я сунул окончательно увядшие цветы. Как ни удивительно, я испытал облегчение.

Большой город в ночное время превращается в нагромождение жилых коробок, мусорников, тоски и безотчетного страха. Я шел по затаившимся улицам, одолеваемый горем и обидой на себя. Я лишился сына, меня выгнала жена, променяла на другого подруга. У меня нет крыши над головой, впрочем, как и будущего; настоящее горестно и мерзко. Со мной, занимавшим долгие годы страусиную позицию — головой в песок, — произошло то, что и должно было произойти.

В жизни я плыл по течению, никогда не знал, в какую именно заводь меня прибьет, по какой коряге протянет, — всем был удовлетворен, не пытался что-либо изменить. Река жизни, в которой я обитал, была постоянно холодной, неуютной, и подводные камни то и дело больно ранили не столько мое тело, сколько душу.

Ночная тишина большого города — вещь весьма призрачная и условная. На смену одному шуму приходит другой, и нет покоя во все окутавшей тьме. Куда-то спешат одинокие озабоченные автомобили, вразвалочку катится, принюхиваясь, прислушиваясь и приглядываясь, канареечный милицейский «газик».

Яркие редкие жуки-фонари высоко зависли в водной пыли и не придают уверенности нервно спешащим одиноким прохожим. Обыденная действительность наступающей ночи. Иду неспешной походкой человека, знающего конечную цель своего пути. Это иллюзия и позерство. Цели я давно не имею и потерял самое дорогое, что было в жизни, — сына.

Всегда так бывает: когда имеешь — не ценишь, и только боль утраты позволяет нам выявить истинную цену того, чего уже нет.

Любил ли я Таню? Сейчас затрудняюсь ответить на этот вопрос однозначно. Мне горько, но это горечь собственника, неожиданно обнаружившего, что вытащили кошелек. Жалко, обидно, но не смертельно. Аня тоже меня обманывала, и это было ее местью. Я не держу на нее зла — мы давно жили каждый своей жизнью. К сожалению, только смерть нашего сына подтолкнула сделать то, что давно следовало бы сделать.

В той далекой прошлой жизни, наполненной массой обязательств, предрассудков, неукоснительных, писаных и неписаных, законов и правил, судорожного бега минутных и часовых стрелок я мечтал о свободе, возможности не торопиться, никуда не опаздывать, ни перед кем не отчитываться, идти ленивым шагом никуда не спешащего человека. Я не знал, что за исполнение этой мечты придется заплатить такую страшную, непомерно высокую цену. Я получил свободу — свободу бомжа, лишенного семьи и крова!

Я начинаю свой путь человека, который никуда не спешит, которого никто не ждет, потому что у него нет никаких обязательств ни перед кем, чья мечта идиота исполнилась.

Вопреки моим опасениям, Аня открыла мне дверь, молча впустила в квартиру. Она легла на кровать Костика, предоставив в мое пользование двуспальную супружескую кровать, занимавшую почти всю спальню, но не из-за того, что она такая большая, а из-за того, что комната слишком маленькая.

1.5

Мокрое вафельное полотенце сдавило шею удавкой, перекрыв мне дыхание. Счет пошел на секунды до того, как померкнет сознание. Теперь даже затхлый воздух подвала, наполненный вонью испражнений крыс, людей, холодной злобой Серого, животным страхом, желанен для моих разрывающихся легких. Страха уже нет, я испытываю только отчаяние из-за того, что ничего нельзя изменить. Серый так и не показал мне свое лицо, находясь за спиной, все сильнее стягивая концы полотенца. «Полотенце влажное, потому что такое не оставляет следов при удушении», — вспомнилось мне. Мои ноги, потеряв опору, пляшут в воздухе. Дрожь конвульсий сотрясает тело, переходя в предсмертные судороги…

Я проснулся. Сердце лихорадочно бьется, я дышу глубоко, постепенно прихожу в себя.

В сновидении некто Серый меня душил, оставаясь за спиной, и я его лица так и не увидел. И тут меня словно пронзило током — этот сон приснился не просто так! А если Костик из потустороннего мира подает мне этим знак, что он не кончал жизнь самоубийством?! Узел на петле — непростое дело, его надо уметь завязать, чтобы он смог затянуться когда следует. И где Костик взял веревку? Дома?

Я вскочил с постели и, не одеваясь, метнулся на балкон. Бельевую веревку он мог взять только отсюда. Однако все четыре протянутые мною «нитки» для сушки белья на месте. Других веревок в доме нет! Он заранее купил ее в магазине? Костик вышел из дома в хорошем настроении, с таким настроем не идут укорачивать себе жизнь!

Костик, высокий, сильный, красивый подросток, слишком сильно любил жизнь, имел честолюбивые планы на будущее. Он мог попасть в плохую компанию и распространять наркотики среди подростков, не задумываясь о нравственной и правовой стороне своих действий. Виной этому вечное безденежье в нашей семье и, чего греха таить, наши ссоры с женой. Костик был лишен многого, что имели его одноклассники.

Согласно заключению судмедэкспертизы, в крови Костика обнаружили наркотики, но он не был наркоманом, это подтвердил судебный эксперт. Следователь пришел к выводу, что Костик обнаружил за собой слежку, испугался, принял наркотики для храбрости и повесился.

Костик не был слабонервным, психически неуравновешенным, чтобы совершать необдуманные поступки сгоряча, и храбрости ему было не занимать. Мне вспомнилось, как он мечтал стать парашютистом, и учился не бояться высоты. Для тренировок сын и его друзья выбрали старую, ржавую пожарную лестницу, ведущую на крышу соседней семиэтажки. Только Костик сумел перебороть страх, подняться по ней на крышу и спуститься вниз. Никто из его друзей этого не сумел повторить, зато его «подвиг» заметил дворник и сообщил мне. У меня состоялся серьезный разговор с Костиком и его закадычным товарищем Владиком, но я говорил больше для проформы и не сумел достучаться до сына. Костик был сильной личностью, лидером в классе, это признавали и учителя, и его одноклассники.

Поведение Костика в предыдущий вечер и в то злополучное утро было самым обычным. Более того, у него было хорошее настроение. Совсем нелогично: он прилежно приготовил уроки, а утром перед занятиями повесился? Зачем уроки тогда делал? Или это было сиюминутное решение? Что же могло его подтолкнуть к этому? ЧТО или КТО?

Вечером накануне трагедии он созванивался с кем-то из товарищей и договаривался насчет компьютера. Нам вскользь сообщил, что возьмет на время у кого-то компьютер. Мы это пропустили мимо ушей. Компьютер был его мечтой и страстью, тем более что в его классе больше половины учеников уже имели это чудо техники в своем распоряжении. Компьютеры «тройки», «четверки», «пятерки» — это звучало как оценки в школе, и я не вникал, в чем их различие, на работе мы по-прежнему трудились у кульмана. «Пентиум» — солидное и таинственное название — был недостижимой мечтой Костика. И вот, когда долгожданный компьютер уже практически был у него в руках, он вдруг повесился?

Нет, скорее всего, все произошло иначе. Наркотики не падали Костику с неба, их ему кто-то передавал. Наверно, этот кто-то и обнаружил слежку за Костиком. Опасаясь, что мальчик попадет в милицию и все расскажет, наведет на его след, этот подонок, изловчившись, вколол наркотик Костику, а затем его повесил.

Мальчишеское тело бьется в сильных руках, крик тонет в грязной тряпке, наброшенной на рот. Мгновенье — и ноги танцуют в воздухе, не имея точки опоры, в легких так не хватает воздуха…

Мне вспомнилось кладбище, серая, «крысиная» иномарка, веселящиеся розовощекие крепыши в спортивных костюмах, и в голове прояснилось, я все понял… У меня перехватило дыхание. Как я сразу не догадался! Они приехали на кладбище специально, демонстрируя на похоронах Костика свою безнаказанность и неуязвимость. Тем самым они предупреждали кого-то из присутствующих, чтобы он не проболтался о чем-то важном, иначе его ждет такая же горькая участь. И это кто-то из школьных друзей Костика. Но кто?

Это была лишь моя версия, но сердце мне подсказывало, что я прав.

Мысль, что Костика убили, инсценировав самоубийство, засела у меня в мозгу, не давая больше ни о чем другом думать, чем-то заниматься. Я не мог найти себе места, на работе слонялся по отделу, как неприкаянный, забросил «горящую» пояснительную записку к готовому проекту (пусть отлежится). Кроссворды и прочие интеллектуальные занятия меня больше не увлекали. Даже привычные перекуры с пустой болтовней, сдобренной анекдотами, невыдуманными и выдуманными случаями из жизни и газет не привлекали меня. Я игнорировал «заседания» в курилке, избегал общения с сослуживцами, постоянно испытывая внутреннее раздражение.

Неожиданно, словно гром зимой, грянуло сокращение штатов, породив множество толков и волнений среди сотрудников института, но даже оно не вызвало у меня ни интереса, ни переживаний. Я не был одним из лучших работников, но и к отстающим себя не причислял.

Дни на работе тянулись бесконечно долго, а вечера дома превращались в пытку. Аня закрывалась в комнате Костика и не подавала признаков жизни, только иногда оттуда доносился ее плач. Это наводило меня на мысль, что я и в самом деле главный виновник смерти Костика. Своим невниманием и безразличием я подтолкнул его в петлю!

Трехдневный срок моего пребывания в квартире закончился, но Аня молчит. Я бы ушел, если бы было куда. Я стал подумывать о возвращении к престарелому отцу в Белоруссию, там хоть будет крыша над головой. Но пока я должен быть здесь. На девять дней мы с Аней вдвоем поехали на кладбище, она молча стерпела мое присутствие. В разговоры со мной не вступает, игнорирует. Думаю, она меня будет терпеть до сорока дней после смерти Костика, а затем укажет мне на дверь.

Подходя к курилке, я услышал разговор через приоткрытую дверь.

— Говоришь, Бориско вычеркнули, а меня внесли в этот список? — Хриплый голос Ивана Петровича, бессменного старосты курилки, дрожал от негодования. Числясь в отделе нормирования, он самоотверженно нес вахту в курилке с утра до вечера, удаляясь в свой отдел лишь на обед. — Я же многодетный отец! — возмущался Иван Петрович, которому внимала падкая на зрелища аудитория.

— «Папа» посчитал, что твои дети взрослые, самостоятельные, уже сами могут иметь детей, а у Бориско горе, — сочувственно аргументировал всезнающий Пилипок.

Ему даже прозвище не придумывали — фамилия у него такая. Он был одержим двумя страстями: всегда быть в курсе всех дел и небезуспешно приударял за располневшей секретаршей Зоей из приемной. Похоже, Зоя уже ознакомила его с «черным» списком подлежащих сокращению.

— Ну и что с того, что взрослые дети? Мне приходится им помогать, а Бориско кому помогать и кого растить? Он бездетный, разве что в чулок будет деньги складывать.

— С нашей зарплатой только в чулок складывать! — хихикнув, сказал кто-то из присутствующих.

— Бориско спекулирует на смерти сына, чтобы не вылететь из института! Вот я… — не унимался Иван Петрович, но я уже не слышал его.

Безудержная ярость бросила меня в дверь курилки. Ничего не видя, кроме перекошенного от страха круглого лица Ивана Петровича, бью его прямо в челюсть. Он падает на пол. Хватаю его за шиворот и волоку в кабинку туалета. Тыкаю его головой в корзинку для использованной бумаги. Немного успокаиваюсь, чувствую, что именно этого мне не хватало в последние дни — сброса накопившейся отрицательной энергии. Я молча выхожу из туалета. Никто меня не останавливает, в курилке царит безмолвие. Это осуждение или скрытая поддержка?

Во мне бурлит, клокочет дурная энергия, требуя от меня действий. Влетаю ураганом в директорскую приемную. Зоя, расплывшаяся, с пышными окороками сорокадвухлетняя мадонна с полотен Рембрандта, что-то мне испуганно говорит. Я не вникаю в смысл произнесенного ею, потому что между нами — СТЕНА. В последние дни она возникает между мной и другими людьми. Я сам ее воздвиг, осознав, что не могу быть одним из них.

Мое сознание раздвоилось: одна часть моего «я» штормит, клокочет негодованием, вторая пытается сохранить внешнее спокойствие, чтобы соблюсти приличия. Похоже, первая часть моего «я» берет верх. Зоя что-то снисходительно говорит, царственно покачивая головой, но смысл ее слов по-прежнему не доходит до меня. По ее жестам, изученным за много лет работы, понимаю: директора нет, он на конференции, он председательствует, он присутствует в присутственных местах. За все время работы в институте я ни разу не переступал порог директорского кабинета, лишь лицезрел его особу на расстоянии, в основном на собраниях. Правда, однажды был удостоен демократического рукопожатия, случайно столкнувшись с директором в коридоре.

Дергаю за ручку двери кабинета, за ней еще дверь. Рембрандтовская мадонна с неимоверной для ее комплекции скоростью вылетает из-за стола и впивается в рукав моего пиджака. Обжигаю ее взглядом — парализованная страхом, она отцепляется.

За столом убеленный благородными сединами академик, членкор, член многая и многих. Он приподымается из кресла, по его лицу пробегают тени. Он решает, какую из масок выбрать для данного случая: разразиться громом и выставить меня вон, не дав произнести ни слова, или, пожав руку, выслушать и, посетовав на бездушие и тупость подчиненных, отправить с пустым обещанием разобраться?

За окном девяностые годы, и пока модно проявлять себя демократом. Маска расползается в добродушной улыбке, я жму ему руку второй раз в жизни и, надеюсь, последний.

Внутреннее, сокровенное выплескиваю наружу. Я говорю о разгильдяйстве и показухе в институте и еще многое, о чем и не думал говорить. Академик, директор института, внимательно слушает меня, и это напоминает мне сцену из фильма времен перестройки: оголяя неблаговидную подноготную деятельности организации, герои фильмов обычно получают предложения занять более высокий пост, чтобы вместе с мудрым начальником разгрести «авгиевы конюшни».

«Рыба гниет с головы» — говорит народная поговорка, и я этому верю. Не может быть здоровой головы на гниющем теле. Пар выпущен, я осознаю, что нес чепуху, и замолкаю.

— Какие будут ваши предложения ввиду вышеизложенного? — Убеленная сединами голова кивает с заметной долей иронии.

— Сейчас проходит сокращение, а меня, видимо, по недосмотру, не включили в список, так можно я по собственному желанию…

— Можно, почему нельзя? Пишите заявление — я подпишу.

— Когда?

— Да хоть бы и сейчас. Вот лист бумаги, ручка. — Лицо директора расплывается в отеческой улыбке, он рукой подталкивает мне чистый лист.

Деваться некуда, пишу заявление об увольнении, чувствуя, как слабеют ноги. Ощущаю себя букашкой, которую выгоняют из муравейника накануне холодов. Даже хуже: за окном, несмотря на ноябрь, настоящая зима со снегом, белизной схожим с цветом волос напротив сидящего. Академик размашисто пишет хорошо поставленным почерком резолюцию, нажимает на кнопку вызова секретаря. Мадонна появляется мгновенно, виновато изогнувшись. Видимо, подслушивала за дверью.

— В приказ, — коротко бросает он и холодно кивает мне: аудиенция окончена.

С трудом поднимаюсь и ковыляю к выходу на ослабевших ногах.

Почему если начальник, то осел или пьяница? А может, у меня самого завышена самооценка? Почему я полагаю, что, не предпринимая усилий (угодничая, подхалимничая, наливая, поднося, донося, ябедничая), я мог быть выделен среди остальных и вознесен на более высокую ступень? Разве, не поступаясь ничем — свободным временем, личной жизнью, собственными принципами, — я могу претендовать на что-либо большее, чем стоять у кульмана? Чтобы успокоиться, я вышел из здания института, постоял, походил у входа.

Вернулся я в отдел через полчаса. Здесь уже все знали о моем заявлении и строили догадки, где я нашел себе местечко. Каждый старался выведать размеры моей зарплаты на новом месте и нет ли там еще вакансий. Я огрызался, отвечал, что места подходящего у меня на примете нет, просто не хочу здесь работать, и точка.

— Ты большой хитрец или круглый дурак, — заявил Юрко, мой бессменный напарник по преферансу, шахматам, кроссвордам. — В наше время бросать работу, не имея ни гроша, никаких «жировых отложений», ни перспективы найти новую… Я думаю, что ты дурак, — подытожил он, грустно покачивая головой. Жалеет, без меня ему на работе будет скучно.

«Неужели он прав? Может, все время я был дураком, ловко, а возможно, и не очень, скрывая это за личиной индивидуальности?»

Начальник отдела, хитро поблескивая стеклышками очков, завел меня в свой кабинет.

— Саша, — так он меня называл, будучи в отличном настроении либо перед хорошей взбучкой, меняя лишь интонацию, — у тебя всегда было плохо с математикой или ты здесь деградировал? Своим заявлением по собственному желанию ты лишаешь себя значительных материальных благ — трехмесячного оклада единоразово и еще на протяжении трех месяцев 0,75 оклада! Это куча денег. Я с «папой» уже договорился, что ты перепишешь заявление на отпуск. Месячишко отдохнешь дома, затем выйдешь, месяц поработаешь — и гуд бай, по сокращению штатов. Дуй быстрее в приемную, пока «папа» не передумал!

«Выходит, за те полчаса, что я предавался воспоминаниям о загубленных в этих стенах годах жизни, мою судьбу опять решили без меня? С их стороны это подарок или подачка?»

Моисей Шаевич прояснил ситуацию:

— У тебя в семье случилось горе, и деньги тебе не помешают. «Папа» сочувствует тебе.

«Какая может быть связь между горем и деньгами? Я не желаю их жалких подачек, хочу уйти из этого затхлого болота, и никакие деньги не привяжут меня к нему еще на время!»

— Я не буду переписывать заявление, — твердо заявил я.

— А я не буду тебя уговаривать, потому что вижу перед собой идиота! Не знаю, что ты хочешь этим доказать. Свободен!

Когда я уже подошел к двери, он негромко добавил:

— Иван Петрович собирается заявить на тебя в милицию, так что жди повестку. Поделом тебе!

Мне хотелось что-то едкое ему ответить, но я не нашел подходящих слов и молча вышел. Почему я отказался от выходного пособия? Наверное, я в самом деле дурак. Выйдя из отдела, я стал спускаться к выходу из здания.

Уже в самом низу меня догнал Юрко.

— Слушай, гордец голозадый! — Он схватил меня за плечо и сильно тряхнул. — Никто твоего поступка не оценит. Посмеются над тобой, покуражатся в курилке и забудут.

— Ну и пусть!

— Пиши заявление на отпуск! — Озверевший Юрко ткнул мне лист бумаги и ручку. — Через время успокоишься, тогда и поговорим обо всем. Уволиться всегда успеешь!

И я, в душе презирая себя за это, написал заявление на очередной отпуск, зачем-то приписав в нем не по форме «по семейным обстоятельствам». Но ведь семьи у меня уже нет! Или давно нет?

С сегодняшнего дня у меня масса свободного времени, и я напоминаю себе голодного питона. Голодного — понятно, но почему — питона? По тесту из журнала «Огонек» мне по натуре близок волк. Но волк волку рознь. Одни из них охотятся стаями, другие в одиночку. Я — волк-одиночка. Или питон? В чем между ними разница, если оставить в стороне биологию, физиологию и среду обитания? Оба хищники, добывают себе жертву для кулинарных потребностей. Образ волка в литературе более романтичен, а питон коварен и жесток. Способ убийства жертв у них различен. Да, именно этим они отличаются. Питон перед тем, как заглотнуть добычу, ее удавливает. Костика повесили, и если я найду убийцу или убийц, то их казню через удушение. Поэтому я подобен питону, вот только заглатывать их не буду. Для начала следует провести расследование, а лишь затем суд и казнь. И я один справлюсь со всем этим. Именно так и будет: расследование, суд и казнь!

Следователь, когда я пришел к нему с версией о насильственной смерти Костика и возможной причастности к этому стриженых братков, встреченных на кладбище, сразу выставил меня из кабинета.

— Это был чистой воды суицид! Не морочьте мне голову фантазиями, у меня полно реальных дел, за которые меня постоянно имеет начальство. И в хвост и в гриву! Если вас что-то не устраивает, обращайтесь в прокуратуру! И не мельтешите у меня перед глазами!

От него я ничего другого не ожидал и пришел к нему лишь для успокоения совести. Теперь я волен поступать как считаю нужным. Мои будущие действия будут идти вразрез с законом. Когда фемида бездействует, на смену ей приходит закон силы. Найти убийц моего Костика — это мое личное дело, но с чего начать? Мой опыт расследования — это несколько прочитанных милицейских и детективных романов.

Надо узнать, кто эти стриженые, устроившие спектакль перед кладбищем, а потом заняться ими. Но для этого надо знать, кого из одноклассников Костика они запугивали? Сложно сказать.

Самым близким другом Костика был Владик. Они дружили еще с садика, а в школе с первого класса сидели за одной партой и свободное время вместе проводили. Он обязательно должен хоть что-то знать о продаже Костиком наркотиков. Напрямую его не спросишь, он скроется за «не знаю», и ничего ему не сделаешь. Как найти к нему подход?

1.6

Второй день поджидаю Влада возле школы. Ощущаю нервную дрожь во всем теле. «Кто я — „тварь дрожащая или право имею“?» — в который раз задаю себе раскольниковский вопрос. Сигареты исчезают из пачки одна за другой, но когда я вижу в толпе Владика, то чуть не разворачиваюсь и не иду в противоположную сторону. Вчера меня хватило только на то, чтобы проследить за ним до дома, а потом проторчать там три часа. На что я надеялся? На то, что он встретится с кем-нибудь из стриженых? Почему я думаю, что это должно произойти, и сколько еще раз мне предстоит плестись за ним следом от школы? А времени у меня уже нет. Сегодня утром Аня вновь жестко поставила вопрос, когда я съеду с ее квартиры.

«Будь мужчиной хоть раз в жизни, соверши мужской поступок или умри!» — в голове повелительно звучит голос, очень смахивающий на голос жены, и я послушно плетусь вслед за Владиком. Сегодня из школы он идет не один, а с двумя одноклассниками, Витей и Петей, и направляется в противоположную от дома сторону. Это вселяет надежду, что, возможно, сегодняшний день отличается от вчерашнего. Смущает, что он не один, а разговор надо провести один на один и без свидетелей. И почему я решил, что через Владика выйду на стриженых?

Ребята спустились по бульвару Дружбы Народов, прошли две троллейбусные остановки и свернули налево, в сторону озера Глинка, образовавшегося на месте карьера. Я держу дистанцию, они идут не оглядываясь, что удобно для меня, с другой стороны, говорит о том, что у них нет тайной встречи. Все указывает на то, что и сегодняшняя слежка закончится безрезультатно.

Глинку с трех сторон окружают крутые, обрывистые берега и только с одной пологий спуск, равнинная местность с полудиким парком, больше напоминающим лес, с поломанными скамейками и выходом к железной дороге.

Места здесь пустынные и заброшенные, подходящие для встреч подальше от любопытных взглядов и нежелательных свидетелей. Сердце заколотилось с неимоверной силой, и у меня затеплилась надежда. «Спрашивается, зачем им понадобилось идти в столь безлюдное место, как не для встречи?»

Троица скрылась с глаз, вступив под защиту голых деревьев. Я бросился следом, подбежал к кафе «Шашлычная», приютившееся почти над самым обрывом. Отсюда я увидел эту компанию, спокойно спускающуюся по грунтовой, хорошо протоптанной тропе, в конце разветвлявшейся надвое: в сторону «дикого» парка и к воде. Я оценил преимущества своего наблюдательного пункта и решил остаться здесь. Если пойду следом за ними, то на открытой местности сразу буду обнаружен, а отсюда прекрасно просматриваю парковую зону и не сомневаюсь, что они направятся туда. Жаль, что у меня нет с собой бинокля. Пока ребята продолжали спускаться, я зашел в кафе, взял теплого пива в одноразовом стакане и вновь занял наблюдательный пост.

Но мой расчет не оправдался. Вместо того чтобы пойти в парк, они свернули к воде и, спустившись с обрывистого берега, скрылись с глаз. Если там встреча, то я не увижу с кем. И незнакомец, пользуясь рельефом местности, выйдет к забору, за которым виден стоящий на приколе автомобиль-водовоз. С такого расстояния я не смогу его рассмотреть, а пока спущусь, он будет уже далеко.

Вылив пиво, украсив пеной заиндевевшую землю, уже не думая о том, что меня могут заметить, я помчался вниз. Пробежав метров пятьдесят, я благоразумно перешел на быстрый шаг. Когда был у самого спуска к воде, то навстречу, лоб в лоб, появилась искомая троица, что-то оживленно обговаривающая. Увидев меня, ребята остолбенели с открытыми ртами, словно запас слов неожиданно закончился, и выражения лиц у них были довольно глупыми. Владик от неожиданности даже присел и позеленел от страха. Чего ему так пугаться? Или совесть у него нечиста?

— Привет, парни! — Я провел взглядом за их спинами: нет ли там кого? Вроде никого. — Что вы здесь делаете?

— На лед ходили смотреть, — толстогубый Петр попытался почесать затылок, но помешала шапка. — Здрасте, дядь Саша.

Его приятели нестройно поздоровались со мной.

— И что лед?

— Плохой. Для катка не годится, хотя ночью мороз был. — Петр был огорчен.

— Мы думали в субботу устроить хоккейную баталию, но лед ненадежный, — пояснил Виктор. Я вспомнил, что он занимается хоккеем, нацелен попасть в киевский «Сокол». — Как думаете, дядь Саша, до выходных лед покрепчает?

— Должен. Ночи морозные. — Я наблюдал за молчащим Владом. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— А вы, дядь Саша, почему здесь? — поинтересовался Петр.

— Пиво пил в кафе наверху. — Я махнул рукой в направлении шашлычной. — Вас увидел, вспомнил, что мне Влад нужен, вот и спустился сюда. — Это была почти правда. Негоже детям врать. — Влад, мне надо с тобой поговорить с глазу на глаз. Не возражаете, парни? — обратился я к Петру и Вите.

— Говорите сколько надо, дядь Саша, — пробасил Петр. — Мы подождем в сторонке.

— Мы с Владом спустимся к воде — я тоже хочу посмотреть на лед. Влада надолго не задержу, так что идите наверх, он вас догонит. Нечего вам мерзнуть.

Я специально отправлял подальше друзей Влада, так как разговор мог оказаться весьма трудным и на повышенных тонах, и неизвестно, как они на него среагировали бы. А еще я хотел убедиться, что ребята сказали правду и внизу они ни с кем не встречались.

Спускаясь, я поскользнулся, и если бы не удалось схватиться за дерево, оказавшееся очень кстати рядом, то, наверное, раньше времени проверил бы крепость льда. У Влада все еще был испуганный вид, он поглядывал по сторонам, словно готов был в любую минуту убежать.

Внизу никого не оказалось — ребята сказали правду. Лед затянул поверхность озера почти полностью, но не внушал доверия. Я осторожно ступил на лед и почувствовал, как он играет под моим весом в девяносто килограммов. Сразу вернулся на твердую землю. Мне было трудно начать разговор, и я сожалел, что в свое время не познакомился с трудами Сухомлинского и Макаренко, не знал, как добиться скрываемой правды от подростка. Придется действовать по наитию. Я подбирал слова, молчание затянулось, и Влад первым его нарушил:

— Мне надо уроки делать, завтра контрольная по математике, дядя Саша. И дома уже заждались.

— Ты был лучшим другом Костика, и у него от тебя не было тайн. Ты знал, что он распространял наркотики?

— Ничего я не знал! Мне пора! — со злостью выкрикнул он и собрался двинуться в обратном направлении, но я схватил его за руку и удержал.

Он посмотрел на меня и сжался от страха, видно прочитав в глазах мои мысли.

— Ты знаешь, что Костика убили?

— Нет, ничего такого я не знаю, дядя Саша! — захныкал он. — Отпустите меня домой, дядя Саша!

— Не знаешь?! — грозно переспросил я. — А ты знаешь, что правда в воде не тонет?

— Отпустите меня, дядя Саша! Мне уроки пора делать! — Влад уже не сдерживал слезы и размазывал их по щекам свободной рукой.

— Сейчас проверим, говоришь ты правду или нет! — зловеще пообещал я подростку и, ступив на лед, потянул его за собой.

Я почувствовал, как он под нами прогибается, потрескивает.

— Что вы делаете?! — в ужасе закричал Влад. — Здесь же у самого берега глубоко!

А я уже делал второй шаг, третий, четвертый, увлекая его за собой.

— Стойте! Что вы хотите знать? — Влад впал в истерику, глаза у него от страха чуть ли не вылезли из орбит, зубы отбивали дробь, тело дергалось, словно в судорогах.

— Помнишь у Булгакова: «…свежесть бывает только одна, первая, она же последняя»? Правда тоже только одна, все остальное — вранье и тухлятина. — Я сделал еще шаг, чтобы у него не было сомнений относительно моих намерений.

Лед подо мной прогнулся сильнее, я чувствовал, что это предел его крепости. Но я не ощущал страха и был готов идти до конца. А может, я хотел умереть?

— Костик занимался распространением наркотиков в школе?

— Да, дядя Саша. Давайте вернемся! — сквозь слезы взмолился Влад.

— От кого он их получал? Не может быть, чтобы ты, его близкий друг, не знал этого!

— Честное слово, дядя Саша, не знал. Костик все держит в тайне… держал…

— Если это правда, то мы сможем сделать еще пять шагов. Если неправда, то лед нас не выдержит. Мы хоть и недалеко от берега, но здесь метров пять-семь будет, если на середине — шестнадцать. Ты любишь плавать в ледяной воде? Пошли! — Я хотел сделать шаг, но Влад заорал, удерживая меня:

— Стойте! Я только раз был при этом!

— Уже теплее… Давай адрес, и не надо так кричать.

— Если они узнают, что я… Дядя Саша, пожалейте! Если вы отправитесь к ним, то они и вас могут… как Костика.

— Это уже моя проблема, а за себя не беспокойся — я никому ничего не скажу. Я жду адрес или мы пойдем дальше?

— Один раз я ходил с Костиком, но остался внизу, возле подъезда. Это белый, облицованный плиткой девятиэтажный дом на углу Анри Барбюса и Предславинской, с правой стороны. Один он там такой, спутать невозможно. Второй подъезд. Квартиру не знаю, этаж предположительно второй или третий — дольше ждать лифт, чем подниматься, так Костик мне сказал.

— Как имя этого торговца? Ты должен знать!

— Бодя, Протагон его кликуха, наркоша конченый.

— Он был среди тех стриженых, которые стояли возле выхода из кладбища?

— Самый здоровый из них.

— Раз ты его в лицо знаешь, значит, не только у подъезда дежурил. Зачем они убили Костика?

— Не знаю! Честно! — Влад зарыдал, глаза у него закатились, того и гляди грохнется в обморок.

А лед и в самом деле ненадежный, сильно потрескивает. Бравада меня оставила, и на смену ей пришел страх. До берега недалеко, но если провалимся, то можем и не выбраться на высокий обледенелый берег.

— Хорошо, Влад, возвращаемся. Только медленно и осторожно.

По-прежнему держась за руки, двигаемся назад. Я боюсь не за себя, а за Влада. Не знаю, что на меня нашло — так рисковать жизнью подростка! Меня гложет раскаянье. Первым на берег ступает Влад, я за ним.

Почувствовав твердую землю, Влад стал понемногу успокаиваться, но из-за пережитого страха дрожь то и дело сотрясает его тело.

— Хо-ло-дно! — Влад застучал зубами, словно печатал на пишущей машинке, но у меня остался еще один вопрос.

— Зачем Костик распространял наркотики, он же не был наркоманом?

— Ее-му ну-уж-ны бы-ли деньги. У ва-ас с ни-ми ту-уго, а он хотел ко-о-мпью-ю-тер.

— Ладно, беги к друзьям — они тебя заждались. О нашем разговоре никому ни слова! Ты понял меня?!

— Да-а. Ни-и-кому. — И Влад побежал мелкой трусцой вверх.

Я посмотрел ему вслед и вспомнил, как они с Костиком самостоятельно ездили по путевке в Евпаторию. Полученных впечатлений им хватило на год. Вспомнил их зимние лыжные походы в Голосеевский лес, рыбный промысел на Трухановом острове, когда шла чехонь. Воспоминания наполнили меня нежностью к этому низкорослому пареньку, свидетелю счастливых моментов жизни моего Костика. И только что я чуть не погубил его своим безумным поступком.

Часть 2. Невозможно проснуться от действительности[3]

2.1. У психотерапевта. Лариса

— Милочка, усаживайтесь поудобнее. Пожалуйста, не дрожите так, я не людоед, а просто врач, самый обыкновенный врач.

В огромном кожаном кресле утопает благодушный старичок-толстячок с нимбом седых волос вокруг розовой лысины — на людоеда и в самом деле не похож. Большие оттопыренные уши выглядят несколько комично, но когда я заглянула ему в глаза, мне стало не до шуточек относительно его внешности. Аккуратно и смиренно присаживаюсь на самый краешек кожаного дивана. Сижу прямо, словно проглотила палку, как учила бабушка.

— Меня Людочка предупреждала, что вы хотите остаться инкогнито. Нет проблем.

«Глаза у него будто из фаянса — блестящие, голубые, твердые и такие же безжизненные».

— Психоневрологический диспансер пока посещайте, ведь, как меня предупредила Людочка, вы там стоите на учете. Со временем мы этот вопрос урегулируем. Историю болезни мы откроем на любое имя. Меня интересуете вы, а не то, как вы себя захотите назвать. Хоть Анной Карениной! Но лучше выберите другое имя, это ассоциируется со слишком трагичной судьбой.

«Как глупо, что я об этом не подумала, будет крайне неприлично сейчас встать и уйти. Взять имя литературного персонажа? Какого?»

— Дашкова? Прекрасная книга, читал, да и фамилия ничего. Имя можете тоже не свое. Иванна Павловна Дашкова? Прекрасно! Великолепно! Теперь, пожалуйста, возраст, но, пожалуйста, настоящий. Это существенно. — Старичок-толстячок стал с воодушевлением потирать руки, словно мои слова должны были ему принести невиданное наслаждение.

«Мои года — мое богатство. Богатство ли?»

— Тридцать четыре года и Телец? Отлично. Вы выглядите гораздо моложе своих лет, а в моих глазах так вообще девочка. В вашем роду не было, как по отцовской, так и по материнской линии, психических заболеваний? Не надо так вздрагивать, бурно реагировать — я не следователь, а вы не обвиняемая! Один ученый француз когда-то сказал: «Все люди безумцы, так что не быть безумцем означает только страдать другим видом безумия». Вы, конечно, понимаете, что все это говорится в переносном смысле. Я ваш друг, а по совместительству врач, но больше друг. Вы не должны стесняться меня и будьте предельно откровенной.

Молча отрицательно мотаю головой. В таких случаях бабушка делала мне замечание, считая это неуважением к собеседнику.

— Так говорите — не было? Отлично. Заранее предупреждаю, если что-то запамятовали, а потом вспомните, не стесняйтесь, вносите коррективы. Понимаете, память человеческая — очень ненадежная штука, но чрезвычайно важная, особенно в моей профессии. Инфекционными заболеваниями не страдали?

Мой голос тихий и дрожащий, и мне стыдно за него, но не могу с собой совладать.

— А в детстве? Нет? Отлично. Психическими? Может, все же обращались к врачу? Нет? Прекрасно. И не надо наводить сырость на глаза, словно готовитесь заплакать. Платочек вам не нужен — вы же не собираетесь плакать? Сморкаться — пожалуйста.

Я прикрываюсь платочком от взгляда фаянсовых глаз, но от них не скроешься.

— Теперь покраснели, словно красна девица перед добрым молодцем. Да, в свои два раза по тридцать я парень хоть куда. И туда и сюда. Солнышко выглянуло — вы улыбнулись. Жизнь прекрасна и удивительна. Так что у вас приключилось, почему возникла потребность посетить психотерапевта?

Говорю сбивчиво, бессвязно, краснею — себя ненавижу за то, что пришла.

— Вы иногда слышите чужие голоса, которые вам что-то приказывают и находятся внутри вашей прекрасной головушки?

«Что за дурная привычка пересказывать мой ответ?»

— И что они вам приказывают?

«Именно ОНИ! Каждый раз разные».

— Гм. А как отреагировали вы, пытались выполнить эти, гм-м, просьбы? Ах, скорее приказы? Пусть будет так. Успокойтесь.

Меня начала бить мелкая дрожь. Еще немного, и я вскочу, выбегу из кабинета. Это надо было сделать давно, но как решиться?

— У вас все будет хорошо. Нет ничего страшного и необычного. Вы смотрели фильм «Формула любви»? Прекрасно. Помните обед с графом Калиостро, когда он пытался запудрить мозги присутствующим вещами странными и удивительными? Как его поставил на место провинциальный лекарь — его играет артист Броневой — вещами простыми и объяснимыми. Так и мы с вами все эти странные вещи положим на свою полочку, и они окажутся удивительно простыми, обыденными и объяснимыми. Эти слуховые галлюцинации вызваны переутомлением, и в них нет ничего страшного. Но вы правильно сделали, что пришли. Психику, как и насморк, надо вовремя лечить, а то можно оконфузиться.

Немного успокаиваюсь, чувствую себя пластилином в его руках. Неужели он имеет надо мной власть?

— Милочка, наши с вами занятия — мне не нравится слово сеансы, мы не в кинотеатре, ведь это, скорее, школа! Так вот, наши занятия будут состоять из двух частей. Вначале вы делитесь со мной своими детскими воспоминаниями-переживаниями, снами, которые вам запомнились или даже повторяются, событиями из вашей жизни. Затем я вам рассказываю, скажем так, «новый материал». Объясняю, помогаю работать с вашими эмоциями, снами. Вопросы, пожелания есть?

«Вопросы есть, их много. Но как набраться храбрости, чтобы озвучить их?»

— Прекрасно. Молчание приравнивается к согласию. Первую часть, можно сказать, мы уже провели, и неплохо, продолжим. Для начала, дорогуша, вам необходимо усвоить основное правило психоанализа — быть предельно откровенной. Вы рассказываете мне без утайки, какие «голоса» возникают в вашей милой головушке, что они требуют от вас. Мне очень важны ваши детские воспоминания.

Если же вы не будете со мной откровенны, то наше совместное времяпровождение будет напрасным, ибо мы рискуем потерять зерно истины из-за вашей излишней стыдливости и скромности. Меня не опасайтесь: ни как мужчину, ни как болтуна. Для вас я существо бесполое, бесстрастное и совсем безобидное. Вы должны уяснить, что я буду дотошно копаться в ваших воспоминаниях, и не из-за болезненного любопытства, нездорового желания смаковать интимные подробности, а исключительно ради выявления невротических патологий, которые привели вас ко мне.

Человека с древних времен определяли как «гомо сапиенс» — человек разумный, однако человеку не присуще изначально быть разумным, и только длительные эволюционные процессы вывели его из животного состояния. Даже в Ветхом и Новом Заветах проскальзывает мысль о родственной связи человека с животными. А это значит, на протяжении всего хода истории человек вынужден обуздывать изначально присущие ему животные инстинкты, преобразовывать их под влиянием культуры, общества, государства.

Человеческая психика состоит из сознательного — собственно Я, вместилища чувств и разума, предсознательного — цензора на границе, можно сказать, таможенника, и бессознательного — Сверх-Я.

При этом сознательное — это крошечный островок, находящийся в безбрежном океане бессознательного, кусочек суши, освободившийся по прихоти различных могучих стихий, воздействующих на этот океан. Этот островок сознания тесно заселен разношерстной, разноязычной толпой наших эмоций, каждый индивид-компонент которой живет собственной жизнью и стремится занять как можно больше островной территории. Предсознательное на этом острове выполняет роль полиции, цензора. В ходе постоянной толчеи, давки, внутренней борьбы происходит вытеснение цензором отрицательных образов, событий в океан подсознательного.

Поясню подробнее. В жизни порой происходят эмоционально отрицательные события — вас незаслуженно обидели, оскорбили словом или действием, не реализовались ваши честолюбивые планы относительно карьеры или конкретного человека и тому подобное. Так вот, эти события не исчезают бесследно, а только вытесняются-погружаются в пучину бессознательного и ждут своего часа, чтобы проявить себя. Чем больше таких отрицательных событий происходит в жизни человека и чем более он подвластен культурным догмам, искусственно подавляя в себе естественные желания, чем более замкнут в собственном внутреннем эмоциональном мире, тем больше у него шансов заболеть различными психическими заболеваниями. Правда, курьез: психические заболевания — производное от нашей культуры?

Чем менее культурен человек, чем более естественен он в своих действиях и желаниях, тем крепче у него психика. Все это нормально до тех пор, пока эта «естественность» не вступает в противоречие с законом и моральными устоями общества. Основу почти всех философских, этических течений современности составляют направления, заложенные греческими мыслителями в древности. Древнегреческий философ Эпикур, основатель гедонистического направления, учил, что смысл жизни человека в получении удовольствий, а из них доминирующее значение имеют чувственные удовольствия. Ученый Паскаль считал: «Похоть и сила — вот источники всех наших действий. Похоти повинуются по своей воле, силе — против воли». Австрийский психиатр Зигмунд Фрейд на богатейшем эмпирическом материале сделал вывод о том, что движущей, основной силой, руководящей человеком, является сексуальное влечение, так называемое либидо. Вы заметили, что все эти высказывания в чем-то схожи между собой?

Всемирная история сохранила яркие примеры того, как люди под влиянием аффектов, имеющих в своей основе сексуальное влечение, — любовь, ревность, страсть — совершали абсурдные, алогичные поступки, подавляли основной жизненный инстинкт — инстинкт самосохранения, а также приобретенные, но имеющие даже большее значение в жизни, — это жажда власти и денег. Под влиянием этих аффектов в решающий момент полководцы оставляли войска, политики действовали вопреки интересам своего государства, дети предавали родителей, родители — детей. Перечень может быть очень длинным, примеров тому множество. А если вы пороетесь в собственной памяти, то вспомните подобные случаи и в своей жизни, не имеющие, конечно, глобальных исторических последствий. Поэтому вслед за Фрейдом и его последователями смею утверждать, что сексуальное влечение имеет колоссальное значение в жизни человека, даже когда он это отрицает.

Подавление сексуального влечения по тем или иным причинам у людей творческих, целеустремленных приводит к сублимации — трансформации этого влечения и реализации его в картинах, художественных и музыкальных произведениях, творческих взлетах, изобретениях. Сублимация также используется различными школами йоги и монашескими орденами как основа для самовыражения и познания мира в себе и себя в нем. А если сексуальное влечение не реализуется и не сублимируется, это приводит к неврозам, истериям и прочим психическим заболеваниям. При этом не надо пугаться выражения «психические болезни», это не всегда смирительная рубашка и сумасшедший дом.

Замечено, что в большинстве случаев гениальные люди подвержены острым психическим недугам. В этом длинном ряду музыкант-виртуоз Паганини, легендарная Жанна д’Арк, жестокий политический деятель царь Иван Грозный, теософ-мистик Сведенборг и многие другие. Прослеживается связь — гениальность и психические заболевания, в основном истерия, но, конечно, не взаимообразно, так как не каждый истерик — гений. Но мы вновь отвлеклись.

Для того чтобы узнать причину возникновения тревожащих вас голосов, необходимо исследовать ваше предсознание и подсознание. Мы будем использовать старый, испытанный метод — «разговор вдвоем». Правда, созвучно с названием популярного в прошлом дуэта «Modern Talking», по-русски «Современный разговор»? Потеребим вашу память и, конечно, проанализируем сновидения. Дорогуша, вы так прекрасно улыбаетесь, что сердце старика может не выдержать и дрогнуть! Но продолжим!

Вы никогда не увидите сновидения после тяжелой работы, во время короткого сна, а только когда организм отдохнул и хочет с вами «поговорить». Поэтому сон и сновидение разные вещи. Сновидение — это инструмент, которым наш организм в виде символов-образов сигнализирует человеку о своих заключениях о физическом и психическом состоянии, дает бесстрастную, практически механическую оценку ситуаций, в которые вы вовлечены. Поэтому мы с вами должны научиться толковать сны. Не смейтесь, это очень серьезно.

Толкование — это очень индивидуально и невозможно без самого сновидящего. У вас, конечно, возникает вопрос — почему? А потому что ключ к сну находится у самого сновидящего, а символы для разных людей имеют различное значение. Для того чтобы извлечь ключик, мы воспользуемся ассоциативным методом. Суть его я вам расскажу на следующем занятии. А теперь слушайте домашнее задание.

Вечером, чтобы сон был лучше, примите горячую ванну, выпейте горячего чая с медом, удобно устройтесь в постели и постарайтесь мысленно погрузиться в свое далекое прошлое, как можно дальше, начиная с того момента, как вы себя осознали. А утром запишите свои воспоминания, и если что приснилось, то и сновидение. Спасибо за компанию и до завтра! Сегодня никаких вопросов, готовьте их на завтра. Милочка, попросите зайти сестричку из приемной. Заранее благодарю! Прощайте!

Передаю просьбу врача медсестре, и она входит в кабинет, неплотно прикрыв за собой дверь. В приемной никого нет, и щель в дверном проеме притягивает меня, словно магнит. Мне очень стыдно. Краснею, потею и трясусь от страха, что кто-нибудь может меня обнаружить за столь унизительным занятием, и все же подхожу ближе, чтобы лучше слышать, о чем они будут говорить.

— Машуня, как тебе это удается, что вначале входит твой бюст, а потом ты? Ха-ха! — Слышен довольный смех психотерапевта. — Не злись, а гордись — девяносто процентов женщин зеленеют от зависти, увидев тебя, а мужчины впадают в полуобморочное состояние, близкое к трансу.

Медсестра что-то тихо, но резко ему отвечает. Вновь слышу хорошо поставленный голос психотерапевта, в нем улавливается насмешка.

— Так почему он не женится на тебе? И я тебе отвечу: ты сама виновата! Вместо того чтобы поддерживать его в романтичном полуобморочном состоянии до загса, ты сугубо практическими вопросами возвращаешь ему сознание. Ладно, садись и записывай в историю болезни: Лутошенко Лариса Евгеньевна, тридцать четыре года, домашний адрес — улица Туполева, 13/9, квартира 34. Предварительный диагноз — подозрение на синдром Кандинского — Клерамбо[4]. В двенадцатилетнем возрасте по неустановленным причинам имела место частичная амнезия. Семь месяцев тому назад предприняла попытку суицида, приняв большую дозу снотворного из-за слуховых галлюцинаций. Хм, Дашкова! Придумала себе фамилию!

Медсестра вновь что-то неразборчиво и тихо произнесла.

— Это не тебе, Машуня, а своим склеротически-параноидальным мыслям! Кстати, Машуня, сегодня требуется твое сексуально-хирургическое вмешательство в мою одиноко-разведенную жизнь. Шампанское и романтический ужин гарантирую.

Судя по интонации медсестры, ее ответ отрицательный.

— Занята вечером, обещала приготовить ему ужин? — Тон милого старичка теперь требовательный и даже приказной. — У тебя ненормированный рабочий день, так что будь добра, найди причину освободиться, ведь не так часто прошу скрасить мне вечерок. От голода он не умрет.

Медсестра вновь что-то тихо сказала.

— Ты подумаешь? Молодец, иди и думай только об этом. Тебе не напоминаю, знаю — помнишь, что я люблю по старинке, вдвоем, а виртуально-одинокие мастурбированные вечера у телевизора не признаю. Машуня, любовь моя последняя, иди приглашай следующего тоскующего невротика. Пока никого нет? Ты это верно подметила, что пока. В наше время стрессов имеется клондайк психических отклонений.

Задыхаясь из-за сдерживаемого дыхания, выскакиваю из кабинета, в дверях чуть не сбиваю низенького полного мужчину. Краснею, потею от смущения, бормочу извинения и бегу по длинному коридору, внося сумятицу в размеренный ритм клиники. Болезнь, лечение и выздоровление не любят спешки, и люди, сюда пришедшие, не удивляются длинным очередям перед кабинетами специалистов, безропотно их выстаивают, хотя в повседневной жизни очереди уже стали анахронизмом.

Я бегу, не в силах остановиться, не зная, куда, зачем и почему, пока прохладный воздух на улице не приводит меня в чувство. У меня есть только одна дорога — домой, в мою крепость. Это моя защита, моя тюрьма.

2.2. Звонок из прошлого. Антон

Телефонный звонок словно ждал, пока Антон закроет дверь на все замки, и тогда проснулся. Чертыхнувшись, Антон вновь стал не спеша открывать все три замка бронированной двери, ежесекундно ожидая, что звонок в самый последний момент издевательски прервется. Справившись с последним замком и перешагнув через порог, он убедился в своем ясновидении — телефон смолк. Теша себя иллюзией проявившейся способности предугадывать события, Антон решил выждать пару минут возле красного аппарата-издевателя, сделав вид, что решил в очередной раз почистить обувь, а до возможного телефонного звонка ему нет дела. Не успел Антон довести начатое дело до конца, как телефон вновь ожил.

— Привет! Ты можешь сейчас со мной свободно говорить? — раздался тихий, спокойный голос Ани, словно не было полуторамесячного перерыва после их последней встречи.

Неожиданно возникнув в его жизни, перевернув ее, впустив ветер перемен, она так же неожиданно исчезла без следа. Вначале у него было множество бессонных ночей и безуспешных дневных поисков по школам города. Сколько было передумано, выстрадано, и когда время почти залечило раны, она вновь возникла дразнящим телефонным звонком за только что закрытой дверью. Случайность, что он, презрев все надуманные приметы, вернулся и поднял трубку, а ведь мог проигнорировать звонок, пойти по своим делам, уповая на то, что он не так уж важен. Он давно устал ждать ее нового появления в своей жизни.

Сейчас, услышав ее голос, медлил с ответом, решая, как себя вести. Говорить подчеркнуто ледяным тоном до глубины души оскорбленного в своих чувствах или ранить равнодушием и спокойствием, словно ничего и не было, дав тем самым понять, что он даже не заметил ее отсутствия?

— Привет. Я очень рад, что ты наконец позвонила, — не стал скрывать радости Антон.

— Надеюсь, что это так. По крайней мере, я рада, что ты меня сразу узнал.

— К чему сарказм? Я думал, что письма, которые ты вручила мне при нашей последней встрече, раскрыли тебя, а на самом деле ты подразнила и исчезла, захлопнув дверь перед самым моим носом. — Тепло в голосе Антона смешивалось с легкой иронией.

— Об этом потом. — В ее тоне улавливалось раздражение. — Произошел ряд событий… — Помедлив, уточнила: — Трагических событий… — и неожиданно заплакала.

— Анюта, что произошло? Где ты? — встревожился, забыв об обиде, Антон.

— Приходи сегодня в кафе «Льдинка» на Крещатике, в четырнадцать часов, — взяв себя в руки, сказала Аня.

— Хорошо, я там буду, — сразу согласился Антон, несмотря на то, что это меняло его планы на сегодняшний день.

Но голос Ани пробудил в нем дремавшие чувства. Ему до безумия захотелось ее увидеть, сжать в объятиях, уткнуться лицом в горячую упругую грудь.

— Найди спокойный столик, чтобы был в глубине. Я могу опоздать, но никуда не уходи — все равно приду, — уточнила Аня обстоятельства встречи, и это чуть встревожило Антона.

Произошло наверняка что-то серьезное, раз тревога явственно проступает в каждом ее слове. Неужели муж все узнал, взял ее «на короткий поводок» и она решила уйти от конфликтной ситуации? Но разве их отношения были банальным адюльтером? Ведь во время последней встречи они оба мечтали порвать со старой жизнью и начать новую, уже совместную!

— Ты меня понял? Ожидай меня, насколько бы я ни опоздала, я обязательно приду, — прервал его мысли нетерпеливый голос Ани.

— Все понял. Буду ждать, сколько потребуется. Я очень рад, что ты мне позвонила!

— Тогда до встречи.

— До скорейшей встречи! — эхом отозвался Антон и услышал в трубке гудки.

Звонок взволновал Антона, и он теперь горел желанием увидеть Анюту. Он взглянул на часы, до встречи оставалось не так много времени, а ему надо успеть завершить некоторые дела.

Зима окончательно вступила в свои права. Днем пошел снег хлопьями и держался небольшой мороз. Несмотря на то что снег создает проблемы автомобилистам, Антон любил такую погоду, когда лениво падает снег, да еще в преддверии наступающего Нового года. Ему нравилось гулять при такой погоде, которая навевала ностальгическое настроение. Поэтому он решил отправиться на встречу на метро.

Антон волновался, с замирающим сердцем строил разные предположения о причине столь долгого молчания Ани. Выйдя из метро на станции «Майдан Незалежности», пройдя через «трубу» длинного подземного перехода, он поднялся наверх.

Снег и мороз сделали свое дело — снежные кружева укрывали площадь и тротуары. Толпы снующих по Крещатику прохожих еще не успели превратить хрустящее под ногами белое чудо в жидкую грязь. Привыкшие ничему не удивляться, философски настроенные дворники деловито вырезали широкими лопатами поперечные прогалины в лежащем снеге и людском потоке. Однако густо падающий снег, покрывающий всех и вся, наводил на мысль, что их усилия тщетны, а труд подобен безуспешным усилиям Сизифа.

Перед входом в кафе Антон поскользнулся на гранитных плитах. Взмахнув руками, словно крыльями, он с трудом обрел устойчивое равновесие и почти влетел в длинный вестибюль кафе. Ему вспомнилось, как в недавнем прошлом они с Аней зашли сюда покофеманить, но остались недовольны густыми клубами сигаретного дыма и качеством кофе. Выбор Аней места для встречи был странен, как и само ее таинственное исчезновение и такое же возникновение.

За прошедшее время просторный зал кафе претерпел некоторые изменения. Невидимая черта разделяла его на две примерно равные части, причем на левой половине все столики были заняты плотно утрамбованной шумной молодежью. Там не смолкал галдеж, поднимались клубы сигаретного дыма. А вот правая половина зала оказалась почти безлюдной, за исключением одинокой парочки, мирно воркующей за бутылкой шампанского.

Антону ужасно захотелось пузырящегося, вызывающего покалывание в носу шампанского. Разгадка малолюдности правой половины была ошеломляюще проста и заключалась в табличке, предупреждающей, что эту половину зала обслуживают официанты.

Почти реально ощущая во рту кислинку сухого шампанского, Антон решил остановиться на свободной правой половине.

«Закажу у официантов бутылку, чтобы не размениваться на ряд одиноких стаканчиков-отшельников, в итоге составляющих единое целое. Видимо, ожидать Анюту придется долго, а вдвоем с пузырящимся божеством будет гораздо веселее».

Устроившись за столиком, Антон на всякий случай обвел взглядом многолюдную половину зала. К нему уже спешил официант, но тут Антон неожиданно увидел Аню. Она сидела за небольшим столиком для двоих в самом конце зала, у стенки, и курила. Он, не веря своим глазам, чуть было не протер их. Аня никогда не курила, более того, не переносила табачного дыма, поэтому избегала залов для курящих.

— Здравствуйте. Что будете заказывать? — Перед ним вырос официант, молодой парень лет двадцати, в черном костюме из дешевой материи.

— Принеси бутылку сухого шампанского, желательно «Артемовского». — Тут Антон увидел, что и Аня его заметила. Он привстал и махнул ей рукой, приглашая к себе.

— «Артемовского» нет, есть только полусладкое киевского завода, — сообщил официант.

— Неси что есть! — бросил Антон.

Он увидел, что Аня, в свою очередь, махнула ему рукой, приглашая за свой столик.

— Будете еще что-нибудь? — поинтересовался официант.

— Шампанское и фужеры принесешь на тот столик. — Антон показал рукой, куда нести. — Там продолжим обсуждать заказ.

— Но… — Официант хотел возразить, однако Антон, повернувшись к нему спиной, уже спешил к Ане.

Ему пришлось пробираться между стоящими чуть ли не впритык друг к другу столиками подобно ледоколу, пробивающемуся к судну, плененному льдами. Это оказалось непросто. Наконец, тяжело дыша и обливаясь потом, Антон плюхнулся на стул рядом с Аней.

— Привет! — Он с удивлением рассматривал Аню.

За прошедшее время она сильно изменилась, и дело было не в том, что она похудела, стала изящнее. Зеленые глаза с поволокой, которые в прошлом неоднократно затуманивались фантазиями и мечтами, теперь смотрели холодно и оценивающе. Длинные русые волосы, на людях всегда скованные шпильками в ракушку и освобождаемые только после его настойчивых просьб в постели, потеряли половину своей длины и подверглись воздействию химии. Новая прическа сразу прибавила Ане лет пять, она теперь выглядела на свои тридцать три года, но стала женственнее. Перед Антоном сидела худощавая, стройная молодая женщина с небольшой синевой от бессонных ночей под глазами, оттеняющей их зелень вечного лета.

На ней был длинный, с высоким воротом свитер, связанный из ниток трех цветов, плотно облегающие темные джинсы. Золотая цепочка поблескивала в ложбинке между двух заметных холмиков. Скрестив стройные ноги в сапожках с тонким носком, на высоком каблуке, она покачивала ногой. Ее имидж претерпел изменения и не вязался со скромным обликом учительницы младших классов, какой она предстала перед ним в начале их знакомства. Только сейчас он понял, что в ней его привлекал этот прячущийся образ, увиденный им внутренним зрением и так неожиданно проявившийся теперь.

Аня курила длинную тонкую черную сигарету, молча наблюдая за ним, не замечая бутылку шампанского, которую уже успел принести официант вместе с фужерами.

— Что-нибудь еще закажете? — спросил официант, но Аня отрицательно помотала головой.

Антон, помня ее вкус и предпочтения, все же заказал фруктовые салаты со взбитыми сливками. Перед тем как уйти, официант открыл шампанское и наполнил фужеры.

— За встречу! — произнес Антон короткий тост.

Аня кивнула, пригубила шампанского и молча поставила фужер на стол. Антон выпил шампанское залпом и выжидающе посмотрел на нее. Пауза затянулась.

«Предлагаешь поиграть в молчанку? Для этого надо было сегодня звонить и назначать встречу?» — раздраженно подумал Антон и, взяв бутылку, налил себе шампанского.

— У тебя что-то случилось? Произошли события, из-за которых ты так долго меня избегала? — начал было Антон, но, заметив, как скривилось Анино лицо, что служило предвестником слез, замолчал.

Несколько минут потребовалось Ане, чтобы справиться со своими эмоциями. Антон все это время напряженно молчал, не желая снова ее разволновать. Он ничего не понимал и ждал объяснений.

— Произошли не просто события, как ты выразился. — Аня замолчала, тяжело дыша, словно перед ней находился барьер, который она никак не могла преодолеть. — Я потеряла сына. Он умер через день после нашей последней встречи. — Аня вновь замолчала.

— Извини, я этого не знал… Прими мои соболезнования по поводу утраты сына! «Боже мой, как это отдает казенщиной!» — Антон чувствовал себя неловко. — Все это время я ничего о тебе не знал. Это ты придумала правила наших отношений. Я не знал, где ты работаешь, кроме того, что в школе учительницей, где ты живешь, и, как теперь принято говорить, у меня нет твоего контактного телефона!

Аня продолжала молча сидеть, никак не реагируя на его слова, чужая и незнакомая ему, и это его задело.

— Ты сама хотела, как только закончится телефонная карточка, подаренная мной, скрыться бесследно. Но мы полюбили друг друга!

Аня продолжала изображать статую, лишь время от времени затягиваясь сигаретой. Ему захотелось вырвать у нее сигарету, заорать на весь зал: «Неужели ты не видишь, что я по-прежнему очень люблю тебя?! А ты?» Вместо этого он снова наполнил свой фужер шампанским и выпил.

— Я думал, что и ты не сможешь без меня жить, но, видимо, ошибся! Ты исчезла внезапно, я понимаю, у тебя были уважительные причины… — У Ани дернулось лицо, и Антон сбавил тон. — Извини, я, кажется, сморозил глупость… — и он замолчал.

— В чем-то ты прав, Антон. Но я пришла сюда не для того, чтобы выяснять отношения и судить, кто прав, а кто виноват. — Ее голос прозвучал необычно сухо. — После смерти сына я решила навести порядок в личных делах. С мужем мы давно жили как чужие люди, создавая только видимость… перед сыном. — Она нервно затянулась сигаретой и сделала глоток шампанского. — У нас после похорон произошел окончательный разрыв, Александр собрал вещи, чтобы освободить меня от своего присутствия… Ему нужно было время, чтобы подыскать себе жилье, но через несколько дней он исчез. Не пришел ночевать домой один раз, второй… Меня это не волновало, пока не пришли ОНИ! — Аня смолкла, ее лицо снова нервно дернулось.

— Кто — они? — не выдержал Антон.

— Подожди, я стараюсь тебе рассказывать подробно.

«Я этого не заметил». — Антон занервничал.

— Вечером заявился на квартиру скользкий, вертлявый тип с бегающими, все ощупывающими глазами. Он назвался товарищем мужа по институту. Выразил соболезнование в связи с постигшим нас горем и сообщил, что в городе проездом и горит желанием встретиться с Сашей, моим мужем, к которому у него деловое предложение. Описывал, какие радужные перспективы откроются перед мужем, если тот согласится принять его предложение. Назвать свое имя он отказался, пояснив, что хочет преподнести Саше сюрприз своим неожиданным появлением. Предложил принять участие в розыгрыше мужа, подыграть ему.

Я тогда почти обезумела от горя и на него выплеснула свои чувства, закатила истерику. Не помню, что я кричала, смысл был в том, чтобы он убирался вместе с моим мужем как можно быстрее и подальше. Поняв из моих возгласов, что я не знаю, где муж, и ничего не хочу знать о нем, он вытащил из кармана пиджака мобильный телефон. Говорил он с кем-то на странном жаргоне, так что я ничего не поняла, а может, просто не хотела вникать.

Через несколько минут раздался звонок в дверь, и этот тип по-хозяйски пошел открывать. Вошли два коротко стриженных «шкафа», словно из криминального сериала, и стали угрожать, расписывая, что сделают со мной, если не скажу, где скрывается мой муж. Я расплакалась. Тогда скользкий тип, как бы встав на мою защиту, упросил бандитов не трогать меня, а взамен я должна быть умницей и сообщить ему, когда муж объявится.

Скользкий тип мне объяснил: если я этого не сделаю, то они такое сделают со мной! В случае, если обращусь в милицию, кара настигнет меня еще быстрее… А если буду умницей, то заживу спокойной жизнью, а этот подонок, эта тварь, имеется в виду мой муж, больше не жилец на этом свете. Он, проявив понимание, уточнил: ведь у меня с мужем свои счеты? Ведь он правильно истолковал мой нервный срыв?

Затем коротко стриженные и этот тип начали ругаться между собой. Коротко стриженные заявляли, что я прекрасно знаю, где мой муж скрывается, только «канаю под дурочку». Этот «козел» замочил их братанов — это их слова, — поэтому они хотели свою злость выместить на мне. Но этот скользкий тип не дал меня обидеть, и они ушли, хлопнув дверью. Тогда уже начал угрожать мне скользкий тип, ярко рисуя печальные картины того, что со мной приключится, если я не помогу разыскать мужа.

Признаюсь, я была так зла и напугана, что честно пыталась что-нибудь вспомнить, чтобы навести его на след мужа, но ничего не приходило в голову. Я хотела помочь им, и даже не потому, что испугалась. В том состоянии, в каком я находилась после смерти Костика, я уже ничего не боялась. Мне хотелось отомстить мужу, принесшему мне за четырнадцать лет супружеской жизни только горечь, а теперь, после смерти сына, влезшего в какую-то авантюру с криминалитетом, вовлекая и меня в кровавые разборки.

Убедившись в искренности моих намерений, тот тип назвался Жорой, оставил номер телефона для связи и ушел.

Муж так и не появился дома, его вещи продолжали мозолить мне глаза, и я сгорала от ненависти к нему. Исполнилось сорок дней после смерти сына, а муж так и не появился, даже на кладбище не пришел. Я решила, что бандиты его нашли и без моей помощи, но позавчера они пришли ко мне и вновь угрожали. Дали семь дней, чтобы я «вспомнила», где Саша может прятаться. Что ты посоветуешь мне?

Антон задумался, ситуация ему совсем не нравилась, и он произнес неуверенно:

— Может, обратиться в милицию?

— Мне раньше звонил начальник отдела, в котором работал муж. Оказывается, перед своим исчезновением муж устроил скандал на работе, требуя, чтобы его сократили, оскорбил директора института, а потом написал заявление на отпуск за свой счет. Теперь им требуется, чтобы он переписал заявление на отпуск, так как дата его увольнения по сокращению штатов уже определена.

Я поразилась, ведь он не был скандалистом, всегда спокойный, даже чересчур. Тогда я подала заявление о его исчезновении в милицию. Какое-то время меня там мучили вопросами: какое у нас есть совместно нажитое имущество, имеются ли счета в банке, дача, загородный дом, машина, какая квартира, кто в ней прописан? Ты понимаешь, к чему они вели? Когда они поняли, что всего этого нет, то потеряли к этому делу интерес. Только выдвинули единственное предположение, что муж сбежал к другой бабе, и постарались побыстрее отделаться от меня.

— Я имел в виду, что следовало бы рассказать им о бандитах и попросить защиты от них, — уточнил Антон.

— Мне один милицейский чин уже подробно рассказал, что из этого выйдет. Бандиты не требуют у меня денег, ценностей, а только хотят узнать местонахождение мужа, поэтому, чтобы вменить им что-то конкретное в вину, надо взять их с поличным. А так будут только мои слова против их слов, подкрепленных их высокооплачиваемыми адвокатами.

Они не придут ко мне выяснять отношения ровно через семь дней, а придут позже, убедившись, что я совсем одна. Не выставит же милиция возле меня круглосуточную охрану-засаду на продолжительное время — вдруг все это только мои фантазии? Может быть, я психически больная!

— Ты психически здоровая, головой готов поклясться. — Антон улыбнулся.

— Все не так просто, как кажется, — можешь потерять голову, Антон. После смерти сына я была в шоке, на грани помешательства. Ночью мне стал слышаться голос сына, жалующийся на темноту, сырость, одиночество и зовущий к себе… Я стала подумывать о смерти. В отчаянии поделилась с соседкой по площадке своими страхами. Она созвонилась со своими знакомыми, чтобы мне помочь, а те вызвали психиатрическую бригаду, и меня отвезли в Павловскую больницу. Превентивные меры против суицида. — Аня горько усмехнулась, нервно затушила в пепельнице наполовину выкуренную сигарету и тут же прикурила новую. — Не ожидал? Там я провела десять дней, меня пичкали антидепрессантами с седативным эффектом, кололи нейролептики — галоперидол, аминазин — и поставили на учет в психоневрологическом диспансере. Депрессия с бредом и ажитацией, имеет склонность к суициду! Как тебе диагноз?

— Все уже позади. Ты здорова, а они хотели… — неуверенно начал пораженный услышанным Антон, но Аня его прервала:

— Теперь я хожу два раза в неделю к психотерапевту в психиатрический диспансер на Печерске. Как думаешь, много значат слова человека, подверженного слуховым галлюцинациям, который лежал в психушке? — Аня настороженно посмотрела на Антона.

Антон прочел в ее глазах, что, если он сейчас поднимется и уйдет, она не удивится и даже ожидает этого. Он придвинулся к ней, взял за руку, наклонился и поцеловал в раскрытую ладонь.

— Все это время ты была со мной, и я не хочу тебя больше терять, — торжественно произнес он и, расстегнув рубашку, вытащил медальон на серебряной цепочке, раскрыл его и показал фотографию.

Аня слабо улыбнулась. Антон продолжал удерживать ее руку в своих ладонях, словно пытался придать сил ей, столь много пережившей за столь малый промежуток времени.

— Спасибо тебе. Кроме тебя, у меня больше никого нет. — Голос у нее задрожал.

— Теперь вместе будем думать, что необходимо предпринять, — твердо заявил Антон. — Для начала, почему они его ищут?

— Расспросим бандитов? — Аня усмехнулась. — Я толком не знаю, что натворил муж.

— Анюта, у меня к тебе убедительная просьба. — Антон вдруг испугался, не зная, как будет воспринята его просьба, но решил не отступать. — Не называй его мужем, лучше по имени.

— Извини. Ты абсолютно прав. Нас объединяет только штамп в паспорте, как только он объявится, это будет устранено. Я давно так решила.

— Я не давлю на тебя? — Антон посмотрел ей в глаза.

— Это мое решение, вне зависимости от наших дальнейших отношений.

— Я не покину тебя, не надейся! — улыбнулся Антон и разлил шампанское по фужерам.

— Где он столько времени скрывается, на какие деньги живет? Ведь он даже не получил выходного пособия на работе. Ума не приложу! — задумчиво произнесла Аня.

— Он ведь из Белоруссии? Может, он давно укатил к родным?

— Сгоряча я назвала бандитам адрес его отца, и, по всей видимости, если бы он был там, его бы нашли. Видно, он им уж слишком насолил.

— Тогда прячется у друзей или дальних родственников? Писал он кому-нибудь письма? С кем поддерживал отношения?

— Близкие — ни с кем, — отчеканила Аня. — Он был слишком ленив, чтобы поддерживать с кем-нибудь дружеские отношения, даже его отцу я писала письма.

— Все это время он должен что-то есть, пить, где-то ночевать. Какие вещи он взял с собой? У него были сбережения?

— Вряд ли. Зарплату в институте ему выдавали по частям, и то нерегулярно. Мы еле сводили концы с концами. На какие деньги он сейчас живет, я не знаю. Возможно, он скрывается у одной из своих пассий. — Слово «пассий» она произнесла равнодушно и буднично, и это порадовало Антона: не ревнует — значит, не любит.

— Или он… — Она замолчала.

— Мертв, — закончил за нее Антон. — Но есть еще одна версия.

— Какая? — заинтересовалась Аня.

— Бандиты его разыскивают потому, что он украл у них деньги. Большие деньги! Купил паспорт на чужое имя и прохлаждается где-нибудь за границей.

— Исключено! С бандитами он никогда не был связан и ограбить их не мог. При всех его недостатках, он не был вором. Это знаю твердо!

— Бывает, люди живут рядом десятилетиями и не знают, какую жизнь ведет другой человек. Переиначив известную фразу, можно сказать: по мелочи не крадут только честные, а от больших денег не откажется никто. Может, он всю жизнь был «самых честных правил», а тут что-то приключилось — сумерки сознания, и он уже бандит. Я, конечно, утрирую.

— Но ты действительно это допускаешь? — удивилась Аня, широко раскрыв глаза.

— Да просто очередная версия, — стал выкручиваться Антон.

— Давай остановимся на первых двух версиях.

— Почему ты так категорична?

— Последняя версия мне не нравится. У меня есть еще одно предположение, но пока я не хочу его озвучивать. Извини, узнаешь, если я буду уверена, что оно небеспочвенно.

— Почему ты не хочешь мне рассказать?

— Потому, что это касается моего сына! — отрезала она, и Антон не решился настаивать. Для себя он сделал вывод, что ее жесты, манера разговаривать стали жестче; присущая ей стеснительность, нерешительность и молчаливость исчезли.

Аня вышла из троллейбуса и начала спускаться по улице Киквидзе. Она не захотела, чтобы Антон проводил ее домой, объяснив это тем, что, возможно, за ней следят, а он ее секретное и пока единственное оружие.

Она сказала ему правду, так как уже не раз замечала подозрительных людей, слишком часто попадающихся ей на глаза. Прежде чем идти на встречу с Антоном, она переоделась в то, что взяла с собой из дома, и вышла из школы через черный ход, пройдя через столовую. Однако же Антону она рассказала не все.

Вчера вечером она возвращалась с кладбища, навестив могилу Костика. На лестничной площадке было темно, и когда, повозившись с ключами, она открыла дверь, сильные руки схватили ее сзади, зажали рот и втащили в квартиру. Она находилась в полуобморочном состоянии, когда два стриженых «шкафа» молча содрали с нее одежду и по очереди изнасиловали. Делали они это спокойно, буднично, без слов, словно репетировали много раз. Так продолжалось несколько часов. Они делали небольшие перерывы, пили принесенный с собой коньяк, курили сигареты, разговаривали между собой и потом вновь принимались за дело. Из их разговора она узнала, что одного зовут Слон, а второго — Филин.

Она лежала отупевшая, обессиленная от боли и ужаса происходящего, его неотвратимости. Ей было понятно, что для них человеческая жизнь не стоит и гроша, и она не знала, чем это завершится, оставят ли ее после всего этого в живых.

— Слышь, ты тогда, что ли, недокумекала, лярва? — наконец услышала она голос Слона. — Тебе ясно было сказано: объявить, где твой козел прячется. А ты, сука, в молчанку играешь? За лохов нас держишь?! Что значит не знаешь?! Узнай! Ты с нами получила удовольствие? Ведь получила, лярва?! Попробуй сказать «нет», так нос и влипнет в лоб! Отвечай, сука! — Он угрожающе замахнулся здоровенным кулаком.

— Да, — тихо ответила Аня, моля Бога, чтобы все побыстрее закончилось и если будут бить, то только не по лицу.

— Не дакай здесь, а говори нормально. Ну! — Слон угрожающе свел брови, и его свинячьи глазки стали совсем маленькими на широком мясистом лице. Влепил ей пощечину и с удовольствием увидел на ее щеке отпечаток своей пятерни.

— Получила удовольствие, — чувствуя поднимающуюся к горлу тошноту, с трудом выдавила из себя.

— Получила! — удовлетворенно хрюкнула потная мясистая рожа, расползаясь в улыбке. — Так вот, лярва, больше ты такого удовольствия не получишь, а будешь иметь одни только неприятности. Если в течение десяти дней не найдешь своего козла, то тебе шкет в харю плеснет кислотой, но это будут только цветочки. А после мы займемся тобой. Будешь молить о смерти, но ее долго придется ждать! Мы пошли, и не вздумай обращаться к ментам. Они тебе, бля, не помогут, зато мы тогда с тобой такое сотворим… Поняла?!

— Поняла, — отозвалась Аня.

Вскоре за ними захлопнулась дверь. Она бросилась в ванную и долго с остервенением мылась под душем. Без сна пролежала целую ночь, а утром решила позвонить Антону.

2.3. Катарсис (очищение памяти). Лариса

В кабинете царит интимный полумрак. Звучит тихая классическая музыка, и я чувствую, как она ненавязчиво и коварно овладевает всем моим естеством. Музыка знакомая, но я не могу вспомнить автора. Как давно я не была в филармонии! Вот когда моя дорогая мамочка была жива и здорова, мы с ней туда ходили. Нечасто, может, раз-два в месяц, но ходили. А потом эта болезнь, унесшая ее в могилу. Бедная моя мамочка!

Полный старичок в белом халате с пролысиной-поляной в седой шевелюре и голубыми фарфоровыми глазами, уютно развалившийся в кресле за черным столом, приветливо махнул рукой, предлагая присесть. Села на краешек кресла и сразу опрокинулась на спину. Старичок почти бесшумно и необидно рассмеялся.

— В этом кресле нельзя сидеть скованно. Вы должны расслабиться, и кресло в этом помогает. У него ортопедическая спинка, подбирается оптимальное положение для вашего позвоночника. Вам нравится эта музыка?

Я кивнула.

— Очень рад, это «Утро» Эдварда Грига. Музыка немного холодноватая, с легким шумом ветра в шхерах и солеными брызгами моря, но очень хорошо помогает вызвать необходимое состояние рассеянной сосредоточенности. Не смейтесь, я не оговорился. Именно это состояние.

— Я и не думала смеяться, — стала оправдываться я, боясь обидеть милого толстячка. Грига мы с мамочкой в филармонии не слушали, и в домашней фонотеке его произведений нет.

— Давайте пару минут помолчим, это поможет вам быстрее привыкнуть к окружающей обстановке, — мягко произнес старичок, и у меня начинает слегка кружиться голова. — Не надо так вертеться и рассматривать все вокруг. У вас еще будет на это время. Прикройте глаза и послушайте музыку, я очень вас прошу.

Я послушно закрыла глаза и постаралась вслушаться в музыку. Вдруг повеяло чем-то знакомым и давно забытым, словно это уже со мной происходило, но очень давно. Может, в прошлой жизни, если она, конечно, существует? Когда я так последний раз слушала музыку, стараясь ни о чем другом не думать? Нет, это было не с мамой, а гораздо позже. Музыка все же незнакомая, в этом я уверена, но… Боже мой, теперь все вспомнилось, и я поняла: это лишь схожее состояние души, притом нечто подобное происходило в не столь далеком прошлом — рассеянная сосредоточенность!

Звучит неторопливая речь, я чувствую ее ритм и напрасно пытаюсь вникнуть в смысл сказанного, в основном уже зная, что от меня нужно. Но до сих пор не решила, нужно ли это мне? Это было два года тому назад с Мариком, о нет, уже три. Заметив мое состояние, Марик его определил как рассеянная сосредоточенность.

Льется мягкий зеленый свет настольной лампы, как будто обнимая за плечи. Через хрустящую простыню немного холодит кожа кресла. Черный письменный стол сливается с полумраком. Где-то в глубине кабинета, вне видимости, находится Он, тот, с кем я должна быть предельно откровенна. Незнакомый, чужой человек, которому мне предстоит доверить все свои сокровенные мысли, раскрыть тайны. Могу ли я, должна ли и зачем мне это?

Многозначный вопрос, не имеющий однозначного ответа. Но раз я здесь, то свой выбор уже сделала, хотя еще можно просто встать с этого удобного кресла, извиниться и уйти из этого кабинета, но не от себя. Вернуться к жестоким бессонным ночам и к дневной безнадежной борьбе со сном, с вечной режущей болью песка в слезящихся глазах. Вновь с ужасом слышать свои путаные ответы, корявые фразы, выглядеть идиоткой в глазах сослуживцев. Обнаруживать все новые и новые морщинки, тогда как их собратья, коварно ждущие своего часа, прячась в уголках рта и глаз, готовят свой триумф. Глядя в зеркало, ненавидеть себя за потухший взгляд и темные полукружья под глазами. И за одиночество — свободу от друзей, подруг, любимого человека и детей! Софочка предлагала завести кота, собаку, ежика. Зачем мне они, бессловесные в любви и не имеющие права выбора?!

Животные должны служить детям, радовать их и учить добру. Дети рождаются в любви, им необходима полноценная семья. У меня в мои тридцать четыре года всего этого нет, через год будет тридцать пять, а там и тридцать шесть… Не хочу над этим задумываться. Боже мой, а эти возникающие ниоткуда голоса в ночи, звучащие все более явственно и повелительно! Вначале со мной разговаривали моим голосом, но теперь они обрели свои. Детский мальчишеский и взрослый мужской, словно вечно пьяный. Голоса из далекого детства. Чуждые, но уже слившиеся со мной, все больше подминая мое Я.

— Милая моя, надеюсь, вам сейчас удобно и вы расслабились? — возникает в пространстве голос и возвращает время.

— Да, спасибо. Очень удобно.

— Тогда порадуйте меня словами, милочка. Молчанием в прошлый раз вы меня уже сразили. Давайте вместе взлетим на ковре-самолете и отправимся в ваше далекое безмятежное детство. Попробуйте вспомнить себя в самом что ни на есть раннем возрасте. Вот вы делаете первые шаги, вспомнили?

— Нет. — Невольно испытываю раздражение и, к сожалению, не умею скрыть его, оно улавливается в моем голосе. Может, он издевается надо мной?

— Да, милая, да. Ничего не исчезает бесследно из памяти, а только скрывается под кучей последующих событий. Ваша память — это чулан, в котором скрыто множество давно забытых вещей. Не все они вам необходимы, не все полезны, некоторые даже вредны, но есть и любопытные вещички. Поэтому, смею вас уверить, вы вспомните, потом вспомните. В каком возрасте себя видите?

— Может, четыре или пять лет, — говорю наобум, лишь бы успокоить милого старичка.

— Хорошо, милая! Расскажи о себе, как выглядишь, что делаешь в тот момент? — Голос иронически-добродушен и может принадлежать только новогоднему Деду Морозу.

— Стою в ситцевом платьице в горошек, в руках держу куклу, — фантазирую я, и вдруг яркие воспоминания захлестывают меня: я стою в ситцевом платье в горошек и держу куклу…

— Молодец, милая. Не останавливайся, расскажи все по порядку. Кто рядом с тобой находится, что делаешь? Погрузись в свои воспоминания и отдайся их течению. Главное, не забывай наш с тобой основной уговор-закон — быть предельно откровенной. Все твои воспоминания, ассоциации должны покинуть укромные уголки памяти и обрести плоть слова, — теплый голос пушисто мягок, плавно колышет, и глаза сами собой закрываются.

Я четко вижу себя в простеньком платьице, с ободранными коленками, держащую в руках наполовину оскальпированную куклу Машу. По моему личику текут слезы: не знаю, что делать. За закрытой дверью ванной истерически-плачущий голос матери. Ее закрыл отец — большая, темная и хмурая фигура, не имеющая лица. В нем всегда чувствуется враждебность, от него исходит угроза, его голос резок и напоминает рычание, нет, лай обозленной собаки. Его с нами нет, он закрыл маму и ушел. Пытаюсь дотянуться до шпингалета, чтобы открыть дверь, но мои ручки только скользят по ней: я слишком мала ростом. Бессилие перед страшным злом, удерживающим маму в темноте ванной, вызывает поток слез. Я в них тону и уже не различаю слов, доносящихся из-за двери.

Следующая картина воспоминания — я гораздо старше. Вместе с братиком стоим на коленях и молимся, чтобы у нас не было отца, чтобы его забрало к себе небо!

Разве об этом я могу рассказать незнакомому человеку, даже если он врач?

— Милочка, вы можете кого угодно перемолчать. Расслабьтесь, и мы еще раз попробуем.

Все его последующие усилия были напрасны, вновь у него со мной ничего не вышло. Я продолжала молчать, как партизанка на допросе, и он, чтобы активизировать мою память, предложил подвергнуть меня гипнотической гипермезии — это так называемое «сверхзапоминание».

Он хочет попытаться меня разговорить под гипнозом. Смешно морщит лицо, показывая, что прибегает к этому лишь в крайних случаях. Рассказывает, что это не совсем правильно, так как такая методика может снимать торможение в мозгу, а может его вызывать. Я не вникаю в его пояснения. Мне страшно неудобно перед ним, и я соглашаюсь. Ненавижу ставить людей в неловкое положение, ибо сама от этого часто страдаю.

Яркое щедрое солнце обжигает лучами даже сквозь одежду. Тень от деревьев не спасает от зноя, а лишь создает иллюзию прохлады. Раскаленный асфальт, насытив свинцовой тяжестью воздух, высосал из меня всю энергию сегодняшнего дня. Иду по улице в полусонном, почти полуобморочном состоянии. Скорее домой, в прохладу кирпичного здания, под освежающие струи душа! Два года, как мама получила инвалидность по болезни, и полгода, как перестала выходить на улицу. Да и по квартире она передвигается только с моей помощью. Год назад Марик, мой друг детства и сосед по площадке, предложил мне уехать с ним в Германию. Он не предлагал выйти замуж — это как бы само собой разумелось при выезде за границу.

— Ты поедешь со мной? — спросил Марик, прервав мою рассеянную сосредоточенность, глядя, по своему обыкновению, в сторону через толстые линзы очков.

Мы возвращаемся вечером из зала органной музыки, расположенного в костеле. Выступление Ольги Басистюк, знаменитой украинской певицы, — это настоящее чудо!

— У меня практически оформлены документы, но если ты согласна, я задержусь здесь на пару месяцев, при условии, что мы уедем вместе.

С момента отъезда в Германию его родителей и младшей сестры прошел уже год. Они готовили там для него плацдарм, а он оставался здесь один и неспешно продавал вещи и квартиру. Марик очень хороший человек, прекрасный товарищ, но горячих чувств я к нему не испытывала. С другой стороны, мне уже тридцать два года, и в ближайшем будущем не предвидится серьезных предложений о замужестве. Последняя возможность сесть в уходящий поезд.

На душе радостно от прекрасного голоса Басистюк, хорошего теплого вечера, предложения Марика, но я не знаю, как на него отреагировать. Я по привычке начала вести внутренний диалог с Мариком, и наше молчание затянулось.

— Почему ты молчишь? Если я тебе не подхожу, так и скажи!

Я вздрогнула от прозвучавшей в его голосе горечи.

— Милый Марик, почему ты так считаешь? Просто я подумала, что ты мне дашь время поразмыслить и не ждешь сиюминутного ответа. — Увидев, что у него неожиданно вытянулось лицо, смягчаю сказанное: — Может, мне неудобно сразу дать положительный ответ и я немного кокетничаю? Ко всему, мне надо с мамочкой посоветоваться, — пытаюсь выкрутиться из щекотливого положения.

— Времени на раздумья, к сожалению, почти нет. Завтра знакомые едут в Германию и увидят моих родителей. Я хочу с ними передать письмо. О моем предложении тебе они пока не знают, так что, если ты согласна, я должен сразу поставить их в известность. Я буду передавать им письмо завтра в семь часов утра.

— Сколько времени ты отвел мне на раздумья, Марик?

— Нисколько, мне ведь еще предстоит написать это письмо. Если хочешь, можешь считать временем для раздумья то, что займет оставшаяся часть пути.

— Ты так щедр… — со смехом говорю я, и мне вдруг хочется взять его за руки и весело закружиться с ним посреди улицы. Но он слишком серьезен для этого, да и я на это не решусь — года обуздывают душу.

— Ты меня знаешь уже не один десяток лет, как и я тебя. — Марик предельно серьезен и держится солидно. — Твоя жизнь прошла у меня перед глазами, как и моя — у тебя.

— Но, бывало, жизнь проходила и за закрытыми дверями… — замечаю я.

— Много знать тоже вредно, по крайней мере я знаю достаточно, а ты решай.

Я согласилась задолго до того, как мы пришли домой. Он пригласил меня к себе, чтобы обсудить некоторые детали. От него я позвонила мамочке, предупредила, что останусь ночевать у подруги. Ночью я проснулась от шума на площадке, сердце тревожно сжалось. В глазок было видно, как люди в белых халатах что-то выносят на носилках из дверей нашей с мамой квартиры. Мамочка моя!

Пока я оделась, скорая успела уехать. Оставшуюся половину ночи я выясняла по телефону, в какую больницу отвезли мою дорогую мамочку, и ругала себя за то, что произошло с моей любимой мамочкой. По моей вине. В состоянии, близком к истерике, я резко отказала Марику, и он, обидевшись, уехал без меня. Через тринадцать месяцев мамы не стало и я осталась одна.

Тринадцать — роковое число. Что этим судьба хотела мне сказать?

Мамочкина комната осталась в том виде, как была при ее жизни. Я закрыла ее на ключ, открываю раз в неделю, в субботу утром, чтобы вытереть пыль. Иногда ночью, когда я просыпаюсь, то слышу, как кто-то ходит в той комнате, слегка поскрипывая половицами, безуспешно пытается открыть дверь изнутри. По коридору ездит кресло-каталка с призраком бабушки…

Я продолжаю лежать без сна до самого рассвета, борясь с желанием открыть дверь и впустить то ужасное и непонятное, но в то же время долгожданное и дорогое. Я знаю, что когда-нибудь мои нервы не выдержат и я это сделаю…

Стою под душем, не чувствуя прохлады стекающих по телу струй. Сегодня отпросилась у начальника, чтобы встретиться с бывшим товарищем по работе. Он почти не изменился, все такой же самоуверенный и привлекательный, по-прежнему ничего о себе не рассказывает, уходит от вопросов, отшучивается. Мне надо отвлечься, единственное место, где я с кем-то общаюсь, — это работа. Нет близких подруг, друзей. Выходные провожу у телевизора и за уборкой квартиры — моей тюрьмы. Он пообещал подарить мне сегодня чудесный вечер. Критически пересматриваю свой гардероб. Светлое, полупрозрачное платье сразу сбросило десяток последних горестных лет и заставило улыбнуться. Чувствую в нем себя легко и свободно. Однако под ним не хватает некоторых деталей, таких модных и откровенных сегодня. С сожалением снимаю платье, оставляю записку и мчусь в магазин. Успела, записка на месте. Он пока не приходил. Спешно переодеваюсь.

Девять часов вечера, а он не пришел. Чудесное настроение покинуло меня; в очередной раз поднимаю трубку телефона, чтобы убедиться: он работает. Наверное, у него что-то неожиданно произошло, раз он даже не позвонил. Пора переодеваться в старенький халатик, возвращать прожитые годы. Он не пришел и не позвонил.

Звонок в дверь. Сегодня умерла моя дорогая мамочка, и я хочу побыть одна. Звонок настойчив и требователен. Кто это может быть? Скорее всего, соседка, хочет в очередной раз поплакаться на жизнь. Иду открывать. Слышится веселый говор, узнаю его голос, и меня непроизвольно охватывает радостное возбуждение. Пришел Володя, единственный близкий человек, оставшийся у меня после смерти мамочки. Открываю. Проваливаюсь, лечу в пропасть. Тошнота от быстрого падения поднимается к горлу, и я боюсь…

— Как ваше самочувствие, милая? — Старичок сквозь стекла массивных очков сверлит меня взглядом.

Я открываю глаза. Испытываю легкое головокружение, словно выпила вина.

— Я ничего не помню, — тихо вру ему. Из книжек знаю, что после сеанса гипноза возможна легкая амнезия.

— А зачем вам что-нибудь помнить, милочка? Ведь мы уже знаем, что это чулан, забитый старыми, ненужными вещами, — успокаивает он меня.

— Что я вам рассказывала? — сжимаясь от страха, спрашиваю его.

— Дорогуша, вы ничего мне не рассказывали, а только сладко посапывали в две дырочки, — неубедительно врет он, и мне кажется, что он хочет что-то от меня скрыть.

Неужели я помню не все из того, что рассказывала в гипнотическом состоянии?

— Это я так шучу, милая. Вы так мирно спали, что грех было будить. Наверное, продолжаете плохо спать по ночам?

— Да, бывает. — Я не помню ни одной ночи, когда бы не страдала бессонницей. Уже плохо помогает люминал, и от него так болит голова!

— Хорошо, милая. Я вам выпишу некоторые лекарства, снотворные, успокоительные. Будете принимать перед сном.

— Спасибо. А как же… — Сама не знаю, чего жду от него.

— На этом сегодня закончим, — мягко прерывает он меня. — Хороший, здоровый сон тоже прекрасное лечение. До послезавтра, милочка.

— До свидания. — Чувствую себя опустошенной и обессиленной.

— Не забудьте, душка, позвать сестричку. — Он кривит губы в улыбке. — Заранее благодарю. Прощайте.

Выхожу за дверь и, шагнув в сторону, пропускаю в кабинет сестричку. В приемной никого нет. Вдруг на цыпочках возвращаюсь и припадаю ухом к двери, сгорая от стыда и страха. Это у меня превратилось в привычку?! Я не собиралась подслушивать, просто кое-что вспомнила, и мне надо срочно расспросить об этом, но стесняюсь зайти в кабинет, когда там находится медсестра.

— Машуня, ну ты и штучка! Я могу и обидеться из-за отсутствия твоего внимания-сочувствия, — укоризненным тоном говорит психотерапевт.

— Пошел вон, старый хрыч! — громко и весело отвечает сестричка. — Мне Паша сделал предложение, в загсе уже лежит наше заявление! Со своими сексуальными комплексами ищи другую дурочку. Ферштейн?

— Поздравляю, Машуня, но не забывай, что я остаюсь твоим вечным поклонником. В семейном океане возможны бури и катаклизмы, а тихая, надежная, спокойная, материально обеспеченная гавань тебе не помешает.

— Это ты-то спокойная гавань, старый шалун? Или ты таким образом делаешь мне предложение? Хочешь меня отбить? Мне стоит над этим подумать?

— Возможно. Возьми, Машуня, эту кассету и приобщи к истории болезни. Да, напиши на ней сегодняшнюю дату и сделай пометку, что пациентка находилась в средней стадии гипнотического сна, а это записи ее воспоминаний. Этой милочке пришлось пережить в детстве и в недавнем прошлом нечто такое, за что сажают на длительный срок, а она предпочла потихоньку сходить с ума. Поняла, Машка-растеряшка? Тогда зови следующего невротика!

Забыв, о чем я хотела спросить врача, поспешно ухожу, чтобы не быть застигнутой за подслушиванием. На цыпочках и очень поспешно. На этот раз уже не бегу по коридору — человек ко всему привыкает.

2.4. Семейная дипломатия

Приехав в четыре часа дня домой, Антон прямиком двинул в кухню и произвел ревизию содержимого кастрюль. Суп с фрикадельками был еще теплым, а горка сочных, с хрустящей корочкой битков со взбитым со сметаной пышным картофельным пюре просто сводила с ума. Приходящая гувернантка, а точнее, мастерица на все руки Ильинична — маленькая, сухонькая старушка — постепенно, кроме заботы об их дочери, взяла на себя ведение домашнего хозяйства.

Вначале он был недоволен тем, что Галя наняла эту старушку, а не пышногрудую девицу с томными глазами, и строил Ильиничне всяческие козни, начиная с простых придирок. Однако старушка, сохраняя спокойствие и не подавая даже вида, что замечает несправедливость с его стороны, усердно работала с утра до вечера.

Поразмыслив, он сдался и взамен получил целый день свободы. Теперь в его домашние обязанности входила только закупка продуктов, да иногда нужно было час-другой уделить дочери, помочь ей с уроками. А Галина при любом удобном случае с гордостью сообщала, что дома у нее имеется гувернантка, словно хвасталась породистым домашним животным, сама особенно не вникая, какие у той профессиональные обязанности.

Старушка работала у них уже больше года, а они так и не смогли запомнить ее полное имя, звали просто Ильиничной. А вот старушка выучила привычки каждого и даже предугадывала, кто когда вернется домой, не давая застать себя врасплох, — обед у нее всегда поспевал вовремя. Единственное, что они о ней знали, — так это то, что с ней вместе живет взрослый, вечно нуждающийся в деньгах сын с семьей, и она исправно отдает ему свою зарплату.

Приятная сытость ввергла Антона в леность и потянула к телевизору. Он был очень рад, что Аня позвонила, но ее проблемы…

В глубине разомлевшей души нарастал протест и кто-то противным голосом вопрошал: «На кой черт тебе эти сложности? Что, ты не сможешь найти телку без проблем?» И правда, это по телику интересно смотреть, как герой попадает в рискованные ситуации и благополучно и с честью выходит из них, а иногда и не выходит… даже в кино. А тут в жизни такое, наяву! Неизвестно, чем это может закончиться для того, кто сунет туда свою голову. Он не герой — в спецназе, в «Альфе», десантуре не служил, обычный средний человек.

Его вдруг бросило в жар.

«Ты что, идиот, думаешь?! Какую чушь в голову допускаешь? Ведь это Анюта, твоя найденная половинка, и ты хочешь просто так, без боя, ее потерять?! Вспомни, как ты от душевной боли на стенку лез, когда она о себе весточек не подавала? Куда ни посмотришь — везде ее видел, вспомнил? Сколько раз в толпе тебе казалось — она, и ты очертя голову бросался ее догонять. Да ты узнал, что у тебя есть сердце, только когда она исчезла! Если забыл, вспомнишь, только это будет еще болезненнее, чем в прошлый раз!» — кротко закончил свинцовый голос.

Сон, желание смотреть телевизор улетучились, и Антон, удобно устроившись в кресле, стал напряженно думать, как помочь Анюте. Усиленное течение мыслей перешло в ничегонеделание, в тупое созерцание мертвого экрана телевизора.

По всему выходило, что Аню бандиты в покое не оставят, значит, надо обращаться в милицию. Но она уже была там. Что же предпринять? Силу можно побороть только силой, но где ее взять?

Тут он вспомнил о службе безопасности фирмы, где работает его жена. Из Галиных рассказов он знал, что в службе безопасности трудятся бывшие работники правоохранительных органов, и функции этой службы не ограничиваются охраной офиса. Ее сотрудники порой решали вопросы, где закон был слишком медлителен, в частности когда речь шла о взыскании долгов. Пожалуй, это была дельная мысль: подключить их к розыску пропавшего мужа Ани. Но как это сделать? Галя догадывается, что он не хранит ей верность, как, впрочем, и она ему, однако они избегали разговаривать на эту тему, пуская все на самотек и делая вид, что ничего такого друг о друге не знают.

«Если прямо ее попросить: ты не могла бы сказать своему любовнику, чтобы он защитил мою любовницу? Не исключено, что могут возникнуть осложнения. Женская душа — потемки, и вдруг жена от такой наглости перейдет к открытому конфликту, что не в моих интересах? Ведь я по-прежнему не работаю и живу в прямом смысле за ее счет. Лучше это сделать в завуалированной форме, и даже если Галя догадается, за кого я прошу, то приличия будут соблюдены и ее это не особенно заденет. Времени на раскачку нет, и этим надо заняться не позднее сегодняшнего вечера».

Галина пришла, по ее меркам, не поздно — еще не было и девяти часов вечера. Для исполнения своего замысла Антон изменил привычке не встречать ее, а сидеть в гостиной, уткнувшись в экран телевизора. Услышав шум отворяемых замков, он вышел в коридор и сам открыл последний замок. Когда он даже помог ей снять дубленку, она устремила на него вопрошающий взгляд: «Что тебе нужно на этот раз? Неужели дела совсем плохи?»

Антон мужественно выдержал ее взгляд и сразу не открылся, а попытался завязать нейтральный разговор о погоде, работе, домашних проблемах. Галина вежливо поддерживала беседу, но глаза ее смеялись: «Неужели тебе это и в самом деле интересно, а не „фиолетово“, как было до сих пор? Ну давай, колись, что тебе надо! Ты же не мог так измениться за один день?»

Когда он перешел к обсуждению школьных проблем дочки Надюшки, Галина оттаяла и почти поверила в его искренний интерес. Это подбодрило Антона, и он продолжал бить по найденному слабому месту противника. Стал фантазировать, как хорошо было бы на весенние каникулы съездить куда-нибудь с дочкой, а было бы еще чудеснее, если бы удалось им это сделать втроем. Вместо ожидаемой обычной отговорки Галины, что это не получится, так как много работы, она неожиданно сказала:

— Это отличная мысль. Можно будет съездить в Европу.

«Да, Галинка, видно, и у тебя этот вечер не сложился. — Антон мысленно рассмеялся. — Рано пришла домой и легко позволила навешать лапши на уши. С высоты положения бизнес-леди ты раньше никогда не снисходила до мелких домашних забот, переложив все это на плечи мои и Ильиничны. А тут даже не против всей семьей посетить старушку Европу, словно тебе мало заграничных вояжей со своим финансовым бароном! Интересно, что же ты не поделила с ним сегодня?»

«Ну и черт с тобой и этой длинноногой страусихой Люськой! — думала свои невеселые думы Галина. — Видите ли, поехал с ней на переговоры в обед и до сих пор не вернулся. Мобилку отключил, думает, я дура! Трахает эту Люську где-нибудь в сауне или в номере гостиницы. У богатых свои причуды и масса возможностей! Недавно рассказывал о приятеле, который по пьяни не пожалел пятисот баксов для исполнения своей причуды — трахнуться в лифте гостиницы. Так козлы-администраторы повесили табличку, что лифт не работает, а сами дежурили у двери, потому что эта проститутка кричала, как свинья недорезанная. Я-то знаю: не приятель то был, а он сам, козел хренов. Завтра придет каяться, будет придумывать невероятные причины, почему с ним связаться по телефону было нельзя.

Будет приставать — без презека не допущу! Хватит, уже лечилась после его приключений. Антон сегодня какой-то чудной. Видно, случилось что-то очень серьезное, раз меня так готовит. Все-таки хорошо иметь дома мужа. Вот пришла расстроенная, а он своими разговорчиками стресс и снял. Вроде кошки, хотя и она не помешает. Приятельница обещала достать эксклюзивную кошку породы сфинкс: сама голая, без шерсти, с громадными выразительными глазищами. Тысячу баксов стоит, вот пусть тот козел и платит за нее в отместку за сегодняшнее приключение!

Может, завести нового любовничка? А то уж слишком к нему привязалась, вечно подстраиваюсь под его планы, словно собственной жизни нет! Над этим надо будет подумать, особенно если старый козел не изменит своего поведения!

Антон неплохой человек, надежный, положиться на него можно, ведь четырнадцать лет вместе прожили. Не сует свой нос куда не надо, как тот сверчок, знает свой шесток. А что чувства остыли у обоих, неудивительно — столько времени вместе. Сегодня он какой-то спокойный, убедительный. А если изменить любовнику-козлу с собственным мужем для снятия психологического стресса? Ведь уже столько месяцев с Антоном не спала, он так и разбаловаться может», — и она с интересом в упор посмотрела на мужа.

Почувствовав этот взгляд, тот нервно заерзал. Если бы так Галина посмотрела на него вчера, он был бы только счастлив, а сегодня, после неожиданной встречи с Анютой, ему не хотелось голого секса. Перед его внутренним взором прошли видения: Анюта поправляет рассыпавшуюся рожь волос, прикрывших ее лицо и небольшие, но по-девичьи упругие груди с нежными сосками, плавно колышущимися в такт их движениям. «Не смотри на меня», — просит она и закрывает ему глаза рукой.

От Галины не укрылись нервные поерзывания Антона и появившаяся в его глазах поволока, но она истолковала это по-своему. «Его чувства ко мне не остыли, и он по-прежнему жаждет меня!» — И на душе у нее стало совсем хорошо.

— Галя, жизнь полна неожиданностей, — осторожно подошел Антон к главной теме их беседы. — Был у меня на прежнем месте работы закадычный дружок — Александр, Шурик. Помнишь, я о нем тебе много рассказывал раньше?

— Это тот, с которым вы раков в речке ловили и трусы и майки потеряли? Помню, конечно. Тогда тебе от меня здорово влетело! — весело произнесла Галина.

— Нет, не тот. С этим в сауну ходили, на работу к нам в фирму его сманивал. Он в проектном институте работал, головастый парень, зубр. Но не поддался он, и правильно сделал — стал бы, как и я, безработным.

— Если честно, то не помню. Я твоих друзей больше понаслышке знаю, чем вживую. Так что у него приключилось?

— Парень он неплохой, порядочный, был всегда себе на уме, но никогда ни в какие авантюры не лез! — вдохновенно врал Антон. — Короче, я случайно встретил его жену. Такая заплаканная, сначала даже не узнал. «Что у вас произошло?» — спрашиваю ее, а она сначала ничего вразумительно сказать не могла. Потом чашку кофе выпила, успокоилась и рассказала: два месяца назад погиб их единственный сын, а через несколько дней неожиданно исчез муж, этот Шурик.

— Да, ей, конечно, пришлось пережить большое горе, как женщина я ей сочувствую. Сына жалко, а если муж не найдется, то другого найдет! — не удержалась, чтобы не съязвить, Галина. — Этого добра хватает.

— Не все так просто, — осторожно продолжил Антон. — Наехали на нее бандиты и требуют сказать, где прячется муж, а она ни сном ни духом. Угрожают всяческими гадостями-неприятностями.

— Наверное, муж задолжал бандитам, вот и скрылся. Непростым оказался этот Шурик. Гнилая это история, слишком много совпадений: смерть сына, исчезновение мужа… Не могло получиться так, что бандиты ему в отместку сына убили, а он дал деру, испугавшись?

— Нет, не похоже — уж слишком тихим был Шурик. Правда, его жена не рассказала, отчего погиб их сын.

— Из ничего даже дерьмо не получится. Пусть обратится в наши доблестные органы, они обязаны помочь.

— Уже обращалась, только не вышло ничего. Да и боится она, уж слишком крутые приходили. Ко всему, после смерти сына она почти две недели провела в психушке, так что ей особого доверия в милиции нет. Бред, говорят, мания преследования, а муженек сбежал к другой женщине. Сама понимаешь, у нее бабок нет, одни проблемы. Зачем она им такая? — горячась, скороговоркой выпалил Антон.

— Чего тогда ты хлопочешь? Может, они правы, свихнулась женщина после пережитого, а муж ее бросил в трудную минуту, что, впрочем, характерно для мужчин. Ты ее случайно встретил, поддержал словом, участием — и до свидания! Сколько времени ты их не видел и обходился без них, и если еще не увидишь столько же времени, в твоей жизни ничего не изменится. А время само решит их проблемы.

— Без них я жил и буду жить дальше, ты абсолютно права! Подобно устрице, спрячусь за твоими створками благополучия! Я уже думал, что окружающая жизнь вытравила из меня все человеческие чувства. Я теперь могу спокойно пройти мимо, когда хулиганы бьют женщину, — ведь это чужая женщина и вмешательство грозит мне неприятностями. Я могу спокойно пройти на улице мимо лежащего больного человека — ведь для этого есть врачи, скорая и дру-гие люди, правда, их может вовремя не оказаться рядом. Я теперь могу запросто отказать в помощи другу — зачем усложнять себе жизнь? Проплыву мимо утопающего ребенка и поплыву к своему берегу, на котором стоит моя хата, которая находится с краю! — Антон уже почти кричал, произнося гневную тираду, сверлил бешеным взглядом Галю, чувствуя, что прекрасно вошел в требуемую роль.

— Хорошо, чего ты хочешь от меня? — недоуменно спросила Галина.

— Я хочу помочь жене друга, но понимаю, что сам это сделать не в силах. Ты говорила, что у вас на фирме мощная служба безопасности. — «Вернее, бандиты, призванные охранять вас от других бандитов», — произнес Антон про себя. — Может, они смогут выяснить, чего от нее хотят, в чем обвиняют ее мужа? Или даже сделают так, чтобы ее оставили в покое. Жизнь уже жестоко ее наказала.

«Милый Антон, ты совсем не изменился за прошедшее время! Ты всегда был готов первым схватить самый тяжелый груз и взвалить его на чужие плечи. Тебе всегда требуется чья-то спина и чувство собственного благородства, а вершить дела ты милостиво предоставляешь другим. Ты дьявольски хитро завел меня, правда, не знаю, зачем тебе это нужно. Будем считать это капризом избалованного ребенка, каким ты, в сущности, и являешься», — подумала Галина, а вслух сказала:

— Я ничего обещать не могу, мои возможности в организации ты сильно преувеличиваешь. Что будет в моих силах, я сделаю. Это тебе твердо обещаю. — Она достала из маленькой сумочки миниатюрный блокнотик и приготовилась писать. — Как полное имя твоего приятеля и его домашний адрес?

— Борисенко Александр Константинович, улица Киквидзе, 7/14, квартира 19. Ее зовут Анна Егоровна, та же фамилия, квартира на ней. — Антон подумал и добавил: — Спасибо, Галя. Я тебе очень благодарен.

Встал, наклонился к ней и громко чмокнул в щечку.

«Поцелуйчиком не отделаешься, ночью придется тебе поднапрячься», — мысленно произнесла Галина и предложила:

— Давай выпьем вина. Пойди принеси из бара на свой вкус.

Антон вздохнул и поплелся к бару.

2.5. О пользе случайных знакомств

В коридоре перед белой дверью с табличкой «Психолог» сидела женщина лет тридцати пяти — тридцати семи, с увядшим лицом молниеносно состарившегося ребенка. Она была в старом поношенном красном пальто с меховым воротником из «шанхайского барса» от Остапа Бендера. Сквозь распахнутые полы пальто виднелась плотная нога с зашитой длинной стрелкой на темных колготках.

— Вы на прием или подписать? — по привычке спросила Аня, чтобы прикинуть, как долго придется ожидать.

Если подписать, то это минутное дело, а если на прием, то ждать никак не меньше часа. Можно было бы сбегать в магазин за продуктами, но здесь он расположен довольно далеко, да и зачем? Семьи уже нет, и Аня постепенно переходила на бутербродный рацион.

Женщина повернула к ней лицо с затуманенными глазами, видимо, витая мыслями где-то очень далеко, и наконец опустилась на землю.

— Извините, что вы сказали? Я не расслышала, — произнесла она неожиданно красивым и мягким голосом.

— Интересуюсь, как долго вы рассчитываете пробыть у врача? — очень громко, как у глухой, спросила Аня.

— Ой, простите, пожалуйста, это обычно занимает около часа. Но если вы очень спешите, я могу пропустить вас вперед, — неожиданно предложила женщина, и было видно, как она переживает, что может отнять столько времени у постороннего человека. — Мне некуда спешить, никто меня не ждет, — с горечью добавила она и, поймав взглядом обручальное кольцо на правой руке Ани, продолжила: — А у вас семья, наверное, дети. Вы такая молодая.

Это было сказано от души, и Аня почувствовала симпатию к этой незнакомой женщине. Ей даже стало жаль ее, она задалась вопросом: почему эта довольно молодая женщина рядится в старухи? По оценке Ани, по возрасту они отличались от силы на пару лет. В последнее время ей особенно не хватало надежной подруги, с которой можно было бы, ничего не утаивая, поделиться женскими секретами, мыслями, событиями жизни. После того как она вышла замуж, ее институтские подружки исчезли одна за другой, а на работе она не нашла никого, кому могла бы довериться. Вернее, она подружилась со Стеллой, такой же молодой, ее возраста, учительницей, преподающей химию. У Стеллы был муж Олег, врач-ортопед, и дочка Анжелика, на год младше Костика. Ничего удивительного не было в том, что их семьи сблизились, они стали часто вместе проводить выходные дни и праздники. Идиллия продолжалась три года, пока однажды Олег не пришел к ней и под большим секретом не сообщил, что его жена спит с Александром, ее мужем. Аня разволновалась, хотела сразу поговорить с мужем, но Олег напомнил, что она дала слово не раскрывать эту тайну. Взамен он предложил отомстить своим неверным половинкам такой же изменой. Аня с негодованием отбросила это предложение, однако слово сдержала, ничего не сказала Александру, но сделала так, что семьями они больше не встречались. Вскоре Стелла перевелась в другую школу, а Аня столкнулась с новой изменой мужа. На этот раз она серьезно поговорила с ним, и он пообещал, что этого больше не повторится, но недолго держал слово. Аня не развелась с мужем из-за сына, не желая, чтобы тот рос в неполной семье. Но она стала очень недоверчиво, с осторожностью относиться к женщинам, не желая больше ни с кем близко сдружиться.

Однако сейчас интуиция Ане подсказала, что здесь, перед кабинетом психиатра, она встретила человека, с которым могла бы подружиться. Эта женщина психически больна, раз пришла на прием к врачу? Но разве сама Аня, желающая иметь подругу с нормальными человеческими качествами, которые часто упоминаются в выступлениях с трибун и не присущи большинству людей, психически здорова? Она ведь пришла к тому же самому врачу.

— Спасибо, но мне тоже некуда спешить. Меня зовут Аня, а вас как?

— Я Лариса. Очень приятно с вами познакомиться. Вы часто здесь бываете?

— Через день, начиная с понедельника, естественно, минус выходные дни.

— И я тоже. Странно, что мы с вами здесь встретились первый раз.

— Скорбные часы приема психиатра — это треть суток, так что возможно множество вариаций во времени. — Увидев, что глаза Ларисы недоуменно округлились, Аня невесело добавила: — Это я так шучу. Ха-ха.

Разговор пока не клеился.

— Вы знаете, один мудрец, не помню его имени, как-то сказал: «Чего у человека больше всего? Времени. Что менее всего он ценит? Время. Чего ему более всего не хватает? Опять-таки, времени». Поэтому стараюсь если и убивать время, то с книжкой, погружаясь в чужой мир, полный страстей и ошибок. Читаю сейчас захватывающую книгу — «Размышления» Марка Аврелия. Вы ее не читали? — спросила Лариса.

«Ого, страсти по Марку Аврелию! Похоже, она не зря сидит перед этим кабинетом», — подумала Аня, а вслух произнесла:

— Нет, не читала. У вас есть шанс стать мудрой и не совершать ошибок. Извините, это я опять неудачно шучу. Просто вспомнила Ларошфуко: «Источник нашей мудрости — наш опыт, источник нашего опыта — наша глупость». Вот и получается, что вы сможете приобщиться к мудрости, учась на ошибках и глупости других.

Дверь кабинета открылась, выпустив женщину с девочкой-подростком.

«Боже мой, какое засилье женщин! — подумала Аня. — Похоже, мы просто оккупировали психиатра, не даем доступа к нему мужчинам, а им ведь тоже лечиться надо!»

— Раз вы не спешите, тогда я пройду в кабинет, — словно оправдываясь, сказала Лариса. — Чтобы вы не скучали, можете полистать мою книгу, вдруг она вам понравится. Постараюсь не задерживать врача.

«Конечно, она странная, и не только внешне, в ее поведении много детского. Такая доверчивая и наивная, видимо, жизнь ее недостаточно била», — подумала Аня, беря книгу. Наугад открыла ее и начала читать с середины страницы.

«Проявляй же те свойства, которые всецело зависят от тебя: чистосердечие, серьезность, выносливость, пренебрежение к наслаждениям, довольство своей судьбой, немногочисленность потребностей, благожелательность, свободу, умеренность, отсутствие пустословия и высокомерия».

«Закручено лихо! Будучи императором рабовладельческой Римской империи, он взывает к подданным, уча их умеренности в жизни, высоким чувствам и подавлению телесных желаний, а сам, наверное, жил по императорским законам, не имеющим никаких рамок. Фарисей!» — с неприязнью подумала Аня.

Вновь наугад открыла страницу в самом конце книги и прочитала неожиданный для нее комментарий к ее рассуждениям:

«Иное впечатление получаем мы от Марка Аврелия. Здесь философия не расходится с текущей работой, и опыт императора ни в чем не опровергает самых продуманных и прочувствованных его мыслей».

«Неужели жил на свете человек, у которого слова не расходились с делом? — заинтересовалась Аня, вновь листая книгу. — Ого! Вместо закладки пользуется фотографией. Не буду спешить ее переворачивать, а попробую сыграть в „Поле чудес“ и отгадать, кто на ней изображен: мужчина или женщина. Предполагаю, это мужчина, и скорее всего, какой-то знаменитый артист. Соколов? Абдулов?»

Улыбаясь, Аня перевернула фотографию и обомлела! Сощурившись, на нее смотрел черноволосый молодой мужчина приятной наружности, в тесном в плечах пиджаке, в наглухо застегнутой светлой рубашке, без галстука — ее пропавший муж Саша! Этот снимок она видела много раз — он фотографировался на институтский пропуск лет пять тому назад. Правда, это была увеличенная в несколько раз фотография, так что черты его лица немного поплыли.

2.6. Зажмурь глаза — открой рот

— Почему ты не хочешь, чтобы мы поехали к тебе? — раздраженно спросил Антон.

Это была третья их встреча, грозившая снова завершиться ничем. Она избегала физической близости, и он этого не понимал. По себе он знал, что когда сексуальное воздержание перешагивает за недельный срок, начинают сниться эротические сны. Неужели на женщин не действуют длительные перерывы в сексуальной жизни? Может, она занимается мастурбацией? Но зачем жалкая имитация, когда рядом он, здоровый и сильный мужчина, который хочет и может подарить ей неземное блаженство? Разве она не видит: он почти сходит с ума от желания? Может, в ее жизни появился другой мужчина? Вроде не похоже.

Впрочем, кто знает, что у нее на уме. А может, она не хочет вести его к себе домой, потому что там скрывается ее муж? Она могла исказить реальные события, чтобы с его помощью постараться выйти из создавшегося положения и спасти мужа? Нет, глупо ее в этом подозревать.

— Не хочу. — У нее глухой, необычный голос. Все в ней непривычно: прическа, манера говорить, курить, словно она совсем другой человек, а не его Анюта из недалекого прошлого. — Я сейчас в положении «соломенной вдовы»: он ушел, но это не значит, что он не может вернуться. Дома я не смогу расслабиться, у него остался ключ от квартиры.

— Я найду нейтральную территорию, где ты сможешь ничего не бояться, — сказал Антон, перебирая в уме всех своих знакомых, у которых можно было арендовать квартиру на пару часов.

— Я ведь ясно сказала: не хочу! — В ее голосе появились истерические нотки, но, справившись с собой, она добавила мягче: — Это временно. Скоро это закончится и у нас все будет по-новому. — В памяти промелькнули стриженые «шкафы», насиловавшие ее.

— Что закончится? Если так будет продолжаться, то быстрей закончусь я! — завелся Антон.

— Не злись, давай повременим. — Аня повернулась к нему и нежно погладила руку.

По его спине пробежало множество тоненьких иголочек, и он зажмурился. Почувствовав еле ощутимое прикосновение ее губ на своей щеке, он вздрогнул, словно от электрического тока, и тут же сжал ее в объятиях, стал страстно целовать. Влажные, чуть солоноватые губы поддались, отвечая взаимностью. Ее тело встрепенулось под его руками, и он почувствовал, как желание сжигает ее, рвется наружу, обещая подарить наслаждение. Резко оттолкнув его, Аня отодвинулась. Антон открыл глаза.

Машина стояла на тишайшей улице Боженко[5], равноудаленной от мебельной фабрики и поворота на Байковое кладбище. Выпавшее во время их первой встречи невообразимое количество снега после потепления превратилось в грязные, неприглядные кучки, смешанные с песком и мусором, жадно цепляющиеся за бордюры тротуаров в надежде избежать влияния приближающейся весны.

Впереди маячила равнодушная спина удаляющегося старичка, сохраняющего равновесие с помощью черной палки, затянутая в древнее пальто с каракулевым воротником; голову венчала наглухо застегнутая солдатская шапка. Антону стало тоскливо и немного страшно, словно он присутствовал при метаморфозе — превращении крепкого розовощекого бутуза-мальчонки с ясными глазами, увиденного им в боковом зеркальце авто, весело бежавшего сзади и непонятным образом превратившегося в этого разваливающегося старичка, ковыляющего впереди, за тот миг, пока он закрыл глаза. Детство и старость, две противоположности, имеющие между собой гораздо больше сходства, чем различий. В детстве и старости ты познаешь окружающий мир, не имея ни сил, ни возможности как-либо влиять на него.

Съежившись, Аннушка прижалась к дверце и с непонятным страхом смотрела на него.

«Эгей, я не серый волк, и не стоит меня бояться — конечно, если ты меня любишь!»

— У тебя есть новости? — вернула его на землю Аня.

«Да, новостей полным-полно — даже в багажник не поместились! — кричит голос внутри него, грозя вырваться бурей наружу. — Но зачем все это, если я хочу тебя и ни о чем другом просто не могу думать? Зачем ты мучаешь меня?!»

— Новости есть. — Антон подавил рвущийся наружу вопль души. — Твой бывший муж, Борисенко, вляпался в нехорошую историю. Он решил показать себя крутым парнем. Каким-то образом он узнал о прибытии крупной партии наркотиков. Во избежание утечки информации квартиру, куда прибыла партия наркотиков, не прикрывало наружное наблюдение, и знало об этом ограниченное количество людей, то бишь бандюков. Так вот, Борисенко похитил эту партию наркотиков, при этом убил троих из сопровождения. Бандюки страшно разозлились и ищут его. Он почти попал к ним в руки, но затем словно растворился в городе или за его пределами. Бандюки считают, что рано или поздно он свяжется с тобой. Ты права: твоя квартира и место работы находятся под наблюдением.

— Зачем Саше наркотики? — удивилась Аня.

— А я почем знаю? — Антон разозлился. — Если он не колется, то, возможно, хочет продать. Да тебе без разницы — он тебя здорово подставил!

— Не кричи на меня!

— Извини, это я сгоряча, просто внутри либидо шумит!

— Саша не употреблял наркотики. Чтобы он убил трех человек, пусть даже бандитов, и решил заработать на продаже наркотиков? Не верю я в это! Откуда у тебя эти сведения? Ты же не в справочном бюро это узнал?

— Из надежного источника. Сообщая это тебе, я уже рискую жизнью. Ладно, шучу, а может, и не шучу. Если эта информация попадет в милицию и они найдут Борисенко с наркотиками раньше бандитов, те начнут искать источник утечки информации. Разузнал все это, по просьбе моей жены, руководитель службы безопасности их фирмы. Он имеет определенный вес в криминальных кругах, хотя сам никогда не был под судом и следствием. Раньше он работал в правоохранительных органах.

— Спасибо, я никому ничего рассказывать не собираюсь, можешь не переживать. Ситуация немного прояснилась, но от этого не стало легче. Что мне делать?

— Думаю, тебе надо отсюда уехать, где-то спрятаться, чтобы бандюки не нашли. Если Борисенко, а главное наркотики, не найдутся, тебя могут сделать козлом отпущения. Как мне ни тяжело об этом говорить, тебе лучше исчезнуть из города на время, пока не разрулится эта ситуация.

— Скрыться? Но куда и как надолго? Бросить работу, квартиру… Без денег — это утопия!

— Остается идти с заявлением в милицию. Но помни: о наркотиках ни слова! У тебя пропал муж, кто-то угрожает, и ты просишь помощи.

— Есть еще один вариант: найти моего бывшего мужа! — жестко произнесла Аня.

— Бандюки не могут его найти с их возможностями, а у нас вообще нет ни единого шанса.

— Шанс у нас есть, и немаленький… Дело в том, что я случайно вышла на след Борисенко.

То, что она назвала мужа официально, Борисенко, было Антону бальзамом на душу, он стал раздумывать о перспективах отношений с Аней, но наконец до него дошел смысл сказанного.

— Как тебе это удалось? Впрочем, это не важно. Лучше скажи, где его искать? — стал допытываться Антон.

— Где он скрывается, пока не знаю, но я встретила человека, который его недавно видел, — и Аня рассказала о знакомстве с Ларисой возле кабинета психотерапевта.

Вернув книжку новой знакомой, она попросила ее подождать минутку, а сама зашла в кабинет врача и перенесла встречу на другой день.

Ларисе Аня объяснила, что она пришла, только чтобы перенести свой визит на другое время. Болтая о том о сем, они обменялись адресами и телефонами. Аня назвала вымышленные фамилию и адрес. Словно невзначай она поинтересовалась, что это за фотография в книге. Лариса замешкалась, покраснела и невнятно пояснила, что это просто знакомый, которого она знает с недавних пор. Чтобы Лариса ничего не заподозрила, Аня не стала о нем расспрашивать. У нее уже вызрел план, и она поделилась им с Антоном.

— Мне надо сегодня же вечером нанести Ларисе визит. Я не исключаю, что Борисенко скрывается у нее, или она знает, где он. Ты пойдешь со мной?

— Могла бы и не спрашивать, — обиделся Антон. — Ты во всем можешь рассчитывать на меня.

— Спасибо, Антон. Я очень рассчитываю на твою помощь. Сейчас мы расстанемся, меня провожать не надо. Встретимся в девять вечера.

— Почему? Давай я тебя подвезу, и я торжественно клянусь, что не буду напрашиваться на чай.

— Дело не в чае. — Аня покачала головой. — Ты же сам сказал, что за квартирой установлено наблюдение. Почти уверена, что и за мной следят, и хоть я принимала меры предосторожности, не исключаю, что ты попал в их поле зрения. Я не хочу, чтобы они узнали о наших близких отношениях, — это не нужно ни тебе, ни мне.

У Антона возникло чувство, будто он вошел в подземный лабиринт, полный коварных ловушек, и холодок страха прошелся по спине. Но свой Рубикон он уже перешел, и назад пути не было.

2.7. Игра в кошки-мышки

Стоя перед входной дверью квартиры Ларисы, Аня волновалась, как в далеком детстве, когда должна была в первый раз выйти на сцену в школьном спектакле. На мгновение ей показалось, что нечто подобное уже происходило, но очень давно. Тот же грязный подтаявший снег на улице, радостное предчувствие приближающегося тепла и прощания с зимой и щемящий страх, что тебя не так поймут и не примут.

Аня поправила прическу, что помогло ей привести мысли в порядок. Странно, она не испытывала к Ларисе враждебности, хотя еще не так давно бешено ревновала и ненавидела всех женщин, которым уделял внимание ее муж, ныне бывший и к тому же пропавший. Даже исчезнув из ее жизни, он приносил ей одни неприятности. Ей вспомнилось, что даже в то время, когда они еще не были женаты, Саша, ухаживая за ней, ухитрялся опаздывать на свидания и попадать в разные передряги, из которых чудом благополучно выбирался. У него был дар причинять неприятности, и она ему на первых порах все прощала, ослепленная его красивой внешностью и фальшивыми манерами, но не теперь, после гибели сына. И разве можно назвать неприятностью то, что может ее искалечить или даже лишить жизни?

После смерти Костика она хотела умереть, но, соприкоснувшись со смертью, теперь хотела начать новую жизнь. Она еще довольно молодая женщина, у нее есть любимый человек, от которого она может родить ребенка. Но это после, пока надо разобраться с тем, что не дает ей распрощаться с прошлым.

Аня, пытаясь умерить биение сердца, нажала на кнопку звонка и сразу прильнула ухом к двери. Что надеялась она услышать? Испуганное перешептывание любовников или их стоны сладострастия?

За дверью властвовала сонная тишина, на пару секунд разбуженная трелью звонка. Никого нет? Аня еще раз позвонила, и вновь безуспешно — тишина. Ларисы нет дома? Где же она может быть так поздно? В кино? У подруги? В театре? Как ей быть — уйти и вернуться завтра вечером?

Не зная, как поступить, Аня снова нажала на кнопку звонка и слушала, как он разрывает пустоту за дверью. Ее палец будто прилип к звонку, а мысли убежали в прошлое. Вдруг раздался шум открываемой внутренней двери, и Аня отпрянула в сторону. Перед ней дружелюбно, настежь распахнулась наружная дверь.

Лариса, с распущенными волосами, в одном тонком облегающем халатике, под которым, похоже, ничего не было и который практически ничего не скрывал, удивленно смотрела на Аню.

«Фигура у нее неплохая, хорошо сохранившаяся — видно, долго дружила со спортом. Да, она даже очень привлекательная», — отметила про себя Аня. Лариса щурила на нежданную гостью слегка близорукие глаза. Сквозь ткань халатика неприлично выпирали соски небольших упругих грудей нерожавшей женщины.

«Она кого-то ожидала, очень близкого человека, для него этот маскарад с халатиком на голое тело», — сделала умозаключение Аня и изобразила дипломатическую улыбку.

— Добрый вечер, Лариса. Не ожидали, что я так быстро навещу вас? Извините за экспромт и что без предварительного звонка.

— Здравствуйте… — Лариса, похоже, силилась вспомнить, как зовут ее новую знакомую, но у нее это явно не получилось. — Я очень рада… Занималась уборкой, наводила порядок, а потом приняла душ, поэтому долго не открывала. Целый день на работе — не хватает времени на все. Нет, нет, все в порядке — просто это так неожиданно…

«Вид у тебя, словно ожидала того, с кем готова была запрыгнуть в постель», — раздраженно подумала Аня.

— Я пришла не одна, а в компании с чудесными пирожными! Знаю, знаю, лишние калории отражаются на фигуре, но помогают подсластить настроение. Не волнуйтесь, Лариса, я ненадолго, буквально на несколько минут. Была здесь неподалеку и не удержалась от соблазна навестить вас. Не возражаете?

— Конечно. Прошу вас, проходите! — изображая радушие, с трудом выдавила Лариса и отступила в сторону, пропуская гостью в прихожую.

Сняв верхнюю одежду и сунув ноги в старенькие тапочки, Аня бесцеремонно попросила Ларису показать ей квартиру — ей якобы было интересно, как та живет. Лариса скривила губы, но покорилась. Квартира состояла из двух раздельных комнат, в которые вели двери из длинного коридора.

— Гостиная, она же моя комната, — произнесла Лариса и открыла первую дверь.

Большая комната и обычная обстановка — импортная мебельная стенка, довольно старая, диван. Посредине — раскладывающийся стол, в углу на тумбочке — телевизор «Сони» с небольшим экраном. Ничто не указывало на то, что здесь живет еще и мужчина.

Остановившись перед следующей дверью, Лариса произнесла:

— Это комната моей мамочки. После ее смерти, вот уже девять месяцев, я захожу сюда только раз в месяц, чтобы вытереть пыль, поэтому, извините, открывать не буду.

— Конечно, конечно, дорогая Ларочка. Можно, я так буду вас называть? А меня называйте Аня. Излишний официоз в общении заставляет чувствовать себя старше своих лет! — сказала Аня, а про себя отметила: «Вот и закрытая таинственная комната! Сейчас там никого нет, в противном случае она, будучи в неглиже, не открыла бы дверь, не поинтересовавшись, кто пришел. Ее наряд наводит на мысль об установившихся интимных отношениях с мужчиной, а фотография в книге указывает на то, что это Саша. Впрочем, мне ведь давно все равно, с кем он спит, но все же зло берет!»

— Я не против, Аня, раз вам так удобнее, — радушно согласилась Лариса.

Осмотр квартиры закончился, и они устроились в кухне, выполняющей роль и столовой. Все в квартире говорило о том, что последний раз ремонт здесь делали, в лучшем случае, полтора десятка лет тому назад. Нижние половины стен были облицованы цветной плиткой, которая во многих местах отпала, оставив серые неприглядные квадратики, верхние части стен и потолок были покрашены белой водоэмульсионной краской, успевшей пожелтеть от времени. Желтая облицовка шкафчиков старого кухонного гарнитура местами отслоилась и пузырилась. Однако в целом в кухне было чисто и уютно. Видно, Лариса любила свою квартиру и ухаживала за ней по мере своих сил.

— Иногда так хочется посидеть за чашкой чая, поговорить о жизни, пооткровенничать. Возьмите, Ларочка, вон то пирожное, видите, как оно на вас смотрит? Не сомневайтесь — оно свежайшее. Возле моего дома есть пекарня с кондитерским цехом, эти пирожные оттуда, продукция там не залеживается. — Аня говорила банальности, не в присущей ей манере вести разговор. Она словно читала заученный текст, как в том школьном спектакле, в котором участвовала один-единственный раз. — Я пришла к выводу, Ларочка, что из-за недостатка общения мы, женщины, становимся угрюмыми и печальными.

— Вы совершенно правы, Анечка, — машинально согласилась Лариса, погруженная в свои мысли.

Аня чувствовала, что Лариса напряжена. «Волнуется — видно, кого-то ждет», — решила Аня и продолжила:

— Ларочка, не знаю почему, но меня тянет к вам. Я чувствую в вас что-то родственное, близкое. У меня создалось впечатление, что мы могли бы стать подругами. Как вы считаете?

— С большим удовольствием, Анечка.

— Для начала давай перейдем на «ты». Окей?

— Да… конечно… — Лариса замялась. — Вы правы.

— Не «вы», а «ты», — улыбнувшись, поправила Аня. — А раз мы с тобой подруги, то должны знать друг о друге все. Начну с себя. Я еще не до конца сбросила супружеские цепи, почти полтора десятилетия опоясывавшие мой стан. — Привстав из-за стола, Аня продемонстрировала тонкую талию. — Угнетавшие не только душу, но и тело. Недавно повстречала мужчину, который подходит мне на все сто процентов, но у него есть один существенный недостаток, обычный для его возраста, — он женат. Теперь, Ларочка, расскажи о себе.

— Я, право, не знаю, что рассказывать.

— Тогда я буду задавать вопросы. Близкий друг у тебя имеется? Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, понимаю. К сожалению, нет.

— Лукавишь, Ларочка! Вот я ничего от тебя не скрываю. Мой друг женат и имеет кучу детей, но мне с ним хорошо! Как ты думаешь — я поступаю плохо?

— Ну почему, Анечка? Он любит вас, а вы его…

— Что-то такое между нами наблюдается, и в этом замешана не только физиология. В книге, которую ты мне дала просмотреть, была очень интересная закладка. Это фотография твоего нынешнего друга?

— Нет, просто знакомый. — Не стала откровенничать Лариса и опустила глаза.

Аня вновь почувствовала раздражение и с трудом взяла себя в руки. Ей стало ясно, что беседа в этом русле ей ничего не даст. Нужно менять тактику.

— Ой, что-то я разболталась, да и тебя задерживаю. — Аня поднялась из-за стола, демонстрируя обиду: «Я к тебе с открытой душой, ничего о себе не скрываю, а ты не хочешь поделиться с подругой».

— Что вы, Аня! Мне очень приятно, что вы навестили меня. Приходите почаще, или давайте созвонимся и куда-нибудь вместе сходим. — Лариса виновато прятала глаза, явно чувствуя себя неловко, но испытывая облегчение от того, что гостья собирается ее покинуть.

— Прекрасная идея, а то я совсем отстала от жизни. Работа — дом, дом — работа. Жизнь проходит, как один унылый бесконечный осенне-зимний день. Вам нравится плохая погода?

— Что так грустно, Анечка? Вы такая привлекательная…

— Спасибо за комплимент, Лара. — Аня изобразила улыбку. — Этот мужчина на фотографии… Его лицо показалось мне очень знакомым. Ты давно его знаешь?

— Нет, недавно познакомились. — Лариса напряглась: что-то ее новая знакомая уж слишком настырно интересуется фотографией.

— Можно полюбопытствовать, кто он такой?

— Я вряд ли удовлетворю ваше любопытство. Это просто случайный знакомый, и я о нем мало что знаю.

— Успокойтесь, Ларочка, — это обычная болтовня. Я лишь предположила, что этот человек мне знаком.

— Анечка, этого человека я плохо знаю, точнее, не знаю совсем. Его фотография оказалась в книжке случайно, и я ничего не смогу вам о нем рассказать.

— И сколько же времени вы его «совсем не знаете», Ларочка? — иронично усмехаясь, продолжала упорствовать Аня и вновь села за стол.

— Анечка, ваше любопытство выходит за рамки приличий! — возмутилась Лариса, поняв, что гостья передумала уходить. — Почему он вас так интересует?

— Это муж моей приятельницы — в этом я уверена. Он исчез из дома больше месяца назад. Его жена, бедняжка, обзвонила все больницы, морги и в милицию обращалась — сами понимаете, время неспокойное. Ее одолевают плохие предчувствия в отношении его участи. Мне хочется успокоить подругу, сообщив, что он жив и здоров. Вы не подскажете, где его можно найти?

— Я не знаю. Случайно познакомилась с ним, уже даже не помню где, и больше мы не встречались. Извините, но при всем желании я не смогу вам помочь, — неубедительно врала Лариса, от стыда покрывшись красными пятнами.

«Случайная мимолетная встреча, после которой карточка из пропуска увеличивается и носится в книжке вместо закладки, — подумала Аня. — Пожалуй, она больше ничего не скажет. Но я вселила в нее тревогу. Ей теперь ясно, что местонахождение Саши раскрыто и ему не следует у нее появляться. А она его ждет. Надо ее успокоить».

— Лара, да не волнуйтесь так! — Аня улыбнулась. — Я знаю от подруги, что у него большие неприятности, из-за чего он и скрывается. Если вы его случайно встретите, передайте, чтобы по телефону связался с женой. Это в его интересах.

— Анечка, милая, я правда не знаю… — начала было Лариса, но Аня ее прервала:

— Ой, Ларочка! Что-то я засиделась у тебя, мне надо бежать. Извини, дорогая!

Быстро одевшись и рассыпаясь в извинениях за неожиданный визит, Аня выскочила за дверь.

Автомобиль Антона уныло ютился на тротуаре недалеко от дома и весело вспыхнул ярким светом фар при появлении Ани. Оказавшись в салоне, она с удовлетворением отметила, что отсюда прекрасно виден вход в нужный подъезд. Аня вкратце рассказала Антону о результатах визита.

— Лариса скрывает его местонахождение, не верю ей. На вид тихоня, а упрямая, как ослица, — завершила рассказ Аня.

— Как все женщины! — подхватил Антон.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросила Аня, прищурившись.

— Ничего, — дипломатично промямлил Антон.

— Как — совсем ничего?!

Антон ушел от опасной темы:

— Возможно, Борисенко жил у нее длительное время, но, похоже, сейчас перебрался в другое место. Хотя не исключено, что ее навещает. Что будем делать? Мы же не сможем выставить здесь круглосуточный пост в ожидании, когда он появится?

— Очень остроумно, Антон. Жаль, что те стриженые ребята не обладают твоим остроумием! — Аня замолчала, ее передернуло от вспыхнувших воспоминаний. Но она быстро овладела собой. — Главное, мы на верном пути, и ситуация небезнадежна. Судя по всему, Лариса ждет его сегодня. Ведь она почему-то вышла открывать дверь в халате на голое тело! Будем дежурить здесь, наблюдать за входом в подъезд. Если потребуется, всю ночь.

— Шутишь? Мне как бы домой надо. Уже очень поздно. Давай начнем с завтрашнего дня, я подготовлю дома почву.

— Извини, совсем забыла, что из нас двоих свободна только я! — Аня сделала попытку выйти из машины, но Антон мягко удержал ее.

— Не сердись, Анюта. Сегодня он вряд ли здесь появится, и то, что Лариса так вырядилась, не значит, что она его ждала. Может, она привыкла так ходить по квартире? Получает удовольствие от ощущения своей наготы. Вдруг она эксгибиционистка? Переждем пару дней, а там…

— У меня нет этой пары дней! Я тебя не вынуждала вмешиваться в эти дела, сама разберусь!

— Не кипятись! Мне надо только позвонить домой, а потом я полностью твой. У тебя есть телефонная карточка?

В свете фар едущего навстречу автомобиля блеснули росинками слезы в уголках Аниных глаз, когда она протянула ему карточку.

— Та самая? — улыбнулся Антон.

— Почти. — Аня робко улыбнулась в ответ.

— Ты сиди и наблюдай, а я поищу таксофон. — И Антон вышел из автомобиля.

Дверь Ларисиного подъезда распахнулась, промелькнул темный силуэт женщины. Испуганно оглядываясь, она почти бежала по полутемной улице в сторону метро. Скорее догадавшись, что это Лариса, чем узнав ее в этом бесформенном силуэте, Аня догнала Антона, мечущегося в поисках таксофона. На автомобиле они легко обогнали Ларису и первыми финишировали у входа в метро.

— Пойдешь следом за Ларисой, а я за тобой, буду стараться, чтобы она меня не заметила, — изложила Антону свой план Аня. — Лара, заметив меня, может испугаться, станет действовать осторожно. Ты тоже старайся поменьше попадаться ей на глаза и не пялься на нее, чтобы она ничего не заподозрила. Автомобиль оставь здесь, никто его не тронет.

Антон, подавив вздох, молча повиновался. Ему было нелегко покинуть уютный, теплый салон «тойоты» с магнитолой «Пионер», мурлыкающим голосом Алсу, чтобы толкаться в потоке пассажиров метро, идти по пятам, словно шпик, за спешащим чучелом женского рода.

Ощущая нарастающее внутреннее раздражение, Антон проследовал за Ларисой в метро. Спустившись на платформу, она села в электропоезд, вышла на «Театральной», перешла на другую ветку метро и села в поезд, двигавшийся в направлении станции «Харьковская». Народу в вагоне было немного, и следить за Ларисой и при этом не мозолить ей глаза было крайне сложно.

При ярком электрическом свете Антон смог внимательно рассмотреть объект своего наблюдения. Лариса была в старом красном пальто, полностью скрывавшем ее фигуру, и берете из кроличьей шерсти. Черты ее лица в преддверии сорокалетия уже немного расплылись. Нос с горбинкой не особенно гармонировал с остальными чертами, однако в ее облике было что-то мягкое, притягательное, женственное и одновременно по-детски наивное. По внешним данным ей далеко было до Ани.

«Что Борисенко нашел в этой? — задался вопросом Антон и ухмыльнулся. — Разве что она будет молиться на своего мужчину, пылинки с него сдувать! Борисенко, оказавшемуся в положении скрывающегося беглеца, это заменит внешность и все прочее».

Лариса время от времени обводила испуганным взглядом находившихся в вагоне людей. Антон, искоса наблюдая за ней, делал вид, что изучает содержимое записной книжки. По вагону уже успели пройтись цыгане — «погорельцы», прося подаяние. За ними появился распространитель завтрашних «Вечерних вестей», и в этот момент электропоезд вырвался из туннеля и покатил по Южному мосту через Днепр.

Молодая миловидная девушка, очень просто одетая, катила по проходу коляску с инвалидом в традиционном полевом армейском комбинезоне. Инвалид был без обеих ног, просто обрубок человеческого тела. Его широкое красное лицо с редкими светлыми, чуть ли не бесцветными бровями морщилось и кривлялось, как после контузии, он с нажимом выдыхал из себя слова:

— Ну пожалуйста! Прошу вас, ну пожалуйста!

Почему-то Антон сразу представил себе подорвавшуюся на мине «коробочку» — боевую машину пехоты, запрокинутое от невыносимой боли из-за раздробленных ног лицо наполовину вылезшего из люка механика-водителя в клубах удушающего черного дыма. Антону не довелось служить в Афгане, но в их часть после лечения в госпитале попали дослуживать двое афганцев, и вечерами за бутылочкой согревающего вина они делились своими воспоминаниями о продолжающейся там в то время войне.

Рука Антона машинально полезла в карман, инвалид, уловив это движение, остановился рядом, устремив на него странные, без ресниц, ничего не выражавшие, пустые глаза — глаза наркомана. Вспомнились рассказы афганцев, как, получив инвалидность, их товарищи глушили наркотиками фантомные боли в несуществующих руках и ногах. Антон раскрыл портмоне и не обнаружил в нем мелочи: купюры начинались с десяти гривен.

«Четыре бакса! — по привычке сделал Антон перевод в американскую валюту. — Не жирно ли ему будет?»

Поезд замедлил ход, и динамик прохрипел: «Станция Славутич!» Инвалид, заметив колебание в глазах Антона, умоляюще затянул:

— Ну пожалуйста! Прошу вас, пожалуйста!

Краем глаза Антон заметил, как Лариса встала и направилась к выходу. В сердцах достал десятку и сунул инвалиду, и тот, ошалев при виде купюры, стал пространно благодарить, по-прежнему загораживая проход. Лариса уже вышла из вагона. Антон резко сдвинул коляску с рассыпающимся в благодарностях инвалидом и едва успел выскочить из вагона.

Станция была абсолютно пуста, только метрах в двадцати впереди торопливо шла Лариса. Проклиная все на свете, а особенно инвалида и свою глупость, подтолкнувшую его ввязаться в эту историю, Антон неторопливым шагом следовал за ней. У турникета Лариса обернулась и, увидев его, на мгновение задержалась, или это ему только показалось?

Ее фигура в красном пальто скрылась за стеклянными дверьми выхода из метро. До этого шедший демонстративно медленно, отстав от нее метров на тридцать, Антон бросился за ней следом бегом. Быстро поднявшись по ступенькам, вышел через стеклянные двери и оказался в темном сквозном туннеле, имеющем выходы с обеих сторон. Ларисы нигде не было видно.

Наперекор интуиции Антон повернул направо и вскоре вышел из подземного перехода на мрачный пустырь, за которым светилась ровным отраженным светом замерзшая гладь озера. Дул противный, пронизывающий ветерок, отбивая всякое желание идти в эту пугающую темень.

«Сделал, что смог. И где ее теперь искать?» С чувством выполненного долга Антон вернулся к входу в метро и столкнулся с Аней.

— Где она? — услышал он самый неприятный в мире вопрос, по крайней мере на этот момент.

— Получилась чехарда, бег с препятствиями. — Антон рассказал о чертовом инвалиде и подытожил: — Я ее потерял.

Однако Аня решила не сдаваться.

— Раз в той стороне ее нет, то поищем в противоположной!

Антон попытался объяснить, что уже прошло слишком много времени, чтобы был шанс напасть на след Ларисы, но Аня упрямо шагала вперед, не слушая его доводов.

«Словно сыскная собака Рекс!» — подобрал подходящее сравнение Антон, плетясь рядом с ней.

Подземный переход закончился открытой террасой, от которой вниз шли длинная лестница с обледеневшими ступеньками и пологий спуск, покрытый ледяной коркой, по которому неизвестно откуда взявшаяся детвора каталась на санках. Далеко впереди светились огоньки торговых точек. Здесь было не так темно и даже горели редкие фонари. Увидев эти блага цивилизации, Антон смолк, поплотнее укутал шарфом шею и стал спускаться следом за Аней по скользким ступенькам, время от времени пытаясь ее поддержать, но больше мешая ей.

Узкая заснеженная тропинка, по которой трудно было идти вдвоем, изогнувшись, побежала вдоль высокого кирпичного забора. Вскоре в заборе обнаружилась арка, увенчанная башенкой, за которой виднелась небольшая церквушка с отдельно стоящей колокольней.

Аня на мгновение остановилась, разглядывая церквушку, но, заметив, что внутри не горит свет, вновь пошла вперед, руководствуясь неизвестно какими соображениями. Она все меньше напоминала Антону ту робкую, стеснительную, молчаливую учительницу, с которой он случайно познакомился несколько месяцев назад.

На автобусной остановке стояли несколько человек. К своему удивлению, Антон сразу заметил среди них Ларису в нелепом пальто. Видно, автобуса давно не было, и замерзшие люди различными способами, в основном топчась на месте, безуспешно пытались согреться, не отдаляясь от остановки, словно автобус мог, подобно призраку, неожиданно возникнуть и тут же исчезнуть, не забрав их. Аня судорожно вцепилась в рукав его куртки и заставила скрыться в темноте.

— Ты узнал ее? — прошептала она ему на ухо.

Антон молча кивнул.

— Иди на остановку и жди вместе с ней автобус. Проследишь за ней, надо узнать, где она выйдет и куда пойдет, а я буду ждать тебя здесь, на остановке, или в метро, если замерзну.

— Лучше жди меня в метро, — сказал Антон, хмурясь. Усилившийся мороз щипал за уши, он не чувствовал пальцев ног.

— Подожди, — Аня мягко остановила его и, поднявшись на цыпочки, поцеловала в губы. — Я тебя люблю! А теперь иди!

Легкий поцелуй в одно мгновение поднял Антону настроение, и он бодрым шагом вернулся на остановку, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лариса уходит в темноту. Чертыхнувшись про себя, Антон поспешил следом, радуясь, что успел — на этот раз не прозевал ее. Похоже, идти ей недалеко, раз она решила не дожидаться автобуса.

Не оглядываясь, Лариса быстро шла по обледенелой дорожке упругой походкой спортсменки. Антон еле поспевал за ней, благоразумно держась на расстоянии, чтобы она не смогла узнать в нем попутчика из метро.

После того как они миновали закрытый на зимний период пост ГАИ, идти стало тяжелее. Узкая скользкая тропинка подбрасывала в темноте обледенелые сюрпризы, то и дело норовя сбить с ног. Силуэт Ларисы почти сливался с темнотой, и Антону приходилось напрягать зрение, чтобы ее не потерять. А еще надо было смотреть под ноги, так как все время спотыкался и скользил, чертыхаясь.

То ли Лариса видела в темноте, как кошка, то ли из-за того, что дорога ей была знакома, шла она очень быстро, вынуждая Антона почти бежать следом. Время от времени, поскользнувшись или споткнувшись, он растягивался на снегу, а один раз даже довольно сильно ушиб руку. Несмотря на все это, Антон упрямо следовал за Ларисой, хотя ему стало понятно, что место, куда та идет, находится совсем не близко. В таком быстром темпе они шли не менее получаса, и Антон, несмотря на крепкий мороз, даже вспотел. Он с тоской подумал, что этот путь ему придется преодолеть пешком еще раз, возвращаясь к метро.

Вдруг Лариса свернула с дороги в небольшой переулочек, и Антон понял, что они почти пришли. Он отстал от нее на большее расстояние, чтобы, оглянувшись, она не заметила преследования. Для этого он почти прижимался к забору. Зато Лариса была хорошо заметна на фоне снега.

Антон увидел, что она подошла к самой крайней даче, за которой угадывалось бесконечное заснеженное поле замерзшего Днепра, и будто растворилась, слившись с темнотой. Не было слышно звуков, обычно сопровождающих открытие двери дачного домика зимой: позвякивания ключей, скрипа калитки и самой двери, жалоб по поводу замерзшего замка. Стояла полная тишина, словно Лариса фантастическим образом перенеслась в другое измерение.

Антону стало не по себе из-за полнейшей тишины и безлюдности этого места. Он с опаской огляделся, лихорадочно размышляя, как ему поступить. У него не было желания приблизиться к тому месту, где в один миг исчезла Лариса, словно провалившись в черную дыру.

«Пора возвращаться к метро, я свою миссию выполнил. Жаль, нет уверенности, что завтра, при свете дня, я найду этот дом. Вот если бы обозначить это место, чтобы завтра у меня не возникло сомнений».

Раздумья Антона прервало негромкое поскрипывание снега под легкими шагами. Шум доносился не с того места, где исчезла Лариса, а с противоположной стороны, откуда они пришли. Он увидел вспыхнувший тонкий луч фонарика, который тут же исчез.

Антон затаился, прижавшись к деревянному забору. Он почувствовал, как неприятный холодок пробежал по спине. «Кого это нелегкая сюда несет?» Шаги приблизились, и уже на фоне снега стала различима небольшая фигура, осторожно продвигающаяся вперед.

«Судя по всему, это женщина. Но что ей делать здесь и почему она крадется?» — подумал Антон и неожиданно чихнул. Фигурка замерла, и вспыхнувший свет фонарика ослепил его.

— Это я, — прозвучал тихий голос Ани. — Я уже думала, что потеряла вас, шла наудачу. Где Лариса?

Антон махнул рукой в ту сторону, где скрылась Лариса, и только сейчас заметил пробивающийся свет в доме. Скорее всего, он проникал через щель в закрытых ставнях окна дачи, выдавая чье-то присутствие.

— Подойдем поближе, — предложила Аня и пошла вперед.

Появление Ани сразу успокоило Антона, и окружающая местность потеряла зловещий, таинственный вид. Это была улица обычного дачного кооператива, со стандартными для советских времен, небольших размеров домами и участками.

В заборе, окружающем дачный участок, не оказалось калитки: место для нее было, а ее самой — нет. Это объясняло причину бесшумного исчезновения Ларисы. Окно, сквозь ставни которого пробивался свет, было довольно высоко от земли. Антон, вспомнив школьные годы, жестами показал Ане, чтобы она села ему на плечи. Он низко наклонился, и Аня, бесшумно хихикая, оседлала его и вскоре смогла заглянуть в окно. Узкая щель пропускала свет, но не давала возможности заглянуть вовнутрь. Спустившись на землю, Аня едва слышным шепотом сообщила об этом Антону и заявила:

— Я во что бы то ни стало зайду внутрь. Жди меня здесь.

Аня, ни секунды не раздумывая, взбежала на веранду, дернула за ручку входной двери, и та поддалась. Аня оказалась в небольшой комнате, видно, служившей хозяевам кухней, так как здесь были газовая плита и дровяная печь. За круглым столом, застеленным старой клеенкой, сидела Лариса и читала тетрадь. Больше никого здесь не было.

— Привет, Лара! — на мгновение опередила Аня Ларисино «ой!».

— Анечка! Что вы здесь делаете?!

— Извини, дверь была открыта. Дай, думаю, зайду, скрашу твое одиночество! — Аня не скрывала иронии.

— Как вы здесь оказались?! — Лариса не могла прийти в себя от удивления.

— Прогуливалась поблизости, замерзла — захотелось тепла и уюта. А что ты делаешь здесь одна в столь поздний час?

— Так получилось… — Лариса замялась. — Зима, постоянно воруют, вот, даже калитку унесли… прошлой зимой… Необходимо присматривать.

— Я тоже присматриваю, за своим!

— Анечка, у вас здесь дача?

— Нет, не дача. Понимаешь, Ларочка, как-то оставила без присмотра одну вещь. Нельзя сказать, чтобы эта вещь была ценная или мне необходимая, но сейчас она мне очень нужна. Ты не поможешь мне эту вещь разыскать, Ларочка?

— Аня, вы о чем? Я не понимаю, о чем вы говорите! Странная вы, Аня.

Аня зло ухмыльнулась:

— Моего мужа Александра, Сашу Борисенко, когда ты в последний раз видела?

— Саша… ваш муж?! — В голосе Ларисы было столько боли и удивления, что Ане стало ее жаль. — Вы же говорили, что он муж вашей приятельницы!

— Покривила я душой, рассчитывала его застать здесь, у тебя. Не пугайся, не для скандала. Мне и в самом деле он нужен, для важного разговора.

Лариса стала белой как мел, и Ане даже показалось, что она сейчас грохнется в обморок, но этого не произошло. Она молчала и прятала глаза, то ли еще не придя в себя, то ли решив играть в молчанку. Аня отставила иронию и как можно душевнее сказала:

— Я очень удивилась, когда увидела в книге фотографию своего мужа. Он внезапно исчез более месяца тому назад, и с тех пор я о нем ничего не знаю. Еще до его исчезновения мы решили развестись, но не успели это сделать официально. Я тебе сказала правду: у меня и в самом деле есть любимый человек, поэтому у меня к тебе нет никаких претензий. Чтобы быть рядом с любимым, мне необходимо развестись с Сашей. Он скоро придет? Мне хотелось бы с ним договориться о разводе в самое ближайшее время.

— Не знаю. Он отсутствует несколько дней, и я не уверена, что он вернется.

— Ларочка, еще раз тебе говорю: я пришла не скандалить и не выяснять отношения. Возникла срочная необходимость переговорить с Сашей, я хочу как можно скорее оформить развод. Мне не нужен штамп о браке в моем паспорте! По крайней мере с ним!

— Анечка, вы все неправильно поняли. У нас с Сашей не было никаких отношений, и мне не хотелось бы вторгаться в вашу совместную жизнь…

— Ларочка, ты уже вторглась в нашу жизнь. Не делай из этого трагедии, я на тебя не в обиде. Наша семья распалась давно и без твоей помощи. Мне сейчас необходимо оформить развод, и для этого требуется его присутствие или заявление, заверенное нотариусом. Я очень надеюсь, что ты поможешь мне с ним связаться!

— Анечка, извините ради бога, но вы и в самом деле жена Саши?

Аня остолбенела от таких слов, посмотрела на Ларису, как на сумасшедшую. Впрочем, чего можно ждать от человека, лечащегося у психотерапевта?

— Ларочка, у меня ужасная привычка: когда я иду гулять или в гости, то обязательно прихватываю все документы, вплоть до справки от гинеколога. Вот, смотри. — Аня открыла сумочку и достала документы. — Мой паспорт на фамилию Борисенко, на соответствующей страничке есть штамп, подтверждающий заключение брака. Извини, но на этот раз я не захватила брачное свидетельство, свадебные фотографии и справку от гинеколога. Паспорта тебе мало?

— Я вам верю. Извините еще раз, но за Сашей охотятся дурные люди, а наше с вами знакомство, ваш визит и появление здесь так неожиданно, и…

— Хорошо, с этим покончено, — нетерпеливо прервала ее Аня. — Переходим к главному вопросу: где сейчас находится Саша?

— Я не знаю… Он… Я не знаю…

— Хватит междометий, будем использовать имена существительные. Ответь, где он? Он прячется здесь, на даче? — Взгляд Ани остановился на открытой толстой тетрадке, которую только что читала Лариса, и она узнала почерк мужа. Перегнувшись через стол, Аня успела схватить тетрадь, прежде чем Лариса смогла ей помешать.

— Это не мое… Отдайте, пожалуйста, Анечка! — чуть не плача, попросила Лариса. — Это не ваше — чужое! Сашино!

— Пока мы муж и жена, у нас все общее. Что принадлежит ему, является и моей собственностью. Его почерк я узнаю без графологической экспертизы, так что эту тетрадку я забираю на правах собственника. — Аня холодно улыбнулась.

— Анечка, я прошу вас… Отдайте, пожалуйста, дневник!

— Дневник?! Хорошо. В обмен на моего мужа. Где он?!

— Я не знаю. Он неожиданно исчез несколько дней тому назад, не предупредив и оставив свои вещи. Пожалуйста, отдайте дневник! Он на меня обидится, там все такое личное.

— Дневник меняю на мужа. Нет мужа — нет дневника. Какие свои вещи он здесь оставил? Надеюсь, хоть их вы мне покажете?

Женщины прошли по небольшому коридорчику в крохотную комнатку, судя по всему, служившую спальней. Пиджак, рубашка, брюки, куртка — все было аккуратно сложено стопочкой на тумбочке.

— У меня создалось впечатление, что он ушел от вас в одних трусах, хотя, возможно, они и присутствуют в этой кучке, — иронично и зло заметила Аня. — Эти вещи были на нем, когда я видела его в последний раз, никакой другой одежды у него с собой не было. Как это объясните, Ларочка? Он этой зимой стал нудистом? Или вы его освежевали и держите в холодильнике?

— Анечка, выслушайте меня. За ним охотятся бандиты, и он нашел у меня временное убежище. Но только временное… Вы меня понимаете?

— Я вас понимаю, но где он?!

— Анечка, я купила ему новые вещи, чтобы он, в случае чего, мог показаться в них на улице.

— Ларочка, вы поставили его на довольствие у себя? Интересно, почему вы так о нем заботитесь, тратите свои деньги на, как вы сказали, постороннего мужчину?

— Саша дал мне денег на одежду, немного я добавила. Совсем немного. Это вынужденная мера. За ним охотятся бандиты и хотят его убить.

— Он стал членом мафиозной группировки или борцом за справедливость? Раньше за ним не замечалось склонности ни к тому, ни к другому. Все прикидывался скромным инженеришкой с нищенской зарплатой.

— Не надо так, Аня. Вы несправедливы к Саше. Он… очень хороший человек, попавший в сложную ситуацию.

— Разрешите узнать, что это за ситуация? А что, если из-за этого страдают ни в чем не повинные люди? — Аня чувствовала, что говорит лишнее, но уже не могла остановиться.

— Когда мы с ним познакомились, он был ранен, и я предложила ему пожить у меня. В последнее время он жил здесь, на даче, лишь иногда приезжал ко мне, чтобы помыться. Мало рассказывал о себе, но, когда неожиданно исчез, я нашла его записи, это что-то вроде дневника. Они объясняют события его жизни.

— О чем же он писал в дневнике?

— Обо всем, что с ним произошло после смерти вашего сына. А назвал он свою рукопись «Записки абсурдного человека».

— Он всегда был позер, наш Александр, так и не ставший Великим. Я обязательно прочитаю его дневник.

— Возможно, Саша… Александр не хотел бы, чтобы вы знакомились с этими записями.

— Вам можно, а мне, значит, нельзя? Почему вы так решили, Ларочка?

— И мне не стоило в него заглядывать, но я не удержалась… Извините меня, сама не знаю, что говорю.

— Если Саша оставил дневник, то не для того, чтобы в него не заглядывали, скорее наоборот. Он попал в нехорошую историю, и своим молчанием вы не даете ему использовать шанс на спасение, который могу дать ему я. Еще раз спрашиваю: где он?!

— После того как он ушел, я ничего о нем не знаю. — Лариса пришла в себя, отвечала спокойно, но по-прежнему избегала смотреть Ане в глаза, и это ее насторожило.

— Вы своей ложью только вредите ему! — начала закипать Аня.

Лариса продолжала молча полировать взглядом пол.

— Может, ты думаешь, что я хочу его вернуть в семью? Заблуждаешься! — снова перешла на «ты» Аня. — Нашу треснувшую семейную жизнь не склеишь никаким суперклеем. Мне пора идти. Что скажешь на прощание? Повторяю: я пришла дать ему шанс на спасение, а ты своим молчанием обрекаешь его на погибель!

— Я не знаю, где он. Может, его нашли бандиты, — тихо сказала Лариса.

— Если ты и правда не знаешь, где он, то это означает, что он поменял одну теплую постель на другую. Он такой непостоянный, наш Александр! Вот номер моего телефона, позвони, если он объявится. Всего хорошего, и ради бога, закрой на запор входную дверь, вокруг столько бандитов! — С перекошенным от злости лицом Аня выскочила на улицу.

«Боже мой, что он нашел в этой клуше? Воистину, мужчинам мозги и сердце заменяет желудок!»

Морозный воздух подействовал на Аню успокаивающе. Ей была неприятна встреча с женщиной, которую обнимал, целовал, ласкал Саша. Она была очень зла на него за то, что он вовлек ее в свои разбирательства с бандитами. А сам, как выяснилось, кочует из одной постели в другую, ублажая перезрелых дамочек. Единственное, что он умеет хорошо делать.

«Я люблю Антона, возможно, не так безумно, как мне казалось раньше, но достаточно сильно, а Сашу ненавижу! Нашел он себе любовницу — Лару! Хоть бы выбирал что-нибудь поприличнее! Впрочем, мне совершенно безразлично, с кем он. У меня есть Антон. Мне бы только от бандитов избавиться. Пусть Саша сам с ними разбирается — это его проблемы!»

Аню встретил замерзший чуть ли не до остекленелости Антон, едва выговоривший дрожащим голосом:

— Что ты узнала?

— После расскажу. Возвращаемся, любимый. Ты так дрожишь, хоть бы не заболел. — Аня жалостливо посмотрела на мужчину, которого колотило от холода, а он мужественно дождался ее. Без сомнения, терпеть подобные муки может лишь по-настоящему любящий человек.

Они быстрым шагом направились в сторону метро. Шли молча, на усилившемся морозе было не до разговоров. Антон во время движения чуть согрелся, но слезы текли из глаз и он все время сморкался в платок. Наконец они вышли к остановке автобуса.

Аня подумала: «Не хочется одной возвращаться в пустую квартиру, которую ненавижу после того, что со мной там произошло. А вдруг стриженые опять дежурят, высматривают меня?» Она остановила Антона и несмело предложила:

— Если хочешь, можем снять номер в гостинице до утра. Я о тебе позабочусь, чтобы ты не заболел. Зайдем в ночной магазин, вон он светится, возьмем спиртного, чего-нибудь покрепче, я тебя разотру. — И тут же, расхрабрившись, предложила: — Или поедем ко мне, уже поздно, да и холодно, не думаю, чтобы меня поджидали возле моего дома. Я напою тебя горячим чаем с коньяком. Ты сможешь остаться у меня до утра. Если, конечно, захочешь. И у меня есть что почитать этой ночью — дневник абсурдного мужа. — Аня показала тетрадку, экспроприированную у Ларисы.

Антон соскучился по Ане и ни секунды не колебался:

— Позвоню домой, если жена дома, что-нибудь придумаю, а если ее нет, то придется сразу ехать домой. Ильинична, наверное, ушла, и дочка дома одна.

— Давай! — кивнула Аня и направилась к одинокому столбу со светящим фонарем, метрах в двадцати от остановки.

Минут за десять Антон оббежал здешний «пятачок», обнаружил две телефонные будки, но в обеих телефоны не работали. В одной даже была срезана трубка. Тут он впервые пожалел, что не согласился на недавнее предложение Гали купить ему мобильный телефон или пейджер. Он боялся, что в таком случае Галя будет постоянно его контролировать, нарушать его планы. Вернувшись, расстроенный Антон увидел Аню возле уличного фонаря, поглощенную чтением дневника.

— Э-эй! Ты что делаешь? — возмутился Антон, заглядывая ей через плечо. — Мы же договорились читать его вместе. Здесь таксофоны не работают, поедем к моему автомобилю и по дороге найдем работающий таксофон. Сегодня я буду ночевать у тебя, и ничто этому не помешает. Ничего с дочкой не произойдет, если сегодняшний вечер проведет сама, пока ее мамаша не заявится домой.

Антону бросились в глаза нервно пляшущие строчки с корявыми буквами-уродцами. Неожиданно он встревожился, словно эта тетрадка могла обрести над его Аннушкой непостижимую власть и отобрать ее у него. Что скрывается под аляповатой красочной обложкой толстой ученической тетрадки, сумевшей приковать ее внимание, несмотря на собачий холод?

Аня, несмотря на его слова, продолжала читать, не отрывая взгляда от тетради. У него же от усилившего мороза и пронзительного ветра слезились глаза, что не позволяло разобрать написанное.

Антон занервничал.

— Мы пойдем в метро или устроим здесь избу-читальню? — произнес он.

Наконец Аня оторвалась от чтения и закрыла тетрадь.

— Ты прав, идем в метро. Уже очень поздно и холодно. — Она замялась. — То, что я предложила, — глупость, ко мне мы не поедем. За квартирой наверняка наблюдают, и тебе не следует открыто впутываться в это дело. В гостиницу тоже не пойдем: то, что я не дома, может вызвать у них беспокойство и они начнут розыски, подумают, что я прячусь. И они могут принять жесткие меры. Я сама доберусь домой, а ты забери свой автомобиль.

— Еще не поздно, не так давно стемнело, а кажется, что уже ночь, — хмурясь, возразил Антон. — Ты предложила провести с тобой ночь, а теперь меняешь планы. Ты считаешь, что со мной можно играться, как с котенком?!

— Пожалуйста, не обижайся! Так будет лучше, поверь мне. Мне надо самой прочитать этот дневник. Надеюсь, это поможет справиться с проблемами, подброшенными Борисенко. Времени, которое дали мне бандиты на его поиски, осталось совсем мало. Мне необходимо разобраться во всем этом.

— Вдвоем будет гораздо проще это сделать, — продолжал настаивать Антон.

— Извини, но я думаю, что этот дневник не для коллективного чтения.

— Выходит, я для тебя чужой, раз у тебя от меня тайны? Впрочем, как хочешь! Мавр сделал свое дело — мавр может уйти! Всего хорошего! — Антон, развернувшись, пошел в сторону метро ускоренным шагом.

Протоптанная дорожка была узкой и позволяла двигаться по ней только одному человеку. Обида его переполняла, подгоняла вперед. Сзади он слышал скрип снега под легкими шагами Ани.

Возле самого входа в метро Аня нагнала его.

— Пожалуйста, не обижайся на меня. Поверь, так будет лучше. То, что со мной происходит, слишком серьезно и опасно, и я напрасно вовлекла тебя в это. Если мы больше не увидимся, я не буду тебя за это осуждать. Теперь тебе известны номера моих телефонов на работе и дома, так что решай, продолжать ли общаться со мной. Не спеши с ответом — как говорится, утро вечера мудренее. У тебя есть время все обдумать и принять решение. Спокойной ночи!

Антон попытался что-то сказать, но Аня мягко прикрыла ему рот рукой:

— Скажешь мне завтра. Как хорошо, что можно отложить решение вопроса на завтра, вот только не у всех оно наступает.

В метро они ехали молча, каждый погруженный в свои думы. Когда Антон вышел из вагона, Аня достала из сумочки тетрадку-дневник и снова прочитала заглавие:

Записки абсурдного человека, начатые от нечего делать и никому не предназначающиеся

Стрелки на циферблате маленького упитанного будильника остановились, но время продолжило свой неумолимый бег, отсчитывая отпущенные свыше мгновения, которые складываются в минуты, часы, дни, годы. Не знаю, когда будильник перестал отслеживать время — час или три дня назад? Возможно, он обиделся, когда я перестал обращать на него внимание, пытаясь таким образом бороться со временем.

Здесь суть времени — скука и ничегонеделание, все однообразно, подобно застоявшейся воде в пруду. День прошел — и слава Богу, что жив и теоретически свободен.

Графическое отображение жизни человека — это синусоида в системе координат, где на оси абсцисс отмечается прожитое время, а на оси ординат — его взлеты и падения. Мое настоящее находится на промежутке убывания, под осью абсцисс, не знаю лишь, как далеко еще до пика падения. Другими словами: кукушка, кукушка, нагадай, сколько мне осталось жить?

К сожалению, зимой кукушка не кует, не мелет, и дятел головой о дерево не бьется. Зима — это время ожиданий, формирования желаний и надежд на будущее.

На этой пустой даче я не один: где-то за стенкой грызет тишину темноты мышь. Она не попадается мне на глаза, а только грызет и грызет нескончаемый сухарик. Она затворница по рождению, а я — по обстоятельствам, и нам нечего делить. Мне надоело одиночество, а она не знает иной жизни. В отличие от нее, мне есть с чем сравнивать.

Здесь громкая тишина. В ней слышится скрип старых половиц под тяжестью невидимых тел, неожиданно и непонятно как возникает одиночный стук, как выстрел, заставляя вздрогнуть. А затем долгая пауза мертвого отсутствия звуков, и все начинается заново. Мышь к этому привыкла, я — нет. Она — единственная здесь реальность, все остальное призраки прошлого.

Я привык к общению, и его отсутствие действует на меня угнетающе. В голову лезут глупые мысли, суеверия. Мне вспомнилось, что накануне гибели Костика по радио и телевидению предупреждали о наступлении неблагоприятного периода, который называется Черная луна. Казалось бы, какое отношение имеет далекое космическое тело к смерти моего сына? Никакого, согласен. Вспоминая то злополучное утро в малейших деталях, я пришел к выводу, что внешнее спокойствие Костика было ненатуральное. Что-то его нервировало, даже тревожило, но не настолько, чтобы он сам полез в петлю. Я по-прежнему уверен, что это было не самоубийство, а убийство. Так при чем здесь луна? Но мне надо было тогда как-то отреагировать на тревожность сына. Хотя бы попытаться узнать, что у него на душе. Со слов Владика, Костик мечтал о современном компьютере и ради этого стал торговать наркотиками. Могли мы с Аней купить ему компьютер? При большом желании могли, ужавшись в личных расходах, особенно я. Но сейчас уже поздно об этом думать. Всему свое время и место.

Ко мне во сне приходят те, которым я прервал синусоиду жизни. Они жалуются на ужасный холод и мрак вечной ночи, царящий в могиле. И с нетерпением ожидают меня.

Иногда мне кажется, что я тоже умер. Ведь здесь меня постоянно окружают холод и темнота наглухо закрытых ставнями окон. Днем я не могу топить печь, чтобы никто не увидел, что дача обитаема, а ночной топки для обогрева домика не хватает. Здесь кругом щели, через которые улетучивается тепло. Небольшой электрообогреватель практически не помогает. Единственный способ не замерзнуть — это все время двигаться.

Братки меня ищут, и очень мало надежды скрыться от них. Нет ничего ужаснее ожидания, постоянного нервного напряжения, когда знаешь о неотвратимости этой встречи. Иногда, срываясь, я даже хочу встретиться с ними, так как подобное ожидание хуже смерти. В обойме пистолета, который я подхватил, убегая от Калгана, есть еще четыре патрона, и я надеюсь уйти в небытие не один, прихвачу кого-нибудь из отморозков.

Смерть меня больше не страшит. Ведь мертвый человек ничего не боится. Страшно лишь взойти на порог смерти, а дальше уже обеспечены покой и безмятежность. Там я встречу Костика.

Из-за стены доносится хруст — это снова что-то жует мышь, живое существо в мертвом доме, давшем мне крышу над головой, взамен забрав покой. Вечно жующая обжорка этим хрустом разгоняет зловещие звуки, возвращает меня в реальность.

Эти записи предназначены только для одного читателя — меня самого. И если их случайно обнаружат, то это может обозначать только то, что я уже мертв, а мертвые сраму не имут.

За несколько часов, пока было отключено электричество, дом совсем остыл, стало невообразимо холодно. Шариковая ручка замерзла и не хочет писать — мне приходится отогревать ее своим дыханием.

Нелепость моего существования, всего того, что со мной произошло, привела меня к мысли, что я лишь игрушка в игре, называемой жизнью. Мы — заводные игрушки, и насколько хватит завода внутри нас, зависит от внешних обстоятельств и личных качеств. Так, одна заводная игрушка зацепилась за старую тапочку и безуспешно пытается сдвинуть его с места, другая опрокинулась и молотит вхолостую, но без напряжения, словно для видимости, а третья пошла, пошла… далеко пошла.

Хироманты учат, что жизнь человеческая предопределена и отражена в линиях левой руки, а насколько человек смог самореализоваться, говорят линии правой руки. Сравниваю ладони. Линии левой руки испещрены множеством линий, глубоких и мелких, перекрещивающихся и самостоятельно идущих, а рисунок правой более беден — заложенное в меня так и осталось в потенции. Видимо, я та заводная игрушка, что впустую расходует свой завод.

Во мне давно произошел конфликт актера, недовольного окружающими декорациями. Камю утверждал, что абсурдность возникает «…из-за диспропорции между намерением и реальностью, противоречием между реальными силами и поставленной целью». Следовательно, я абсурдный человек, нелепый в своих поступках и даже в желаниях. Это я осознал здесь, в этом мертвом доме. Что же привело абсурдного человека в этот пустой дом, где компанию составляет лишь мышь?

Все началось с человеческой драмы, имеющей вселенское значение лишь для тех, кого это непосредственно касается. Скупые строчки в криминальной хронике на страницах газет, которую мы ежедневно бегло просматриваем, особенно не задумываясь о случившемся и никому не сопереживая. И не надо впоследствии искать предостерегающие Знаки Судьбы — они обязательно были, и, пройдя мимо них, не обратив внимания, мы оказываемся неотвратимо летящими в бездну, пребывая в иллюзии обыденности происходящего, пока ЭТО не произойдет.

В предшествующую описываемым событиям ночь на небе светила полная луна, обещая удачу в зимней рыбалке фанатам, бегущим от скуки в доме. Эта луна непонятным образом разбудила меня своим светом среди ночи, скорее всего, из-за неприкрытого занавеской окна. Я лежал в теплой постели, играл роль спящего и даже для полной достоверности время от времени слегка всхрапывал, а сердце сжимала непонятная тревога. Из комнаты сына доносилась негромкая музыка, видимо, снова он заснул с включенным приемником. Я лежал без сна и ни о чем не думал.

Вскоре Аня вышла из кухни, где по ночной традиции проверяла тетрадки учеников, выключила приемник в комнате сына, спрятала за занавесками луну и легла рядом.

Мне надоело прикидываться спящим, и я придвинулся к ее горячему телу, прикрытому лишь тонюсенькой ночной рубашкой. Понимая, что сон не вернется, я решил заняться с ней любовью, лишь бы не лежать, уставившись в потолок и считая баранов. Аня отвернулась от меня, нервно прошептав, что очень устала и ей завтра рано вставать. Ее тело под моей рукой медленно остывало, или мне это только показалось? Я перевернулся на другой бок, мысленно сказав ей: «Не хочешь — не надо, завтра у меня встреча с Танюшей и нам будет чем заняться».

Я тогда не знал, что утром для меня начнется другая жизнь и я потеряю все, что еще имел в ту ночь. Вскоре я заснул, а потом наступило то самое утро.

Сырой мрак утра в окне вызывал чувство безысходности, насморк и боли в пояснице. Будильник, старый подлец, аж изошелся…

Аня оторвалась от чтения — поезд подъезжал к ее станции. Ей было чудно читать дневник мужа, его наивные сентенции, за которыми скрывался страх. Он ей напоминал нашкодившего кота, который, увидев хозяйку, своим мурлыканьем пытается смягчить ее гнев.

Она по-прежнему считала его первопричиной гибели сына: любовные похождения мужа заставили ее из мести искать успокоения в чужих объятиях, пока она по-настоящему не влюбилась. Занятые собой взрослые не уделяли должного внимания сыну, а потом стало поздно…

Этого Саше оказалось мало, и он тут же вляпался в следующую авантюру, заставив ее вновь страдать из-за своей глупости. Возможно, этот дневник, даже если не поможет определить его нынешнее местопребывание, но для бандитов станет подтверждением того, что ее и мужа ничего не связывает уже долгое время, кроме штампа в паспорте, и их претензии к ней безосновательны. Александр для нее посторонний человек.

Оказавшись дома, Аня с нетерпением открыла дневник и продолжила чтение.

Она получила истинное наслаждение, прочитав, как Сашу «отфутболила» его прежняя любовница Таня. Его путаные размышления об обстоятельствах смерти сына привели ее в замешательство: до сих пор она не подвергала сомнению официальную версию гибели Костика — самоубийство, хотя причины, подтолкнувшие его к этому, были ей непонятны. А информация, полученная от Владика, пусть и таким варварским способом, и послужившая поводом для Саши начать расследование обстоятельств гибели сына, заставила ее засомневаться в справедливости своих умозаключений в отношении мужа.

Часть 3. Записки абсурдного человека. Александр

3.1. Первый

Утром, в четверть седьмого, я занял наблюдательный пункт в подъезде указанного Владиком дома. Я находился на площадке между вторым и третьим этажом, определяя по шуму, дверь какой квартиры открывается, и смотрел в окно, нет ли в числе выходящих Боди Протагона. Я хорошо помнил лица ухмыляющихся парней с кладбища и не боялся ошибиться.

На каждой площадке находилось четыре двери, и я свободно ориентировался по звуку, какая из них выпускает нервно спешащих хозяев. Долгое ожидание напомнило мне, как не так давно я, полный надежд и любви, ожидал Татьяну и что из этого вышло…

Еще недавно я был влюблен в нее по самые уши, не представляя расставания с ней. Прошло всего три дня после нашей последней встречи, и ее образ потускнел в моей памяти, оставив в покое сердце и душу. Возможно, в этом мне помогло мое уязвленное самолюбие.

Меня потрясло не то, что она трахалась с другим, а то, что ее слова, сказанные в момент близости другому мужчине, были теми же, что я слышал от нее. Я считал себя «эксклюзивом», а оказалось, что для нее был обыкновенным «ширпотребом». Два года мы шли к тому, чтобы в одно мгновение расстаться навсегда, когда уже не было никаких преград, чтобы быть вместе.

«Смерть Костика дала мне свободу, о которой я втайне мечтал, боясь себе в этом признаться!» — пронзила раскаленной шпагой подлая мысль, и я задохнулся, чувствуя: еще мгновение, и сердце остановится. Сильные чувства поглощаются еще более сильными, так как они не могут ужиться друг с другом. Сейчас я одержим лишь желанием наказать виновников смерти сына, и все остальное меркнет перед этим.

Начиная с восьми часов утра, народ пошел потоком, не давая передышки лифту, но к девяти наметился спад. Только второй этаж хранил гробовое молчание, словно вымер. Мой план был прост до неприличия: выяснить, в какой квартире обитает Бодя, а после следующего дежурства под удобным предлогом проникнуть в нее, предварительно убедившись, что дома он один. Маскируясь под газовщика, я пришел в старом бушлате и армейских ботинках, оставшихся после дембеля, захватив с собой чемоданчик с инструментами покойного тестя. Даже на всякий случай два дня не брился — для маскировки. Нельзя сказать, что я был спокоен и полностью готов исполнить задуманное, — внутри у меня все тряслось и находилось множество причин отложить все это до следующего раза, но я пересилил себя и остался на месте.

У подъезда остановилась темная «ауди», но из нее никто не вышел. Открылась дверь на втором этаже, и кто-то быстро сбежал по лестнице. Дверь подъезда выпустила его, я увидел лишь спину мужчины в кожаной куртке, прежде чем он нырнул в салон автомобиля.

«Он — не он?» Сейчас автомобиль уедет, а я буду пребывать здесь в сомнениях, и, возможно, ожидания мои будут напрасны. Установил себе контрольный срок дежурства — до двенадцати дня, потом я уйду. Надо будет прикинуть с улицы, куда выходят окна этой квартиры на втором этаже, и прийти сюда вечером. Взглянул на часы: «Боже мой, еще только полдесятого!»

Из «ауди» вышли двое в спортивных костюмах, кожаных куртках и направились в подъезд. У меня заколотилось сердце — это они были тогда на кладбище! Я близок к цели! Бодя среди них!

«Спортсмены» пешком поднялись по лестнице, зазвенели ключами и скрылись в квартире. Первая часть плана выполнена: я знаю, где живет Бодя, и могу покинуть пост. Дальнейшее — дело ближайшего будущего. Но «ауди» продолжала стоять перед подъездом, и я не хочу мелькать перед оставшимися в автомобиле.

Вновь открылась дверь квартиры, и кто-то спустился по лестнице. «Ауди», проглотив вышедших, резко тронулась с места.

«Бодя в квартире один? Не факт, там может еще кто-нибудь находиться. Есть вариант безопасный, но требующий много времени, — познакомиться с дворником и расспросить его за бутылочкой вина о жильцах нужной мне квартиры. Вариант быстрый и непредсказуемый — отправиться туда с визитом и дальше действовать по обстоятельствам». Я остановился на втором варианте.

Я закурил сигарету, чтобы успокоиться и взять себя в руки. В голову лезли разные мысли. Оно и понятно: чем больше думаешь, тем больше подводных камней находишь в задуманном, даешь поселиться в себе чувству неуверенности. Так что я решительно погасил до половины выкуренную сигарету и направился к двери квартиры Боди. Удивительно, но волнение, колотящее меня изнутри, сразу покинуло меня, и я нажал на кнопку звонка.

— Кто там? — возник глуховато-настороженный голос.

Сейчас он изучает мою небритую физиономию и бушлат в глазок двери.

— Газовщик — проверка на утечку газа.

— У меня все в порядке.

— То же самое сказал Талейран, находясь в палате психиатрической лечебницы. Порядок или непорядок с газовым хозяйством, определяют люди, отмеченные Богом и гостехнадзором. Молодой человек, мне еще долго препираться с вами через дверь, словно вы невинная девушка, проживающая в доме, населенном сексуальными маньяками, и переживающая за свою непорочность? — ехидно поинтересовался я и пояснил: — Есть сигнал и запах в подъезде, так что проверяем все квартиры. Мне вернуться с участковым? Утечка газа — это очень опасно!

Про участкового я специально сказал, понимая, что у него желания встречаться с милицией нет.

— Уж слишком ты говорливый и начитанный, как я погляжу. У соседей уже проверял? — продолжал допытываться из-за двери Бодя.

— Не знаешь, как солнышко ходит? С твоей квартиры начинаю, а той, у лестницы, заканчиваю! — зло пояснил я, вытирая рукавом бушлата исходящий соплями нос — последствие моих «дежурств». — Есть вопросы — звони в газконтору!

Наверное, я играл убедительно, потому что дверь открылась.

— Ботинки снимать не буду, — предупредил я, входя в роль. — Где кухня?

— На своем месте, — все еще подозрительно глядя на меня, протянул парень.

Он внимательно рассматривал мое лицо, нижнюю часть которого скрывала специально отрощенная щетина. Парень был на полголовы ниже меня, но накачанные мышцы рук говорили о многом. На наркомана он был не похож. Качок из подвала.

— Фотокарточка твоя больно знакомая. Где я мог тебя видеть? — протянул он, щурясь.

— Мог, — согласился я. — Газовщик я по совместительству, а так вещаю по телевидению прогноз погоды. Теперь узнал? Это двушка?

— Однокомнатная, — нехотя бросил парень; чувствовалось, что моя болтовня ему надоела. — Сам, что ли, не видишь?

— Тогда понятно — кухня там.

Я прошел по коридорчику, по пути бросив взгляд в открытую комнату, — там никого не было. «В ванной не шумит вода, в туалете не скрипит унитаз, выходит, он дома один. Неплохо».

Квартирка была небольшая и опрятная.

«Если этот парень живет один и сам занимается домашними делами, то ему следует поставить при жизни памятник, — подумал я. — Но лучше после смерти. Желательно скоропостижной и мучительной». Кухня была традиционно облицована плиткой в цветочек до половины стены, а оставшаяся половина и потолок покрашены белоснежной водоэмульсионной краской.

Положив чемоданчик на кухонный стол, я услышал за спиной недовольное бурчание Боди. Не обращая на это внимания, я открыл чемоданчик и вытащил разводной ключ для труб, «попку».

Крепко сжав его правой рукой, я укоризненно заметил, указывая на газовую плиту:

— А чайничек и кастрюлю с плиты следовало бы убрать!

И когда он взялся за кастрюлю, я с разворота стукнул его ключом по голове.

Все оказалось гораздо проще, чем я предполагал. Бодя упал как подкошенный. Возможно, я проломил ему голову — уж слишком бодро хлынула кровь из раны. Это плохо — убивать его я не собирался. Пока. Мне необходимо было с ним поговорить, а какой разговор с мертвецом?

Он оказался крепким парнем и вскоре проявил признаки жизни. За это время я, надев медицинские перчатки, связал ему руки, ноги и отволок его в комнату. За ним потянулась неровная красная полоса сочившейся из разбитой головы крови.

В комнате стояла мягкая мебель — диванчик и два кресла, а также журнальный столик и мебельная стенка темно-вишневого цвета. Посередине комнаты лежал бордового цвета палас.

«Хоть в этом ему повезло — на паласе не будут заметны следы крови», — порадовался я за Бодю.

Я удобно устроился в кресле, предоставив ему лежать у моих ног. Парень мычал, подавал признаки жизни, но глаз упорно не открывал — видно, решил испытать мое терпение. Дежурство в парадном отняло у меня уйму времени, а тут он еще «прохлаждается», и я решил с ним не церемониться. Нашел в кухне мусорное ведро, вывалил его содержимое на пол и наполнил его ледяной водой из крана.

Освежающий душ сразу сработал: парень заворочался, даже попытался поднять повыше голову, чтобы рассмотреть меня, но это ему не удалось — я не кинозвезда, поэтому пресек его маневры, находясь в мертвой зоне его видимости.

— Мудак паршивый, козел вонючий! — На радость мне, у него прорезался голос и заработала мысль. — Чего тебе надо, сука? Ты знаешь, козел, что теперь тебе не жить?!

— Умри ты сегодня, а я завтра! — вспомнил я известную фразу, заставив его задуматься.

— Ты из чьих будешь? — уже более вежливо спросил он.

— Папенькин и маменькин. А ты, чай, соседский, уж больно на родителей не похож!

— А ну, сука, развяжи, тебе говорю! Ведь во сто крат хуже будет! — У него снова начался приступ словоблудия, и мне стало ясно, что пока разговора не получится. Надо было принимать более действенные меры — словом его не проймешь.

— Хорошо, — согласился я и, достав из кармана скотч, заклеил ему рот.

Пришлось вновь сходить в ванную и наполнить водой мусорное ведро. Он оказался крепкий бычок, несмотря на то, что был связан, так ворочался-извивался, что опрокинул ведро и вода вылилась. Походы с ведром за водой мне надоели, и я надел ему на голову полиэтиленовый пакет, плотно замотав его на шее. Он начал снова выкручиваться, но я был начеку. Теперь мне приходилось лишь наблюдать за выражением его лица через полупрозрачный пакет: как только начинали стекленеть выпученные из-за нехватки воздуха глаза, давал ему минутку отдышаться, а потом продолжал процедуру, и так три раза. Он был еле жив. Но, видно, ему понравились новые ощущения, так как он стал себя спокойнее вести, и я решил с ним поговорить. На этот раз дал ему отдышаться дольше — пока я ходил включать воду, чтобы набрать ванну. Вернувшись, я поинтересовался:

— Ты догадываешься, для чего набирается вода в ванну?

Он испуганно сжался и молча кивнул.

— Ни фига ты не знаешь! Вода мне нужна, так как она хороший проводник. Пропускаю через воду 220 вольт и получаю электрический стул, обеспечивающий незабываемые впечатления желающим в тот момент принять ванну. Ты, я погляжу, парень здоровый, сердце крепкое — будешь долго мучиться. Но перед тем, как ты примешь ванну, я плоскогубцами из твоих яиц сделаю яичницу. Ты все запомнил, что будет с тобой, если неправильно себя поведешь?

Бодя испуганно кивнул, он поверил в серьезность моих намерений. Если он будет играть в молчанку, мне придется ответить за «свой базар» и выполнить обещанное.

— Правда, и только правда может спасти тебя от столь печальной участи! — Я сделал небольшое вступление. — Ты меня понимаешь? Меня интересуют ответы на некоторые вопросы, возможно, ты уже догадываешься, на какие. Подготовься, соберись с мыслями, а я пойду выключу воду в ванной — ее уже набралось достаточно.

Вернувшись, я спросил:

— Ты знаешь, что меня интересует? — Он кивнул, я освободил ему рот и сказал: — Я тебя слушаю.

— Кейс находится в нижнем отделении одежного шкафа, в самом низу.

«А на фиг мне этот чемоданчик?» — подумал я, но любопытство взяло верх. В шкафу и в самом деле я нашел кожаный чемоданчик, довольно тяжелый. Он был закрыт на кодовый замок. На нем лежал пистолет Макарова. Настоящий. Я вытащил и проверил обойму. Она была полная. Спрятал пистолет в карман бушлата, отчего он оттопырился и потянул книзу, но с оружием я почувствовал себя уверенней.

— Какой шифр? — спросил я.

— Не знаю. Честное слово, не знаю! Замки можно взломать или разрезать кожу ножом, — посоветовал он.

«Что-то я слишком отвлекся и зря трачу время», — одернул я себя.

— Несколько дней тому назад в подвале вы повесили парнишку, который занимался для вас распространением наркотиков. Меня интересует, кто и зачем это сделал? Имена, фамилии, адреса. — Тут Бодя дико захохотал и стал кататься по полу.

— Во, фраер, взял на понт! То-то гляжу, рожа знакомая — сразу не признал. Положь кейс на место — не про тебя! Пацан твой сам в петлю полез, никто его туда не толкал. Укололся он и полез. Хрен с тобой, развяжешь меня — вали на все четыре стороны, зла на тебя не держу!

— Ты меня не понял, Бодя Протагон! Я слов на ветер не бросаю и иду до конца!

И я, несмотря на его сопротивление, снова заклеил ему рот, надел на голову пакет и увеличил время процедуры. Пока, задыхаясь, он дергался на полу, я стащил до колен с него спортивные брюки и достал из чемоданчика с инструментами плоскогубцы. Снял с его головы пакет и, не дав отдышаться, продемонстрировал с помощью плоскогубцев серьезность моих намерений. От дикой боли он потерял сознание, а я ведь лишь наполовину сжал плоскогубцы. Ведро воды привело его в чувство, и он с ужасом посмотрел на меня.

— Думаю, что диалог у нас наладится, — сказал я и отклеил ему рот.

— Не трогали мы твоего пацана, падла буду! Спроси у Калгана! Когда подвешивали его, он уже окочурился! Калган приказал! Откуда он узнал, что твой пацаненок отдал кранты в подвале, — не знаю! Мы только пришли, прицепили его и ушли. Падла буду!

— Снова врешь! Придется тебе перейти в ванную на электропроцедуры!

— Да на кой хрен мне брехать? Я правду говорю. Поговори с Калганом, он тебе все растолкует!

— Дойдет черед и до Калгана. Где, говоришь, он живет и времечко проводит? Неправильный адресок дашь, знаешь, что с тобой сделаю? Все, что было до этого, — только цветочки. Поверь мне, я свое слово держу!

— А на хрена тебе знать?

— Это моя забота. За неправильный адресок доведу до конца то, что начал, — с яйцами попрощаешься! И это не пустые угрозы. Мне понравилось с тобой беседовать, поэтому я тебя с собой заберу. Есть на примете одно местечко, где нам никто не помешает. Не соскучишься там! Как считаешь, будем снова заклеивать ротик и переходить к процедурам? — Я взял в руки плоскогубцы.

— Он живет… — и Бодя назвал адрес.

Я недоверчиво покачал головой и стал заклеивать ему рот. Он крутился и бешено вращал глазами. Из невнятного бормотания я понял: он божится, что адрес верный. Вновь отклеил ему рот.

— Предположим, что ты больше боишься Калгана, чем меня, и дал неверный адрес. Это твоя роковая ошибка. Ведь ты меня будешь ожидать не здесь, а в укромном местечке, где мы потом продолжим наш разговор. К слову, что это за кейс?

Тут раздался нетерпеливый звонок в дверь, и тут же позвонили снова.

— Не слышу ответа! — поторопил я Бодю.

— Ты что, фраерок, совсем свихнулся? Ко мне кореша приехали за чемоданом, а заодно и с тобой познакомятся. Иди открывай, может, я за тебя и замолвлю слово! — стал наглеть связанный бандит, понимая, что я в ловушке.

Время у меня пока было. С металлической дверью, которую я закрыл еще и на задвижку, они не скоро справятся. Оставался мне один путь — через балкон, со второго этажа. Раздался звонок стационарного телефона, к которому вскоре присоединился мобильный телефон, время от времени сливаясь с трелями дверного звонка. Словом, шум сотворился ужасный, ни о каком разговоре не могло быть и речи.

— Извини, друг, но я, как и ты, не всегда держу слово. Встретишь Костика — попросишь у него прощения. — Я надел на его голову полиэтиленовый пакет и туго примотал его к шее скотчем, чтобы не поступал воздух.

Бодя извергал всевозможные проклятия, которые были еле слышны сквозь полиэтилен. Воздуха ему должно было хватить, при его воплях, не более чем на полминуты.

Я открыл шпингалеты балконной двери, освободив дорогу холодному воздуху и себе. Я прихватил с собой кейс и в последний раз оглянулся. Пакет на голове Боди опал, и я увидел его перекошенное от ужаса лицо, обливающееся потом, с выпученными глазами. Он пытался зубами захватить полиэтилен и прокусить его. Пришлось вернуться и врезать ему ногой в солнечное сплетение. Он мгновенно задохнулся, потерял сознание. В последний раз я посмотрел на его перекошенное синее лицо и не испытал сожаления — я раздавил гадину, не имевшую права на жизнь!

Под глухие удары и металлический скрежет, доносившиеся от входной двери, я вышел на балкон. Было не так высоко, но и не близко до земли. Радовало, что внизу была именно земля, а не асфальт. Оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, я бросил вниз кейс и, перебравшись через перила, повис на вытянутых руках. Висеть долго не было ни желания, ни сил, и, закрыв глаза, я разжал занемевшие руки.

Земля обожгла огнем ступни ног, затем врезала по заду, заставив опрокинуться на спину. С минуту я лежал, словно очумевший, затем сел и тут увидел невысокого парня в спортивных брюках, кожанке, «рэперских» кроссовках, бодренько бежавшего ко мне. Это был еще один из той троицы на кладбище, и вряд ли у него были дружелюбные намерения в отношении меня.

Расстояние между нами катастрофически сокращалось, и шансы убежать у меня были минимальными. Возможно, в этот момент душа Боди, покинув его многогрешное тело, злорадно возликовала, наблюдая за мной и надеясь на скорую встречу. Ощутив неприятную тяжесть в кармане, я вспомнил про «макарова», вытащил доставшийся мне по наследству от Боди пистолет, передернул затвор и попытался спустить курок, но безрезультатно. Парень был уже в пяти шагах от меня, и при виде пистолета не изменилось выражение его злобной физиономии. Возможно, он просто не разглядел, что у меня в руке.

«Предохранитель!» — осенило меня, а рука уже сделала свое дело и нажала на тугой курок. Грохот выстрелов оглушил, извергающий огонь пистолет заходил ходуном в ослабевшей руке. Парень, сделав по инерции несколько шагов, упал, уткнувшись носом в землю у моих ботинок. На его спине куртка оказалась прорванной в трех местах и быстро напитывалась кровью.

Трясущейся рукой я сунул пистолет в карман, но, вспомнив о предохранителе, достал его и исправил ошибку. С детской площадки, расположенной метрах в пятидесяти от дома, на меня глядели с любопытством бесполые малыши в надутых комбинезонах и перепуганная мамаша.

Схватив кейс, я побежал в глубину двора, находясь в полуобморочном состоянии после всех этих событий. На бегу вспомнил, что в квартире оставил чемоданчик с инструментами, на котором должны остаться отпечатки моих пальцев, но уже ничего не мог с этим поделать. Я бежал, оставив позади прежнюю жизнь, в одно мгновение превратившись в опасного, вооруженного преступника, совершившего двойное убийство и не намеревающегося на этом останавливаться.

Впереди была пугающая неизвестность. Отныне у меня было только настоящее и никакого будущего.

Дома я принял горячую ванну, пытаясь расслабиться и успокоиться, но мне это не удалось. Я не планировал убивать Протагона, а только хотел узнать у него, кто и зачем убил Костика. В том, что смерть сына была насильственной, я не сомневался. Во внутреннем кармане бушлата был спрятан диктофон с выносным микрофоном, взятый на время у знакомого, так что я записал весь разговор. Я надеялся не только сделать аудиозапись, но взять у Протагона письменные показания на его подельников, но он напоминал кобру в террариуме, ждущую момента, чтобы впрыснуть смертоносный яд, боролся до последнего, в убийстве Костика не признался. Его приятели явились некстати, подписав ему смертный приговор. На войне как на войне: если не ты, тогда тебя. Оставить его в живых — это все равно что подписать себе смертный приговор, он ведь узнал меня. Подобно Уленшпигелю, в сердце которого стучал пепел Клааса, я, несмотря на содеянное, не отказался от намерений отомстить за смерть Костика, только теперь я уже не рассчитывал на помощь правосудия, а лишь на свои силы. Я был зол на весь мир, горел жаждой мщения и не сожалел о совершенных убийствах. Мой Рубикон был перейден, и назад дороги не было. Я обменял прежнюю жизнь на свободу, возможность быть независимым от всего — принятых в обществе норм, правил, законов.

Теперь мне нечего было терять, кроме своей жизни. Я был поражен призрачностью грани, которая отделяет человека правопослушного (я ранее) от изгоя общества (я ныне). Никто на суде (если я до него доживу) не будет интересоваться, какими мотивами я руководствовался, лишая жизни тех подонков, и какие преступления лежат на их совести. Уничтожив их, я уподобился им.

Я надеялся, что не слишком наследил в квартире Протагона и милиция не скоро выйдет на меня. Впрочем, чемоданчик с моими отпечатками и свидетельница — мамаша на детской площадке, в случае чего, не позволят мне отвертеться. Семь бед — один ответ! И я решил как можно скорее встретиться с Калганом.

3.2. Калган

Калган жил в шестнадцатиэтажном доме-башне, на одиннадцатом этаже, в квартире с окнами во двор. Изучив двор, пути возможного бегства, я отправился домой, чтобы подготовиться к вечернему визиту. У Боди я оставил слишком много следов, чтобы ни о чем не тревожиться, спокойно спать и действовать не спеша. Прежняя жизнь для меня была уже невозможна, вне зависимости от дальнейшего развития событий. Дома я находился в нервном напряжении, осознавая, что в любой момент за мной могут прийти или милиция, или бандиты. Квартира, где я прожил полтора десятка лет, теперь представлялась мне ловушкой, которая может внезапно захлопнуться. События этого утра исключили меня из числа законопослушных граждан, укладывающихся спать со спокойной совестью, не вздрагивающих от любого шума и не страдающих манией преследования. Чтобы успокоиться и немного отдохнуть, мне пришлось принять пару таблеток снотворного. Сон был тяжелый и без сновидений, словно репетиция смерти. Проснувшись, я ощутил боль в висках, будто голову сжимали невидимые тиски, и лишь чашка крепкого заварного кофе помогла прийти в себя.

К дому Калгана я добрался часов в десять вечера. Увидев, что в его окнах не горит свет, я устроился на холодной скамеечке перед входом в соседний подъезд. Чтобы не замерзнуть, я захватил с собой четвертушку водки и периодически к ней прикладывался. Морозный воздух и нервозность в ожидании предстоящего не давали захмелеть, словно я пил воду, а не водку.

Соперников по скамейке не было: старушки устроились перед телевизорами, переживая за героев очередного «мыльного» телесериала. Иногда мой покой нарушали собачники и парочки, поздно возвращающиеся домой. Выгуливали собак в основном девочки-подpостки, для которых поздняя прогулка с четвероногим другом была узаконенной возможностью пошататься по темному двору в компании с подружкой, хихикая и делясь с ней очередной «любовной» историей, попыхивая при этом сигареткой. Создалось впечатление, что у них сигарета такой же обязательный атрибут, как и поводок у собаки. Бедные животные с переполненными мочевыми пузырями стоически выдерживали все эти «Нельзя!», «Фу!», «Пошли!», «Стоять!», словно арестанты на прогулке. Другая категория собачников — это изгнанные на мороз отцы семейств со своей последней, четвероногой любовью. Их я меньше всего опасался, потому что они, как правило, не любопытны и близоруки.

План мой был примитивен и прост. Дождаться Калгана, и если тот будет один, зайти вместе с ним в лифт, а потом, угрожая пистолетом, и в его квартиру. Затем использовать сценарий, проверенный у Боди Протагона. В случае, если Калган будет не один, я собирался перенести реализацию своего плана на следующий вечер.

Время перевалило за полночь, и холод ночи согнал меня со скамейки. Я выбросил пустую «четвертушку» и отправился в подъезд в иллюзорной надежде, что там теплее. Не в первый раз я коротал время в подъезде в ожидании неизвестно чего. Твердая уверенность в том, что мой план сработает, таяла по мере того, как холод овладевал моим телом. Я стал энергично подпрыгивать на месте, отжиматься от подоконника, понимая, что борьба с холодом более успешная, чем с мыслями, которые копошились в голове, словно черви в загноившейся ране. В тоскливом ожидании я вспоминал о прошлой жизни, и почти райские картинки чередовались с видом обнаженного тела Костика на прозекторском столе морга, опавшим пакетом на голове задыхающегося Протагона, истекающим кровью у моих ног молодым парнем и пистолетом с горячим стволом, который я сую в карман.

Руководствуюсь ли я в своих действиях только местью за сына? А может, на самом деле это скрытая месть за самого себя, за свою жизнь? Жил ли я вообще? Делил по привычке постель с женщиной, чувства к которой давно остыли, ходил на опостылевшую работу, подстраиваясь под начальников-кретинов, — и все это лишь из-за отсутствия мужества, необходимого, чтобы начать все сначала? Выходит, я раб привычки?

Всю жизнь я выбирал путь наименьшего сопротивления, а теперь смерть сына стала тем катализатором, который разорвал путы рабства-привычки и толкнул меня на путь, который ни к чему хорошему не может привести.

«Может больше не тот, кто может, а тот, кто хочет», — утверждает старинная испанская пословица. Выходит, в глубине души я не хотел изменений в своей жизни, и это Судьба распорядилась таким ужасным способом.

Что есть настоящее? Это тревожное ожидание будущего и сожаление о прошлом. А ведь нам принадлежит лишь настоящее: прошлое и будущее прячутся в одеждах эфемерной фантазии. «Фантазия» в переводе с древнегреческого означает: то, что становится видимым. Но, как правило, она расходится с реальностью.

Прошлая жизнь теперь не диктует мне условностей, норм поведения — я свободен от всего этого, сам принимаю решения и их реализую. Последователен ли я в своих действиях? «До конца последовательны только мертвецы» — мрачное определение последовательности Хаксли не согревает душу и не придает оптимизма в моей ситуации.

Я стоял в предбаннике, соединяющем площадку перед лифтом и пожарный выход, время от времени выходил на морозный балкон, безрезультатно всматривался в густую тьму перед дверью подъезда. Но больше я рассчитывал, что к дому подъедет автомобиль с ярко светящимися фарами, которые ослепнут, раздастся звуковой сигнал включения охранной сигнализации. Затем оживет кабина лифта, начнет подниматься, а я застыну на площадке перед лифтом, сжимая в руке пистолет, считая удары сердца до того момента, пока не откроются двери лифта.

Я изменил первоначальный план, решив встретить Калгана в темноте, на выходе из лифта, предварительно разбив лампочку на площадке — дотянуться до нее, чтобы выкрутить, я не смог. Это даст мне дополнительную секунду для оценки ситуации, и я либо, угрожая пистолетом, заставлю его впустить меня в квартиру, либо, если он будет не один, вежливо посторонюсь и перенесу «разговор» на другой раз.

То и дело лифт оживал, вбрасывая мне в кровь очередную порцию адреналина, но в итоге игнорировал мой этаж. Ожидание — это пытка, на которую обрекаешь себя добровольно. Я изнемогал из-за пустого времяпровождения, ничегонеделания. «А если он вообще сегодня не появится?»

Если меня разыщет милиция, то за двойное убийство мне светит пожизненное тюремное заключение. И нынешнее утомительное ожидание — лишь любительская репетиция моего ближайшего будущего. Крошечная камера на двоих, полосатая роба, охранник — царь и бог, униженное передвижение на полусогнутых ногах со скованными сзади руками, поднятыми вверх, единственное развлечение — получасовая прогулка по закрытому тюремному дворику. Единственное избавление от этого — смерть.

За размышлениями, которые опустили мой оптимизм ниже нулевой отметки, я чуть не пропустил осторожные, еле слышные шаги на черной лестнице этажом ниже. Что это? Галлюцинация или это приверженец здорового образа жизни, ярый противник лифтов, идет домой пешком? Кто бы это ни был, он не должен обнаружить меня, я и так наследил у Боди. Я стараюсь бесшумно приоткрыть дверь на площадку перед лифтом, но она предательски скрипит.

Двигаюсь в темноте на ощупь, благо было время здесь освоиться. Следующая дверь, которая ведет в коридор, где расположены квартиры, открыта. Коридор здесь раздваивается, я делаю четыре шага до квартиры Калгана и прячусь в нише соседней двери. Невидимый гость идет моим путем — так же предательски скрипнула дверь на площадке перед лифтом.

Легкий шорох приближается, мне даже кажется, что я слышу чье-то дыхание. Неужели у меня до такой степени обострился слух? Это Калган? Решаю действовать, когда услышу шум открываемой двери. Держу наготове фонарик и пистолет, но «макаров» не снимаю с предохранителя.

«Что он медлит? Ведь он уже должен…» Растерявшись, я включаю фонарик и направляю луч туда, где, по моему предположению, должен стоять незнакомец. В то же мгновение чувствую, как взлетаю и тут же грохаюсь спиной, головой на каменный пол. Моя рука, держащая фонарик, заломлена болевым приемом, выпускаю бесполезный пистолет и ору благим матом.

Страшная боль парализует меня, делает куклой в руках Калгана — я уже не сомневаюсь, что это он. Он еще сильнее заламывает мне руку за спину, не давая утихнуть нестерпимой боли, схватив за волосы, запрокидывает голову до хруста в шейных позвонках. Я замолкаю, хриплю, кашляю. Я беззащитен в его руках и молча повинуюсь его приказу подняться.

Слегка приоткрывается дверь соседней квартиры, разрезав темноту узкой полоской света, слышится испуганный женский голос:

— Что здесь происходит?! Я сейчас милицию вызову!

— Тетя Клава, все в порядке. Мы тут с приятелем балуемся.

— Витя, опять ты! Уже поздно, люди спать хотят, когда ты угомонишься?

— Все в порядке, тетя Клава. Спокночи, и мы сразу на боковую, сегодня громкой музыки не будет.

У Калгана, оказывается, есть человеческое имя, и соседи его бандитом не считают. Хотя кто его знает. Не об этом мне сейчас надо думать, ведь я влип серьезно! Можно крикнуть соседке, чтобы вызвала милицию, но не хочу пожизненно гнить в тюрьме. Лучше сразу… В голове чехарда мыслей, а тело — сплошной комок боли, похоже, при падении я отбил себе все внутренности. Калган подвел меня к двери своей квартиры, отпустил волосы и перехватил заломленную руку другой рукой.

«Это шанс! Ему надо будет достать ключи и открыть дверь, а делать это одной рукой будет непросто. Если в этот момент рвануться…»

Страшная боль обрушивается на мою голову, перед глазами мелькает что-то багрово-красное, словно последний луч тонущего за горизонтом солнца, и все скрывает наступившая тьма.

В себя я пришел в квартире, куда так стремился попасть. Обе мои руки прикованы к трубе, идущей к батарее отопления. Голова раскалывается от боли, и поначалу перед глазами все плывет. Когда зрение восстановилось, я увидел, что в комнате больше никого нет.

Похоже, я оказался в спальне. На широком, разложенном диване с темной обивкой скомканные несвежие простыни, выбившееся из пододеяльника шерстяное одеяло. Горной грядой громоздятся деформированные подушки, наводящие на мысль о предыдущей бурной ночи. В воздухе стоит тяжелый дух похоти, пота, сладких духов и крепких сигарет. Тарелки с остатками засохшей пищи, рюмки, фужеры стоят-лежат на полу, около передвижного столика-бара.

Первая часть моего плана выполнена — я попал в квартиру Калгана, только не совсем так, как планировал. Металлические браслеты больно обхватили запястья, успели уже растереть кожу. Поднятые вверх руки затекли, и я никак не могу найти приемлемого положения тела, кроме как сидеть возле стенки на корточках. В бушлате мне очень жарко, обливаюсь потом.

Слышно, как открывается входная дверь, и вскоре в комнату зашел Калган с невысокой девушкой. Я его сразу узнал. Он худее Протагона, и у него менее мощное телосложение. Окинув меня холодным взглядом маленьких тусклых глазок, он шагнул ко мне и пару раз молча, со всей силы саданул ногой по ребрам. Я задохнулся от боли. Этого ему показалось мало, и он ткнул ботинком мне в лицо, расквасив нос и губы. Вид крови, видимо, его успокоил, и он повернулся к девушке, робко переминавшейся с ноги на ногу у двери.

— Чего стоишь? Давай сымай шкуру!

Сам он сбросил куртку, серый шарф и вязаную шапочку на стоящее рядом кресло. Девушка сняла черный козий полушубок и превратилась в девочку-подростка, пожалуй, ровесницу моего Костика. Она испуганно таращилась на меня, теребя в руках шубку, шмыгала носом, у нее нервно подергивалось лицо.

— Ты что, бля, не поняла? Сымай к чертям шмотки, если «снега» хочешь!

Она взглядом указала на меня, и Калган рассмеялся.

— Блин, нашла, на кого обращать внимание! Он жмурик! Замочил моих корешей, думал, что и со мной у него пройдет этот номер. Не на того нарвался, бля! Чего вылупил моргала, козел? Может, в них шило вставить, перекрыть кино, бля? — И он вытащил из кармана нож-автомат. Раздался щелчок — выскочило длинное узкое лезвие.

Девочка побледнела, а я наверняка побелел от ужаса. «Вот идиот, так вляпаться!» Сейчас вариант с милицией казался мне более приемлемым. Калган, довольный моей реакцией, перевел взгляд на девчонку:

— Ну ты даешь, бля! У нас самообслуживание, прислуги нет помогать раздеться!

— При нем я ничего не буду, — тихо произнесла девочка.

— Значит, тебе «снега» не надо? — вкрадчиво спросил Калган и вытащил из кармана маленький белый пакетик. Лицо у девочки перекосилось. — Или ему моргала выколоть, чтобы он ими не лупал?

— Калганчик, милый, дай мне сегодня «чек», а я к тебе завтра приду! Вот тебе крест!

— Завтра будет завтра, а сегодня — сегодня. Нужен «снег» — раздевайся, нет — вали к едрене фене! Только тогда у тебя его не будет ни завтра, ни послезавтра! Пацанам скажу — никто тебе ничего не даст! Пшла вон!

Девочка заплакала, опустилась на колени.

— Я не могу здесь, сейчас… — вновь тихо сказала она.

Калган скривился:

— Вали отсюда, шалава, бля!

Девочка медленно поднялась и с шубкой в руках вышла в коридор. Калган молнией метнулся за ней:

— Ты что, бля, надумала?!

Девочка влетела в спальню и упала на разложенный диван, по дороге потеряв шубку.

— Не надо, Калган! Танька рассказала, что ты ее заразил… Прошу тебя!

— Динамо крутить?! Да я тебя, бля… — и, прорычав что-то нечленораздельное, впился в губы девочки.

Ее одежда трещала и летела во все стороны. Обнажилось белое тело, и я увидел два небольших бугорка еще несформировавшихся девичьих грудей. Подавив слабое сопротивление, он взял ее у меня на глазах.

Я старался не смотреть, отвернувшись к стене. Калган, матерясь, заставлял ее менять позы. Я ничем не мог ей помочь. Удовлетворив свою похоть, он бросил девочке полиэтиленовый пакетик и пошел, придерживая брюки, в ванную.

— Вы никому-никому не скажете? — умоляюще глядя на меня, спросила девочка, осторожно разрывая пакетик и отсыпая немного содержимого на полированную поверхность журнального столика. Дрожа от нетерпения, она, по-видимому, забыла, что все еще абсолютно голая.

— Не волнуйся, даже если я останусь живым, никому ничего, — успокоил я ее.

Девочка вырвала листочек из записной книжки, сделав из него трубочку, втянула порошок одной ноздрей. «Кокаин, — догадался я. — Дорогое удовольствие, как для школьницы».

Она втянула порошок другой ноздрей и бессильно опустилась на пол возле журнального столика, прикрыв глаза. Шум воды в ванной прекратился, появился довольный Калган с по-прежнему расстегнутой ширинкой. Девочка вдруг встрепенулась и чуть не бегом выскочила из комнаты.

— Ссать побежала, наркоманка, мать ее! Чуть нюхнут, так сразу в клозет бегут, — пояснил Калган стенам комнаты.

Наклонившись, он достал наполовину опорожненную бутылку коньяка, налил себе полный бокал, подобранный с пола. Выпитый коньяк привел его в благодушное состояние, и он растянулся на диване.

«Не спешит разбираться со мной, играется, как кошка с мышкой», — тоскливо подумал я, чувствуя непреодолимое желание выпить чего-нибудь крепкого.

— Коньяком не угостишь? — неожиданно для себя выпалил я.

Калган, похоже, обалдел от моей наглости.

— Могу предложить только мочу. Налить? — отозвался он.

Я хотел ответить ему что-то едкое, но, вспомнив про нож, промолчал. Не в моем положении его задирать. Вернулась безымянная девушка и стала поспешно одеваться, повернувшись ко мне спиной.

— Не мельтеши, останешься до утра, — негромко приказал Калган.

— Мне надо домой, поздно уже, — просительным тоном пролепетала девочка.

— Я и говорю: поздно уже домой возвращаться. Чем у какого-то таксиста на клык брать, лучше у меня возьмешь, бля.

— Мне надо домой. Родители волнуются.

— Позвони, мать твою! Хошь, я сам поговорю с предками? — Калган захохотал. — Вот если они запретят мне тебя трахнуть, тогда…

— Хорошо, я уйду утром, на первую электричку метро, — испуганно согласилась девочка.

— Будем приступать к спектаклю одного актера, — произнес он, поднялся и подошел ко мне.

У меня сжалось сердце.

— Чьих ты будешь, падла? — добродушно спросил он меня и, не дождавшись ответа, ударил ногой в лицо.

Я попытался остановить кровь, хлынувшую из носа, прижав его к прикованной руке.

— Помнишь, как ты с Бодей поступил? — совсем некстати вспомнил он и достал из шкафа полиэтиленовый пакет и охотничий нож.

— Не надо напрягаться, я и так все расскажу, — пошел я ему навстречу.

Он разочарованно застыл.

— Я думал, ты покрепче будешь!

Я ухмыльнулся:

— Не хочу перебивать тебе сон.

— Колись, падла! Чистосердечное признание облегчает душу, но не освобождает от наказания! Ха-ха!

Я сказал, что мне его заказали. Кто именно — не знаю, но завтра могу показать офис заказчика. Сам я из Днепропетровска, всего третий день в городе, еще плохо его знаю. Калган, выслушав, уточнил пару деталей и кому-то позвонил.

— Гнат, это я… Да не ругайся — взял я типа, замочившего Бодю и Гарика, хоть пока он и не признается в этом. Говорит, что ему только меня заказали, а к остальным он касательства не имеет. Про кейс, говорит, ничего не знает. Строит из себя киллера. Непонятка: если кейс у него, зачем ко мне надо было идти?… У меня он соплями исходит. Никуда он не денется до утра. Кейс у него — уверен на все сто. Я осторожно с ним поговорю, он не дурак, все выложит… Пришли пацанов, чтобы эту мразь помогли вынести. Тут соседи, словно «мусора», — во все нос суют.

Я вздрогнул, поняв, что жить мне осталось не дольше чем до утра.

— В девять? А не рано?… Ладно, подожду, доживет он до вашего прихода. — Калган повернулся ко мне, прищурился и вдруг ехидно усмехнулся: — Ну ты падла, артист! Говоришь, третий день, как из Днепра? Сразу тебя не признал, но вижу, что рожа знакомая. — И он вновь потянулся к телефону: — Гнат, узнал я его — это папаша того пацаненка из подвала. Ладно, ладно, Гнат. Жду до утра. Все.

Закончив разговор, он повернулся ко мне:

— Отдыхай, падла, если сможешь. Завтра за пацанов ответишь перед братвой. Пацана твоего Костей звали? Так это ты из-за него разбушевался? Легко не помрешь, зуб даю. — Калган зевнул и кивнул девушке, которая уже оделась и скромно сидела на краешке дивана, испуганно глядя на меня.

— Бля, раздевайся, надо чуток подрыхнуть. Теперь тебе без разницы — я презиками не пользуюсь. А Таньке передашь, что я башку ей оторву за болтовню.

Девочка встала и выключила свет. Калган протестующе завопил в темноте, затем перевернул столик, и что-то разбилось, судя по запаху — бутылка с недопитым коньяком. Они немного повозились, и вскоре раздался его могучий храп. Я решил выждать для верности час-полтора, а потом, когда сон у него станет крепким, разбудить, как будто мне надо в туалет. Может, он спросонья даст мне шанс на спасение. Ждать до утра, пока приедут его кореша, я не собирался.

Батарея щедро обдавала меня жаром, и я почти что плавал в поту. Наручники накалились и пекли огнем. В темноте не был виден циферблат стареньких часов, и я решил досчитать до четырех тысяч. Совершенно отупев, я сидел возле огнедышащей батареи, мучаясь от жары и жажды, мысленно отсчитывая секунды.

Я чуть не вскрикнул от неожиданности, когда узкая девичья рука дотронулась до моего лица. Девочка приблизила свои губы к моему уху и прошептала:

— Я знала Костика. — Она стала возиться с наручниками, и вскоре еле слышный щелчок известил меня о том, что я свободен.

Держась за подоконник, я с трудом поднялся, и миллионы иголочек впились в левую ногу, которую отсидел в неудобной позе. Я стал энергично растирать занемевшие руки, которые были как чужие, с опаской поглядывая в ту сторону, откуда доносился храп Калгана. Девочка прижалась ко мне всем телом, заставила наклониться к ее горячим губам и прошептала:

— Убейте эту сифилисную тварь! — Она вложила в мою руку нож, похоже, тот, который он собирался использовать в качестве орудия пыток.

Странно, но ее слова я воспринял как само собой разумеющееся. Девочка помогла мне сориентироваться в темноте и подойти к развалившемуся на диване Калгану. Он лежал передо мной на спине, еле различимым жирным храпевшим пятном. Я ощутил насыщенное перегаром зловонное дыхание, и меня затошнило.

Голова свободна от мыслей, сомнений в правильности моих действий. Я замахиваюсь и вдруг чувствую, как дрожат, ослабев, пальцы руки. Не могу вот так убить спящего! Убеждаю себя: «Оставляя Калгана живым, я подставляю под удар и девочку, и себя». И все же не могу ударить ножом спящего человека.

«Что можно сделать этими слабыми пальцами, еле удерживающими рукоять ножа?» Не сомневаюсь, что, будь Калган на моем месте, он бы и секунды не раздумывал. Я замер с занесенным ножом и стал вспоминать о смерти Костика, чтобы заставить себя сделать это.

— Что же вы? — шепчет девочка.

Калган вдруг перестает храпеть.

«Он проснулся?» — ужаснула мысль, и я, больше не раздумывая, обхватив рукоятку ножа двумя руками, всадил лезвие ему в живот. Нож противно легко вошел в плоть по самую рукоятку, моя левая рука соскочила и дотронулась до голого липкого тела. Одновременно с диким воплем Калгана руки обдала густая теплая жидкость. Действуя скорее интуитивно, чем понимая, что делаю, я схватил подушку и придавил ею лицо бандита, заглушив рвущийся вопль. Тело Калгана несколько раз дернулось и застыло.

Вдруг зажглась люстра под потолком, и я от страха чуть не потерял сознание. Это девочка, успевшая одеться, включила свет, чтобы, приводя себя в порядок, посмотреть в зеркало. Я был поражен ее самообладанием.

Мертвецки неподвижный, с подушкой на лице, Калган лежал с поджатыми ногами в растекающейся луже крови; его левая рука сжимала рукоятку ножа, а правая вцепилась в подушку. Третья смерть на моей совести, а я ничего не чувствовал — ни страха, ни раскаяния. Раздавил еще одну гадину. Долг крови за смерть Костика мной уплачен сполна.

Тут я услышал за спиной всхлипывания — это плакала девочка, с ужасом глядя на труп Калгана. Она увидела настоящую смерть, не киношную, когда можно отмотать назад кассету на видеомагнитофоне. Только сейчас она осознала, что такое смерть. Я взял ее за руку, чтобы успокоить, но она с брезгливостью вырвала ее. В ее взгляде читались ненависть и страх, а может, это мне показалось? Поди разбери, что на уме у этих женщин! А ведь она сама вложила нож мне в руку!

— Нам надо немедленно уходить. Вдруг соседи, услышав крики, позвонили в милицию? — сказал я девочке, а сам подумал, что соседи тут привыкли и не к такому шуму.

Мои слова на девочку подействовали, она немного успокоилась и вдруг начала рыскать по ящикам шкафа. Что она ищет?

— Нам пора, — говорю я, трогая ее за плечо, но она отмахивается.

Мне в голову приходит мысль, что надо бы стереть свои отпечатки с рукоятки ножа, но не могу заставить себя это сделать. Впрочем, я здесь так наследил, что это только пустая трата времени и сил.

Девочка наконец находит, что искала, — картонный ящичек, полный маленьких полиэтиленовых пакетиков. Она набивает ими сумочку, карманы шубки, и мы идем к двери. Я забираю из куртки Калгана толстое портмоне. Выходит, я не только убийца, но и вор!

Выстрелы подобны грому, они застают меня врасплох — это «оживший» Калган достал спрятанный на диване пистолет и не хочет с нами прощаться. Боль обжигает правое предплечье, и я бросаюсь на пол, стараюсь заползти за журнальный столик, оказаться вне зоны его видимости. Калган больше не стреляет, воцаряется мертвая тишина.

Прятаться и ждать у меня нет времени. Как говорится, куда ни кинь — всюду клин, так что уж лучше смерть от пули. Хватаю валяющуюся рядом пустую бутылку из-под коньяка, бросаю туда, где должен находиться Калган, и мчусь к выходу. Моя беззащитная спина — прекрасная мишень, но выстрелов нет. Открываю входную дверь и тут вспоминаю про девочку-спасительницу, оставшуюся в спальне, и странную тишину, царящую там. Пересиливаю страх и возвращаюсь, осторожно заглядываю в комнату.

Видно, это было последнее, что совершил Калган на этом свете, и теперь он смотрит в потолок остекленевшими глазами.

Осторожно подхожу к нему и вынимаю пистолет из скрюченных пальцев, кладу его себе в карман. Девочка лежит на полу в луже крови — пуля ей угодила прямо в затылок. Высыпавшиеся из карманов шубки и раскрывшейся сумки полиэтиленовые пакетики устилают пол. Она спасла мне жизнь, а я даже не знаю ее имени и теперь ничем не могу ей помочь. Вина за ее смерть лежит полностью на мне — я не убедился в том, что Калган мертв, не проверил, есть ли у него оружие. Где-то в этой комнате есть и второй пистолет, который он забрал у меня, но нет времени его искать: бдительные соседи наверняка уже сообщили о выстрелах в милицию, и сюда на всех парах мчатся машины, полные вооруженных до зубов бойцов группы захвата. Осторожно открываю входную дверь, выхожу на лестничную площадку и сбегаю вниз, стараясь производить как можно меньше шума. План отхода я разработал заранее и, придерживаясь его, скрываюсь в темноте ночи. Милицейских сирен пока не слышно.

На ходу оказываю себе первую медицинскую помощь, положив на рану носовой платок. Мне повезло: пуля только скользнула по предплечью, поэтому надо всего лишь остановить кровь.

3.3. Подъезд

От Калгана я поехал не домой, а в небольшую гостиницу-общежитие в Феофании. Советские времена со строгим паспортным режимом канули в прошлое, и меня поселили там без документов. События ночи не дали мне сразу заснуть, я все время ожидал, что вот-вот что-нибудь произойдет, и держал наготове, под подушкой, пистолет. Только под утро, забаррикадировав дверь, не раздеваясь, я смог забыться тревожным сном или, скорее, впал в забытье. Но через пару часов я очнулся, и меня вновь стали одолевать тяжкие думы.

Не выспавшийся, с чугунной головой, напряженный как струна, я позвонил из таксофона Ане на работу, в учительскую. Мне сообщили, что она на занятиях. У меня немного отлегло от сердца. Я понимал, что своими действиями подставил ее под удар, но уже никак не мог исправить ситуацию. Решил съездить в школу, где она работает, хотя никак не мог придумать, что ей сказать. Не заявить же ей: мне пришлось убрать нескольких бандитов, так что теперь будь осторожна.

Я поймал такси, но попросил водителя остановиться за квартал до школы. На первый взгляд все было спокойно, однако тревожное предчувствие меня не покидало. Молодчики в спортивных костюмах и кожанках выросли, словно из-под земли, перекрывая все пути отхода, кроме одного — школы, куда я и метнулся. На мое счастье, раздался звонок на перемену, и на улицу вырвался поток весело галдящей детворы, отрезав меня от преследователей и позволив сбежать через столовую и черный ход. Дальше я бежал дворами.

Я несколько раз менял такси, избегал метро, наметив своим конечным пунктом рабочее общежитие в Нивках, где жили мои знакомые. Не знаю, каким образом, но бандиты вышли на мой след еще до того, как я добрался до общежития. Благодаря хорошему знанию местности мне снова удалось от них оторваться. Я бежал сломя голову, перепрыгивая через заборы в частном секторе, мимо злющих псов на цепи, по крышам сараев, гаражей. Видно, мой ангел-хранитель в этот день исправно нес службу. Вскочил в маршрутку и, неожиданно для себя, очутился на Борщаговке.

Уйдя с шумной Борщаговской улицы, по которой ходит скоростной трамвай, я очутился на тихой, спокойной улочке, застроенной еще в пятидесятые годы. Здесь я попытался найти кафешку, чтобы перевести дыхание, — мои силы были на исходе.

Вдруг в конце улочки показался подозрительный черный джип «кубик», катившийся мне навстречу. Его движение тормозил учебный автомобиль, а обогнать его не давал неожиданно возникший встречный поток автомобилей. Но через пару минут «кубик» вырвется на простор.

Что, если рвануть во двор следующего дома? Рана на предплечье воспалилась и болезненно дергалась, словно кто-то пытался из нее выбраться. Я увидел, как подозрительный джип остановился и из него показались два «головастика» в кожаных куртках. Так они быстро доберутся до меня. Капкан вот-вот захлопнется.

Но я собрался с силами и бросился бежать, нырнул во двор, из него — в другой. Меня качало из стороны в сторону, и я перешел на быстрый шаг. Надо придумать, как оторваться от них и где немного передохнуть.

Я увидел, как в подъезд рядом стоявшей семиэтажки с входной дверью с кодовым замком кто-то вошел и дверь начала медленно закрываться. Решение созрело мгновенно, я бросился к двери, не дал ей закрыться и вошел внутрь. Я выиграл дополнительные минуты жизни, а возможно, и шанс на спасение.

Здесь высокий цокольный этаж, и по ступенькам к лифту медленно поднимался старичок с бородкой клинышком. Легко обогнав его, я увидел в стороне от лифта проход и ступеньки, ведущие вниз. Там наверняка черный ход, подъезд проходной — то, что мне требуется! Мои преследователи, наверное, уже вошли в этот двор и ломают голову, куда я делся. Если окажусь с противоположной стороны дома, то получу неплохую фору по времени.

Однако мои надежды разрушила железная решетчатая дверь, перекрывающая черный ход. Я в ловушке! Выйти на улицу я не мог — меня сразу заметят. Двор этого дома очень длинный, и моим преследователям не надо много ума, чтобы догадаться, что я где-то рядом. Они начнут обходить подъезды, один за другим, и в конце концов обнаружат меня.

Силы покидают меня. Уже медленно поднимаюсь на площадку между первым и вторым этажом, окно которой выходит на противоположную сторону дома. Открываю окно и смотрю вниз. Слишком высоко, метров шесть будет и асфальт. У меня до сих пор побаливают связки на левой ноге после прыжка с балкона Протагона. Мне тогда повезло удачно приземлиться, но стоит ли искушать судьбу?

Я представил себя внизу, со сломанной или вывихнутой ногой, корчащегося от боли. Их наглые улыбки, когда они подойдут, хохоча и издеваясь, мочась прямо на меня, ведь я жалкий слизняк, находящийся в плену своей боли и ужаса ПРЕДСТОЯЩЕГО! Беспомощное насекомое с отдавленной ножкой.

Остается единственный шанс — уйти через крышу в дальний подъезд, но это если чердак не заперт. Бежать наверх, на седьмой этаж, нет сил. Старичок уже уехал в лифте, тем самым лишив меня нескольких драгоценных минут.

В этом подъезде мне придется провести не самые лучшие последние минуты бытия. Как ни странно, я испытал облегчение оттого, что кошмар последних дней скоро закончится. Казалось, прошла вечность с тех пор, как я лишился будущего. Каждый из предыдущих дней растянулся на годы. Установки прошлой жизни, этакие маячки, мерцающие вдалеке, — деньги, положение, мнение окружающих людей-судей, женщины, так часто тормозившие меня на жизненном пути, словом, атрибуты той жизни, — для меня потеряли ценность. Я безбилетный пассажир на поезде жизни, которого в любой момент могут высадить.

Хлопнула дверь подъезда. Меня покинула дрожь сомнений, я успокоился, лишь рука в кармане куртки крепче обхватила рукоятку пистолета, в обойме которого осталось четыре патрона. Есть еще нож, слабое подспорье в руках раненого и обессиленного человека.

Послышалось постукиванье каблучков, и к лифту стала подниматься женщина. Судьба вновь манила меня призрачностью надежды. Вызванный лифт, кряхтя всеми суставами и что-то бормоча на каждом этаже, пошел вниз. Я спустился с площадки к лифту. Молодая женщина в красном нелепом пальто, странной, светлой меховой шапочке-самопале испуганно посмотрела на меня. Карие глаза на продолговатом лице с хищным, орлиным носом, который на ее лице выглядел дисгармоничным. Если бы не этот нос, она была бы очень привлекательной.

Когда я, пропустив вперед женщину, заходил в лифт, входная дверь в подъезд начала ходить ходуном — мои преследователи уже здесь.

— Вам на какой этаж? — первым спросил я.

— Четвертый, пожалуйста. — Женщина улыбнулась усталой улыбкой.

— Извините, у вас случайно нет телефона? Очень надо позвонить. Видите ли, я шел в гости и забыл номер квартиры, — пояснил я, растягивая губы в улыбке.

— Скажите, кто вам нужен, и я подскажу. Я в этом доме живу уже очень давно и знаю всех жильцов подъезда.

— Это звучит глупо, но я знаю только ее имя — Лена. Она работает с моей женой в одной коммерческой фирме. Собственно, жена меня к ней и послала. — Женщина недоуменно на меня посмотрела, а я в ответ доверительно улыбнулся. — Жена продиктовала ее адрес, а я, понадеявшись на память, не записал и забыл номер квартиры. Дом и подъезд помню, один раз сюда жену подвозил, а в квартире не был. Память у меня специфическая: местность запоминаю, а цифры тут же из головы улетают, наверное, остался школьный синдром от уроков математики.

Лифт остановился, я вышел вслед за женщиной.

— Лена? Есть девочка, живет на четвертом с родителями, учится в школе. Но вы говорите, она уже работает?

— Мне бы позвонить, сразу все прояснится. Если бы вы были так любезны… Я быстро поговорю, это займет всего полминутки.

Женщина стояла у двери и задумчиво вертела в руках ключи, не решаясь открыть дверь. «Боится открывать, значит, дома никого нет».

Лифт вздрогнул, а с ним и я, и пополз вверх. «Выходит, мои кореши еще воюют с дверью».

— Я дам вам номер телефона, и, пожалуйста, позвоните сами и узнайте правильный номер квартиры. — Я вытащил из кармана записную книжку и начал листать, делая вид, что ищу номер телефона.

Женщина успокоилась, открыла входную дверь и сразу зажгла свет в прихожей. Внизу хлопнула дверь, и у меня екнуло сердце. Время пошло на секунды.

Я мгновенно зажал ей рот, вывернул левую руку и втолкнул вглубь прихожей. Женщину будто парализовало, она только мотала головой. Ногой захлопнул дверь и прислушался: в квартире тишина. Похоже, я был прав — дома никого нет. Прихожая небольшая, полтора на два метра, из мебели только шкаф-вешалка. Судя по планировке, квартира двухкомнатная.

Я осторожно подтолкнул женщину к входу в комнату и почувствовал, как она напряглась в безмолвном сопротивлении. Представил, как распахнулись от ужаса ее глаза. Пытаясь ее успокоить, прошептал ей на ухо:

— Не бойтесь меня, я не насильник и не убийца. Обстоятельства вынудили меня доставить вам временные неудобства.

Втолкнув в комнату, я грубовато уложил ее на софу лицом вниз, в подушку, и убрал руку, которой зажимал рот. У нее уже готов был вырваться крик, но я затолкнул ей в рот импровизированный кляп — скрученный платок. Перевернул ее на спину.

— Хотите верьте, хотите нет, но меня преследуют бандиты. Отсижусь у вас несколько часов, а затем уйду, не причинив вам вреда. У меня есть деньги. Вам нужны деньги? Считайте, что я у вас арендую кусочек жилплощади на время.

Женщина извивается, пытаясь сбросить меня с софы, вытолкнуть кляп. По всей видимости, мои слова не доходят до ее сознания. Снова переворачиваю ее на живот и крепко связываю руки шарфиком.

Свет из коридора едва проникает в комнату, создавая здесь густой полумрак. Темнота ее пугает, но в моем положении опасно включать верхний свет — не исключено, что снаружи наблюдают за окнами в доме. Оставляю ее на софе, подхожу к окну. Шторы довольно плотные, но могут пропускать свет. Я их задергиваю, становлюсь на стул и выкручиваю из трехрожковой люстры две лампочки. Женщина уже на ногах и выскакивает в коридор. Догоняю и возвращаю ее на софу. Понимаю, что это рискованно, но, чтобы ее успокоить, включаю оставшуюся единственную лампочку в люстре. Дождавшись, когда ее испуганные глаза приобрели осмысленное выражение, я медленно и с расстановкой произношу:

— Я не грабитель, не вор и не насильник. Если вы пообещаете не кричать и угостить меня чаем, то я освобожу вас. Надеюсь, мы достигли взаимопонимания?

Она кивает и больше не делает попыток освободиться. Возможно, она просто усыпляет мою бдительность и ждет момента, чтобы разорвать тишину долгим пронзительным криком, на радость моим преследователям. Я внимательно смотрю ей в глаза. Похоже, она успокоилась. Выждав паузу, я медленно произношу:

— Не пытайтесь кричать, иначе я надолго оставлю вас связанной и с кляпом во рту. Повторяю: мне нужны не вы, не ваши ценности, просто мне необходимо какое-то время отсидеться в вашей квартире. Речь идет о моей жизни, поэтому мне приходится идти на крайние меры. Если вы будете себя вести, как я прошу, то сможете спокойно заниматься домашними делами. Постараюсь как можно меньше вас беспокоить. Я пробуду у вас часа два-три. Если вы согласны на мои условия, кивните.

Женщина сразу кивнула. В ее глазах больше не метался страх, она спокойна, насколько это возможно в ее положении. Рассчитываю, что она меня правильно поняла. И с замирающим сердцем я ее развязал.

Женщина сразу села, выпрямилась, тяжело дыша. Ее длинные, светлые, собранные на затылке волосы слегка растрепались. Лицо человека может принимать разные выражения в зависимости от обстановки, освещения, бушующих чувств и многих других факторов. Если в лифте ее лицо с неумело подрисованными бровями и небрежно нанесенными румянами на щеках говорило только о рано наступившей в жизни этой женщины осени, то теперь ее щеки горели натуральным румянцем, вызванным недавней борьбой, взгляд был живым, что делало ее привлекательной. Мне вспомнилась упругость ее тела, скрытого под грубой тканью старенького пальто, когда мы, тесно прижавшись друг к другу, боролись на софе. Я поразился тому, что она, несмотря на совсем не располагающие к этому обстоятельства, смогла меня взволновать как женщина. А ее длинные стройные ноги, оголившиеся во время борьбы, выглядели очень привлекательно.

Я не сексуальный маньяк, чтобы воспользоваться ее беззащитностью. Это противоречит моим принципам. Я считаю, что применять силу, чтобы овладеть женщиной, могут только неполноценные идиоты, нравственные уроды, а таковым я себя не считаю. Все женщины, с которыми у меня завязывались близкие, интимные отношения, хотели меня не меньше, чем я их. А то, что эта женщина меня взволновала, — всего лишь каприз природы — сейчас не время и не место думать о чем-либо подобном.

Ей лет тридцать пять — тридцать шесть, возможно, меньше. На вид — рафинированная интеллигентка-ботаничка, всю жизнь неукоснительно следовавшая мертвым правилам, почерпнутым из рыцарских романов Вальтера Скотта, для которой чаепитие — событие, ритуал, а не тривиальное утоление жажды. Но что-то в ней меня продолжало волновать, возможно эротические флюиды, пробивающиеся сквозь «панцирь», который она привыкла постоянно носить, или ощущение животного страха перед грубой силой.

Женщина молча ожидала моих дальнейших указаний. Я помог ей снять пальто. Она осталась в свитере грубой вязки и длинной теплой юбке. Я устроился на диване, а она на стуле. Она напряженно следила за мной, я — за ней. Надо что-то делать, говорить, иначе мое молчание может спровоцировать у нее выплеск эмоций.

Я сунул руку в карман, достал паспорт и небрежно протянул ей. Она сразу его взяла и раскрыла.

— Будем знакомы. Я Борисенко Александр. Не сексуальный маньяк, не вор, не убийца, просто волею случая попал в скверные обстоятельства, вынудившие меня так себя вести. А вас как соизволили назвать глубокоуважаемые маменька и папенька? — Я специально паясничал, чтобы расшевелить ее, снять напряжение.

— Лариса.

— Очень приятно познакомиться. Ваше имя вам очень идет. Еще раз извините за щекотливость ситуации. — Мне было тошно от своего извиняющегося тона, но что я мог поделать? Не приставлять же к ее горлу нож и качать права? Мне лучше в ее лице иметь союзника, а не перепуганную жертву.

— Скоро придет мой муж… С приятелями, будет неудобно, если он застанет вас здесь, — покраснев, выпалила она явную ложь, а я решил ей подыграть.

Еще когда я вталкивал ее в квартиру, заметил, что тут нет ничего, что говорило бы о присутствии здесь мужчины. В прихожей стояла единственная пара тапочек, причем женских.

— Вот и прекрасно. Может, пока вы напоите меня чаем? — произнес я наигранно веселым тоном.

Она молча протянула мне паспорт.

— Это мой залог, оставьте его у себя, пока я остаюсь в вашей квартире.

Лариса удивленно повела плечами, паспорт она положила на стол между нами, как на нейтральную территорию. Я понял: взаимопонимание достигнуто.

— В квартире есть телефон. Если вы опасаетесь хулиганов, которые за вами гонятся, можно вызвать милицию, — предложила она.

— Вы правильно подметили, с хулиганами борется милиция. Но это не хулиганы, а преступная группировка, мафия. Фильмы «Спрут», «Рэкет», конечно, смотрели?

— Довольно давно, но кое-что помню.

— Тогда вы должны знать, что у мафии длинные руки, бывает, проворачивают свои делишки с помощью представителей правоохранительных органов. Поэтому я предпочитаю спасать себя сам, ибо спасение утопающих есть святое дело рук самих утопающих. Я вам очень благодарен за понимание и помощь.

— Вы комиссар Каттани? — Лариса улыбнулась, и мне показалось, что в комнате стало светлее, потому что «лед тронулся, господа присяжные заседатели!». Это меня подбодрило. Мне было просто необходимо, чтобы она так постоянно улыбалась и думала только о том, что я ей говорил, а не о том, как и почему я здесь оказался.

— Нет, скорее я пастор Шлаг из «Семнадцати мгновений весны». Мы с ним в чем-то похожи: оба не умеем ходить на лыжах.

— Тогда вы должны быть мудры и рассудительны.

— В остальном мы сильно отличаемся: я ветреный, беспутный, неряшливый и люблю поспать.

— Сон мешает вам жить?

— Нет, сон не дает мне жить. Предпочитаю все важные события жизни просматривать во сне. Сегодня отступил от привычки, и видите, к чему это привело?

— А что именно произошло?

— Пока я не готов об этом рассказать, но после третьего стакана чая все возможно, а пока я и первый не получил.

— Ах, извините, какая я невнимательная хозяйка! — воскликнула Лариса, словно я и в самом деле был гостем, и поспешила в кухню, а я как бы невзначай увязался следом.

Наша беседа, легкая и непринужденная, продолжилась, мы перешли к обсуждению современных фильмов. Глядя на ее оживленное, раскрасневшееся лицо, блестящие глаза, я не мог поверить, что не так давно она лежала связанная, с кляпом во рту на софе, дрожа от страха. Она на удивление быстро сумела переключиться, доверчиво увидев во мне не бандита-насильника, а приятного знакомого, хотя на самом деле для нее незнакомого.

«А как бы поступила Аня в подобной ситуации? — подумал я, вспомнив о жене. — Наверняка не стала бы угощать чаем незнакомца, выискивала бы любую возможность, чтобы вырваться на свободу».

Наша беседа во время чаепития имела привкус легкого флирта. Когда я разомлел от чая и варенья из крыжовника, Лариса решилась задать вопрос, который я настороженно ожидал.

— Александр, вы можете серьезно ответить: кто и почему вас преследует?

Мысленно я прокрутил множество вариантов ответа, но ни на одном из них не смог остановиться. Одни казались чересчур лживыми, другие — примитивными, третьи — сумбурными. Неужели моя фантазия исчерпалась?

— Лариса, извините, пожалуйста. Это у меня хобби — так знакомиться с понравившимися женщинами, — произнес я как можно серьезнее и виновато повесил голову.

Она, похоже, на мгновение даже поверила мне, а потом, поняв, что это розыгрыш, улыбнулась несмелой улыбкой. В этот момент кто-то позвонил в дверь.

«Выходит, она не солгала насчет мужчины, живущего здесь? Еще семейных разборок мне не хватало!» — И тут я понял, что это не так: Лариса выглядела не менее растерянной, чем я.

— Не знаю, кто бы это мог быть! — сказала Лариса, вставая из-за стола, а у меня екнуло сердце: «Мои преследователи? Четвертый этаж, отсюда я не сбегу».

Я пошел за ней, стараясь двигаться неслышно. Лариса приникла к дверному глазку, а я стоял рядом, обливаясь холодным потом.

— Кто там? — спросила Лариса и уступила мне место у глазка.

За дверью, набычившись, стояли два «шкафа» — любителя тяжелой атлетики.

— Милиция, открывайте! — гаркнул один из них.

Возможно, это и милиция, но как раз про такие ситуации говорят: хрен редьки не слаще. Я пришел в себя и отрицательно затряс головой, замахал руками, опровергая их слова. «Кому из нас она поверит?» Лариса внимательно на меня посмотрела, задумалась, опустив глаза. Я был полностью в ее власти.

— Извините, но я только что из ванны, я раздета, и мне холодно! Что вам нужно? — поинтересовалась она, и я в знак благодарности молча пожал ей руку. Похоже, ей и в самом деле было холодно — и голос ее дрожал, и сама она дрожала.

— Мы разыскиваем опасного преступника, убийцу. Есть информация, что он может прятаться в этом подъезде. Откройте, мы осмотрим квартиру!

Меня прошиб холодный пот. Интуиция мне подсказала, что важен не сам ответ, а интонация отвечающего. От напряжения в ушах даже зазвучала фуга Баха.

— У меня никого здесь нет, и я стою раздетая! — Лариса овладела собой, и в ее голосе даже прозвучали гневные нотки. — В квартиру я вас не пущу, думаю, вам достаточно моего ответа.

Она держалась великолепно, и я бы ее расцеловал, но боялся этим испортить дело.

— Мы хотели бы убедиться, что он не стоит рядом, с ножом у вашего горла. Откройте, осмотр не займет много времени!

— Я же вам сказала, что никого здесь нет и я не одета! — раздраженно повторила Лариса. — Откуда я знаю, кто вы? Почему с вами нет нашего участкового? Покажите ваши удостоверения!

— Удостоверения у нас есть, — миролюбиво произнес «шкаф» и даже вытащил из кармана какую-то книжечку, быстро махнул ею перед глазком и тут же спрятал.

— Открой нам, и мы поможем тебе одеться! — Его напарник загоготал и тут же схлопотал от товарища удар локтем по ребрам, заставивший его поперхнуться.

— Спасибо, но я не парализованная, сама управлюсь! Мне пора в ванную — разговор окончен! — твердо заявила Лариса и стала шумно удаляться от двери, а я, напротив, припал к глазку.

Похоже, Лариса была очень убедительна, потому что они стали звонить в соседнюю дверь, но и там их не пустили в квартиру. Ругаясь, они стали спускаться на этаж ниже. Видно, обход квартир они начали с самого верхнего этажа. Я вернулся в кухню, где меня ожидала моя спасительница.

— Большое спасибо, что выручили меня. Это была не милиция, — сказал я, виновато пряча глаза. Мне было неловко, ведь совсем недавно я так грубо обращался с ней, а она меня спасла в прямом смысле этого слова.

— Я была уверена, что это не милиция. С милицейскими был бы наш участковый, и они вначале должны были предъявить удостоверения и представиться.

Я вытаращил глаза, изумленный ее познаниями, подумав при этом: «Ого-го, оказывается, мы кое-что в этом понимаем!»

— Откуда вы узнали, что там не было участкового и они не показывали удостоверений, ведь в глазок смотрел я?

— Участковый не отозвался, а он меня хорошо знает. Они не представились, я слышала. — Лариса победно посмотрела на меня.

— Ваше имя Шерлок Холмс? Простите за недопустимую промашку: вы совсем не похожи на мужчину, да и скрипки у вас нет. Ну как я сразу не догадался — вы, конечно же, мисс Марпл! — Ко мне вернулось веселое, лирическое настроение. Все сложилось весьма удачно, и появилась надежда, что до утра я доживу. По крайней мере до этого.

— Неужели я такая старая? — засмеялась Лариса, но я уловил в ее голосе нотки горечи.

Я замахал руками:

— Нет! Вы юная мисс Марпл! Я вам очень благодарен!

Лариса вдруг сделалась серьезной и спросила:

— Саша, может, вы все-таки расскажете, что с вами приключилось?

Сашей она назвала меня в первый раз, и произнесено было мое имя прекрасным мелодичным голосом. И тут я с удивлением понял, что меня давно никто так не называл. Приятели и коллеги меня звали Бориско, Аня, в последние годы, — Борисенко, Татьяна — Бориско, с ударением на вторую «о». Мне пришлось немного рассказать о себе, о смерти Костика, о том, что я начал свое расследование, из-за которого за мной теперь охотятся бандиты. Я благоразумно промолчал о трех убитых мною бандитах. «Саша» — как чудесно звучало мое имя в ее устах! И еще она очень умело обработала мне рану и перевязала.

Когда время приближалось к полуночи, я собрался уходить, но Лариса этому воспротивилась. Я особенно не возражал, ведь мне некуда было идти. Не исключено, за этим домом, где я «растворился», могли вести круглосуточное наблюдение. Хотя сделать это было не так просто, дом очень большой, со слов Ларисы, в нем одиннадцать подъездов!

Лариса постелила мне на полу в своей комнате. Вторая комната была закрыта на ключ, и я уже знал, что после смерти мамы Лариса там все оставила, как было при ее жизни. О приходе мужа она больше не вспоминала, что доказывало, что его у нее нет и, думаю, никогда не было.

Между нами естественным барьером высился стол, на котором продолжал лежать мой паспорт. Я был затиснут в узком пространстве между сервантом и двумя ножками стола, лежал на жестком худом матрасе, но на хрустящих накрахмаленных простынях, под верблюжьим одеялом.

Я долго ворочался на жестком ложе, ножки стола мешали мне заснуть — они меня раздражали. Еще недавно думал, что, как только лягу, сразу же отрублюсь, но сон все не шел. Наверно, потому, что слишком был насыщен событиями этот день, который тянулся невообразимо долго. И вдруг неожиданная мысль: «Интересно, какие груди у Ларисы?»

— Саша, вы спите? — неожиданно раздался ее голос.

«Конечно нет. Вот думаю о твоих женских прелестях». Но вслух я произнес совсем другое:

— На новом месте трудно заснуть, и мысли разные лезут в голову. А скорее всего, нервы не в порядке.

— Мне тоже не спится. Вот думала сейчас о вас…

— Интересно, что именно? — После этих ее слов уж точно не засну.

— Мне кажется, вы очень хороший человек, но почему-то судьба вас жестоко наказала. В одной книжке я прочитала, что человеку воздается по праведным и неправедным его делам. Чем больше у него грехов, тем быстрее после смерти он возвращается на эту грешную Землю, чтобы еще раз пройти жизненный путь.

— В Библии есть персонаж-грешник — Агасфер, вечный скиталец. Я не прочь поменяться с ним судьбой, уж очень люблю путешествовать.

— Что вы такое говорите, Саша! Не богохульствуйте! Агасфера Господь наказал вечностью за то, что тот не имел сострадания к его сыну. — У меня больно кольнуло в сердце. — Вечная жизнь для Агасфера — наказание. Он нигде не может получить пристанища, бродя по свету на протяжении уже двух тысяч лет. Подумайте о том, что же вы неправедное совершили.

— Мне хочется жить в этом мире сейчас, а не задумываться о том, что будет в далеком или близком будущем. — «Интересно, угробить трех бандитов — это грех или праведное дело? — подумал я. — Ближайшее будущее известно: это смерть, но я не тороплю ее приход». — А вслух произнес: — Лариса, вы ведь все равно не спите?

— Пока да.

— Я вспомнил один тост-притчу на затронутую нами тему. Извините за нахальство, у вас не найдется чего-нибудь выпить?

— К сожалению, Саша, ничего такого дома не держу. Я редко кого приглашаю к себе. Для встреч предпочитаю другие места, например кафе.

— Совсем ничего, даже в лечебных целях? Спирт, например?

— Немного есть. Зачем он вам?

— Тост без вина, что речка без воды или роза без запаха. Помните, как в «Кавказской пленнице» Шурик собирал фольклор?

— Помню. Вы тоже фольклорист?

— В некотором роде. Доставайте спирт!

— Мне нужно время, чтобы одеться, привести себя в порядок. Сейчас ночь, может, лучше завтра?

— Я тоже не одет, но простыня вполне заменит тогу. Думаю, тога вам будет к лицу.

— Саша, вы взрослый человек, а тут такое придумали: простыни, спирт среди ночи! — Лариса хихикнула, по ее голосу я понял, что моя идея показалась ей забавной.

— Лариса, вы еще в постели? Тогда я иду к вам! — Я рассмеялся, услышав, как она то ли громко вздохнула, то ли приглушенно вскрикнула и зашуршала простынями. — Не бойтесь, это всего лишь шутка по мотивам телерекламы.

— Я видела эту рекламу, — сказала Лариса и добавила: — Саша, а спирта у меня нет. Есть только водка на компрессы.

— Лариса, мы идем по кругу! Давайте все, что есть: водку, ром, самогон!

— Вы водку поджигать не будете? Даете слово? А то был случай…

«Еще мгновение — и я ее задушу!», и я прервал Ларису:

— Если не желаете слушать тост, то я буду петь, причем очень громко и некрасиво. У меня ни голоса, ни слуха.

— Ой, Саша, а вы спать не хотите?

— Уже хочу, — отозвался я, обессиленно опустился на свое ложе и повернулся на бок.

Спать по-прежнему не хотелось. Воцарилось длительное молчание.

— Саша, — нарушила тишину Лариса. — Наверное, я слишком глупая?

— Лариса, вы прекрасная женщина и подарили мне второе рождение! Огромное вам спасибо и спокойной ночи! Приятных и хороших вам снов! — высокопарно произнес я.

Вдруг в темноте я увидел парящее белое привидение, которое зазвенело стеклами серванта, споткнувшись о стул.

— Саша, я пойду на кухню и сделаю бутерброды с сыром. Может, открыть консервированные огурчики? Домашние, — душевно проворковало привидение.

Я подошел к окну и чуть раздвинул шторы, рассчитывая на свет луны. Она плыла в ночном беззвездном небе, насмешливо задрав рога кверху, и ее свет практически не рассеял темноту в комнате.

— Ничего не надо. Мы будем пить по капле, ощущая лишь легкое жжение, создавая иллюзию пития. А разве иллюзию требуется заедать? — сказал я, придвинул стол к софе и, без разрешения забравшись на нее, близко придвинулся к Ларисе.

Она неопределенно кашлянула, но ничего не сказала и не отодвинулась. Сквозь простыню я ощущал жар ее тела.

Лариса встала, сходила в кухню и принесла горящую свечу, желтым огоньком развеявшую мрак. На столе оказалась также лабораторная колба, наполненная прозрачной жидкостью, и стопки, больше похожие на мензурки.

«Надеюсь, это будет не урок химии», — подумал я и разлил водку по мензуркам.

— Саша, вы обещали тост-притчу! — напомнила мне Лариса.

— Это старый нравоучительный тост для школьников выпускных классов, только вступающих в жизнь. — Больно кольнуло сердце: «Бедный мой Костик!» — В давние времена в одном городе, на одной улице, в домах, стоявших напротив друг друга, жили два человека, но не друга — Гога и Гогия.

Гога — веселый разбитной малый, радующийся жизни и получающий от нее всевозможные удовольствия, не задумываясь, преступая ради этого все заповеди христианской морали. В его доме постоянно было шумно, царило веселье.

Гогия — очень тихий и набожный человек, неукоснительно соблюдал посты, регулярно посещал церковь, держал себя в строгости, жил скромно. Исповедуясь, каждый раз с радостью убеждался, что каяться ему не в чем, ибо жил без греха. В его доме от поста и тоски даже крысы подохли.

И вот наступил тот волнующий момент, когда предстали они перед Богом в чистилище, чтобы отчитаться за прожитую жизнь. Взглянул Бог на записи о жизни Гоги, и разверзлась земля у того под ногами, и полетел он прямо в ад.

Посмотрел Бог на записи о прожитой Гогией жизни, и два пожилых, страдающих одышкой ангела поволокли того в рай, на небеса.

Проходит некоторое время, и тошно становится Гогии от райской жизни. Птицы слишком приторно поют, ходить разрешено строго по дорожкам, не дай Бог примять хоть одну травинку. Того нельзя, этого нельзя, даже хуже, чем на земле. Решил Гогия поднять себе настроение, посмотрев, как мучается в аду Гога. Выпросил у святого Петра пропуск и спустился в ад.

На первом уровне видит: кипят грешники в смоле, но нет там Гоги. На втором уровне — жарятся на больших сковородках без масла, но и там нет Гоги. Наконец открывает он дверь последнего уровня и видит зеленую лужайку, березовую рощу, Гогу, восседающего в кресле и опрокидывающего раз за разом кубок с вином, а на коленях у него сидит обнаженная красавица.

Зарыдал Гогия и бросился вон. Поднял он страждущие глаза к Богу и возопил:

— Господи, зачем же я на грешной земле во всем себе отказывал, чтобы гнить в раю от тоски, а Гога как на земле безобразничал, так и здесь ни в чем себе не отказывает?

Сжалился над ним Бог и молвил:

— Не заметил ты, Гогия, двух существенных деталей: у кубка имеется дырочка, через которую вино вытекает, прежде чем Гога успевает его выпить, а у женщины как раз нет сам понимаешь чего.

Так выпьем, Лариса, за эту грешную землю и жизнь на ней! Будем радоваться тому, что есть, не задумываться о том, что будет. Потому что нас уже не будет или то будем не мы!

— Плохой тост, — неожиданно сказала Лариса, пригубив из мензурки.

— Почему? — удивился я, осушив мензурку до дна и ничего не почувствовав, словно там была не водка, а вода.

— В этом тосте ощущается безысходность. Из той книжки, о которой уже упоминала, я узнала много интересных и оптимистических рекомендаций. Книга очень серьезная — синтез религиозных учений в свете современной философской мысли.

— Вам нравится философия? — не скрывая удивления, спросил я.

Для меня было странно, что эта женщина, нелепо одетая и неумело раскрашенная, похоже, очень одинокая, находясь в одной комнате со здоровым, не лишенным привлекательности мужчиной (это я о себе), пытается вести разговор на серьезные темы. Интересно, когда она последний раз была с мужчиной в интимных отношениях? Не удивлюсь, если очень давно. Мужчины, подобно пчелам, активно реагируют на запахи и цвета, а Лариса словно отгородилась от внешнего мира невидимой, ею созданной броней. Возможно, если кто-то и пытался за ней ухаживать, ему препятствовало ее стремление соблюсти некие приличия, из-за чего она постоянно переносила все на следующий раз. А ведь следующего раза может и не быть… Даже в полумраке, при огоньке свечи, она избегала встречаться со мной взглядом.

— Мне нравятся серьезные книги, в частности по философии, истории, — ответила Лариса.

— Тогда вы очень мудрая женщина! — Помимо моей воли в моих словах прозвучал сарказм.

Лариса смутилась, и я почувствовал, что взаимопонимание, возникшее между нами, рушится.

— Извините, Лариса, я лишь хотел сказать, что «философия» с древнегреческого переводится как «любовь к мудрости», а так как вы увлекаетесь ею, то должны быть мудры.

— Реализовать полученные знания не каждому удается. Мудрость и счастье порой находятся на разных полюсах. Мне кажется, что под мудростью вы подразумевали совсем другое…

К моему удивлению, после этих слов она задала мне банальный вопрос, обычно интересующий женщин больше, чем наличие у мужчины ума:

— Вы ведь женаты?

— Пока да, — чистосердечно признался я.

— Что значит «пока»? — заинтересовалась она.

— Это значит, что по паспорту «да», хотя на самом деле уже «нет». Смерть сына, как я вам уже рассказывал, окончательно сделала нас чужими людьми. — У меня запершило в горле, а в глаза будто сыпанули песка.

— Давайте помянем тех, кого с нами нет, я недавно лишилась мамы, а вы потеряли сына, — неожиданно предложила Лариса. — Царство небесное, пусть земля им будет пухом!

Мы выпили не чокаясь. Я сразу вновь наполнил стопки, Лариса не возражала.

Я по-прежнему не чувствовал крепости водки, пил ее, как воду. Воспоминания о близких, безвременно покинувших нас, настроили нас на минорный лад, молчание затянулось.

— Но жизнь продолжается, — нарушил я тишину. — У каждого своя судьба, никто не знает, сколько ему отмерено. И мы там будем… — и я, подняв стопку, снова выпил не чокаясь. Лариса, помедлив, только пригубила. — Возможно, мне не придется этого долго ждать, — добавил я и поспешил наполнить стопку.

— Вы сгущаете краски, Саша. Как говорят, будет день, и будет пища. Завтра утром вы преспокойно поедете домой и…

— У меня нет дома! — прервал я ее. — У меня уже ничего нет. Я лишился всего, даже права на дальнейшую жизнь. Сейчас я подобен зайцу, которого окружили охотники, и они подходят все ближе.

«Тьфу ты черт, что я говорю?! Я не заяц, а раненый волк, лис — словом, не безобидный зверек».

— Саша, все будет хорошо! — Лариса накрыла горячей рукой мою, холодную, будто мертвую.

— Да ничего уже не будет у меня хорошего! — взорвался я, вырвал руку, и тут меня понесло.

Я рассказывал ей о своей жизни, ничего не скрывая, ничем не оправдывая свои поступки, — никогда не думал, что подобное самобичевание может принести облегчение душе, но мне стало легче. Наверное, это произошло из-за того, что мне пришлось так много лгать в жизни, что правда стала для меня диковинным блюдом.

Пугливый огонек свечки, колеблемый сквозняком, создавал бесконечно изменяющийся театр теней, участниками которого стали и мы. Глаза Ларисы завлекали своей загадочной глубиной. Белый пододеяльник, в который она укуталась, почти сливался с белизной кожи ее несмело открывшейся груди. Волосы, которые в начале нашего знакомства, если это можно так назвать, были скручены в нелепый тугой пучок, перед сном были освобождены и собраны в небрежную «ракушку». Растрепавшись, они добавляли ей привлекательности.

— Распусти волосы, — неожиданно для себя попросил я.

Ее руки тотчас же коснулись «ракушки», и поток темных в полумраке волос упал ей на плечи.

— Ой, а зачем? — спохватилась она.

— Так тебе больше идет, — пояснил я, чувствуя непонятную власть над этой женщиной-девушкой, то ли от выпитого, то ли от своего внутреннего состояния.

Она вздрогнула от удовольствия, мои слова ей понравились.

— Саша, давайте я пожарю яичницу, а то вы бутерброды не едите, — предложила она.

— Я уже перешел на «ты», а ты все выкаешь. Яичница отменяется, чтобы тебе легче было перейти на «ты», мы выпьем на брудершафт, — твердо заявил я.

— Я уже так много выпила, может, не надо? — робко произнесла она.

— Для брудершафта нужно совсем немного водки, капельку. А вот если после этого кто-то выкнет, ему полагается брудерштраф — граненый стакан, полный теплой водки! — хозяйским тоном изложил я правила игры.

— Бр-р! — Ларису передернуло. — Вообще-то я водку не пью. Не знаю, почему я поддалась на ваши уговоры и уже столько выпила.

— Я был исключительно настойчив и нагл, просто до безобразия, а ты не захотела обидеть меня своим отказом, — пояснил я, вручая Ларисе стопку с водкой. — На брудершафт!

Подняв свою стопку, я просунул руку под руку Ларисы и выпил до дна.

Выпив, она поморщилась и даже помахала перед своим личиком рукой, словно в водке прибавилось градусов. Я припал к ее губам и крепко сжал ее в объятиях. Поцелуй затянулся. Несмело, словно это было для нее в первый раз, она ответила на него, и я почувствовал, как она задрожала и с плеч сполз пододеяльник. Она уперлась ладошками в мою грудь и высвободилась из объятий.

— Ой, я чуть не задохнулась, — пояснила она, тяжело дыша и пытаясь вновь закутаться в пододеяльник.

Обнимая ее, я ощущал, как пылает ее податливое тело, как напряжены небольшие упругие груди нерожавшей женщины. Я, нахохлившись, сидел рядом с ней, ощущая жар, исходящий от ее тела, и захлестнувшие меня чувства требовали проявить активность по отношению к этой женщине. Мне безумно захотелось сорвать с нее покрывало и припасть к ее телу, покрывая поцелуями такие манящие груди, но благоразумие еще сдерживало меня. «Что ты будешь делать, если она не захочет этого и поднимет крик? Выставит меня за дверь? Ведь я могу лишиться ее доверия».

— Саша, как вы думаете, который сейчас час? — промолвила она, чуть отодвинувшись от меня, похоже, почувствовав, какие флюиды от меня исходят.

— Брудерштраф! — обрадовался я и взял в руку бутылку водки.

— Ой, не надо водки! — взмолилась она.

— Не надо так не надо, — согласился я, послал благоразумие к черту и заключил ее в объятия, впившись в губы, словно боялся, что появятся два добрых молодца и будут меня отдирать от нее. Молодцы не появились, она смелее стала отвечать на мои поцелуи.

Тяжело дыша, мы опрокинулись на софу, и мои руки устремились в путешествие по ее обнаженному телу.

— Не надо, не надо! — робко просила она, но в то же время ее руки крепко прижимали меня к себе.

Она замолкла, и мы отдались нахлынувшей страсти. Несмотря на пережитые за день волнения, я заснул, только когда стало сереть за окном.

Телефонный звонок сбросил меня с софы и погнал с закрытыми глазами на звук, и спросонья я чуть было не взял трубку. Вернувшееся сознание сообщило мне, что нахожусь в чужой квартире и никакого отношения к телефонному звонку иметь не могу. Я вовремя отдернул руку от трубки, словно она была раскалена.

Телефон смолк, а я вернулся на софу, под толстое одеяло. Воздух в комнате был прохладным, а под одеялом было тепло. Хотелось есть, пить, курить и еще кое-чего. Если первые три желания можно было усилием воли подавить, то последнее требовало удовлетворения немедленно. Я вскочил, скрипя суставами и стуча зубами от холода, и помчался проверять, как функционируют удобства в квартире.

Через час, чисто вымытый и полностью одетый, но не бритый, я дожевывал ночные бутерброды с сыром и приготовленную яичницу. Записка на журнальном столике была лаконична и давала простор для фантазии:

Буду после шести. Лариса.

Предлагала она мне убраться из ее квартиры до шести часов или, наоборот, дождаться ее, было непонятно. Исходя из того, что она не разбудила меня перед своим уходом, чтобы выставить за дверь, я мог спокойно отдыхать до ее прихода, тем более что мне некуда идти. Дома меня, по всей видимости, ждали — если не милиция, то бандиты уж наверняка. Надо бы предупредить Аню, чтобы несколько дней пожила у подруги, пока накал страстей не уляжется, чтобы она не попала им под горячую руку.

С Ларисиного телефона звонить неразумно — это пока единственное безопасное место для меня, и я ничем не должен выдать свое местопребывание. Можно было бы выйти на улицу и найти таксофон, но, зная, что на меня объявлена охота, и помня, что вчера я чудом спасся, делать это я очень не хотел. К тому же, если я выйду на улицу, то как попаду обратно в эту гостеприимную квартиру? Вновь ждать в промерзшем подъезде? А если бандиты здесь до сих пор ведут наблюдение? Придет Лариса, тогда и позвоню, с Аней ничего не произойдет, им нужен я, а не она.

Я разделся и юркнул под одеяло.

3.4. Хандра

Проходит день за днем, а я все живу у Ларисы. Вечером она приносит продукты, мы вместе готовим ужин и мой завтрашний обед. Впрочем, в основном готовлю я, а она занимается уборкой и мытьем посуды. С плитой, как я заметил, она не особенно дружит. Мне по жизни везет на женщин, которые не любят и не умеют готовить, перекладывают это на меня. Пока в прошлой жизни была жива теща, проблем с приготовлением обедов, завтраков не возникало, а когда ее не стало, я осознал, что Ане, может быть, в силу ее профессии — учителям постоянно не хватает времени — это совершенно чуждо. Поэтому в выходные дни я по возможности готовил сам, оставляя ей другие домашние дела.

Подобное происходило и у Ларисы. Осознав, что ее «бутербродный стиль жизни» для меня неприемлем, я предложил использовать свои кулинарные наклонности, тем более что нашел у нее дома кучу поваренных книжек ее покойной мамы. В остальное время обычно валяюсь на диване, читаю книжки и смотрю телевизор. Ане так и не позвонил — улица по-прежнему внушает опасность. Да и неудобно перед Ларисой: попросить ее купить мне телефонную карточку, чтобы я позвонил жене? Заметно, что она ревнует меня к Ане, поэтому в разговоре стараюсь не упоминать о ней. Аня сама справится с проблемами. Несмотря на ее обманчиво хрупкий вид, у нее железная воля. Не сомневаюсь, что если бандиты к Ане пришли, то она сказала обо мне все, что думает и что выгнала меня. На вид она тихоня, а внутри у нее черти сидят!

Лариса не расспрашивает о моих дальнейших планах, как долго собираюсь у нее жить. Существующее положение вещей ее вполне устраивает, и она прямо расцвела за это время. Попалась мне любопытная старая книженция «Записки следователя». В ней рассказывается история одного персонажа, схожая с моей: тот прятался у женщины на протяжении двадцати лет, скрываясь от соседей и властей. Неужели и мне уготована подобная участь? Правда, клетка у меня более комфортная, и не приходится в дневное время находиться в сундуке с дырками для поступления воздуха. Не хочу задумываться о будущем: живу как живу, а там как Бог даст. Скучаю.

Уже прошло больше двух недель, как я здесь. Накопившееся раздражение раздирает меня на части, могу взорваться из-за пустяка, но стараюсь сдерживаться в присутствии Ларисы. Неизвестность давит на психику, как признаки приближающейся издалека бури заставляют трепетать рыбака на утлой лодчонке среди бескрайней водной глади. Буря может пронестись мимо, а может попугать-покатать на водных вершинах или раздавить, отправив на дно. Борясь за жизнь, находясь уже длительное время в пугающем неведении, я в глубине души готов к тому, что буря грянет. Будь что будет, только не эта гнетущая неизвестность!

Мое положение схоже с мертвым штилем на море, мнимое спокойствие в любой момент может смениться шквалами смертоносного шторма. При всем при этом я не боюсь смерти. Это не бравада, а глупость. Не могу себе представить, что в какой-то миг перестану существовать и исчезнет мое «я». Иногда кажется, что бандиты обо мне забыли и что я безуспешно прячусь от самого себя. Мое положение напоминает анекдот про неуловимого Джона, которого длительное время никак не могут поймать, потому что он никому не нужен. А нужен ли я кому-нибудь?

Возможно, ответ есть у Ани. Достаточно позвонить ей и узнать, ищут ли меня и кто именно — бандиты или милиция, а может, и те и другие?

Связала ли милиция меня с тремя трупами? Если нет, то у меня остается шанс, отлежавшись в какой-нибудь норе, через несколько лет вновь вернуться к нормальной жизни. Бандитская машина страшна своей беспощадностью, но ее можно обмануть, а время и бандитские разборки сделают свое дело. А вот правосудие страшно своим неумолимым, бюрократическим, вневременным постоянством.

Уже заканчивается третья неделя, а я все еще у Ларисы. У меня ощущение, что я переживаю новое рождение своей личности, своеобразную реинкарнацию в течение одной и той же жизни. Образы той, прошлой, жизни начинают тускнеть, терять реальные очертания и приобретают видимость сна. И если в прошлом что-то и происходило со мной, то только во сне.

Время прекратило свой неумолимый бег и стало топтаться на месте. Желая себя чем-нибудь занять и найдя у Ларисы чистую тетрадку, я решил описать в ней, что со мной произошло. Вглядываясь в недалекое прошлое, пытаюсь вспомнить те чувства, мысли, которые тогда обуревали меня, чтобы воссоздать их на бумаге.

Мои отношения с Аней были затянувшейся ошибкой, когда два чужих человека на протяжении длительного времени обречены терпеть друг друга. Именно эта обреченность вызывала у нее всплески отрицательных эмоций, а у меня — желание бежать в никуда, искать приключений в отношениях с другими женщинами. Судьба в очередной раз посмеялась надо мной, вначале все отняв, но в итоге подарив знакомство с Ларисой. Неужели только для того, чтобы мне вновь было что терять?

Мы, беседуя, сопереживаем друг другу. У нас много общего: мы с удивлением открываем, что ходили по одним и тем же улицам, делали покупки в одних и тех же магазинах, учились в одном вузе, сбегали с занятий в одни и те же кинотеатры и на дискотеки, но только сейчас провидение подарило нам возможность познакомиться друг с другом.

Единственное, за что я проклинаю судьбу, так это за трагическую смерть моего сына. Сейчас он лежит в темноте под двумя метрами земли, среди корней деревьев, и в моем воображении возникает извивающееся белое безглазое существо, состоящее из множества колец, впившееся в плоть моего сыночка. Я не буду больше трогать свое прошлое — это пустая затея! Только настоящее ныне принадлежит мне, только сегодня! До завтра надо дожить, и тогда оно все равно будет «сегодня». Знает настоящую цену жизни только тот, кто познал смерть. И это — я.

Возвращаясь домой, Лариса увидела двух подозрительных парней, активно беседующих со всепогодными старушками возле подъезда. Старушки пронзили ее, будто рентгеном удвоенных стеклами глаз, а парни приняли отрешенно-безразличный вид. Ларису это встревожило, и она поделилась своими опасениями со мной. Я понял, что нельзя терять ни минуты, так как это была разведка, по результатам которой можно ждать непрошеных гостей. Когда? В любой момент.

Не слишком ли большое значение я придаю своей персоне? Кто или что я для бандитов? Для них я только оса, ужалившая сдуру и теперь подлежащая уничтожению. Разве что еще содержимое кейса притягивает их к моей персоне. А для доблестных органов — потенциальная галочка, процент в раскрываемости преступлений. То, что я раздавил гадин, которые причиняли вред государству в целом и отдельным гражданам, не зачтется. Я преступник, у меня руки по локоть в крови!

Иногда я вижу ту троицу в своих снах, и лица у них расплывчаты, неузнаваемы, но я все равно знаю, что это они. Умирали они по отдельности, а снятся вместе. Наверное, это к дождю. Хотя какой дождь зимой?

Лариса предложила мне спрятаться на ее даче в Осокорках. Она посетовала на то, что очень редко бывала там в последние три года и там царит запустение. С ее слов, обычно в зимнее время дачу облюбовывают бомжи, и все, что можно было украсть, уже украдено, а прошлой зимой даже калитку утащили. Для меня возник прекрасный предлог немедленно отправиться к отцу в Белоруссию, но я выбираю дачу. В глубине души понимаю, что это не лучший вариант: если Лариса теперь под подозрением, то сообразить, что я скрываюсь на ее даче, не составит большого труда. Но мною овладела апатия, атрофировалось чувство самосохранения. Будь что будет!

Лариса приготовила две большие сумки, в которые сложила три теплых одеяла, постельные принадлежности и продукты. Сумки оказались громоздкими, и я их забраковал, уменьшил количество вещей на треть. Лариса взяла ключ от чердака у дворника, и мы пробрались в другой подъезд, возле которого уже ждало заказанное такси. На нем мы поехали в сторону, противоположную той, что нам было надо. До дачи добирались с пересадками, на нескольких маршрутках.

По лицу Ларисы можно было понять, что все эти попытки запутать следы здорово влияют на ее нервную систему и что она уже не сомневается, что за нами гонятся полчища вооруженных бандитов, но продолжает стойко держаться. Предполагаю, что она даже книжки про опасные приключения не любит читать, предпочитая им любовные романы.

А я, предпринимая эти меры предосторожности, понимал, что они бесполезны и годятся лишь для самоуспокоения.

Дача Ларисы находится в окружении ей подобных стандартных небольших дачек, какие строили в начале семидесятых годов. Это одноэтажный домишко с открытой деревянной верандой с облупившейся краской и с высоким цоколем. От дачи метров сто до Днепра, и я не удержался, бросил вещи у забора, помчался к воде. Несмотря на мороз, лед на реке находился только у берега, а дальше темнела вода. Видно, в этом месте глубоко и довольно быстрое течение.

Я вздохнул. Летом бы здесь пожить-порыбачить! Впрочем, я не отказался бы и от зимней рыбалки, хоть никогда на ней не был, но не судьба.

Что ожидает меня здесь? Холод, насморк, прозябание сутками за закрытыми ставнями. Прятаться и ждать. Сколько и чего ждать, я не знаю. Ясно одно: порвав с прошлым, я не имею никаких видов на будущее, скрытое за призрачной дымкой.

Надо наконец позвонить Ане и выяснить, как обстоят дела, но не могу себя заставить сделать это. Она ниточка, связывающая меня с прошлым, от которого я хочу скрыться.

— Лариса, не подскажешь, поблизости таксофон есть?

— Здесь кругом дачи. Ближайшие таксофоны возле автобусной остановки, как идти к метро. Тебе надо срочно кому-то позвонить?

Я заметил, что она напряглась: понимает, кому я хочу позвонить.

— Нет. Время терпит. Просто хочу знать, где единственная связь с внешним миром. Кстати, как мы будем общаться с тобой, если не по телефону?

— Я думала приезжать к тебе после работы.

— В таком случае не следовало мне сюда перебираться. Какая разница, нахожусь я у тебя дома или ты будешь вечерами ездить сюда? Если наши подозрения верны, то бандиты обязательно за тобой проследят, а место здесь очень для них удобное, никаких свидетелей. То, что им нужно!

— Не волнуйся, я буду очень осторожна. Через два дня я приеду после работы, привезу продукты. Может, то были и не бандиты и я зря испугалась?

— Все может быть. Продукты мне будут нужны, поэтому приезжай в будний день днем, так будет безопасней. Не думаю, чтобы они торчали сутками возле твоей работы. А вот к окончанию рабочего дня могут подъехать и проследить за тобой.

— Хорошо, я буду отпрашиваться, — согласилась Лариса.

Мы стояли на веранде, но Лариса не спешила отпирать дверь.

— Открывай, мы долго будем тут стоять? — поторопил я ее.

— Хорошо, — неизвестно с чем согласилась Лариса.

Вдруг она стала на скамейку, потом на перила, а с них ловко, как альпинист, взобралась на балкончик, находящийся метрах в двух с половиной от земли. Это произошло очень быстро, а значит, было для нее делом привычным.

— Что ты делаешь? — поразился я. — Если необходимо туда забраться, почему ты не поручила сделать это мне?

— Лучше я сама, — запыхавшись, сказала она с балкончика. — Балконные двери я открываю ключом, а входная дверь закрыта на засов изнутри. Небольшая хитрость против грабителей. Вначале меняла сломанные замки, но так надежнее, — пояснила Лариса и скрылась внутри. Через несколько минут она открыла входную дверь и впустила меня.

— Неужели срабатывает? — удивился я.

Я оказался в кухне с дровяной печью и газовой плитой.

— Все ценное было украдено до того, как я придумала эту хитрость. Если бы ты попал сюда несколько лет тому назад, когда моя мамочка была здорова, ты бы увидел, как здесь все ухоженно. У нас росли самые красивые розы, все соседи приходили полюбоваться и просили черенки. В саду росли вкусные яблоки, груши… — у Ларисы в глазах заблестели слезы. — А теперь все запущенно по моей вине.

— Все в этом мире преходяще, как и мы с тобой. Неизвестно, сколько нам отведено времени, так что печалиться о розах, грушах и украденной калитке не стоит.

— Я вспомнила свою мамочку, она была такая красивая! Ты дома видел ее портрет? Его нарисовал карандашом один ее поклонник, но в жизни она была во много раз лучше. Отец был ревнив и не любил этот портрет. Мама рассказала, что после войны, ей было только шестнадцать лет, она попала на экскурсию в пещеры Печерской лавры. Там было темно, все шли со свечками.

— Сейчас там тоже ходят со свечками, — вставил я.

— Она шла в самом конце группы, — продолжила Лариса. — Задержалась, что-то рассматривая, и тут неожиданно из бокового прохода появился монах. Схватив ее за руку, стал тянуть в темноту. Она испугалась, а кричать не может, словно парализовало горло. С неимоверными усилиями она прохрипела что-то нечленораздельное. В этой группе был мальчик, которому мама нравилась. Увидев, что она отстала, он забеспокоился и пошел ей навстречу. Видит, мама что-то силится сказать и не может, а монах, заметив мальчика, скрылся. Вот такая история с ней приключилась.

— Твоей маме очень повезло, — сказал я, скрывая усмешку. — Я знал женщину, а та знала другую, а та третью, так вот с четвертой женщиной приключилась точно такая же история и ее затянули в келью, где она прожила два года с монахом. Только когда монастырь ликвидировали, она получила свободу. После этого она не могла говорить, выходила гулять на улицу лишь в ночное время и когда не светит луна.

— Какой ужас! — прошептала Лариса. — Как моей мамочке повезло!

— Очень повезло! — подтвердил я, хотя всю эту историю только что выдумал. Почему люди с темнотой и подземельями связывают только жуткие истории, адреналинящие кровь?

— Саша, если будешь спускаться в подвал, будь очень осторожен. Один человек обещал мне поменять выключатель, старый снял, а новый так и не поставил. Там торчат оголенные провода под напряжением. Смотри, случайно за них не схватись.

— Мне в подвале делать нечего. Если привезешь новый выключатель, я сам его поставлю.

— Не надо, Саша. Потом приглашу электрика, он все сделает. Мне посоветовали поменять проводку.

— Как хочешь.

Лариса пробыла со мной до утра и поехала сразу на работу. Когда остался один и ощутил еле заметное движение времени, тоскливость ожидания и постоянный страх, что меня здесь обнаружат, я полностью отдался написанию дневника с того дня, как произошел перелом в моей жизни. Это меня отвлекало и немного скрашивало одиночество.

Здесь страх идет за мной по пятам, напоминая о себе даже в дневное время. Боюсь, что меня заметят изредка наезжающие на свои участки соседи и, приняв за вора, вызовут милицию. Боюсь, что бандитам уже известно место моего пребывания и они ждут удобного момента, чтобы схватить меня. Боюсь ночной темноты с ее непонятными звуками, самопроизвольным скрипом половиц, качающимися ветвями за окном, странными снами. Сны снятся ужасные и мгновенно испаряются из сознания, как только проснусь, оставляя тяжелый осадок.

Случайно узнал, что Лариса ходит к психотерапевту, у нее был нервный срыв, подробностей не знаю. Она ничего не говорила об этом, хотя в остальном предельно откровенна со мной. По утрам записывает сны, считая, что, правильно истолковав сон, может предугадать грядущие события. Интересно, что кроется в моих снах?

Я нахожусь в пещере-доме с огромным количеством комнат, расположенном высоко в горах. К нему ведет дорога-серпантин по чуть ли не отвесному склону. В доме множество людей, мечущихся в панике, они обречены. По единственной дороге с минуты на минуту должен явиться Враг — четвероногие, обросшие шерстью, кровожадные существа размером с небольшого медведя, их несметное количество. Сопротивляться, бороться с ними бесполезно. Единственное спасение — спрятаться. Я бегу по анфиладе комнат, сворачиваю в боковой проход и оказываюсь в небольшом помещении, где обнаруживаю замаскированную дверь, через которую попадаю в следующую комнату. Там, за стеллажами с красочными жестяными банками, снова нахожу следующую дверь. Так перехожу из комнаты в комнату, за мной увязалось несколько человек, но они мне ни к чему — могут привлечь внимание Врагов. Однако я не могу избавиться от них. Наконец через дверь-окно, разбив стекло, выхожу на карниз. «Здесь можно будет укрыться, спрятаться от кровожадных существ», — радуюсь я. Вдруг вижу, что, сделав круг, я снова оказался возле входа и теперь еще более незащищенный, чем когда был внутри. Выход один — прыгнуть в пропасть, рассчитывая попасть на густую крону высокого дерева, растущего на склоне, и укрыться среди ветвей. Я готовлюсь прыгнуть.

Тут я проснулся. О каких опасностях предупреждает меня этот сон? Что может быть хуже того, что уже произошло?

Все чаще и чаще меня одолевают мысли, что все это уже происходило со мной и я иду по второму кругу. Может, я начал сходить с ума от всего этого? По крайней мере, тот странный сон из детства, который повторно мне приснился накануне гибели Костика, удивительным образом соответствует моей встрече с Ларисой. Во сне я от кого-то бежал, спасение мне могла дать женщина, оказавшаяся со мной в лифте. За исключением мелких деталей, все так и произошло!

Неужели наша жизнь подобна колесу, которое, делая круг, возвращает нас в исходную точку? А если нет, то как объяснить эти пророческие сны? Может, в них происходит искусственная конструкция предстоящих событий, под которые мы затем подгоняем свою жизнь? Или это мой мозг выдал возможный вариант развития событий и он совпал с действительностью?

От посторонних глаз меня скрывают ставни на окнах, и я нахожусь в темноте круглые сутки. Единственное развлечение, которое у меня осталось, — это писать в дневнике и спать. Я даже не ожидал от себя, что могу так много спать. Иногда проскальзываю через небольшой коридорчик в соседнюю комнату. Там пробивается луч дневного света сквозь неплотно подогнанные ставни, и я им любуюсь. Вскоре мне это надоедает, и я залезаю на чердак, осторожно рассматриваю в небольшое окошко замерзшие берега реки, всматриваюсь вдаль, пока сам не замерзаю. Возвращаюсь обратно к лучику дневного света, пробивающегося через щель.

Обнаружил у себя удивительное свойство: могу долго смотреть на этот лучик и ни о чем не думать, впадая в оцепенение. Моей повседневной действительностью все больше становятся сны, в которых я живу по-настоящему, а в реальной жизни влачу существование и жду, жду, жду непонятно чего.

Жизнь дачного отшельника в зимний период и ведение дневника помогли в воспоминаниях коротать время. Этими записями стараюсь скрасить свое одиночество. Возможно, в какой-то момент, когда навалится хандра, я сожгу эти записи, как выбрасывают в мусорное ведро надоевшую сломанную игрушку.

Время течет здесь безобразно однообразно: лежу, пишу, сплю, жую, тупею, извожу себя дурацкими мыслями. Сегодня я закончил запись недавних событий и стою перед дилеммой: углубляться в более ранние или заняться духовным самобичеванием?

3.5. Город

Сегодня из-за этой тупой, монотонной жизни я сорвался и решил поехать в центр города развеяться, а там будь что будет. Люди, я соскучился по вам! Мне не хватает ритма мегаполиса с толпами людей, потоками автомобилей. Я одичал от тишины и одиночества, возненавидел дневник, и мне недостаточно редких посещений Ларисы. Удивительно, но человеку, оказывается, необходимо, наряду с едой и питьем, общение с себе подобными.

В предыдущие дни я многократно проигрывал в воображении этот поход, размышляя о доступных способах маскировки. За месяц проживания у Ларисы я отрастил небольшую бородку, полностью сменил одежду, изменил прическу. Говорят, что можно изменить цвет глаз, используя цветные оптические линзы, но их у меня нет. Оставлю эту затею на будущее, а пока воспользуюсь очками с затемненными стеклами. Посмотрев на себя в зеркало, решил, что с этими очками зимой больше привлеку к себе внимания, чем без них, и зашвырнул их куда подальше.

Когда я покинул дачу, внутри меня оркестр заиграл торжественный марш, и радость продолжалась ровно до таксофона. Увидев его, я решил позвонить Ане, но внутренний голос отговорил меня от этого, приведя веские доводы: я беглец, изгой! И сразу окружающий мир сбросил праздничные покрова, все стало серым, блеклым, обыденным и главное — враждебным. Происшедшая трансформация так подействовала на меня, что я чуть не повернул обратно, к даче, но удержался.

Войдя в метро и увидев милиционера возле дежурной, я испугался и чуть было не бросился бежать прочь, но взял себя в руки, купил жетончики, направился к турникету. Милиционер скользнул по мне безучастным взглядом и что-то сказал дежурной. Та рассмеялась, вызвав у меня раздражение, — во мне они увидели клоуна?

Спустился по лестнице на перрон, воспринимаю только шумы, звуки. Рядом со мной двое мужчин ведут разговор, но их речь для меня бессмысленна — лишь набор звуков. Очень долго нет электропоезда, и я нервничаю. Я воображаю, что милиционер, продолжающий весело болтать с дежурной, вдруг хлопает себя по лбу: «Я понял, почему физия того бородача мне показалась знакомой — он в розыске как особо опасный преступник!» И вот-вот завертится правоохранительная машина, и на каждом выходе из метро меня будут ожидать. Метро — капкан! Надо было идти на трассу, ловить частника и с ним ехать в город.

Одна часть меня лихорадочно требует срочно покинуть подземку-ловушку, другая утверждает, что уже поздно. А своими передвижениями я уж наверняка привлеку внимание милиционера.

Людей на станции прибавляется, и чем их больше, тем мне становится спокойнее. Длинный перрон чем-то напоминает зал сказочного дворца Снежной королевы — громадный, он поражает своей холодной красотой. Декоративные фонтанчики[6] с пересохшими глотками, которые не видели воды, наверное, с момента пуска станции, отрешенно уставились в потолок.

Приходит электропоезд, следующий через центр города. Цель моей поездки немного расслабиться, посидеть в каком-нибудь баре, выпить. На четвертой станции выхожу, поднимаюсь наверх и звоню по таксофону Ларисе — хочу предложить ей составить мне компанию, но ее еще нет дома. Ненавижу быстрые, лихорадочные гудки, когда линия занята, и безразлично-заторможенные, когда никого нет дома, ибо ожиданием за последнее время я насытился вдоволь.

А если взять и позвонить Татьяне? Интересно, какой бы у нас получился разговор? Вспоминаю ее холеное белое тело с небольшими, девичьими грудями, изогнувшееся в порыве страсти. Я обнимал его множество раз, но воспоминания о последней встрече в подъезде жалят в сердце.

Бреду бездумно, радуюсь, что вырвался из застенка, и незаметно для себя оказываюсь на Крещатике. С удивлением замечаю множество людей, спокойно передвигающихся по проезжей части в обе стороны. Не сразу до меня доходит, что сегодня выходной и улица перекрыта для автотранспорта. Бегущее световое табло рекламы на фасаде дома сообщает, что сегодня суббота, в городе гастролирует Александр Меньшевиков со спектаклем «Кухня». «Может, пойти на спектакль?» Есть деньги, время, но нет настроения.

Куда себя деть, чем развлечь? Вдруг подлая мысль гонит в кровь адреналин — сегодня выходной, где же тогда Лариса? Почему меня не проведала? Впрочем, я же сам запретил ей приходить ко мне по выходным.

Неужели я ее ревную? Глупо. Впрочем, ни мужчина, ни женщина не терпят пустоты рядом с собой и инстинктивно стараются ее заполнить. Вот даже Аня… Почему я до сих пор не позвонил ей? Ведь столько раз собирался и тут же придумывал причины, чтобы не делать этого.

Аня изменяла мне, с ее слов, давно. А я был слеп, ничего не замечал. Впрочем, все в прошлом, к которому нет возврата. Теперь эта тема для меня — табу.

Надо позвонить Ане и узнать, кто меня спрашивал и по какой причине. Без этой информации я подобен слепому и нахожусь в плену фантазий. Вижу будку с таксофоном, но прохожу мимо.

Меняю в обменном пункте часть долларов, найденных в портмоне Калгана, и чувствую себя богачом. По выработанной привычке прикидываю, надолго ли мне их хватит при скромном образе жизни? Тут же смеюсь над собой: сейчас я в том положении, когда есть только сегодня, а завтра может и не наступить!

У меня такое настроение, что хочется весело покутить, а это непросто сделать в одиночестве и когда необходимо быть осторожным. Мне требуется общество, пусть только за соседними столиками.

Справа от меня сияет всеми цветами радуги реклама казино «Красный лев». Там должен быть бар, почему бы не зайти и не выпить бокал коньяку? На мгновение задерживаюсь, но прохожу мимо. Мишурный блеск казино, где пытаются обмануть Судьбу, мне чужд. И там я могу встретить бандитов и получить «фейсом об тейбл». Мне хочется другой обстановки, где я мог бы чувствовать себя более свободно.

Я покидаю Крещатик и петляю по лабиринту улиц без особой цели, никак не могу найти место для намеченного отдыха. Длительное заточение вдали от людей сделало свое дело — я соскучился по толпам людей и потоку автомобилей! Жадно рассматриваю идущих навстречу женщин, молодых и красивых. Внутренний голос, во время моего заточения на даче постоянно звучащий набатом, напоминая об опасности, здесь почему-то смолк, так что мне вполне комфортно.

Погода настраивает на лирический лад. Уже сгустились сумерки, и падает лапатый, пушистый снег. Хочется выпить, и непременно коньяка. Захожу в знакомую уютную кафешку на Пушкинской, любимое место Татьяны, и понимаю, что надеюсь встретить ее. Для чего? Не знаю, но очень хочу.

В надежде ее увидеть оглядываю первый, небольшой зал, где находятся стойка буфета и высокие столики для любителей постоять. Беру два бокала по пятьдесят граммов коньяка, два бутерброда с ветчиной, два кофе. Водрузив все на поднос, иду во второй зал с сидячими местами, почти убедив себя, что обязательно встречу там Татьяну. Мысленно проигрываю возможные варианты нашего разговора.

Желаемое не совпадает с действительностью — Тани здесь нет. Нашел себе место в переполненном зале и невольно подслушиваю беседу двух дам бальзаковского возраста, моих соседок. Они горячо спорят о каком-то Марике, который свинья, а Неля (по всей видимости, жена или подруга Марика) потакает ему во всем. Я сразу представил жирного Марика, лежащего в большой грязной луже, и его Нелю, подливающую ему из ведра грязь. Их беседа мне была неинтересна, и я занялся содержимым своих бокалов. Приятная теплота от выпитого коньяка растеклась по телу и слегка затуманила голову. Предчувствие необычности сегодняшнего вечера охватило меня.

Мне нужен собеседник, и лучше, чтобы им оказалась женщина. Этакая всепонимающая, интеллектуально подкованная Мальвина с формами секс-бомбочки. Перед ней можно было бы хорохориться, распускать павлиний хвост. Бегло осмотрев находящихся в зале женщин, я не обнаружил подходящей кандидатуры, и мне стало скучно. Заказал и выпил еще пятьдесят граммов коньяка, но это не улучшило настроения, и я покинул кафе.

В морозном воздухе глухо зазвучал торжественный перезвон колоколов Владимирского собора, находящегося неподалеку. «Сегодня какой-то религиозный праздник», — догадался я, и меня потянуло зайти внутрь собора, ощутить насыщенный запахами ладана и плавящегося воска воздух, атмосферу происходящего таинства, обрести, хоть и ненадолго, спокойствие души.

Мой путь пролег мимо ремонтирующегося уже с десяток лет корпуса гостиницы «Театральная», и я вскоре вышел к палисаднику, опоясывающему Владимирский собор, а напротив переливалась всеми мыслимыми и немыслимыми цветами реклама казино «Будапешт». В голову пришла шальная мысль: я перечеркнул прошлое, не имею настоящего, для меня закрыто будущее, а фортуна, как известно, большая шутница, и не исключено, что захочет меня подразнить выигрышем. Ведь что может быть смешнее, чем дать мне, всю жизнь ощущавшему острую нехватку денег, солидный выигрыш сейчас, когда я не имею возможности его потратить. Это будет достойная шутка! Не колеблясь, повернулся к собору спиной и направился в казино.

Гардеробщик в строгом темном костюме встретил меня улыбкой американской кинозвезды. Крупный парень с прямоугольной биркой на правом лацкане пиджака пытливо заглянул мне в глаза, а затем мысленно вывернул карманы, и я порадовался тому, что пистолет оставил на даче. Пышное убранство, вышколенный персонал, как и подобает заведению при больших деньгах. Я не сомневался в выигрыше, как всякий новичок, и бодренько подошел к рулетке. Насколько я помнил из книг, правила игры в нее несложные, главное, чтобы сопутствовала удача в выборе цифр. Я вытащил доллары, экспроприированные у Калгана, и мой взгляд забегал по цифрам на круге: одни красные, другие черные — черт разберет, какие называть.

Крупье, улыбаясь, указал мне на кассу, где так же лучезарно-маняще улыбалась девушка в белой полупрозрачной блузке, делающей неплохую рекламу ее внушительным достоинствам. Я поменял у нее сотку баксов на фишки и решил все время ставить на «13» или «66» — наиболее подходящие числа для такого неудачника, как я.

Не прошло и часа, как я уже направился к выходу, облегченный на двести долларов. Игра захватила меня, подняла адреналин в крови, но я нашел силы в себе уйти до того, как мой денежный запас иссяк, решив зря Судьбу не испытывать.

Пребывая в нервном возбуждении, я зашел в здание станции метро и направился к турникету. В стеклянной будочке ловила мух сонным ртом толстая служительница, видно с нетерпением ожидающая конца смены. Из дежурной комнаты милиции слышались возмущенные вопли нетвердо выговаривавшего слова задержанного и подчеркнуто вежливые фразы работников службы охраны правопорядка подземки. В ту минуту, когда я уже собирался сунуть в щель жетон, из этой комнаты выглянул взъерошенный милиционер-сержант, утирая вспотевший лоб. У меня похолодело в груди. Однако он, скользнув по мне безразличным взглядом, плотно прикрыл двери, чтобы продолжить без посторонних ушей разговор, который для него становился все более интересным.

Страх овладел мной, и, потеряв над собой контроль, я бросился к эскалатору. Я сбегал по движущимся ступенькам, все время оглядываясь. Погони не было видно, но это ничего не значило. Я представлял, как милиционер, вдруг что-то вспомнив, достает из ящика стола листок с заголовком «Разыскивается особо опасный преступник» и вспоминает, как всего минуту назад видел оригинал. Конечно, он сразу объявит тревогу и бросится за мной в погоню. Почему я уверен в том, что мои фотографии заполонили город, мне трудно объяснить, а еще труднее объяснить, почему, предполагая это, я открыто хожу по городу, бесцельно катаюсь на электричках метрополитена, куда ориентировки должны поступить в первую очередь.

Вскочил в первую же электричку, пришедшую на станцию, и лишь потом понял, что она меня увозит все дальше от моего временного приюта — Ларисиной дачи. Исправить положение было проще простого — выйти на следующей остановке и поменять направление. Вместо того чтобы двинуться в обратный путь, я поднялся на эскалаторе, намереваясь выйти из метро. Мои поступки не поддаются логике, видимо, сидение в одиночестве на даче повлияло на мой рассудок.

Именно к такому выводу я пришел, оказавшись на свежем, морозном воздухе. Место для выхода я выбрал неудачное. Здесь не было видно увеселительных заведений, только рядом высилась громада мертвого завода, имевшего когда-то пролетарское название. Я свернул направо, где улица уходила несколько вверх, слабо освещенная редкими уличными фонарями. Мой путь пролег вдоль бесконечного бетонного забора, за которым виднелись мрачные заводские корпуса. Было довольно поздно, и в этом, явно не центровом месте людей совсем не было видно, а фонари горели через два, создавая вокруг себя световые оазисы. Мне же хотелось выпить коньячку, хотелось света и общества людей. Попытка остановить такси оказалась неудачной, но возвращаться в подземку мне не хотелось.

Впереди я увидел молодую парочку, идущую навстречу прямо по проезжей части и таким образом пытающуюся остановить какой-нибудь автомобиль. Они были навеселе, все время дурачились, вызвав во мне острую зависть. «Будут ли у меня в жизни такие беззаботные и веселые вечера, как у них?»

Остановив их, я поинтересовался:

— Вы не знаете, есть здесь заведение, где можно хватить коньячку и не уснуть от скуки?

— Батяня, иди в «Промзону»! Там все есть: выпить, потанцевать и все остальное! — весело прокричала девушка.

«Батяня» резануло слух — ведь эта девчушка ровесница Татьяны! Может, она просто захотела променять меня на более молодого? Но разве возраст помеха, когда я готов соревноваться по многим видам спорта с пацанами, которые гораздо младше меня? Молодое вино пьянит и сбивает с ног, но оно безвкусное, пьется как вода. Созревшее вино имеет тонкий аромат, растекается горячей струей по крови, приносит истинное наслаждение.

Тут я вспомнил, что с бородой, в которой уже проглядывают седые волоски, выгляжу гораздо старше своих лет, и успокоился.

— Ребята, где же эта «Промзона»? — спросил я.

Парень и девушка переглянулись и захихикали.

— Иди вдоль заводского корпуса, а в конце завернешь налево — там увидишь, не промахнешься, — подсказал парень, а девушка продолжала хихикать. Достала она меня этим хихиканьем.

— Что представляет собой «Промзона»: это ресторан, бар или что другое?

— Это дискотека, там пивбар, ресторан и много еще чего.

Увидев зеленый огонек такси, они потеряли интерес к моей особе и, взявшись за руки, бросились ему наперерез. Водитель такси отчаянно просигналил, круто вывернул, объезжая их, и, открыв окно, многоэтажно высказался. Парочка лишь весело засмеялась, создав у меня впечатление, что их цель не столько остановить автомобиль, сколько позлить его водителя.

В торце мрачного корпуса, под вывеской «ул. Металлистов,18» стояло десятка полтора молодых ребят и девчат, сверстников встретившейся парочки. В открытую дверь, судя по всему, бывшей проходной, по одному просачивалась молодежь под бдительным оком здоровенного мужчины в одном костюме, несмотря на мороз. Он натренированным взглядом выделял отдельных особей и проводил мгновенный поверхностный досмотр. Особенно тщательно осматривалось содержимое сумочек у девушек. Подойдя к здоровяку, я спросил:

— Я только хотел заглянуть внутрь, посмотреть. Как мне это сделать?

— Бери временный входной билет. Посмотришь десять минут — вернешься. Захочешь остаться — останешься.

Столь туманная формулировка вызывала ряд вопросов: если вернуться через десять минут, мне деньги вернут или нет? А если нет, то чем этот временный билет отличается от постоянного?

Охранник гостеприимно показал рукой вглубь проходной, и я, сообразив, что внушаю ему своей бородой доверие и досмотра не будет, зашел внутрь. Кассиром оказался молодой вихрастый парень в красноармейской гимнастерке, словно из массовки фильма «Как закалялась сталь». Он обменял мои деньги на неясный оттиск печати прямо на ладони. Я поднялся по выщербленным ступенькам лестницы, разглядывая на неоштукатуренных кирпичных стенах плакаты и лозунги времен Советского Союза, призывающие к доблестному труду на производстве при соблюдении правил техники безопасности. Мне стало интересно.

Залом служил бывший производственный цех. На входе еще один красноармеец внимательно ознакомился с граффити на моей руке. Я принял это как должное, поскольку был занят изучением роскошных форм мулатки, выполнявшей роль официантки, одетой в военную форму, в чрезвычайно короткой юбочке. В углу зала-цеха стоял зеленый бронетранспортер, покрытый аляповатыми надписями, читать которые я не стал, так как был занят расшифровкой лозунга «ПУПС, УПС, ПС и ВЦВПС нашей эпохи. Л. Брежнев». Как ни скрипели мои перенапряженные мозги, мне это сделать не удалось. Следующий лозунг «Дадим КОКСА народу. Л. Брежнев» привел меня в еще большее уныние из-за интеллектуальной отсталости, и я направился к громадному квадратному пивному бару, расположенному посреди зала.

Военные мальчики и девочки бегали в замкнутом квадрате 10 × 10, пытаясь утолить-залить пивом неиссякаемую жажду вновь прибывающих. Пиво наливали как в одноразовые стаканы, так и в солдатские фляжки. Я утешился полулитровым стаканом ледяного пива. Лозунг «Устами Брежнева говорит весь советский народ» под пиво прошел незамеченным, поскольку я почувствовал позыв к мочеиспусканию.

Туалет находился в следующем зале и ничем не отличался от вокзального. Лозунг «Повысим производительность на каждом рабочем месте» над писсуарами был здесь к месту.

В следующем зале проходила дискотека. У противоположной стены стоял грузовой автомобиль из славного семейства «газонов», с будкой, на крыше которой обосновались хрипящие диджеи. В пространстве между двумя старыми автобусами марки ЛАЗ, у сваленных в кучу вещей — сумочек, портфелей, рюкзаков, верхней одежды — весело кричала и отплясывала молодежь студенческого возраста и тинейджеры. Я протиснулся через узкие двери в автобус, на боку которого расползлась зловещая надпись «Зона». Внутри оказались сделанные из канализационных люков столики, сидевшие за ними потягивали пиво. Я плюхнулся на свободное место и вскоре был вознагражден еще одним стаканом пива, поданным официанткой-санитаркой.

Моими соседями по столику были длинноволосый парень с красной повязкой вокруг головы, с побитым оспинками лицом и немногословная медноволосая девушка с продолговатым лицом, чуднó обесцвеченными волосами и натурально нарисованным румянцем на щеках, подчеркивающим ее бледность. Она говорила тяжело, словно подбирая слова чужого для нее языка. Тяжеловесность ее речи придавала ей дополнительный шарм.

«Прибалтийка, — решил я. — Скорее всего, литовка».

Парень был дурашлив, смешлив и остроумен, а повязка, несмотря на претенциозность, ему шла. Из обрывков их разговора, изредка пробивающихся сквозь грохот музыки, я узнал, что парень — журналист одной из столичных газет и здесь по работе. Мне надоело находиться в замкнутом пространстве, и я вышел из автобуса.

Стены под самым потолком были увешаны разнообразными щитами, рекламирующими сигареты и пиво. На одной стороне зала было сделано подобие амфитеатра с деревянными лавками, под ними на площадке разместился ресторанчик, где стулья и столы крепились на цепях, свисающих сверху. Здесь доминировали посетители более старшей возрастной категории, предпочитавшей беседу танцам и отдававшей предпочтение дорогостоящим крепким напиткам, а не пиву.

По лавкам амфитеатра, как по ступеням, пытался бодро взбежать тучный седовласый мужчина в добротном черном костюме, но ему явно мешала одышка. Позади него спокойно вышагивала в вечернем платье с открытой спиной сексапильная платиновая леди, словно сошедшая с обложки журнала для мужчин. Эта парочка так не вписывалась в окружающую обстановку, как оказавшийся в оперном театре в спортивном костюме. Хотя в наше время на это никто не обратит внимания.

Я подошел ко второму автобусу и натолкнулся на закрытые двери. Парень, сидевший на месте водителя, скрестил руки, показывая, что мне ход закрыт.

Мне захотелось выпить чего-нибудь покрепче, чем пиво, и компании для разговора. Прежде чем посетить ресторанчик, решил вначале найти собеседницу, естественно, юную одинокую девушку. Мое внимание привлекли две девушки в джинсах, с короткими стрижками, сидевшие на лавке амфитеатра и бросающие по сторонам тоскующие взгляды. Только я набрался решимости к ним подойти, как возле них устроились два веселых молодчика.

«Похоже, сегодня не мой день!» — подумал я и, резко отступив назад, развернулся и столкнулся с медноволосой девушкой из автобуса-кафе.

Она ойкнула, я ахнул, и ее упругие груди уперлись в меня, я почувствовал их жар. Похоже, она не носит лифчика — похвально, ей он ни к чему. На мгновение наши взгляды встретились, сразу образовав мостик взаимопонимания.

— Извините, пожалуйста! — сказал я.

Она что-то произнесла в ответ, но из-за грохота музыки я разобрал только:

— Правда, здесь прикольно?

Я приблизил свое лицо к ее лицу и ощутил возбуждающий тонкий аромат ее духов. Но не только аромат, от нее исходили волнующие флюиды, пьянящие лучше коньяка.

— Ты здесь в первый раз? Я в первый. Случайно забрел, хотел где-нибудь посидеть за рюмкой коньяка, и вот тут… Пиво мне не нравится. Чтобы загладить свою неловкость, хочу угостить тебя коньяком. Ты коньяк пьешь?

По ее вялой мимике я понял, что она принимает мое приглашение, и мы поднялись в ресторан. Обернувшись, я замечаю, как среди танцующих в зале мечется парень в красной повязке, с диктофоном и ненужным блокнотом.

В ресторане было спокойнее и тише. Мою спутницу зовут Галите. У нее есть родственники в Литве, но сама она местная. Во мне родилось подозрение, что ее акцент искусственный. Я веселю ее анекдотическими случаями из будней проектного института и другими разными смешными историями.

Она пьет коньяк со мной на равных. Вначале делает глоток минеральной воды, а затем опрокидывает рюмку, словно водку, и снова запивает водой, очень мило морщась. Ей придает шарма манера говорить тихим голосом, короткими фразами. Время от времени мы спускаемся на площадку и присоединяемся к толпе танцующих. В ней есть то, что сразу притягивает взгляд, выделяет из окружающей массы. На ней длинная джинсовая юбка, плотно облегающая бедра, с глубокими вырезами-складками сзади и спереди и темная обтягивающая водолазка с длинными рукавами. Выглядит эффектно и вызывающе.

— Ты нормально прикинута! — похвалил я ее. — Вроде одета, а все достоинства налицо. Особенно мне нравится твоя кофточка.

— Комбидрес, — поправила она меня.

Но я еще не знал секретов ее юбки. Когда она закружилась в танце, юбка разлетелась на две части, оголив ее прекрасные ножки чуть ли не до трусиков. В танце она сходит с ума, и я вместе с ней. Я не отстаю от нее ни на шаг.

Мимо нас проносится ее кавалер с очередной подружкой, которой что-то воркует на ушко, а нам заговорщически подмигивает. Я уже знаю, что его зовут Роман, он журналист, ведет постоянную рубрику в ежедневной газете.

Приятно кружится голова от ритмов джангла и коньяка, чувствую себя просто замечательно, словно все проблемы разом оставили меня, как только я познакомился с Галите. Все мои страхи остались в прошлом, здесь и сейчас только мы — я и она. Галите ловит мои откровенные взгляды, в которых ясно читаются желания, и не отводит глаз, топя в них меня, подталкивая к безрассудству. Я погружен в волшебство ночи, не хочу думать, что она когда-нибудь закончится и наступит утро, развеяв очарование, укротив безумие, и вновь придется прятаться на даче в ожидании редких посещений Ларисы.

Мысль о Ларисе промелькнула, ничего не затронув во мне. Нет у меня никаких обязательств перед ней, я благодарен ей за приют, но и она не осталась внакладе! Я подарил ей мужскую ласку, которой в ее жизни, думаю, было немного, так что мы квиты. А между мной и Галите совсем другое — порыв безумной страсти, и я чувствую, что она меня тоже хочет!

Натанцевавшись, я спрашиваю у Галите о назначении второго автобуса, куда меня не пустили, и в нем наблюдается менее оживленное движение, чем в том, где расположен пивной ресторан. Устроители дискотеки подошли ко всему с выдумкой, интересно, что же они придумали там?

Галите внимательно смотрит мне в глаза, обдумывая ответ, который, как видно, не прост, и предлагает:

— Давай вместе посмотрим.

— Я уже пробовал, но меня туда не пустили.

— Вдвоем нас пустят, — озадачила она меня, возбудив еще большее любопытство.

«Водитель» и в самом деле открывает нам переднюю дверь. Я пропускаю вперед Галите. Сидящий на водительском месте сильно подвыпивший парень что-то у нее спрашивает. Из-за громкой музыки я не услышал ни вопроса, ни ответа. Галите прошла в салон, я следом. Внутри темно, и в первое мгновение я будто ослеп. Когда глаза привыкли к полумраку, стал различать смутные силуэты и даже слышать звуки в паузах музыки. В салоне на месте кресел оборудованы ложа, покрытые грубыми одеялами, навевающие мысли об армии. Мы прошли в самый конец салона, и здесь я различил парочку, в открытую занимающуюся любовью, притом, судя по звукам, издаваемым девушкой-партнершей, она как раз достигла апогея.

Я заметил еще парочку, занимающуюся тем же, но не так открыто, под одеялом. В первое мгновение от неожиданности я чуть было не двинулся к выходу, но, заметив, что для Галите это явно не в новинку, успокоился.

Увиденные сценки и реакция на них Галите подтолкнули меня к действию. Я прижался к ней, обхватив руками ее груди, почувствовал набухшие соски и стал целовать ее в шею. Она повернулась ко мне, обхватила руками мою голову и нашла губами мои губы. Уже ничего не видя и не слыша, словно вокруг нас образовалась стена, отгородившая от всех и вся, мы рухнули на ближайшее ложе. Она отбросила напускную холодность, ее тело горело желанием, а чтобы ее раздеть, не потребовалось особых усилий. В худшем положении оказался я, но она помогла мне освободиться от одежды, а я все больше заводился, глядя на ее обнажающееся совершенное тело.

Сознание вернулось ко мне лишь после того, как мы одновременно достигли оргазма, и тогда я услышал музыку, бушующую за окном автобуса. Словно мы, пока занимались любовью, находились не здесь, а в другом мире и только теперь вернулись.

Было очень жарко, пот заливал глаза, кровь стучала молоточками в висках. Я лежал в одних носках — остальное было разбросано вокруг. Очень хотелось пить. Галите лежала рядом совершенно нагая, на каждое ее движение отзывались соблазнительные, вызывающе стоящие груди. Я нашел кусающееся солдатское одеяло и укрыл нас обоих.

— Это не есть совсем хорошо, — произнесла Галите.

— Это ты об одеяле? — поинтересовался я, тесно прижимаясь к ней и жадно ощупывая ее тело. — Ведь известно, что зараза к заразе…

— Ты не воспользовался презервативом, — пояснила она, — а вдруг я забеременею и рожу? Я верующая, католичка, и ничего предпринимать для уничтожения зарождающейся жизни не буду. Пока предполагаю, а через две недели уже буду знать точно.

— Ничего плохого в этом нет. — У меня сердце сжалось от воспоминаний о Костике. — У нас будет чудесный мальчуган.

«Ты соображаешь, что говоришь? Ты беглец, и твоя участь — скрываться всю оставшуюся жизнь, если тебя не заметут! „У нас“ — вот остолоп!» — возмутился внутренний голос.

— У меня уже есть дочь, — в той же тональности, что и мой внутренний голос, сообщила Галите. «У нас» она просто не заметила.

— Ты замужем?

— И да и нет. Я родила в шестнадцать, сейчас мне двадцать один. С мужем мы расстались шесть месяцев тому назад. Я хочу пожить той жизнью, которой была лишена из-за пеленок и всего прочего, но официально мы не разводились.

— А где твой ребенок… девочка?

— Как где? — удивилась она. — С отцом, моим мужем.

— Она осталась у него после того, как вы разошлись? — непонятно зачем допытывался я.

— Почему у него? У нас однокомнатная квартира, и мы проживаем все вместе.

— Почему? Если уже полгода…

— Потому что потому! — Ее акцент неожиданно пропал. — У нас нет возможности разъехаться. Попросту говоря, нет бабок! Вот и живем вместе. Квартира как бы мужа. Лучше обрисуй свое семейное положение, раз ты такой смелый в сексе. Ты женат?

— И да и нет, — уклончиво ответил я, невольно повторив ее слова.

— Понятно — жена сейчас в отъезде. Не слишком холодное время года для отпуска? А может, она в командировке?

— Никуда она не уезжала. Просто у нас обоюдное желание не жить вместе. Пока мы не разведены. Официально. Живем раздельно.

— У тебя есть своя квартира?

— Нет, временно у друзей перебиваюсь.

— Квартира, конечно, ее?

— Да.

— Сколько комнат?

— Две в хрущевке.

— Это, конечно, не фонтан, но лучше, чем одна, — можно разменять с доплатой. Детей много?

— Сын… был… погиб.

— Тогда квартира делится поровну. А что с сыном произошло?

— Несчастный случай. — Я протрезвел от воспоминаний о сыне.

Феерическое настроение покинуло меня, а обстановка лишилась романтической окраски. Я лежу голый на автобусном сиденье, укрытый грязным одеялом. Полная антисанитария. Что я делаю здесь? Зачем мне эта девица, о которой почти ничего не знаю, кроме того, что она пришла с другим парнем и только что потрахалась со мной? Какое она имеет право делить Анину квартиру и претендовать на какое-то место в моей жизни?

Галите потянулась и еще плотнее прижалась ко мне.

— Мне с тобой было очень хорошо. Ты такой сильный…

Это было сказано настолько натурально и естественно, что я вдруг подумал: «А почему бы мне не начать жизнь с нуля, хотя бы с этой Галите? Уедем к моему отцу в Белоруссию. Там, думаю, меня не достанут. У нас родится сын, и жизнь вновь потечет в нормальном русле. — И тут же оборвал себя: — Уже не потечет, на мне три убийства, и это на всю оставшуюся жизнь. И если даже и начать строить новую жизнь, то лучше с Ларисой. А эта девушка на одну ночь, на час и незаметно уплывет при свете дня».

Словно подслушав мои мысли, Галите спросила:

— Ты не бросишь меня?

— Нет. — Что я мог ответить в этот момент? В свою очередь поинтересовался: — А как же Роман? Мне показалось, что тебя с ним связывают не только дружеские отношения.

— Обойдется. Для него карьера и работа важнее всего остального. Так что не волнуйся. У тебя есть место, куда бы мы могли поехать после дискотеки?

— Пожалуй, нет. — Я замялся. — Можно снять гостиницу… На твой паспорт, а то я свой забыл.

— Не волнуйся. У меня есть подруга, которая сейчас в отъезде. Она живет на Харьковском массиве. Мы у нее перекантуемся недельку, а там ты что-нибудь придумаешь. — И она доверчиво положила голову мне на грудь.

Я вздохнул: почему встречающиеся мне в жизни женщины всегда распоряжаются моей судьбой? Из-за того, что я сам не в силах распорядиться? Впрочем, до сих пор меня это устраивало.

Я начал в темноте искать свои вещи. Галите шепнула мне на ухо:

— Не спеши. До утра далеко, и дискотека закончится не скоро.

Три дня в квартире подруги Галите прошли в легком приятном тумане. Днем мы отсыпались и предавались страсти. Вечерами ездили по дискотекам — Галите обожает танцевать. В основном крутились в районе Политехнического института, где была масса дискотек, правда, не столь экзотических, как «Промзона».

Сегодня утром, произведя ревизию взятых с собой денег, я обнаружил, что почти ничего не осталось. Судьба сделала выбор за меня — надо ехать на Ларисину дачу за припрятанными там остальными деньгами. Вернусь ли я к Галите? Я очень устал от страха преследования, ощущения, что в следующее мгновение все может рухнуть. Чувствую себе комариком, которого в любой момент могут прихлопнуть. Напрасно успокаиваю себя, что смерть не страшна, страшно ее ожидание. Разумом это понимаю, но все во мне противится этому.

Бывают моменты, когда даже хочу, чтобы произошло это самое страшное, чтобы уйти от вечного вздрагивания, замирания сердца, сумасшедшего напряжения нервов. Ведь там ожидают меня спокойствие и Костик. Только когда его не стало, я понял, как неразрывно связаны наши судьбы.

Я не вернусь к Галите, которой необходим вечный праздник жизни. Она не будет особенно печалиться по этому поводу, думаю, уже вечером найдет мне замену. У нее обостренная интуиция — когда сегодня утром я уходил, она неожиданно проснулась, хотя на протяжении дней, проведенных нами вместе, в это время спала беспробудным сном.

— Ты вернешься ко мне? — спросила она, обволакивая меня синевой своих глаз.

— Конечно. Возьму денег, наведу порядок в делах и к вечеру приеду.

— Ты обманываешь. Вижу по тебе, что не вернешься. Тебе было со мной плохо?

— Мне было с тобой прекрасно! — В этом я не обманывал ее. Я обнял Галите на прощание. — Мне надо добавить деньжат в кошелек, а то он стал совсем тощим. К вечеру я вернусь, ты не успеешь соскучиться.

— Ты обиделся? Приревновал меня к длинноволосому, с которым я вчера много танцевала?

— С чего бы это? Ты ушла с дискотеки со мной, а не с ним. Поверь, я ненадолго отлучусь и вернусь.

— Хочешь, я быстро оденусь и поеду с тобой?

— Не надо. Ты лучше отдыхай до моего возвращения.

— Я смогу тебе позвонить, если ты задержишься?

— Сможешь, но я быстро вернусь. — Я продиктовал ей придуманный номер, она его старательно записала.

— Я тебе позвоню. Ты хочешь, чтобы я тебе позвонила?

— Очень хочу, но я ведь только туда и обратно. Я недолго буду находиться возле телефона.

— Я тебе позвоню!

— До свидания, дорогая!

— Ты не поцелуешь меня?

— Извини. Конечно.

— За это не извиняются, — сказала она капризным тоном.

Я быстро ее поцеловал и направился к выходу. На ходу произнес:

— Извини, что извиняюсь.

— Ты обещал вернуться! — вслед мне крикнула Галите, прежде чем я закрыл за собой дверь.

Я не знаю, для чего или для кого веду этот дневник, не знаю, как мне дальше жить. Для себя открыл, что жизнь человека проходит через множество изолированных миров, единственной связью между которыми является он сам. Отдельные миры детства, юношества, восторженного вступления в самостоятельную жизнь, взросления — это когда мы с Аней стали жить семьей. И вот теперь я стою на пороге нового мира, пока для меня туманного и враждебного. Если милиция меня арестует за три убийства, то мой мир до конца жизни уменьшится до камеры смертника. Если я продолжу жить у Ларисы и даже если меня не найдут бандиты и милиция, то я останусь изгоем, вечно вздрагивающим от малейшего звука беглецом. Я долго не выдержу такой жизни!

Выходит, надо мне не сидеть здесь, ожидая неизвестно чего, а самому принимать решение, пока его не приняла за меня Судьба. И у меня есть решение!

Антон перевернул последнюю страницу, протяжно зевнул. Долгое чтение при слабом салонном освещении утомило его. Аня дала ему дневник на следующий день в автомобиле, терпеливо ожидала рядом все время, пока он читал. Домой она больше не приглашала, сославшись на возможность наблюдения.

— Что скажешь на все это? — спросила, когда он закрыл тетрадку.

— Я не знал, что твой муж литератор. Впрочем, чему удивляться, если ты учительница, — начал было ироничным тоном Антон, но его резко прервала Аня:

— Меньше всего я хотела выслушивать глупые шутки. Обнаружил ли ты в дневнике то, за что можно было бы зацепиться в поисках моего мужа? — Последние два слова она произнесла с вызовом, видно, в отместку за его иронию. В их разговорах она обычно старалась избегать слов «мой муж».

Антон задумался.

— Раз его не нашли бандиты, он поехал в Белоруссию, к своему отцу. Об этом варианте он упоминал. Ничего другого не приходит в голову. Хотя… Он парень любвеобильный, может, нашел приют у еще какой-нибудь вдовушки, видимо, Лариса ему надоела.

— И ничего необычного в его записях ты не увидел? — спросила Аня.

Антон недоуменно на нее посмотрел.

— Поясни!

— Есть некоторая недосказанность в его откровениях. Главная — кейс. Что было в нем и куда он его дел? Насколько я поняла, Сашу разыскивают в основном из-за него. Они не трогают меня, надеясь через меня выйти на него и заполучить кейс.

— А ты уверена, что он его взял?

— Уверена. О нем он упоминает в своих записях, а бандиты прямо заявили, что хотят вернуть украденное у них.

— Может, это они тебе говорили для отвода глаз, для них главное с ним поквитаться, ведь он убил троих…

— Судя по тому, что они продолжают возиться с моей персоной, — произнесла с иронией Аня, — их больше интересует содержимое кейса. А раз записи внезапно обрываются, произошло что-то необычное, заставившее его покинуть дачу, где он чувствовал себя в безопасности. Думаю, это не бандиты и не милиция.

— Тогда кто? Остается одно: Лариса убрала его, чтобы завладеть чемоданчиком, и замела все следы, — пошутил Антон.

— Не исключено, — задумчиво произнесла Аня. — Она психопатка! Остается узнать, кого она ожидала дома перед моим приходом? Это должен быть очень хороший ее знакомый, так как она открыла дверь, даже не посмотрев в глазок. Почему она была так беспечна, если знала, что за Сашей охотятся бандиты, которые могут к ней заявиться в любой момент? Возможно, она слишком доверчивая, а может, как-то обезопасила себя и не опасалась неприятных визитов?

Часть 4. Бегство

4.1. Тамара

Вернувшись на дачу, Саша, накрывшись всем, что нашел, так как в нетопленом домике было очень холодно, завалился спать, намереваясь отоспаться за все бессонные ночи. Отдохнув, он старательно занес события этих дней в дневник, словно стал летописцем у самого себя. Пока писал, Саша проанализировал все события, которые произошли с ним, и пришел к выводу, что так продолжаться не может, он должен решить, как будет жить дальше, — станет вечным беглецом или все же начнет новую жизнь?

Саша почувствовал, как дачная обстановка давит на него, тяготит. Он понял, что больше не хочет здесь скрываться, постоянно находиться в страхе за свою жизнь, вздрагивать от малейшего шороха.

«Что меня здесь держит? Ничего, — размышлял Саша. — Лариса очень хороший человек, но у нас с ней здесь не может быть будущего. Чувство, которое я испытываю к ней, — это всего лишь благодарность за чудесное спасение, не более того. Нечасто я вспоминал Ларису, проводя дни и ночи с Галите. Так что моя новая жизнь начнется не здесь, где меня ничего хорошего не ожидает». И он решил поехать к отцу в Белоруссию.

Александр специально оставил дневник на столе — для Ларисы. Зачем? Возможно, для того, чтобы она восприняла его таким, каким он был на самом деле, и не строила иллюзий в отношении него. Прежде чем уйти, он спустился в полуподвал, достал спрятанный кейс с разрезанной стенкой и в последний раз посмотрел на прозрачные пакетики с наркотиками, перед тем как отправить их в выгребную яму. Совершив казнь над наркотиками стоимостью в сотню тысяч долларов, он ощутил моральное удовлетворение.

Оставался еще пистолет с четырьмя патронами. С ним Александру не хотелось расставаться: не из-за того, что он был фанатом оружия, дело было в уверенности, которую тот ему придавал. К тому же пистолет мог ему пригодиться. Ощущая в кармане его приятную тяжесть, Саша чувствовал себя чуть ли не Джеймсом Бондом. Но пистолет ему не нужен в новой жизни, которую он собирался начать. Ему предстоит пересечь границу, а этот пистолет связывает его с тремя убийствами.

Он не стал выбрасывать пистолет в выгребную яму, а завернул его в пропитанную подсолнечным маслом тряпку, сунул в небольшой деревянный ящичек, который соорудил на скорую руку, и спрятал среди разной ненужной рухляди, валяющейся в полуподвале.

Ранним утром, на третий день после того, как он расстался с Галите, Александр решительно покинул дачу и пошел пешком в сторону станции метро «Славутыч». Однако на этот раз он не собирался рисковать, спускаться в метро, а остановил на проспекте Бажана старенькие «жигули», «копейку», договорился, чтобы водитель отвез его в Бровары. Оттуда Александр предполагал автостопом добраться до Чернигова, а дальше на автобусе в Белоруссию, в Гомель. По его мнению, это были не лишние меры предосторожности, так как охота за ним продолжалась и скорее всего вокзалы и автостанции находились под наблюдением.

Водителем «жигулей» был сухонький седой старичок, чрезвычайно словоохотливый, он болтал без умолку, посвящая своего пассажира в секреты и таинства зимней рыбалки. Но едва они доехали до Харьковской площади, как старенькая машина запырхала, задергалась и стала.

— Это свечи, — уверенно сказал старичок. — Пять минут, и все будет в порядке.

Через двадцать минут, весь перепачкавшийся, он с той же уверенностью заявил:

— Это карбюратор. Надо прочистить жиклеры. Еще пять минут.

Однако Саша решил больше не ждать, так как ему в голову пришла новая мысль. По воле случая машина остановилась в пяти минутах ходьбы от квартиры, где он с Галите прожил три дня.

«Время особенно не поджимает, так что покину город, когда смогу, — решил он, приняв случившуюся поломку за знак Судьбы. — Задержка на день или два никак не повлияет на мои планы, главное — быть осторожным». Хотя шел третий день с тех пор, как Саша расстался с Галите, пообещав вернуться, он надеялся, что она его примет.

Саше очень захотелось увидеть Галите и задержаться у нее на несколько дней. Сумасшедшие ночи, проведенные с ней, он забыть не мог. У него даже созрела мысль предложить ей уехать вместе с ним. Идея была утопическая: он очень сомневался, что она сможет привыкнуть к жизни в небольшом городке, расположенном возле Гомеля, но попытка не пытка и за спрос не бьют.

Распрощавшись со старичком, продолжавшим колдовать возле «жигулей», Саша без труда нашел нужный дом и вскоре оказался у двери знакомой квартиры.

За дверью громко играла музыка. Не раздумывая, Саша нажал на кнопку звонка. Ему открыла дверь незнакомая невысокая девушка лет двадцати восьми, полноватая, с круглым раскрасневшимся лицом и обесцвеченными волосами. На ней были туго обтягивающие джинсы, которые при ее комплекции ей не шли, и топик.

— Добрый день. Случаем, Галите не у вас? — растерявшись, спросил Саша.

— Заходи! — Повернувшись к нему крепким задом, девушка прошла в комнату.

Саша последовал за ней в направлении гремевшей музыки.

В комнате к дивану был придвинут стол, и за ним пиршествовали три девушки и два парня, но Галите среди них не было. Саша растерянно посмотрел на провожатую.

— У нас мужиков недобор, — объяснила девушка. — Меня зовут Тамара, я хозяйка этой квартиры.

— А я Саша.

— Вон та, щербатенькая, — Валюха. Длинная, как жердь, — Ксюша, а ту, со змеиной улыбкой, я и называть не буду — она уходит! — своеобразно представила девушек Тамара. — Тот, который жрет, уткнувшись в тарелку, — Витек, а который мочалит пустую рюмку в руках — Игорек.

— Ты еще здесь? — накинулась Тамара на девушку, будто бы собиравшуюся уходить. — Не видишь, нам некуда человека посадить!

— Нет, я уже испарилась! — зло ответила девушка и выскочила из-за стола.

Через мгновение хлопнула входная дверь. Саша, чувствуя себя неловко, счел нужным пояснить:

— Я, собственно, на пару минут: думал, Галите здесь.

Однако он чуть ли не силой был усажен хозяйкой за стол.

— Галите велела, когда придешь, не отпускать до ее прихода. Садись, ешь, пей. — Хозяйка сделала знак Витьку разлить водку по рюмкам.

— Вы по какому-то поводу собрались? — поинтересовался Саша, чтобы завязать разговор.

— По поводу и без повода, — отозвалась Валюха и захлопала в ладоши. — Последняя среда на этой неделе.

— За это и выпьем! — предложила хозяйка.

Ребята молча опрокинули рюмки, вслед за ними и девушки. Рюмки беспрерывно наполнялись и опустошались. Пили за все, что только приходило в голову. Тамара объявила танцы и включила магнитофон.

Она выключила верхний свет и, включив бра, создала в комнате полумрак. Быстрая музыка сменялась медленной, и наоборот. У них получилось три пары, и партнершей Саши оказалась Тамара.

Алкоголь, интимная обстановка способствовали тому, что все держались всё более раскованно. Высокая Ксюша сбросила с себя кофточку, подав пример Вале и Тамаре. Крепко прижимая к себе в танце полуобнаженную девушку, полыхающую огнем, подвыпивший Саша не удержался и, наклонившись, поцеловал ее груди. Они были слегка влажные, внушительных размеров. Тамара вздрогнула и еще теснее прижалась к нему.

Медленная мелодия вновь сменилась быстрой, но они уже не могли отстраниться друг от друга, как бы превратившись в единое целое. Его руки непроизвольно дотронулись до застежки лифчика и расстегнули его, освободив груди. Тамара отбросила лифчик и помогла ему освободиться от свитера и рубашки. Тут он вспомнил, что вскоре должна прийти Галите. Как она отреагирует, увидев, что они танцуют полуобнаженными? Словно прочитав его мысли, Тома его успокоила:

— Расслабься! Галки сегодня не будет.

К своему удивлению, он почувствовал, как с души будто спал некий груз и ему стало легко и свободно. Выходит, не ради Галите он сюда шел?

Тем временем Тома взяла его за руку и увела в другую комнату, где он увидел раскрытую постель.

Когда их любовные игры закончились, Саша почувствовал себя опустошенным не только физически, но и морально. Он не понимал, почему лег в постель с Тамарой, которая ему совсем не нравилась. Он невольно сравнил Галите и Тамару.

«У Галите тело упругое, налитое силой, во время оргазма она теряет контроль над собой, кричит что есть силы, находясь в безумном экстазе, заряжая энергией меня. Она все время индуцирует желание, и кажется, что ее телом не насытишься.

Тамара полновата и рыхловата, лежишь на ней, как на резиновом матрасе. Вроде делает все как нужно, но в конце уже не тянет к ней, и если бы сейчас мне было куда уйти, я бы ушел. Напряжение снято, а второй раз с ней будет уже работа, а не удовольствие. И этот резкий запах табака изо рта… Но некуда идти, так что придется дождаться утра, а затем в путь».

Танцы, застолье продолжались почти всю ночь и закончились лишь под утро. Тамара с Сашей оккупировали вторую комнату, служившую спальней, предоставив остальным самим найти себе место для сна.

Саша проснулся в час дня. Рядом лежала на спине обнаженная Тамара и слегка всхрапывала во сне, от нее несло перегаром и табаком. При свете дня она была отнюдь не миловидная. У нее были грубоватые черты лица и нездоровая, бледная кожа. Темные корешки спутанных белых волос показывали, какой у них натуральный цвет. Ее большие тяжелые груди с темными пятнами засосов обвисли, и между ними он заметил несколько маленьких острых прыщиков. Саша поднялся и быстро прошел в ванную. Через полчаса, одевшись и приведя себя в порядок, он вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь.

С этого момента для него существовала только одна цель: побыстрее добраться в Белоруссию, к отцу. От проведенной с Тамарой ночи у него остался неприятный осадок.

Действуя по намеченному плану, Саша остановил автомобиль за постом ГАИ, который обошел лесом. Устроившись на заднем сиденье, сразу провалился в глубокий сон, пока через час его не растолкал молчаливый водитель:

— Приехали, Бровары. Тебе куда надо?

Саша с трудом пришел в себя после сна и попросил остановить возле автовокзала. У него появилось тревожное чувство, как будто он оставил в квартире включенным утюг. Нарастающая тревога сигнализировала о том, что он забыл что-то очень важное.

«Вроде все в порядке. Может, это из-за того, что не попрощался с Ларисой, не поблагодарил ее за помощь? Глупости. Может, я и в самом деле что-то не взял с собой?» — Он проверил карманы. Паспорт был на месте. И тут он похолодел: исчезли пятьсот долларов из потайного кармашка в брюках — все его оставшиеся деньги!

«Выронить в автомобиле я не мог, рассчитывался теми деньгами, которые были в кармане. Неужели их украли? Где, когда и как? Я ведь не под наркозом находился, чтобы не почувствовать, как чужая рука пробирается в кармашек. Забыть деньги на даче я не мог». — Саша прекрасно помнил, как прятал их в кармашек. Остается «гостеприимная» квартира Тамары. Кто из вчерашних гостей так подло поступил с ним? Как он не услышал, что ночью кто-то роется в его вещах? Может, это была сама хозяйка?

В любом случае продолжать путь без денег он не мог. Надо было или вернуться в квартиру Тамары за похищенными деньгами, или одолжить деньги на дорогу у Ларисы. Саша не представлял, как будет смотреть Ларисе в глаза, если она уже была на даче и прочитала про его похождения с Галите.

В Киев Саша возвращался на попутке, и дорога заняла у него гораздо больше времени. Двери ему вновь открыла хозяйка. Она не удивилась его появлению, но на этот раз не пригласила войти.

— Тебе чего надо? — вызывающим тоном спросила Тамара. — Галка была днем, но уже ушла и сегодня не вернется. К твоему сведению, Галка обзавелась новым кавалером и тебе ничего не передавала.

— Переговорить с тобой мне надо. У меня деньги пропали.

— А я при чем?!

— Я не обвиняю именно тебя. Скорее всего, это был кто-то из твоих друзей. Зайти можно?

— Нельзя. Сегодня у нас полный комплект. Приходи завтра.

Саша понял, что Тамара если не сама взяла деньги, то по крайней мере знает, кто это сделал. «Завтра» — это отговорка, и на следующий день будет еще меньше шансов вернуть украденное, чем сегодня. Он грубо оттолкнул Тамару и вошел в квартиру. В комнате в полном составе расположилась вчерашняя компания, включая и девушку «со змеиной улыбкой». Но были и новые гости. За столом сидели два парня, оба лет двадцати пяти, в свитерах, отличавшихся только расцветкой. Оба коротко стриженные, только один плотнее, с фигурой тяжелоатлета.

Саша заскочил в комнату и, обращаясь к старой компании, произнес:

— Если тот, кто взял у меня деньги, через пять минут не отдаст их, неприятности будут у всех!

— Кто этот кретин? — спросил один из новых гостей, более плотный парень.

— Ребята, не вмешивайтесь! — еле сдерживая себя, произнес Саша. — Вас вчера не было, к вам я претензий не имею. Кто-то из этой компании у меня ночью украл пятьсот баксов.

— Сам потерял, а теперь явился выпендриваться! — из-за его спины злобно произнесла Тамара.

Саша повернулся к ней:

— Тома, для тебя как хозяйки квартиры последствия могут быть самые тяжелые.

— Говоришь, накололи на пятьсот баксюков? — спросил один из новых, тот, что был худее.

— Брешет, Стас! Вчера нажрался, как свинья, и где-то их посеял. Истин… — начала было Тамара.

— Заткнись, стерва! — оборвал ее Стас и протянул руку: — Баксы давай!

— Стас, я тебе говорю… — заныла Тамара.

— Жорик, сделай ей больно! — бросил своему товарищу разозлившийся Стас.

Крупный Жорик начал медленно подниматься из-за стола. Тамара всхлипнула, выскочила в другую комнату и вскоре принесла доллары.

— Почему четыреста? — спросил Стас.

— За работу. Кормила, поила, трахалась с этим жлобом.

— Если бы не утаила, то получила бы их, а так штраф. Давай! — И он протянул руку.

— Ну Стасик! — замурлыкала Тамара.

— Я жду! — сказал Стас, зло сощурившись, и она сунула в его протянутую руку еще одну банкноту.

— Спасибо! — сказал Саша и направился к Стасу, но тут же отлетел к стенке от сильного удара Жорика.

— Ты чего?! — вскипел Саша, едва не упав.

Но Жорик продолжил начатое дело, профессионально обрабатывая его. Удары сыпались на Сашу, казалось, со всех сторон, и он не продержался дольше одной минуты, рухнул на пол в полуобморочном состоянии. Тогда и Стас принял участие в избиении. Он ударил Сашу несколько раз ногой по ребрам, стараясь попасть по печени.

— Выкинь лоха! — приказал он Жорику, и тот, перехватив Сашину руку, вывернул ее и в полусогнутом положении отконвоировал того к входной двери, затем сильным пинком в зад спустил с лестницы. Саша лежал на площадке между этажами, злость и обида закипали в нем, сделав неощутимой боль от полученных ударов.

«Вы вынудили меня к этому!» — решил он, выбежав на улицу.

Как он ни спешил, дорога на дачу и обратно заняла два часа. Он приехал к Тамаре поздней ночью. Нажав на кнопку звонка, он не отпускал ее до тех пор, пока дверь не открылась. Перед ним стоял полуодетый Жорик. Саша ткнул дуло пистолета ему в живот и попросил:

— Скажи что-нибудь, и я выстрелю!

Жорик его понял и молча попятился. В коридоре Саша ему приказал:

— Ты что, рак, чтобы пятиться? Повернись.

Жорик послушно выполнил команду и, получив сильный удар ручкой пистолета по затылку, упал как подкошенный. Для проверки Саша саданул ему ногой по почкам, но Жорик только вздрогнул. Стасика он нашел в спальне с девушкой «со змеиной улыбкой». Увидев входящего Сашу, тот вскочил, но, разглядев пистолет в его руке, замер.

— Пацан, ты нарвался на неприятности! — хладнокровно произнес Стас. — Ты не знаешь…

— Возможно, но ты меня тоже не знаешь! — прервал его Саша и приказал: — Ложись лицом вниз! Я дважды не повторяю! — Стас посмотрел Саше в глаза и нехотя повиновался.

Саша скомандовал девушке:

— Найди его одежду и вытащи портмоне, оружие.

— Только попробуй, сука! — прошипел Стас, но Саша подошел к нему, несколько раз сильно ударил ногой, и тот скорчился от боли. Заключительным ударом он расквасил Стасу лицо.

— Тебе, ублюдок, не жить! — прошипел Стас.

— Не люблю, когда ругаются! — Саша взял с кровати подушку, прижал ее к бедру Стаса и выстрелил.

Звук выстрела получился приглушенным, но все равно достаточно громким. Стас охнул от боли.

— Тебя надо упрашивать или ты хочешь отведать того же? — поинтересовался он у девушки, и та, порывшись в одежде Стаса, нашла портмоне и протянула его Саше.

Тот взял портмоне и переложил его содержимое себе в карман, бросив пустое портмоне на пол. Из найденного в вещах Стаса пистолета он вытащил обойму и оставил ее себе.

Саша быстро вышел в коридор, по пути с размаху стукнул по голове начинающего приходить в себя Жору. Погрозил пистолетом испуганно выглядывающей из дверей гостиной компании и приказал:

— Ни звука, иначе я вернусь!

Такси ожидало его.

— Надеюсь, я недолго? — спросил он у водителя. — Управился с делами быстрей, чем планировал, за все получишь сполна. А теперь немного покатаемся.

4.2. Володя

Лариса трясущейся рукой нащупала на журнальном столике бутылочку с валокордином и, не считая, накапала в стеклянную стопку. Тень прошлого вновь выползла из подсознания, чтобы нанести вероломный удар. Забыть прошлое возможно, если не оставаться подолгу наедине с собой. Напряженный водоворот рабочего дня, безжалостно забирающий жизненную энергию, когда надо что-то успеть, постоянно торопиться, чтобы не опоздать, и как награда — глубокий ночной сон без сновидений, который не оставляет ни одной щелочки предательским мыслям и воспоминаниям для проникновения в сознание. И наоборот, растянутое до бесконечности бесцельное времяпрепровождение при отсутствии общения, в полном одиночестве, когда телевизор с его экранными страстями заменяет реальную жизнь. Пробудившись утром с тяжелой головой, с нетерпением ждешь очередную серию нескончаемого телевизионного «мыла», а дождавшись, погружаешься в самообман, результатом которого будет бессонная ночь. Мимо пролетает жизнь, и тебе остается только с горечью отмечать процесс постепенного увядания собственного тела, осознавая, что старость не за горами.

Внутренне протестуя против своего непротивления течению реки жизни и в то же время ничего не предпринимая, Лариса, когда еще была жива ее мама, познакомилась с Володей. Собственно знакомство состоялось в тот момент, когда она, возвращаясь с рынка, пунцовая от стыда, стояла перед контролером, пытавшимся с позором выдворить ее из автобуса и требовавшим заплатить штраф за безбилетный проезд. А ведь она проехала одну-единственную остановку и за это время до нее просто не успел дойти кондуктор.

— В автобус надо заходить с талончиками, а не ожидать кондуктора! — поучал ее контролер, молодой широкоплечий парень, а рядом стояли двое таких же ребят.

Они игнорировали ее просьбы и объяснения. Она бы безропотно заплатила штраф, но она еще зашла в аптеку, и после покупки лекарств маме у нее в кошельке осталось только две гривны. Они бригаду контролеров не устроили. Ее грубо выволокли из автобуса вместе с тяжелой сумкой.

Под лавиной угроз — если она сейчас же не заплатит штраф, то в ближайшем отделении милиции ей придется выложить намного больше, — она ощутила, что вот-вот потеряет сознание. В этот момент подошел крупный мужчина лет сорока, с небольшими залысинами, оказавшийся бригадиром контролеров. Мгновенно оценив состояние Ларисы, он велел контролерам ее отпустить.

Находясь на грани обморока, она на листочке написала бригадиру свой домашний телефон, адрес, заверив, что обязательно заплатит штраф. Криво усмехнувшись, тот небрежно сунул листочек в карман своей кожаной куртки.

Позвонил бригадир контролеров через два дня, поздним вечером, и сообщил, что звонит из таксофона недалеко от дома Ларисы и хочет зайти к ней. Лариса, закончив обязательные медицинские процедуры, после которых мама спокойно заснула, только что приняла ванну. Она растерялась, не зная, что на это сказать. Тот инцидент в автобусе оставил у нее крайне неприятный осадок, а своего спасителя она не запомнила из-за своего тогдашнего состояния. Ей было немного страшно впускать незнакомого мужчину в квартиру, где нет никого, кроме двух слабых женщин.

Все же решив, что сунуть ему десятку, приоткрыв дверь на цепочку, будет крайне невежливо, после настойчивого длинного звонка Лариса открыла дверь. Мужчина вел себя очень тактично и от денег наотрез отказался:

— Я пришел узнать, как вы себя чувствуете, а то на остановке на вас лица не было. Извините за поведение моих подчиненных.

Лариса, пребывая в замешательстве, предложила мужчине выпить чаю.

— Володя, — представился он и от чая не отказался, хотя, судя по исходящему от него запаху, пил в этот вечер отнюдь не чай.

Теперь Лариса хорошо рассмотрела его. Это был высокий широкоплечий мужчина около сорока лет, со скуластым широким лицом и близко посаженными маленькими глазками неопределенного цвета.

Они сидели в ее комнате и разговаривали вполголоса, так как Лариса предупредила его, что мама больна. На еще одну робкую попытку дать десятку Володя снова возмущенно отказался.

— Мои орлы кого хочешь доведут до инфаркта, но деньги возьмут, — то ли в шутку, то ли осуждающе произнес он.

Затем он вышел в коридор и вернулся с бутылкой коньяка и лимоном, предложив выпить за встречу. После третьей рюмки он запретил обращаться к нему на «вы», после пятой полез на нее, бесцеремонно содрав с нее халат, под которым ничего не было. Помня о больной матери и боясь разбудить ее, Лариса сдалась, тем более что природа взяла свое: у нее давно уже не было близких отношений с мужчиной.

Володя ушел рано утром. С тех пор изредка, раз-два в месяц, он неожиданно наведывался к ней, они болтали на разные темы, затем он опрокидывал ее на диван. Он всегда уходил ранним утром. Они оба старательно избегали говорить об их взаимоотношениях, превратив эти встречи в некий ритуал. Каждый из них знал, чем закончится вечер, но делал вид, что это экспромт.

Дважды Володя ездил с Ларисой на ее дачу, помогал собирать урожай фруктов, не забывая при этом и себя. Даже обещал заняться электропроводкой в подвале, так как по специальности был электриком.

— Какой дурак вывел двести двадцать в подвал? — как-то возмутился он. — Необходимо поставить понижающий трансформатор и подавать вниз тридцать шесть вольт, так безопаснее. Я этим займусь!

Он разобрал розетку, но на этом все и закончилось.

Их отношения продолжались бесконечно долго и закончились в тот день, когда умерла ее мама. Единственный близкий Ларисе человек покинул этот мир, и она осталась совершенно одна. В тот день на нее навалилась масса проблем, наверное, придуманных для того, чтобы отвлекать родных усопших от горьких дум. Бездушие администрации кладбища, на котором покоился дед, отец мамочки, и куда Лариса хотела ее подзахоронить, удалось сломить после многочасовой атаки и использования всех мыслимых и немыслимых приемов. Когда она в конце концов получила письменное разрешение на захоронение, случайно узнала фантастический размер суммы, которую требуют в таких случаях в виде взятки. Внезапно обессилев, она поблагодарила Бога за то, что не знала этого раньше, иначе у нее не хватило бы сил добиться своего.

За окном ночь, вечер, темно и одиноко. Часы врут — показывают всего восемь часов вечера. Теперь она осталась совершенно одна на этом свете. Ее мамочка ушла навсегда — родной человек, которого никем не заменишь. Она тихо плачет, не веря, что это на самом деле случилось. В маминой комнате тихо, она больше не услышит ее слабый голос. Но так уже было неоднократно — мама покидала ее на месяц-два, лежала в больнице, но всегда возвращалась. А теперь уже не вернется. Никогда.

Снова накапала себе валокордина. Не помогает: сердце разрывается от ноющей боли.

— Мамочка, вернись! — Поймала себя на том, что вслух зовет ее.

Но ведь это возможно — бродят же столетиями в неуютных замках неприкаянные призраки. Мамочка — призрак? Впрочем, это лучше, чем навсегда лишиться возможности ее видеть. Она не будет бояться — ведь это ее родная мамочка! Что для этого надо сделать, как ее вызвать? Призраки, наверное, любят темноту! Хотя тело мамочки еще в морге, но душа должна быть где-то рядом, ведь она так любила свою дочку!

Лариса зашла в комнату мамы, выключила свет, села на софу и стала в упор смотреть на ее портрет с черной лентой наискось. Через окно в комнату заглянула полная луна. «Слишком много света!» — решила Лариса и зашторила окно. Стало темно и душно. Раздался скрип половиц, словно кто-то крадется. Нет, это просто скрип. Незнакомый, еле уловимый стук будит тишину, Лариса от страха обливается потом и прилипает к софе. Нет, это стучит ее сердце.

Еле видимое лицо мамы на фотографии вдруг стало враждебным. Зловещий взгляд. Мамочка на нее сердится? В чем она провинилась? Надо зажечь свечу перед портретом мамочки. Спички на кухне. Страх, овладевший Ларисой, доводит ее до нервной дрожи. Нет, она не сможет пройти по длинному темному коридору на кухню. Можно встать, сделать два шага, повернуть выключатель, и свет прогонит тьму и страхи. Но Лариса не может этого сделать, страх парализовал ее, и к тому же она убеждена: люстра не зажжется. Почему? Просто знает, и все.

Прозвучал спасительный звонок в дверь. Сразу темнота перестала быть зловещей, а взгляд мамочки смягчился. За дверью слышатся веселые голоса. Это Володя, и он не один.

— Что так долго не открываешь? — спросил Володя, хмурясь.

С ним пришли еще двое. Один из них — тот парень, который мучил ее за безбилетный проезд, второй — незнакомый симпатичный мужчина с приятным открытым лицом, наверное, ее одногодок.

— Ты что, спала? — Володя прошел по коридору мимо нее. — Чего в темноте сидишь — электричество экономишь?

Все трое хорошо выпившие. Раньше он никогда не приводил друзей.

— Знакомься. — Он назвал их имена, которые сразу вылетели у нее из головы.

— Володя, у меня умерла мама, — тихо сказала Лариса, еле сдерживая слезы.

— Да? — машинально отозвался Володя, не сразу вникнув в смысл сказанного. — Давно?

— Позавчера, в больнице. Завтра похороны. — Слезы медленно ползли по ее щекам.

— Надо выпить за упокой души. Ей там станет легче, а нам — здесь. Пожрать есть что-нибудь?

— Я не готовила, не знала, что ты… Я теперь одна — некому готовить.

— Так и знал. Ладно, доставай свои конфетки — знаю, только ими и питаешься. Мы принесли с собой колбасу и хлеб. Ну и выпить, конечно!

— Володя, может, не надо? — несмело попросила она. — Я хочу побыть одна. Может, в другой раз зайдете?

— Следующий раз будет в следующий раз. Тебе сейчас нельзя оставаться одной. Давай, накрывай на стол. Покойницу надо помянуть. Сколько лет ей было?

— Шестьдесят пять. — Слово «покойница» больно полоснуло по сердцу.

— Молодая еще. Хотя дотянем ли мы до ее годков, живя рядом с Чернобылем и питаясь черт знает чем?

Через час, когда первая бутылка водки «Союз-Виктан» опустела, Володя порылся в сумке и достал еще одну. От выпитого Ларисе стало легче, из сердца ушла режущая боль, мысли утонули в приятном тумане и даже захотелось спать. Ведь она прошлую ночь практически не спала.

— Володя, может, не надо? Уже поздно, и мне надо отдохнуть… перед завтрашним, — вновь несмело попросила Лариса.

— Все мы отдохнем, но только в могиле. Там будет уйма времени. — Володя посмотрел на нее невидящими глазами. — По старинному славянскому обычаю за покойника пьют три бутылки, а мы выпили только одну.

— Вовка, ты перепутал — три рюмки, а не бутылки, — поправил его симпатичный мужчина, тоже изрядно выпивший. — Ребята, может, пойдем, а?

— Я знаю, что говорю и что делаю, — угрожающе произнес Володя. — Три бутылки — значит, три бутылки.

— Владимир Иванович, Володя всегда знает, что говорит! — поддакнул парень, выглядевший наиболее трезвым. — Еще совсем не поздно — только девять часов, даже сказка для малышей не началась. — И он налил из новой бутылки в рюмки.

— За здоровье новой хозяйки этой квартиры, — провозгласил тост Володя, и они втроем выпили.

У Ларисы дернулась рука, полрюмки пролилось на стол, и вновь появилась боль в сердце. Она поставила рюмку, даже не пригубив. Парень вновь разлил.

— Пьем за женщин. За них, красивых, и нас, изменчивых. Гусары пьют стоя, женщины — сидя и до дна. — Володя поднялся и, поставив рюмку на локоть правой руки, ловко опрокинул ее в рот.

Мужчины последовали его примеру, но у симпатичного мужчины рюмка упала на пол и разбилась.

— На счастье! — рассмеялся Володя, парень вторил ему.

— Извините, — смутился мужчина. — Я куплю новую рюмку.

Ларисе вдруг до слез стало жалко этой рюмки, но она только кивнула, не в силах что-нибудь произнести и при этом не разреветься. Наклонившись, стала быстро собирать осколки с пола.

— Ой, не смеши! — вмешался Володя. — Сейчас такие не делают. Их делали еще во времена царя Гороха. Нигде не достанешь.

— Достану, — с пьяным упрямством заявил мужчина. — Если захочу, что угодно достану!

— Не достанешь, не достанешь! — дразнил его Володя. — А за то, что хозяйку называешь на «вы», будешь сейчас с ней целоваться!

— Извините, мне надо выйти. — Лариса вышла из-за стола.

Ее не услышали и не обратили внимания на ее исчезновение. Мужчины весело подшучивали друг над другом, постепенно переходя к сальным анекдотам.

Лариса зашла в комнату мамы, села на кушетку и с силой сжала виски. Очень болела голова, выпитая водка просилась обратно.

«Мама, мамочка! Почему это происходит?» — С мольбой посмотрела на портрет, нарисованный пастелью поклонником мамы. Молодая смеющаяся мамочка вдруг посмотрела с портрета осуждающе, сурово поджав губы. Или это ей только показалось? Не отводя взгляда от портрета, Лариса впала в состояние, подобное трансу, отрешившись от окружающего мира, пока в комнату не зашел Володя.

— А вот и я! — весело сообщил он и плотно закрыл за собой дверь.

— Вы уже уходите? Я сейчас выйду! — обрадовалась Лариса.

— Пока еще не уходим. — И он обнял ее.

— Не надо, Володя. Сейчас не время, к тому же мы не одни!

— Как это — не надо?! Надо, Лара, надо! — Грубо сжимая ее в объятиях, он попытался ее поцеловать.

— Я прошу тебя, Володя, не надо! Я не хочу! Отпусти меня! — Лариса попыталась вырваться из его объятий.

Володя молча освободил ее от одежды, и вскоре она перестала сопротивляться его грубым ласкам.

— Ну, вот и все, — наконец сказал он и поднялся.

Лариса стала молча собирать разбросанную по комнате одежду. Дверь открылась, вошел парень. Лариса вскрикнула и прикрылась халатом.

— С облегченьицем, Владимир Иванович! — начал паясничать парень. — От компании отрываетесь, втихомолку бутерброды наминаете, о друзьях не заботитесь.

— Что тебе здесь нужно? — недовольно буркнул Володя.

— Не понимаете? — Парень недобро рассмеялся. — Мне нужно то, что тебе уже не нужно, — она! — и он указал на обомлевшую Ларису. — Как на бутылку, так все поровну сбрасываемся, а тут, значит, сам, без общества!

— Если хочешь, попользуйся! С тебя пляха! — пьяным голосом бросил Володя и, шатаясь, вышел из комнаты.

Парень вырвал из рук Ларисы халат и набросился на нее…

Лариса пришла в себя, когда услышала голос Володи:

— Ау-у! Паша, задерживаешь процесс!

«Его зовут Паша!» — сквозь пелену ничего-не-думанья и ничего-не-чувствованья проникла мысль.

— Да уже все, я иду, — недовольно буркнул Паша. — Лавка она бесчувственная, никакого удовольствия. Уступаю место.

Третьим был симпатичный мужчина, имени которого она не запомнила.

Потом мужчины выпили на посошок и побежали на последнюю электричку метро. Лариса закрыла за ними дверь, убрала со стола, подмела в комнате. Мыслей не было никаких, на душе — только горечь и пустота. Налила из чайника в стакан кипяченой воды, достала из шкафа целлофановый пакет с лекарствами — те, что остались от мамы, и ее собственные — нашла начатую баночку с таблетками снотворного. Уже шесть месяцев, как она время от времени принимала это сильнодействующее лекарство, борясь с бессонницей.

Лариса словно сильно проголодалась, она глотала таблетки одну за другой, пока бутылочка не опустела. Она стала перебирать лекарства, читая названия, но у нее закружилась голова и перед глазами все стало расплываться. Двигаясь, как сомнамбула, она открыла входную дверь и, как только легла на кровать, сразу потеряла сознание.

Ранним утром, больше похожим на ночь, ее случайно обнаружила соседка по площадке, выводя на прогулку четвероногого друга-ротвейлера, имеющего скверную привычку по дороге оставлять свои «следы» на ковриках у дверей. На этот раз он облюбовал Ларисин коврик, и когда соседка безуспешно боролась с ним, он уже поднятой задней лапой случайно задел дверь, которая неожиданно открылась. Зная о постигшем Ларису горе и предполагая, что она случайно оставила дверь открытой, соседка вошла в квартиру, громко ее окликая.

Лариса лежала в халате на кровати, поверх одеяла, и в уголках ее рта пузырилась желтая пена, но женщина еще дышала, находясь в глубоком обмороке-сне. Скорая помощь, вызванная соседкой, приехала на удивление быстро и сумела спасти бедолагу. Пока в течение недели Лариса приходила в себя в больнице, там же, только в морге, лежала ее мать. Похороны состоялись после выписки Ларисы.

Неудавшаяся попытка суицида вызвала у нее частичную амнезию. Лариса помнила все, что происходило с ней до того, как она вернулась домой с кладбища, где договорилась о подзахоронении мамы, а дальше был провал в памяти. Почему она пыталась покончить с собой, она не могла объяснить ни врачам, ни себе. Врачи полагали, что на нее так сильно подействовала смерть матери и злоупотребление барбитуратами — сильнодействующими снотворными. Удивительно, но это был уже второй в ее жизни случай частичной амнезии.

Голоса в ее голове появились на второй день после похорон матери. Их было два — мужской и детский, мальчишеский. Они говорили с ней на повышенных тонах, приказывали, но что именно, она никак не могла запомнить. Знала, что голоса звучали в ней, но не могла с уверенностью сказать, в голове ли, так как они пронизывали все ее существо. Но когда они замолкали, она мгновенно забывала содержание их речей.

После попытки суицида ее поставили на учет в психоневрологическом диспансере, но там она побоялась рассказать о тревожащих ее голосах, опасаясь, что ее сразу упекут в психушку. Тогда-то она, посоветовавшись со знакомым участковым врачом, стала анонимно посещать частного психотерапевта.

Володя после того случая несколько раз наведывался к ней, а Лариса почему-то все время пыталась отдать ему штраф за безбилетный проезд в автобусе, словно их отношения оборвались именно тогда и больше ничего не происходило. Володя счел это игрой, ее местью за случившееся, и решил выждать время, пока Лариса придет в себя. Он не верил, что она ничего не помнит, решил, что она разыгрывает перед ним спектакль.

Пробелы в памяти особенно не мешали Ларисе, она только удивлялась, когда бригадир контролеров каждый раз отказывался взять штраф, и не понимала, зачем же он тогда приходит снова и снова? Но иногда ночью прошлые события всплывали в памяти, и тогда ее начинало трясти как в лихорадке, сердце рвалось из груди, а частота пульса была подобна пулеметной дроби, и лишь под утро она забывалась тревожным сном. Проснувшись от несмолкаемой трели будильника, совершенно разбитая, опустошенная, она ничего не помнила, звонила на работу и договаривалась прийти после обеда. Возвращалась в постель в напрасной надежде уснуть, но ворочалась без сна, лишь иногда впадая в легкую дрему, до того момента, когда надо было собираться на работу. Она чувствовала, что за провалом памяти кроется что-то очень нехорошее, но не имела желания узнать, что именно.

Вскоре с помощью психотерапевта Лариса научилась бороться с ночными кошмарами: вечерами, укладываясь спать, она предавалась фантазиям, представляла, как повернулась бы ее жизнь, если бы она согласилась с предложением Марика и уехала вместе с ним в Германию. Она видела небольшой светленький, чистенький домик в пригородной зоне, где жила бы с Мариком, двумя детками, мальчиком и девочкой, и, конечно, с мамой. Да, мамочку обязательно взяли бы с собой, ей бы там было хорошо, она радовалась бы внукам. Эти фантазии были яркими, красочными, и Лариса жила в придуманном мире: смотрела за детьми — веселой выдумщицей Сарой и серьезным, старательным Мишелем. Общалась с соседями — важной, чопорной фрау Гретхен, добродушным автомехаником Гансом, который неоднократно выручал со всевозможными ремонтами, не в пример Марику, который и гвоздь как следует забить не умеет. Пекарь Альфред снабжал их каждое утро свежими горячими булочками, которые с домашним джемом прекрасно шли под кофе. Она перестала смотреть телевизор, старалась пораньше улечься в постель и перенестись в вымышленный мир, который тут же вытеснял действительность.

Неожиданное появление Саши благотворно повлияло на нее, но на время лишило иллюзорного мира, к которому она так привыкла. Иногда ей было настолько невмоготу, что она, сославшись на какие-то дела, бывало, даже поздно ночью, выходила из квартиры и бродила по пустынному двору, вызывая мир фантазий, который не мог состыковаться с действительностью. После того как Саша перебрался на дачу, она вновь получила доступ в иллюзорный мир, но там ее ожидали проблемы: заболели дети, возникли неприятности у Марика на работе, ухудшилось здоровье у мамочки.

Обнаружив, что Саша неожиданно покинул дачу, она вначале впала в отчаяние, а потом у нее появилась твердая уверенность, что он обязательно вернется, и прямо к ней домой. После работы она, нигде не задерживаясь, спешила домой, принимала душ, приводила себя в порядок и вместо ожиданий погружалась в мир иллюзий, расположившись за столом. Вымышленный мир перестал быть безоблачным, спокойным, как раньше. Дети не слушались, видимо приревновав ее к Саше, получали плохие оценки в школе, вызывали нарекания учителей. А мамочке требовались дорогие лекарства, банки поднимали ставки по выданным кредитам, и их семейный бюджет затрещал по швам. Марик вечерами пропадал в пивнушках, вместо того чтобы заняться поисками лучше оплачиваемой работы. Фрау Гретхен стала ее избегать, автомеханик Ганс сменил место жительства, а в его доме поселилась неприятная парочка: Дитрих и Мадлен.

Приход Ани Ларису напугал, и она в панике выскочила из квартиры, особенно не задумываясь, куда и зачем направляется. Приехав на дачу, Лариса обнаружила прямо на столе Сашин дневник, и ее сердце сжалось от плохого предчувствия: эта толстая тетрадка вызвала у нее ассоциации с прощальной запиской, но его ей не удалось прочитать. Неожиданное появление Ани, словно злого демона, преследующего ее, не позволило ей ознакомиться с записями. Потеря непрочитанного дневника лишила ее надежды на то, что Саша вернется. Ей даже показалось, что он умер и вместе с дорогой мамочкой наблюдает за ней с небес.

Даже вымышленный мир перестал ее интересовать, и у нее больше не было способа отрешиться от действительности. Лариса бездумно лежала на кровати, вслушиваясь в ночную тишину. Ей стали чудиться шорохи, звуки шагов в комнате мамочки, даже послышался шепот, словно переговаривались два человека. Ее бессонница превратилась в ожидание того, что дверь маминой комнаты откроется и она увидит… Кого или что она может увидеть и готова ли к этой встрече, она не знала.

Звонок в дверь разбудил в ней воспоминания о той злополучной ночи, когда умерла мамочка. Дрожа от страха, не ожидая ничего хорошего от ночного визита, она все же заставила себя выйти в прихожую и посмотреть в глазок. Увидев Сашу, она застыла от неожиданности, растерялась и стала думать, что же делать? Привести себя в порядок, а потом открыть дверь, или сразу ее открыть?

Саша последний раз нажал на кнопку звонка, развернулся и стал спускаться по лестнице. Неожиданно в голове Ларисы прозвучал голос Марика: «Пусть уходит, а ты возвращайся в семью — мы так по тебе соскучились!» В поддержку его слов послышались просящие о том же голоса детей, а Сара еще добавила: «Мамочка, вернулся наш сосед Ганс. Он поживет у нас, пока противные Дитрих и Мадлен не съедут из его дома!»

Лариса колебалась, но тут вмешался внутренний голос: «Догони его — он настоящий, реальный, тот, который взрывал тебя неистовством ночи, заставлял бешено биться сердце и кричать, не владея собой. Уйдет он, ты останешься с суррогатом реальности и ищущей рукой между ног». Она, больше не раздумывая, не слушая Марика и детей, чьи возмущенные голоса слились в едином хоре, как была, в короткой ночнушке, с растрепавшимися волосами, помчалась за ним вслед, догнала его через два этажа и радостно бросилась ему на шею.

— Я знала, что ты вернешься! — прошептала она.

Саша был растроган и потрясен столь бурным проявлением чувств всегда сдержанной и стеснительной женщины, поэтому решил повременить с отъездом к отцу.

4.3. Если у вас болит голова

Проведенная с Ларисой ночь так и не смогла помочь Саше обрести душевный покой. Он хотел отдохнуть, отоспаться, а она была неутомима в желаниях, не давала ему сомкнуть глаз. Утром с ней случилось нечто странное, напоминающее приступ какой-то болезни: она плакала, пыталась рвать на голове волосы, кричала, что дети ее разлюбили и больше не пускают в дом, потом, вдруг затихнув, провалилась в глубокий сон. Проснувшись, она ничего не помнила о приступе, лишь переживала, что проспала и теперь сможет попасть на работу только к обеду.

Оставшись один, Саша вновь стал склоняться к мысли, что должен уехать к отцу. Надолго или навсегда, это он решит там. Лариса рассказала ему о том, что к ней приходила Аня и забрала дневник, на него это никак не подействовало. Он был рад, что с Аней все в порядке и ей теперь известно, что он отомстил за их Костика.

Днем, не выдержав одиночества, Саша вышел на улицу и в ближайшем магазине купил две бутылки коньяка. Возвращался он с тревожным предчувствием, мысленно ругал себя за глупую выходку. Войдя в квартиру, он сразу выпил стакан коньяка и лег спать. Вечером, за ужином, выставил начатую бутылку коньяка на стол.

— Давай выпьем за тех, кого с нами нет сейчас, — ушедших безвременно. Чокаться не будем. — Саша выпил коньяк одним махом, как водку.

Лариса выпила небольшими глоточками, но тоже до дна. Он сразу наполнил рюмки.

— Обстоятельства вынуждают меня прятаться и не ходить на кладбище к сыну. Давай помянем Костика. Пусть земля будет ему пухом.

Лариса, глотнув коньяка, закашлялась, но мужественно допила. Саша протянул ей блюдечко с дольками лимона, присыпанными сахаром. Лариса взяла одну дольку.

— Костик ушел из жизни не сам, и я за него отомстил. Я не жалею об этом, хотя тем самым погубил свою жизнь и душу. Пусть его убийцы будут гореть в аду вечно! И за это тоже хочу выпить.

— Саша, я не могу так много пить, — сказала Лариса.

— Тогда я выпью один, — раздраженно произнес Саша и осушил рюмку.

Лариса с видимым усилием допила свой коньяк.

Саша почувствовал, как алкоголь, разлившись по крови, оставил трезвой голову и не снял тисков с сердца. «Бедный Костик!»

— Почему ты не закусываешь? Еще опьянеешь! — бросил Саша.

— Спасибо, не хочется. В обед плотно поела.

— Скажи мне, но только честно, ты что-то скрываешь от меня? За твоей спиной маячит тайна, которую ты не хочешь мне открыть. — Саша в упор посмотрел на нее.

Лицо Ларисы сморщилось, словно она собиралась заплакать, став похожим на печеное яблоко.

— Понимаю, что, случайно вторгшись в твою жизнь, я не имею права задавать подобные вопросы. Не знаю, как ты жила до меня, но ты часто ночами плачешь, а сегодня вообще с тобой произошло что-то непонятное.

Лариса вздрогнула и печально на него посмотрела.

— Молчишь? Понимаю, я чужой человек, находящийся здесь из милости, а сую любопытный нос куда не следует! — Теперь он не на шутку разозлился и снова налил себе коньяка.

— Ну что ты такое говоришь, Саша! Все совсем не так! Я очень рада, что встретила тебя и смогла хоть чем-то помочь. Извини, алкоголь действует на меня быстро, кружится голова. Желаю тебе, чтобы ты благополучно вышел из угрожающих обстоятельств, смог спокойно, не оглядываясь, ходить по городу, посещать могилу сына, чтобы у тебя все было хорошо.

— Сына мне не вернуть, а все остальное не важно! — выкрикнул Саша. — Для меня жизнь окончена, и больше ничего здесь не держит! Уеду я!

— А я? Выходит, я ничего не значу для тебя?! — Ларису стала бить крупная лихорадочная дрожь. Глаза закатились, стали видны только белки, по всему лицу пошли красные пятна, она откинулась на спину, ее тело так сотрясали конвульсии, что она чуть не свалилась со стула.

Саша испугался, подхватил ее на руки и перенес на софу. Он приподнял ей голову и подложил под нее подушку, но не знал, как справиться с поразившим ее недугом.

— В-в… во-ды! — с трудом выговорила она.

Саша быстро взял со стола бокал с минеральной водой и поднес к ее губам. Ее зубы отбивали чечетку, грозя расколоть тонкое стекло бокала, поранить губы, но этого не случилось.

Зрачки вернулись на место, но глаза были какими-то остекленевшими, без всякого проблеска мысли. Саша проклинал себя за затеянный по глупости разговор, вызвавший у Ларисы нервный припадок. Достав из шкафа теплое одеяло, он бережно закутал ее. Он не знал, надо ли это делать, но она стала меньше дрожать, а конвульсии полностью прекратились.

— Ты хочешь знать о моем прошлом? — каким-то неестественным, деревянным голосом проговорила Лариса. — Тебя не удивляло то, что я никогда не упоминала об отце? Ведь не от святого же духа я появилась на свет Божий. Я помню детство, свою семью: маму, папу и маленького брата. Нас было двое: я и братик Сережа, младше меня на четыре года. Все было в нашей семье — и радость и горе. Самым большим горем для нас стало то, что отец стал пить, уходя в длительные запои. Он пропивал все деньги, бил мамочку, меня, братика. Одно из последних печальных воспоминаний: в закрытой снаружи ванной плачет мамочка. Он избил ее за то, что не давала ему вынести из дома утюг, а мы с братиком стоим на коленях и просим Бога, чтобы он забрал к себе нашего отца. Отец услышал это и в пьяном угаре направился к нам, размахивая добытым утюгом, выкрикивая угрозы и всякие гадкие слова. Я окаменела от страха, братик поднялся и бросился ему навстречу. Я понимала, что сейчас произойдет непоправимое, вскочила и… Тут у меня провал в памяти. Мне тогда было двенадцать лет. Следующие воспоминания только с тринадцатилетнего возраста.

У меня уже нет братика и отца. Мамочка всегда уходила от вопросов об этом, мягко переводя разговор на другую тему, даже когда я стала впадать в истерику. Мамочка водила меня к психотерапевту, и мне кололи успокоительные лекарства. Постепенно мне стало лучше, истерики прекратились. В шестнадцать лет мама первый раз повела меня на могилу братика, но всю свою жизнь продолжала хранить молчание относительно того, что произошло в тот злополучный день. А об отце говорила кратко, не вдаваясь в подробности: «Он ушел, его нет больше в твоей жизни».

Время залечивает душевные раны лучше всяких врачей. Последний раз я посетила психотерапевта в восемнадцать лет, но память ко мне так и не вернулась. Пробел в памяти мне не мешал жить, те события прятались все дальше в закоулках моей памяти.

В этом году я похоронила дорогую мамочку, осталась совсем одна, и у меня был нервный срыв — неудачная попытка суицида… Выписавшись из больницы, я полностью так и не пришла в себя. Стала слышать голоса: мужской и детский, мальчишеский… Я анонимно обратилась к частному психотерапевту-психоаналитику.

Он заметил мою внутреннюю сопротивляемость воспоминаниям и предложил применить методику, повышающую способность вспоминать под воздействием гипноза. Я согласилась… Если бы я знала… Мамочка была мудрой женщиной, она оградила меня от всего этого!

Память ко мне не вернулась, но я стала смутно вспоминать какие-то бессвязные фрагменты и точно знаю, что под гипнозом не молчала, а говорила…

После этого сеанса мое душевное состояние не улучшилось, а голоса стали более агрессивными. Я прекратила посещать этого психотерапевта, но продолжала принимать лекарственные препараты, им выписанные, и мне стало немного лучше.

Однажды вечером этот психотерапевт позвонил мне домой, что весьма меня удивило: телефона своего я ему не давала, посещала его анонимно, под вымышленным именем. Скорее всего, он вышел на меня через участкового врача, Людмилу Петровну, по чьей рекомендации я попала к нему. Психотерапевт попросил прийти к нему и прослушать аудиокассету с моими воспоминаниями. Дал свой домашний адрес.

Из любопытства я отправилась к нему домой. Он предложил мне вино, но я отказалась. Тогда он включил магнитофон и дал мне прослушать то, что я вспомнила под влиянием гипноза. — Лариса замолчала, и ее снова стала бить дрожь. — Я узнала, что произошло в тот день… Отец в невменяемом состоянии ударил утюгом по голове Сережу, моего младшего братика, а я схватила нож и бросилась с ним на отца. Я убила его!

— Почему ты считаешь, что это не твоя выдумка? Как маленькая девочка могла убить ножом взрослого мужчину?

— В состоянии аффекта — так пояснил психотерапевт. Я слышала свой голос, который несколько раз произнес: «Я убила его! Я убила его! Он умер!»

— А что произошло дальше?

— Этот психотерапевт сказал, что моим знакомым и на работе будет любопытно узнать, что я убийца собственного отца.

— Он тебя шантажировал? Для чего?

— Исполнение некоторых сексуальных фантазий. Так он назвал это…

— Ситуация понятна! Где он проживает?

— Ничего не надо… Я не смогу жить, если из-за меня пострадает еще один человек… Прошу тебя, я сама разберусь.

— Отставим эту тему. На время. Сейчас попробуй заснуть — сон принесет облегчение.

— Я боюсь снов: вдруг все это увижу воочию… Как я отца… ножом… Бедного Сережу с разбитой головой в луже крови. Кругом кровь, кровь, кровь!

— Успокойся, не думай об этом. Прижмись ко мне и спи. Больше ни слова.

— Спокойной ночи.

— Спи спокойно.

Лариса неожиданно очень быстро заснула в объятиях Саши.

В ту ночь Саше снились кошмары: он от кого-то убегал, кому-то помогал, все было сумбурно и не сохранилось в памяти после того, как он проснулся.

«Совсем как в жизни», — подумал он и тут понял, что должен помочь этой спящей женщине, доверчиво прижавшейся к нему, недавно впустившей его в свою жизнь и ничего от него не требующей.

«Я сплю с ней не из благодарности за спасение и крышу над головой, а потому что меня влечет к ней. Но это не любовь, — размышлял он. — Галите была моим капризом и исчезла без следа, а Ларису я буду помнить всю жизнь. Она похожа на взрослого, в которого вселилась бесхитростная душа ребенка, доверчивая и нежная».

Узнав о шантажисте, Саша решил незамедлительно действовать: «Я не уеду, пока не помогу ей избавиться от него».

На следующее утро, несмотря на его уговоры остаться дома, полежать, прийти в себя, Лариса оделась и ушла на работу.

Оставшись один, Саша стал обдумывать, как наказать шантажиста. Для начала надо было выяснить, кто он и где его можно найти. Позвонив в регистратуру поликлиники, после долгих уговоров он узнал домашний телефон участкового врача Ларисы, Людмилы Петровны.

Вечером, до прихода Ларисы, он позвонил Людмиле Петровне и сообщил ей, что организуется коммерческий медицинский центр и ее рекомендовали как хорошего терапевта. Людмила Петровна сразу стала отказываться: она уже более двух десятков лет работает на одном месте и не собирается менять работу, несмотря на нищенскую зарплату. Саше потребовалось напрячь фантазию и наобещать всевозможных благ, чтобы Людмила Петровна согласилась на предложение. Почувствовав, как голос женщины смягчился и в нем послышались нотки заинтересованности, Саша перешел к основному вопросу, из-за которого разыграл весь этот спектакль. Он попросил порекомендовать хорошего психотерапевта с большим опытом работы. Людмила Петровна, не задумываясь, ответила:

— Есть такой специалист, но он к вам не пойдет: у него своя частная практика — золотое дно.

Саша продолжал настаивать, просил контактный телефон, и наконец Людмила Петровна сдалась и выдала требуемую информацию.

— Григоренко сам решит, где ему будет лучше. Вы же его к себе не силой будете тащить! — мудро рассудила она и, вздохнув, дала рабочий и домашний телефоны психотерапевта.

Саша, не откладывая, сразу позвонил ему на работу и имел приятную беседу с медсестрой, выполняющей обязанности секретаря. Она сообщила, что часы приема с одиннадцати до восьми вечера и на прием каждого больного отводится не менее сорока пяти минут. Они еще какое-то время мило болтали, и Саша невзначай узнал, что ее шеф обычно пользуется общественным транспортом, а когда спешит, едет на такси. Склонности и желания водить самому легковой автомобиль он не имеет из-за сильной близорукости. Эта информация помогла Саше наметить план действий. За двойной гонорар он добился согласия психотерапевта принять его сверхурочно, в восемь часов вечера.

К поликлинике, где арендовал помещение психотерапевт, Саша подъехал без пяти восемь и договорился с водителем такси, чтобы тот его подождал. Он устроился в конце коридора, подальше от нужного кабинета, нервируя своим присутствием и нежеланием разговаривать санитарок поликлиники, с остервенением трущих пол влажными тряпками.

В двадцать минут девятого из кабинета вышел полный, низкого роста мужчина с седым ореолом вокруг лысины. На нем была дубленка, в руках он держал меховую шапку. Саша понял, что это и есть психотерапевт, и быстро устремился к выходу, стараясь его опередить. Он успел заметить, что вслед за психотерапевтом выпорхнула высокая эффектная блондинка в длинной дубленке. Она изогнулась, закрывая дверь на ключ, и, получив фамильярный шлепок по мягкому месту от седовласого шалуна, никак не отреагировала на это.

Ожидая в такси с недовольным веснушчатым водителем, Саша раздумывал, как поступить, если психотерапевт отправится домой не один, а с этой светловолосой пассией, но, к счастью, этого не произошло. Они расстались на выходе из здания, и она на прощание получила очередной шлепок по тому же месту. Саша понял, что это у него правило, а не исключение.

Психотерапевт сразу устремился бодрым шагом к проезжей части улицы, и Саша догадался, что тот сейчас будет ловить такси.

— Остановишься возле того мужчины, который ловит машину, и поедешь, куда он скажет, а к тому, что обещал, еще добавлю — не обижу, — сказал он водителю, продолжавшему брюзжать сквозь зубы:

— Что-то мне эта история не нравится — похожа на игру в шпионы. Не хватало, чтобы в конце ты сунул мне под нос ксиву вместо денег. Может, у тебя и денег таких нет?

— Успокойся, нет никакой ксивы. Держи полтинник. — Саша протянул ему пятьдесят долларов. — Трогай. Если он поймает машину, прежде чем мы подъедем, будешь следовать за ним, только не отставай.

Психотерапевт как раз остановил темно-синюю «тойоту», которая, приняв пассажира, резво устремилась вперед. Веснушчатому пришлось приложить все свое умение, чтобы не упустить их. В этом ему помогали светофоры, давая возможность на перекрестках догонять уже исчезнувший было из поля зрения автомобиль. Через полчаса «тойота» остановилась напротив универсама «Фестивальный», и психотерапевт вышел. Выйдя из автомобиля, Саша еле успел догнать сутуловатого психотерапевта и пошел за ним, чуть приотстав. Психотерапевт шел неторопливой походкой, провожая пристальным взглядом попадавшихся навстречу женщин.

«Вот козел!» — разозлился Саша. Он вошел следом за ним в подъезд шестнадцатиэтажного дома и остановился у лифта.

«Главное — не встретиться с ним взглядом, а то он может почувствовать опасность», — подумал Саша. Он занервничал, когда ожидание лифта затянулось, а когда лифт пришел, поспешил первым войти в кабину. Протянув руку к кнопкам, Саша спросил:

— Вам какой этаж?

— Четвертый.

— Мне тоже, — деловито произнес Саша и нажал на нужную кнопку.

Выйдя на площадку вслед за психотерапевтом, он дожидался, пока тот откроет дверь в блок из четырех квартир. На вопросительный взгляд ответил:

— Мне нужен Николай Петрович Григоренко. Вот только, к сожалению, не знаю номера его квартиры. Вы не подскажете?

— Нет. А какое у вас к нему дело? — Психотерапевт открыл верхний замок своей двери, но не спешил открывать следующий, пытливо уставившись на Сашу.

— Сугубо конфиденциальное. Он, говорят, очень хороший специалист в области психиатрии.

— Но почему же вы не пришли к нему на работу, а отправились по домашнему адресу? Кстати, кто его вам дал?

— Подсуетились мои друзья, — отрезал Саша и перешел в атаку: — А что вас это так интересует?

— Дело в том, что я и есть врач Григоренко, но дома пациентов не принимаю. Вы по какому вопросу?

— Вы предпочитаете вести разговор в коридоре?

— Извините, но я не приглашаю незнакомых людей к себе домой. Если вы по поводу лечения, то приходите завтра ко мне в клинику. Я вам продиктую номер телефона, по которому вы можете записаться на прием. У вас есть чем и куда записать? — Психотерапевт держался настороженно и не спешил заходить в свою квартиру. Саша улыбнулся, наклонился к его уху и прошептал:

— Я не люблю разговаривать в коридоре, а вот моя рекомендация. Только без лишнего шума — у меня нервы слабые, могу выстрелить, — и он ткнул ствол пистолета в живот врача.

— Убедительная рекомендация, хотя, может, он газовый? — с надеждой в голосе прошептал Николай Петрович.

— Если желаете проверить, тогда необязательно заходить в квартиру. Там напачкаем, а кровь очень плохо удаляется с паркета, впрочем, это будет уже не ваша забота. Вы меня понимаете? — проворковал Саша.

— Да, я вас понимаю. — Голос у психотерапевта дрогнул. — Вы собираетесь меня ограбить?

— Нет. Только хочу побеседовать, но уже начинаю нервничать.

Николай Петрович справился с последним замком, и они вошли в квартиру. Это была большая трехкомнатная квартира, перестроенная под евростандарт, с арками и барной стойкой в гостиной. Чувствовалось, что лечение душевных болезней приносило немалый доход.

Саша сунул пистолет в карман, сел на диван рядом с Николаем Петровичем и сказал:

— Я не собираюсь вас грабить или наносить увечья, тем более убивать. Пистолет и в самом деле газовый. Мне хотелось с вами побеседовать в спокойной обстановке, где нам никто не помешает.

— Интересный способ создавать спокойную обстановку, — заметил Николай Петрович, постепенно приходя в себя. — Похоже, вы и в самом деле мой пациент.

— Речь идет не обо мне, а о вашей пациентке Ларисе Лутошенко.

— Интересно, интересно, — блеснул очками врач.

— Она пожаловалась мне на то, что вы ее шантажируете, угрожая разгласить полученную во время лечения информацию. Заставляете участвовать в реализации ваших… гм-м… сексуальных фантазий. Так ли это?

— Боюсь, что мои опасения относительно нее подтвердились. Если я заявлю, что этого не было, то вы мне, конечно, не поверите? Если я правильно понял, вы ее бойфренд? Тогда предлагаю ввиду исключительных обстоятельств, — он кивком указал на карман, в который Саша спрятал пистолет, — ознакомиться с ее историей болезни. Только сначала расскажите, чем я ее шантажирую?

— Тем, что в далеком детстве она случайно убила своего отца.

— Дело в том, что она не убивала своего отца и он до сих пор жив, правда, не скажу, что здоров. Я вижу, что нам предстоит долгий разговор. У вас есть время?

— Времени у меня достаточно.

Саша пребывал в замешательстве. Он невольно испытывал доверие к этому полному, немолодому врачевателю человеческих душ. «Выходит, Лариса сказала мне неправду? Зачем ей это надо было? Или этот коротышка хитрец и очень хороший психолог, умеет напустить тумана?»

— Я обычно держу историю болезни и сопутствующие материалы в рабочем кабинете, но в последнее время пишу монографию и использую этот случай в качестве одного из примеров. Очень любопытный случай. Предлагаю перейти в мой домашний кабинет.

В этот момент раздался звонок в дверь. Николай Петрович скривился:

— Извините, но это приехала милиция. Я не снял по телефону квартиру с сигнализации, я же не знал, что у нас намечается интересный разговор. Думал, что вы банальный грабитель. Извините. Мне кажется, что вам лучше укрыться в другой комнате, а я их успокою и выпровожу.

— Я выйду с вами в прихожую. Вы приоткроете дверь и скажете, что все в порядке, — не согласился Саша, а в голове его забилась тревожная мысль: «Так по-дурному вляпаться!»

— Извините, но вы говорите глупости. Они должны убедиться, что у меня все в порядке. Они зайдут в квартиру, чтобы проверить, что никто в этот момент не держит меня на мушке. Не волнуйтесь, меня предстоящий разговор интересует не меньше, чем вас. Я еще в коридоре понял, что вы нормальный человек, а не псих. Просто знаю, что бывают такие обстоятельства, которые заставляют человека совершать неблаговидные поступки.

Снова раздался нетерпеливый звонок в дверь, а потом щелкнул дверной замок.

— Не будем искушать судьбу, а то они уже открывают дверь, у них есть запасная связка ключей. — И он поспешил к входной двери.

— Я буду в ванной, — вдогонку ему сказал Саша.

«Толстячок оказался хитрецом: специально сигнализацию не отключил, тем самым вызвал милицию. Неизвестно, как сейчас себя поведет: скажет „фас“ или и в самом деле отправит их обратно? Блефует он или нет? Может, это и не милиция, а соседка пришла спичек одолжить, но теперь он обязательно вызовет милицию», — так размышляя, Саша укрылся не в ванной, а в лоджии.

«Если начнут ломиться в ванную, то попробую прорваться с кухни. Впрочем, это глупо — стрелять в парней в милицейской форме, которые мне ничего не сделали. — Саша открыл раму лоджии и посмотрел вниз. — Другой путь — спрыгнуть на дерево под окном, а оттуда на землю. Хотя четвертый этаж… Так глупо попасться!»

В квартире послышались грубые мужские голоса. Саша замер, безрезультатно вслушиваясь в звуки, еле доносящиеся из квартиры. Потом все стихло.

«Уехали или выжидают, когда у меня кончится терпение и я выйду?» — подумал Саша и услышал нетерпеливый голос психотерапевта, доносящийся из кухни:

— Где же вы? Они уехали, и мы можем продолжить нашу беседу!

И Саша покинул свое убежище.

Домашний кабинет оказался совсем маленьким. В нем размещались стол черного цвета и кожаное кресло на колесиках. На столе стояли компьютер, принтер и настольная лампа, одна стена была скрыта за стеллажами с книгами до самого потолка.

— Когда перепланировали квартиру, почти половину этой комнаты присоединили к гостиной. Мне нравятся маленькие уютные кабинеты индивидуального пользования, это словно костюм, сшитый точно по вашему размеру, — счел необходимым пояснить Николай Петрович, устраиваясь в кресле. Саша сел рядом на стул, принесенный им из гостиной. Николай Петрович надел очки и, достав из ящика стола папку, раскрыл ее.

— Лариса пришла с жалобой на вербальные псевдогаллюцинации, которые понуждают ее к некоторым действиям. Они слуховые, чтобы было более понятно. Мой предварительный диагноз — подозрение на синдром Кандинского — Клерамбо, так называемый галлюцинаторно-параноидальный. У нее отмечался бред преследования, случаи сенестопатического автоматизма — это когда мнимые голоса «наказывали» ее за то, что она их не слушается, вызывая крайне болезненные ощущения в голове, конечностях, внутренних органах. Я вначале предполагал, что это проявления тяжелой формы истерического невроза, а не тот «букет», который я сейчас вам озвучил.

Чтобы разобраться в причинах и механизме заболевания, я использовал при лечении психоанализ и столкнулся с сопротивлением при попытке вторгнуться в определенные сегменты ее памяти. Невротики, бывает, подавляют в себе сильное возбуждение, вместо того чтобы избавиться от него при помощи аффектов — слов или действий. Они весьма привязаны к своим болезненным воспоминаниям.

Узнав, что в двенадцатилетнем возрасте в результате сильного психического возбуждения у нее случилась частичная амнезия, то есть в ее памяти стерся почти год жизни, я предложил ей подвергнуться гипнотической гипермезии. Ее воспоминания под воздействием гипноза фиксировал на аудиокассету.

К сожалению, кассеты здесь нет, она находится в рабочем кабинете. Если захотите, сможете завтра меня там навестить и прослушать запись. Вкратце ее воспоминания свелись к тому, что пьяный отец сильно избил и закрыл в ванной мать, а услышав, как они с маленьким братом молят Бога, чтобы тот забрал его к себе на небо, пошел на них, размахивая утюгом. И тогда ее брат вскочил и бросился ему навстречу. Тот потерял равновесие и упал.

Саша недоумевающее смотрел на врача.

— Она мне говорила, что убила ножом отца после того, как тот утюгом убил ее брата. Я ничего не понимаю, вы же перед этим сказали, что ее отец жив!

— Меня этот случай заинтересовал. — Николай Петрович хитро блеснул очками и хорошо просматривающейся среди седых волос лысиной. — Я интуитивно почувствовал в этих воспоминаниях какой-то подвох, нечто искусственное. Она перестала ходить ко мне, сославшись на болезненное состояние после моих сеансов, а я не остановился на этом и провел целое расследование, изучая ее прошлое и период, связанный с возникновения у нее амнезии. На самом деле все произошло не так, как она рассказала под гипнозом. Ее мозг сам смоделировал возможный ход событий и подменил ими реальные события, отправив и те и другие глубоко в подсознание. Но мнимые все-таки оказались ближе, их-то и можно было извлечь в первую очередь.

— Так что же произошло на самом деле?

— Когда ее брат бросился к отцу, она окаменела от страха и продолжала стоять на коленях. Пьяный отец, не соображая, что делает, ударил ребенка по голове утюгом, и тот умер у нее на глазах. Она получила тяжелую психическую травму, и, чтобы защитить ее психику, возникла амнезия. У нее образовался комплекс вины из-за того, что она не сумела защитить маленького братика. Постепенно в ее мозгу моделируется иной исход событий, как если бы она иначе повела себя в этой ситуации.

Но это не все. Я узнал, что ее мать состояла на учете в психиатрическом диспансере. Диагноз — вяло текущая шизофрения. Отец — хронический алкоголик, подверженный алкогольному делирию, более известному в народе как белая горячка.

Проанализировав все полученные результаты по ее заболеванию, учтя конституционально-генетический фактор, я пришел к выводу, что у нее развился галлюцинаторный вариант прогредиентной шизофрении.

Шизофрения, как и любое психическое заболевание, возникает при патологии головного мозга, приводит к быстро или медленно развивающимся изменениям личности. Получив подтверждение наличия в картине заболевания синдрома Кандинского — Клерамбо, я понял, что ее состояние постоянно обостряется, отсюда слуховые галлюцинации, страх, растерянность, мания преследования, острый бред.

Для того чтобы снять обострение заболевания, больного следует госпитализировать и применить стационарное лечение. Необходимы внутримышечные инъекции нейролептиков — галоперидола, мажептила. Неплохой результат дает терапия литием.

Я созвонился с Ларисой, пригласил ее к себе и попытался убедить лечь в психиатрическую больницу по моей протекции, но она и слышать об этом не хотела, пребывая в заторможенном состоянии. После этого я несколько раз пытался с ней связаться, но безрезультатно.

С ваших слов я понял, что ее состояние ухудшилось, и это может привести к очень неприятным вещам. Во время одного из сеансов гипнотерапии я узнал, что у нее есть привычка подслушивать — она неоднократно это делала, выйдя из моего кабинета, слышала мои интимные разговоры со Светой, медсестрой. Ее мозг начал выдавать мнимую картину действительности, искажая реальность, — что я ее домогаюсь, шантажирую.

Ее необходимо срочно госпитализировать. Я это сделать не могу, так как гарантирую больным анонимность. Кроме того, сейчас при госпитализации в стационар психиатрической больницы требуется письменное согласие больного, если он дееспособный. Если вы ее близкий друг, то убедите, уговорите ее лечь в больницу, используйте любые средства, а я дам ей направление и помогу всем, чем смогу.

— Что может произойти, если она не захочет и не будет лечиться? — все еще недоверчиво глядя на врача, поинтересовался Саша.

— Трудно спрогнозировать. Вы живете вместе? Я имею в виду, спите ночью в одной постели?

— Да, а что?

— При таком развитии болезни у нее возможны сумеречные помрачения сознания. А это очень опасно. Сумеречное помрачение сознания возникает внезапно и так же внезапно заканчивается. Продолжительность его от нескольких часов до нескольких дней. Вследствие тревожно-злобного аффекта, содержания галлюцинаций, бреда больные во время его склонны к агрессивным действиям, нередко с самыми тяжелыми последствиями. Вы рискуете жизнью и здоровьем!

— Спасибо вам. Буду собираться. Извините за столь нелепое знакомство. — Саша поднялся со стула, собираясь уходить.

— Ничего страшного, хотя вначале я немного поволновался. Спасибо за науку. Может, коньячку на дорожку? Или водки?

— Спасибо, не откажусь. Или то, или другое — на ваше усмотрение.

— Хорошо. Молодой человек, как вас звать?

— Александр, Саша.

— Саша, я чувствую, что вас что-то тревожит, а такое состояние, как известно, ведет к неврозам. Как насчет того, чтобы походить ко мне, подремонтировать душу?

— Спасибо, но я надеюсь, что еще не в том состоянии, чтобы пополнить ряды ваших пациентов.

— Как знать, как знать… Старик Фромм говорил: «Между здоровым и больным человеком существует лишь количественная разница». Значит, по рюмашечке коньяку? У меня прекрасный армянский коньяк «Ахтамар», дар одного из пациентов.

Одной рюмкой у них не закончилось. Во время того, как бутылка освобождалась от содержимого, психотерапевт поведал Саше душещипательную легенду о влюбленной армянской девушке Тамаре, зажегшей свое сердце вместо маяка, чтобы показать возлюбленному, заблудившемуся среди волн штормящего озера Севан, безопасный путь к берегу. После этого Саша поднялся, собираясь попрощаться.

— Саша, мне неудобно это вам говорить, но шизофрения — это наследственное заболевание. Она может проявиться у будущих детей Ларисы, а возможно, у детей ее детей. Все зависит от окружающей их действительности, воздействия раздражающих факторов. Поэтому лучше предохраняйтесь, чтобы не растить несчастных, не отравлять жизнь окружающим и себе. И еще, только не обижайтесь, Саша, мой вам совет: чтобы получить ответ на интересующий вас вопрос, не обязательно совать пистолет под ребра. Даже газовый.

После посещения психотерапевта окрепло Сашино решение поскорее отправиться к отцу.

4.4. Пари

По устоявшейся традиции, выработанной за годы безработицы, Антон вставал первым, готовил дочери завтрак, затем будил ее и отправлял в школу. В это время вставала Галя, выпивала стакан апельсинового сока и ела творожок. Сам же он ложился в постель и, закрыв глаза, дожидался, пока она соберется, сделает макияж и отправится на работу.

Бывало, они неделями общались только по телефону или обменивались записками, и не потому, что дулись друг на друга, а просто не было точек соприкосновения. Галя обычно приходила домой поздно или очень поздно и сразу ложилась спать. Но один из выходных дней она посвящала дочери: водила ее на концерты, спектакли с участием заезжих знаменитостей, в оперу, на органные вечера. Приглашала и его, но он соглашался пойти с ними лишь изредка.

Этим утром, как только за дочерью закрылась дверь и он собирался принять горизонтальное положение на кровати, Галя приоткрыла дверь ванной и крикнула ему:

— Не спи! Нам надо поговорить! Я скоро выйду!

Антон послушно вышел из спальни и отправился в кухню. Собственно, по размерам и назначению это была скорее столовая.

Он сделал себе чашку крепкого кофе и капнул туда пару капель коньяка. Когда допивал вторую чашку, на этот раз щедро приправив кофе сливками, появилась Галя со свежевымытыми волосами, замотанными полотенцем, и сразу задала вопрос:

— Как твой друг, не появился дома?

— Какой друг? — удивился Антон.

— О котором ты ходатайствовал. Чья жена лежала в психиатричке, — усмехнулась Галя.

— Сразу не сообразил. Нет, не показывался и не подавал признаков жизни.

— Жаль. Для него есть информация, которая его очень заинтересует.

— Интересно какая?

— Ты, наверное, знаешь, что, перед тем как он исчез, его сын повесился?

— Знаю, но без подробностей.

— Так его сын умер не в петле, а из-за передозировки наркотиков. Всего один-единственный укол в вену, но он не рассчитал дозу, похоже, делал это впервые. Патологоанатому дали на лапу, чтобы не привлекать внимания общественности и милиции к школам в том районе.

— Кто дал?

— Неужели не понимаешь? Те, чьи интересы это затрагивало. Кстати, твой знакомый перед тем, как пропасть, прихватил крупную партию кокаина на кругленькую сумму. Возможно, мстя за сына, а может, позарился на бабло и решил наркоту продать. Сам понимаешь, это конфиденциальная информация и не подлежит разглашению. Он искал виновников смерти сына совсем не там, где следовало.

— Его сына убили?

— Не знаю. Думаю, это несчастный случай.

— Спасибо за информацию.

— Его жене что-либо известно о том, куда делся ее муж?

— Немного. — Антон пару секунд колебался, но все же решился: — Он скрывался в квартире одной женщины, потом у нее на даче. Сейчас его там нет.

— Интересно, каким образом это выяснила его жена? Установила круглосуточное наблюдение? — заинтересовалась Галя.

— Нет. Случайно познакомилась с той женщиной, и та проболталась.

— Его жена, наверное, какая-нибудь клуша. — Галя с удовольствием заметила, как дернулось лицо Антона. — Поверь мне, когда две женщины делят одного мужчину, они порой становятся очень изобретательными, пытаясь обмануть друг друга.

— Я тебе верю и даже иногда с этим сталкиваюсь, — с ехидцей парировал Антон, на этот раз дрогнула Галя.

— Ты зря ехидничаешь. Я готова с тобой поспорить на что угодно — этот твой знакомый скрывается у той женщины, а она просто водит его жену-простушку за нос! Хочешь, поставлю на кон свою «тойоту» против выполнения тобой одного моего желания?

— Какого желания?

— Много хочешь знать. Не волнуйся, я не захочу, чтобы ты сиганул вниз головой в реку с моста. Это не связано с риском для здоровья и жизни. Все намного проще. Что тебе раздумывать? Автомобиль против одного желания! «Тойоту» получишь по дарственной, делай с ней что хочешь, независимо от наших отношений. По-моему, это очень щедрое предложение!

— Для этого мне надо еще выиграть. Из двух спорящих один дурак, а другой подлец. Какую роль ты отвела себе?

— Это решит судьба, а нам останется только ей покориться.

— Я согласен! По рукам?

— Уже почти сожалею, но от своих слов не откажусь. Кто станет арбитром в нашем споре?

— Думаю, хоть в этом случае обойдемся без третьего. Я тебе верю.

— Взаимно. Раз такое дело, дай адресок этой женщины, а я через службу безопасности фирмы прощупаю ее.

— Только без эксцессов!

— Само собой разумеется. За ней установят наружное наблюдение, и дня через три, максимум через неделю станет ясно, кто выиграл.

— Записывай адрес, — сказал Антон.

Местом встречи после окончания рабочего дня в школе Аня назначила кафе «Солнечный грот», расположенное в подвальчике в начале улицы Большой Васильковской. Антон пришел раньше и устроился за столиком с чашечкой кофе. Уже ничто не напоминало о том, что ранее здесь находился дегустационный зал закарпатских вин «Троянда Закарпаття». Он тогда впервые приехал в Киев с экскурсией во время зимних школьных каникул. В один из дней их сводили в кинотеатр, расположенный напротив дегустационного зала, через дорогу, а он и еще пара ребят выбрали подходящий момент и нырнули в подвальчик. Для сельских ребят дегустационный зал, оформленный «а-ля подземелье», с бочонками вместо столов и стульев, был в диковинку. Никогда в жизни он не пил вина вкуснее, чем дешевое «Иршавское». Он уже не помнил название и содержание кинофильма, который тогда смотрели, а вот название и вкус понравившегося вина запомнил на всю жизнь.

Когда после армии он приехал в Киев сдавать вступительные экзамены в вуз, сразу направился сюда, но уже тогда на месте дегустационного зала находилось это ничем не примечательное кафе, будящее ностальгические воспоминания о прошлом.

В последнее время опоздания стали для Ани делом привычным, и, идя на свидание с ней, можно было самому спокойно задержаться на полчаса. Но сюда он пришел даже чуть раньше оговоренного времени и, погрузившись в воспоминания юности, не замечал, как тают минуты. Ему не верилось, что с тех пор прошло два десятилетия, настолько все было свежо в памяти. Он тогда поставил себе цель жить в этом городе, а теперь его, нынешнего городского жителя, тянуло поехать в деревню, почувствовать запахи разнотравья на лугу, искупаться в речке, полежать на нежной травке, любуясь проплывающими облаками. А если предложить это Ане? Получить под залог ее квартиры банковский кредит и организовать фермерское хозяйство в родном селе. У его родителей есть земельный пай.

— Привет. — Аня подошла незаметно, прервав его размышления. — Чему ты так мечтательно улыбаешься?

— Как? — Антон тряхнул головой, словно отгоняя мысли.

— Извини, по-глупому. Представь себе картину: сидит мужчина и непонятно почему улыбается сам себе, — раздраженно сказала Аня. — Мы вернулись в исходную точку, и я не представляю, что дальше делать, где его искать.

— Ты удивишься, но сегодня утром моя жена сама заговорила об Александре. — Антон оживился и передал ей разговор с Галей, умолчав только о заключенном пари и то, что он сообщил Галине адрес Ларисы.

— Пожалуй, твоя жена права, — задумчиво произнесла Аня, когда Антон умолк. — Если он еще в городе, то обязательно навестит Ларису. Она идеальный вариант: одинока, с квартирой и дачей. И за все время к ней никто чужой не приходил. Мы рано сбросили ее со счетов.

У Антона екнуло сердце: «Неужели „тойота“ не поменяет владельца? А мне в будущем фермерском хозяйстве транспорт необходим!»

— Пора ее снова навестить, — сказал он. «Может, наш приход отсрочит появление Александра хоть на время. Главное — пари выиграть».

— Ты прав, но сначала перезвоним ей. Узнаем, дома ли она. Если Саша у нее, поверь мне, я почувствую это по ее голосу. Подожди меня здесь.

Таксофон обнаружился недалеко от кафе. Набрав номер, Аня застыла, забыв о времени: гудки равнодушно сообщали, что никого дома нет, а если и есть, то не желают отвечать. Но она по наитию продолжала ждать.

«Как это здорово: ничего не делать, тупо слушать безразличные гудки и надеяться на чудо», — мелькнула мысль. К ее удивлению, головная боль, мучившая ее с утра, стала утихать. Она растерялась, когда услышала в трубке робкое Ларисино «алло».

— Здравствуй, Лариса.

— Здравствуйте. Извините, кто со мной говорит?

— Это Аня.

— Аня?

— Аня, жена Саши.

— Саши?

— Я приходила к тебе домой и на дачу, разыскивая Сашу. Открылись новые обстоятельства гибели Костика, нашего сына.

— Да, я теперь вас узнала. Здравствуйте, Аня.

— Что с тобой, Лариса? У тебя болезненный голос.

— Немного приболела. Может, магнитные бури?

— Хочешь, я сейчас приеду к тебе и чем-нибудь помогу?

— Спасибо, не надо. У меня все есть. Не надо приходить, я прошу вас! Извините, нервы. Я больна и не хочу никого видеть! Извините, Аня, мне надо лечь в постель.

— Лариса, подожди минутку! Если Саша появится, передай ему, что мне известны новые обстоятельства смерти Костика. Он умер из-за передозировки наркотиков, а не повесился. Пусть Саша обязательно со мной свяжется. Позвонит в школу во время большой переменки. Я…

— Хорошо, я все передам ему. До свидания, Аня! — и Лариса повесила трубку.

Аня вернулась к Антону:

— Она дома. Какая-то странная, словно не в себе. Не нравится мне это.

— Навестим ее?

— Не думаю, что это что-то даст. Она долго не подходила к телефону, а дверь, я уверена, не откроет. Подождем до вечера.

4.5. Прощание

Утром у Ларисы снова случился припадок, уже третий на Сашиной памяти, и он понял, что ее болезнь обострилась и психотерапевт прав: ей надо лечь в больницу. Решив, что медлить больше нельзя, он приготовился к серьезному разговору с ней. В этот раз Лариса не пошла на работу, лежала на кровати, закутанная в теплое одеяло, с потускневшим взглядом, бледная. Она словно в один момент отрешилась от всего на свете.

— Лара, нам надо поговорить! — сказал Саша, присаживаясь на край кровати.

— Да, конечно. — На мгновение она оживилась, но сразу сникла. — О чем?

— Ты очень больна.

— Ужасная погода, плохо греют батареи, эпидемия гриппа. Может, у меня грипп?

— На грипп это не похоже.

— Ты прав, и это очень хорошо. Обычное недомогание, завтра я буду здорова.

— Я встречался с психотерапевтом, Николаем Петровичем.

Лариса замерла, испуганно глядя на него.

— Как же…Ты же обещал… Как ты его нашел? Я ведь тебе не рассказывала, где он принимает!

— Неважно, как я вышел на него. Николай Петрович сказал, что ты очень больна и тебе нужно лечь в больницу. Он дал направление.

— Это он специально, чтобы я оказалась в его власти! — истерично выкрикнула Лариса и зарыдала. — Он сможет делать со мной все, что захочет. Я боюсь его!

— Он ничего тебе не сделает, потому что знает: если коснется тебя хоть пальцем, я убью его!

— Ты защитишь меня?

— Да.

— Ты будешь рядом со мной в больнице?

— Нет, ты прекрасно знаешь, что мне туда нельзя, но я буду тебя навещать.

— Часто?

— Часто-часто.

— Я не хочу в сумасшедший дом! — прокричала Лариса и стала биться в истерике.

Саша обнял ее, крепко прижал к себе, и она успокоилась.

— Это простая больница, и там не сумасшедшие, а обыкновенные больные. Вот посмотри, в направлении написано: психиатрическая больница, а вовсе не сумасшедший дом.

— Где же тогда лечатся сумасшедшие?

— В больницах для сумасшедших. Эти лекарства ты сейчас примешь и поспишь. Мне их дал для тебя Николай Петрович.

Лариса заснула, и возле нее прикорнул Саша. Их разбудил телефонный звонок. Лариса, проснувшись, была немного заторможенной. Поговорив и положив телефонную трубку, она сказала Саше:

— Звонила Аня.

— Удивительно, но я так и подумал.

— Она хочет с тобой поговорить. Ваш сын умер от передозировки наркотиков. Он был наркоманом?

Саша много раздумывал над тем, что ему сказали перед смертью Калган и Протагон, он им верил и не верил. Его давно тревожили смутные подозрения, что он не нашел истинного виновника смерти своего сына.

Калган, Протагон, тот третий безымянный, принявший свинец из пистолета, не были непосредственными виновниками смерти Костика, но не были и невинными жертвами. Распространяя наркотики, они сеяли смерть, от наркотиков умер его сын, поэтому все они виновны. А то, что они повесили тело уже мертвого сына, лишь усугубило их вину.

Саша понимал, что они были лишь пешками и их смерть никак не повлияла на распространение наркотиков, на их место уже нашлись другие. Добраться до тех, кто находится на вершине пирамиды наркобизнеса и манипулирует пешками вроде Калгана, в одиночку ему не удастся. Имея огромные деньги, они создали глубоко эшелонированную систему обороны, протянув свои щупальца в политику и власть. Он до сих пор жив только благодаря своему удивительному везению.

Непосредственный виновник смерти его сына держится в стороне от всего этого. Саша теперь был почти уверен, что знает, кто это. Он только не решил, как с ним поступить. Этого убийцу незримо охраняют самые надежные телохранители. Все стало на свои места. Круг замкнулся. Остается совсем немного, чтобы окончательно поставить точку.

— Лариса, я сейчас уйду и не скоро появлюсь у тебя, но обязательно вернусь. Я очень устал, хочу повидаться с отцом, побыть в родных краях. Не знаю, когда еще будет такая возможность. Мне кажется, там мне будет проще разобраться в себе. Пообещай мне, что не позднее завтрашнего утра ты вызовешь «неотложку» и ляжешь в больницу. Я оставлю тебе немного денег, они тебе помогут продержаться.

— Не надо, — стала отказываться Лариса, но Саша вложил в ее ладонь деньги, экспроприированные у Стаса на квартире Тамары.

— Я сегодня закончу кое-какие дела и сразу отправлюсь в путь. Ане передай, что если мы за пятнадцать лет совместной жизни не нашли о чем поговорить, то пять-десять минут ничего не изменят. Хотя не надо. Скажешь, что я умер, подробностей не знаешь.

— Не говори так! — испугалась Лариса. — Можешь накликать на себя беду… Я смогу с тобой связаться — по телефону, письмом?

— Пока нет. Я тебе позвоню, когда смогу, и скажу, когда приеду.

— Поклянись, что приедешь! — Лариса с надеждой посмотрела на него.

— Клянусь, и вернусь я очень скоро. Я ведь пообещал навещать тебя в больнице. Но и ты мне пообещай, что не позже завтрашнего дня начнешь лечение.

— Клянусь! — торжественно произнесла Лариса и сделала попытку встать. — Я тебя соберу в дорогу.

— Нечего собирать. Как пришел, так и уйду. Прощай!

— До свидания. Не забывай, ты поклялся вернуться. Я завтра лягу в больницу и к твоему возвращению буду совершенно здорова.

4.6. Смерть не страшна, гораздо хуже ее ожидание

Ильинична обрадовалась раннему приходу Антона и сообщила, что у нее температура и кашель, может заразить их дочку, когда та придет из школы, поэтому немедленно отправляется лечиться. По этой же причине она обед не приготовила, но Антон может сходить в кулинарию, если не хочет сам возиться.

Домашние заботы тяжкой ношей легли на плечи Антона, сильно ограничив его свободное время. Теперь он в полной мере осознал, как важна роль Ильиничны у них дома. Антон начал было набирать номер мобильного телефона Гали, чтобы попросить прийти пораньше, но передумал.

«Если ее до сих пор нет, значит, Галя чем-то занята. Если занята, то бесполезно названивать — пока не освободится, не приедет. Еще придется ей объяснять, куда мне надо срочно уйти, оставив дочку без присмотра. Которая уже вовсю красится и часами болтает по телефону с поклонниками. Вся в мамашу».

Антон строго-настрого приказал дочери никому не открывать дверь и предупредил, что вернется очень поздно.

Они с Аней планировали посетить дачу Ларисы, и если не обнаружат там Александра, поехать к ней домой. Аня рассчитывала, что, если Лариса расскажет Саше о ее звонке, о новых обстоятельствах гибели сына, он захочет с ней встретиться.

Аня очень хотела найти Сашу и поговорить с ним. Теперь она знала, что с ним произошло после загадочного исчезновения. С удивлением призналась себе, что, прожив с ним почти пятнадцать лет, она его почти не знала. То, что он решился мстить за смерть Костика, для нее было большой неожиданностью. Вспоминая прожитые с ним годы, она пришла к выводу, что раз он что-то искал на стороне, выходит, она не смогла ему это дать, и глупо было таить обиду в себе и мстить ему, на самом деле теряя себя и его. Возможно, на каком-то этапе совместной жизни они оба не заметили, что исчезают общие интересы, что они не находят общего языка. Штамп в паспорте — это лишь форма, а содержанием они должны были наполнить свой брак сами. Этого не произошло, никто из них не оказался настолько мудрым, чтобы разобраться в ситуации и понять другого. В итоге каждый из них, занимаясь только собой, упустил нечто важное, цементирующее семью, и она распалась, причем гораздо раньше, чем они это заметили. Полностью погруженные в свои личные проблемы, они упустили сына и в результате его потеряли. И это тоже произошло гораздо раньше, чем трагедия с ним, поставившая точку в их взаимоотношениях.

Аня понимала, что месть Саши предполагаемым убийцам была скорее актом отчаяния, бессилия, чем демонстрацией силы. Теперь она очень хотела, чтобы ему удалось ускользнуть от бандитов и остаться живым, иметь возможность начать новую жизнь, пусть в ней даже и не будет места для нее.

Она все больше задумывалась о своих отношениях с Антоном. За то время, что они не виделись, она отвыкла от него и уже не испытывает к нему того доводящего до головокружения влечения. Антон показал себя верным другом, не бросил ее в столь угрожающих обстоятельствах, по мере сил пытается помочь ей и уже многое для нее сделал. Но как ему объяснить, что ее чувства уже совсем не те, что были в начале их знакомства? И стоит ли это ему объяснять? Зачем она такая ему нужна: с холодным сердцем и массой проблем?

Что ей делать? Притворяться? Поступать вопреки своим убеждениям и чувствам? Любительница сентиментальных женских романов, она в далекие юные годы решила жить только по любви, руководствуясь лишь чувствами, и старалась этому следовать. Сразу по окончании школы безумно влюбилась в Сашу и лишь со временем с горечью отметила, что он не соответствует ни одному из ее любимых литературных героев. Столкнувшись с его изменами, она решила ему ответить тем же, что в итоге не принесло ей ни морального, ни физического удовлетворения. Одно время она даже стала относить себя к фригидным женщинам, пока в ее жизни не появился Антон. На нее обрушился шквал эмоций, безумств, безудержного сексуального влечения, она чувствовала себя счастливой, но все это оказалось временным.

Ей вспомнился роман Оксаны Забужко «Полевые исследования украинского секса», в целом ей не понравившийся, но вот выражение «Спать с нелюбимым человеком — это то же самое, что заниматься мастурбацией», очень точно соответствовало ее внутренним убеждениям. С горечью она подумала: «Во всем виновато время. Когда мы, юные максималисты, провозглашаем для себя и других непререкаемые принципы, то оно, тихо хихикая, терпеливо ждет, чтобы в определенный момент заставить нас их нарушить, а кумиров низвергнуть».

Аня включила свет в салоне автомобиля и откинула солнцезащитный щиток, чтобы посмотреть в зеркало, укрепленное на его обратной стороне. Едва заметные морщинки на шее бросились ей в глаза, и она вернула щиток в обычное положение.

«Время исцеляет душу, но убивает тело», — подумалось ей. Она оторвалась от грустных размышлений, когда автомобиль внезапно остановился. Впереди стоял черный автомобиль с выключенными габаритами, дорогу ему перегораживал бетонный блок.

— Все, приехали, дальше только пешком, — объявил Антон.

— Ты уверен, что мы не заблудились? Я не узнаю местность, — засомневалась Аня, глядя по сторонам.

— Как мы шли той ночью за Ларисой, я так и ехал. Еще в прошлый раз я обратил внимание на этот бетонный блок, только тогда не стоял «бумер». Видно, кто-то сегодня приехал на соседнюю дачу, автомобиль здесь оставил. Отсюда до ее дачи осталось от силы метров сто. Это даже к лучшему: шум подъехавшего автомобиля может насторожить Александра, если он на даче, а так мы в полной тишине потихоньку подойдем и разведаем обстановку.

— Будем надеяться, что Саша находится там. — Аня выскользнула из салона.

Они прошли мимо черного БМВ с тонированными стеклами, и у Ани сердце сжалось от плохого предчувствия, словно от этого мрачного замершего автомобиля повеяло угрозой.

Они шли по выложенной плитами дороге, слева высился бетонный забор, прятавший двухэтажную дачу из красного кирпича, а справа темнел небольшой овраг с жалкими скелетами кустов, за которым виднелась береговая линия, покрытая толстым ковром снега.

Как и в прошлый раз, сквозь щелку в деревянных ставнях, неплотно прикрывающих окно дачи, пробивался свет.

— Там кто-то есть! — возбужденно прошептала Аня. — Не удивлюсь, если там полный комплект: больная Лариса, исчезнувший Саша. Жаль, что через щель много не увидишь. Пойдем без разведки. Лишь бы дверь была открыта. — И она решительно поднялась на крыльцо, Антон шел вслед за ней.

На крыльце они еще раз прислушались, но ничего подозрительного не услышали: кругом стояла тишина, и только откуда-то издалека доносился еле слышный шум движущихся автомобилей. Дверь, как и в прошлый раз, оказалась открытой.

«Ничего не боятся любовнички, ни бандитов, ни незваных гостей», — с неодобрением подумала Аня.

На кухне, казалось, было еще холоднее, чем на улице, видно, здесь давно не топили. Ничто не указывало на то, что дача обитаема и здесь кто-то есть. Из кухни дверь вывела их в небольшой темный коридорчик, из которого можно было попасть в две раздельные комнаты.

Осторожно ступая по скрипучим доскам пола, светя карманным фонариком, они поочередно обследовали комнаты и убедились, что там тоже никого нет.

— Кто же зажег свет и для чего оставил дверь открытой? Судя по всему, здесь давно не топилось, а из этого следует, что никто и не жил на этой даче. Так что вряд ли мы здесь застанем Александра, — поделился своими сомнениями Антон, а Аня промолчала — ей было тревожно.

Они вернулись в кухню, и тут Аня заметила небольшую приоткрытую дверцу, за которой оказались ступеньки, ведущие в полуподвал. Их встретила непроницаемая темнота, и слабый луч фонарика с трудом ее пробивал на пару метров. Полуподвал занимал весь цокольный этаж, он был дополнительно углублен в землю на полтора метра. Он был разделен на несколько смежных помещений. Судя по полкам вдоль стен, то, где они находились, предназначалось для хранения консервации, урожая с дачного участка. Деревянные полки покрылись от старости и сырости белесым грибком. На них стояло несколько трехлитровых банок с ржавыми крышками.

Тут Антон обо что-то споткнулся и чуть не упал. Аня посветила ему под ноги — это оказалась большая кувалда с приваренной ручкой, перепачканная темной краской или жидкостью, которая выглядела свежо. Антону цвет не понравился, и, чтобы проверить догадку, он наклонился, мазнул пальцем и тут же брезгливо вытер его носовым платком. Сомнений у него не осталось — это была кровь!

«Похоже, мы опоздали!» — мелькнула мысль, но он пока решил не делиться своими подозрениями с Аней.

— Что это? — поинтересовалась Аня, наблюдая за его манипуляциями.

— Запачкался — масло, — соврал он и, взяв у нее фонарик, перешел в следующую комнату, гораздо меньшую.

Видно, в незапамятные времена она служила мастерской: справа у стены стоял большой железный верстак, слева возвышалась куча хлама — части старых дверных полотен, обрезки ржавых труб, уголков. На верстаке бросались в глаза громадные чугунные тиски, а под ними кучей громоздилось что-то очень большое. Лишь приглядевшись, Антон понял, что это был человек в кожаной куртке, с залитым кровью лицом. Одна его рука была зажата в тисках, так что он повис над полом. Аня слабо вскрикнула. У Антона похолодело внутри. Сделав усилие над собой, он подошел ближе к телу. По всему было видно, что они ненамного разминулись с убийцей.

Это был мужчина, лицо его нельзя было рассмотреть из-за того, что оно было залито кровью, стекавшей из размозженной головы. У него отсутствовала кисть левой руки, зажатой в тисках. Антон почувствовал тошноту. Он услышал, как Аню стошнило, буквально вывернуло наизнанку. Кисть лежала рядом с тисками, и там же находилась ножовка по дереву, которой она и была отрезана. На указательном пальце отрезанной кисти была татуировка в виде перстня.

— Ты как? — тихо спросил Антон, словно боялся нарушить покой мертвеца.

— Это ужасно! Боже мой, его перед смертью пытали? — с трудом выговорила Аня, борясь с очередным приступом тошноты.

— Не знаю. Возможно. У твоего мужа была татуировка на пальце?

— Нет. Ничего такого не было. А что?

— А у покойного есть.

— Это не Саша. Я в первый момент подумала… Этот лысоват и старше. У Саши прекрасная шевелюра.

— Кто это может быть?

— Четвертый.

— Кто-о?!

— Четвертый труп. Саша стал настоящим киллером. Видно, его здесь обнаружили и ему удалось убежать.

— Ты думаешь, что это он убил?

— А кто еще мог прятаться на этой даче? Мне страшно!

Аню сильно колотило, и она ничего не могла с собой поделать. Они торопливо поднялись по лестнице в кухню.

На выходе из подвала их ожидала новая неприятная неожиданность в виде молодого крепкого парня, целящегося в них из пистолета. Впервые смерть предстала перед ними во всей своей ужасной неприглядности в подвале, а теперь смотрела на них дулом пистолета, в любой момент грозя превратить их в безучастную ко всему кучу мяса, костей и тряпок, подобно той, оставшейся в темноте.

— Руки за голову и никаких резких движений! Сука, ты что, не поняла? Не дергайся! — скомандовал парень, уловив движение руки Ани.

— У меня насморк. Мне надо вытереть нос, — пояснила Аня.

— Посопливишь — не утонешь. Поняла, бля?! Лицом к стене! Ноги шире, еще шире. Руками упереться в стену, ноги двигаем назад, еще, еще. Достаточно. — Он быстро обыскал их.

— Оружия, значит, нет. Кто вы?

— Знакомые хозяйки. Были по соседству. Увидели свет, думали, она на даче. Зашли… — объяснил Антон.

— Странное место у вас для прогулок. Как же вы увидели свет, если ставни на окнах закрыты?

— Они неплотно прилегают, есть щели. Не верите? Посмотрите с улицы на окно справа от двери.

— Почему полезли в подвал?

— Дверь была открыта, мы позвали, никто не откликнулся. Подумали, может, Ларисе стало плохо, вот и полезли туда проверить.

— Ну, и что там обнаружили?

— Ничего, — через паузу ответил Антон.

— Ничего так ничего, — миролюбиво согласился парень и вдруг сильно стукнул рукояткой пистолета Антона по голове. Ужасная боль расколола голову, он упал на колени, и перед глазами все поплыло.

— Стоять! Это я только погладил тебя! — прокричал бандит. — А это что? Меня брать на понт вздумал, козел?

Антон, придерживаясь за стену, с трудом поднялся и оглянулся. С ужасом он увидел, что на полу отпечатались кровавые следы его ног. Видно, в темноте он вступил в лужу крови.

— Рассказывай ты, сука! Только правду, а то и тебе достанется! — прокричал парень Ане.

Она зажмурилась и рассказала обо всем увиденном внизу. Парень громко и грязно матюкнулся, достал мобилку. Антон увидел, что парень, хоть и продолжает держать в руке пистолет, но его ствол уже не направлен на них, так как этой рукой он набирал номер. Если, резко развернувшись, прыгнуть на парня, тот вряд ли успеет среагировать и выстрелить — это их шанс. Но тело предательски дрожало, а ватные ноги приросли к полу, и Антоном овладел панический страх: а вдруг выстрелит и попадет? Парень тем временем закончил набирать номер, время и шанс были упущены.

— Это я. У нас лажа. Кузь отдал кранты, а тот ублюдок сбежал!.. Не ори! Не знаю, как это произошло. Когда мы приехали на место, то не смогли подъехать прямо к дому. Тогда Кузь приковал ублюдка к себе наручниками и пошел на хату вдвоем, а меня оставил в машине. Ключи от наручников у меня оставил… Ты Кузя не знаешь?! Калган был его корешем, и он хвастался, что этого гада в случае чего руками задавит, и у него с собой был ствол. Не знаю, как тот козел сумел с ним разделаться, Кузь же был здоровый, как бык! Видно, хитрый, падла. Или эти помогли!.. Я оставался на шухере, минут через двадцать подкатила чужая тачка. Вышли мужик и баба и прямиком к даче. Я, понятно, следом за ними, для прикрытия Кузя. В хате никого не оказалось, тогда они прямиком в подвал, а я их на выходе дождался. Гляжу — у мужика чуни в крови. Баба базлает, что Кузь жмурик и без руки. Видно, тот ублюдок, когда завалил Кузя, таким образом сбросил наручники. Что мне с этими делать? В подвал я не полезу, может, ублюдок там сидит, а эти с ним заодно… Понял, Чиж едет сюда с братвой. Если ублюдок ушел из подвала, то прямиком в метро не попрется, будет искать обходные пути… Чиж его узнает, он был с нами, когда ублюдка взяли. Хорошо, жду. Эти не уйдут, падлой буду! Пока!

Парень вновь навел ствол на пленников, и Антон пожалел, что упустил шанс.

— Тупо ждем, пока братва не приедет. И я вам не завидую, бля! — Он вывел пленников во двор и сразу увидел небольшую дверь в цоколе дома. Открыл ее и понял, что это другой вход в полуподвал.

Сразу позвонил по мобилке и сообщил:

— Ублюдок слинял из подвала через другой выход… Ехать к вам?! Зачем?! — закричал он в трубку. — Ладно, сам с этими разберусь. Да, рвем когти. — Потом Ане и Антону: — Вот так, мрази! Сюда уже спешит ментовка, и это не в ваших и не в моих интересах. Тебе, лох, придется объяснять, почему у тебя боты в крови, — им проще будет на тебя навесить мокруху, чем потом разруливать расследование. Поедем на моей тачке. Вы оба впереди. Ты, лох, за рулем. Запомни: я вначале стреляю, а потом думаю, надо было или нет, — и он похлопал рукой по пистолету. — Понятно? Вперед друг за другом — гуськом. Если что, то сразу попадете на небо или в ад! — Он рассмеялся противным смехом.

Антон шел впереди, за ним Аня, парень — замыкающим. Антона не покидала мысль о необходимости что-нибудь предпринять. Если они поедут с бандитом, то их уже ничто не спасет. Их вряд ли оставят в живых, когда бандиты узнают, что Аня жена того гада, который им так насолил и убрал уже четвертого. Видно, черт его попутал, что он ввязался в это дело. Аня тоже хороша, зачем впутала его в бандитские разборки?! Какое ему дело до ее конченого муженька?

Он снова стал размышлять, что бы такое предпринять для спасения своей жизни. А если броситься в сторону и попробовать убежать? Много снега, бежать будет трудно, и пуля догонит быстрее, чем он сделает десяток шагов.

Тропинка узкая, они идут след в след. Если, резко обернувшись, толкнуть Аню на бандита, тот потеряет равновесие, а может, и упадет. Тогда можно будет наброситься на него и отобрать пистолет, ведь он далеко не слабак. Этот бандюк может выстрелить в Аню, когда она упадет на него, а может и не выстрелить. А какие шансы у нее остаться в живых, если они окажутся в бандитском логове? Никаких, а это маленький, но шанс. Но как решиться, когда его бьет предательская дрожь? Надо успокоиться, подождать. Через пять шагов. Рано. Еще через пять шагов. Не готов. Еще пять шагов.

Они вышли к черному БМВ. Аня вспомнила о своих опасениях, когда они проходили мимо этой машины, и закусила губу. «Вот и не верь предчувствиям! Почему Антон ничего не предпринимает? Неужели он не понимает, что поездка с бандитом будет дорогой в один конец? Неужели вдвоем мы с ним не справимся? Как подать знак Антону? От его действий зависит наша жизнь».

Антон, словно услышав ее мысли, обернулся. Она увидела его бледное, перекошенное от страха лицо и поняла, что надежды на него мало. И правда, чтобы узнать человека, надо оказаться с ним в экстремальной ситуации, тогда слетают покровы и проявляется скрываемая сущность. Ей вспомнилась засевшая в глубинах памяти цитата из какой-то книги Цвейга: «Тот, кто переполнен радостью, не наблюдателен: счастливцы — плохие психологи. Только беспокойство предельно обостряет ум, только ощущение опасности заставляет быть зорче и проницательнее».

Это осознаешь слишком поздно. Может, она все-таки ошибается? Он боится, а кто не испугается в подобной ситуации? Его бледный вид ничего не значит, возможно, он уже готов действовать и у него есть план. Интересно, когда она права: когда видит в нем верного, надежного друга или объятого страхом «героя»? Аня начала замедлять шаг, чтобы сократить расстояние с бандитом, но тот почувствовал неладное.

— Шагай быстрее, сука, если не хочешь схлопотать пулю! Нам достаточно и одного твоего хахаля, чтобы узнать, что произошло в подвале.

— Пора, в квартире зажегся свет! — сказал Кузь, в недалеком прошлом борец-классик. Он особых высот в спорте не достиг, но недюжинную силу развил, чем и гордился.

— Давай подождем пару минут, пускай созреют! — не согласился с ним Чиж, почесывая свой выдающийся нос, за который и получил это прозвище.

— Нечего ждать. Как в койку прыгнут, то дверь уже не откроют. Пошли. — Кузь не любил усложнять простые, как по нему, дела. Им сказали проверить квартиру телки и, если она прячет у себя мужика, завалившего их пацанов, вначале узнать, куда он заныкал кейс, а потом разобраться с ним по-свойски. Зачем же тянуть резину? Есть он там или нет, они сейчас узнают.

Он решительно открыл дверцу машины и, не оглядываясь, пошел к подъезду, Чиж — следом за ним, еле слышно матеря Кузя за то, что тот постоянно торопится, из-за чего вечно у них получается все не так. В БМВ на шухере остался Крот.

Кузь зашел в лифт, махнув рукой Чижу, чтобы тот поднимался пешком. Чиж даже побелел от злости, но послушно двинул на четвертый этаж пешком. Выйдя из лифта, Кузь подождал, пока Чиж, запыхавшись, добежит до него, и знаками показал: прижмись к стенке, чтобы тебя не было видно в глазок. Замок был не особенно сложный, но Кузю пришлось повозиться с ним минут десять, чтобы избежать лишнего шума. Наконец дверь открылась и они, стараясь не шуметь, вошли в квартиру. В одной из комнат работал телевизор, и они сразу направились туда.

В комнате находилось двое: молодая женщина с болезненным выражением лица, лежащая в постели, и мужчина лет сорока, примостившийся на краю кровати, сидя спиной к входящим. Увлеченные разговором и одуревшие от звука бесцельно работающего телевизора, они не сразу заметили, что в комнате появились незваные гости.

Кузь мгновенно, не раздумывая, стукнул мужчину рукояткой пистолета по голове, и тот в беспамятстве рухнул на пол. Он был похож на того мужика, жаль, фото осталось в бардачке автомобиля. Но кто еще мог быть здесь? Женщина вытаращилась на них, не в силах произнести ни слова, до полусмерти напуганная их неожиданным появлением.

— Так ты этого ублюдка прячешь у себя?! — заорал Кузь. — Ты что, падла, язык проглотила?! — Он с размаху отвесил ей пощечину.

У Ларисы дернулась голова, сразу покраснела щека, но она сумела взять себя в руки и молча кивнула.

— Как его звать? — грозно спросил он женщину.

— Саша… Борисенко.

— Где он прячет кейс? Отвечай, а то душу вытрясу! — вновь заорал Кузь и оторвал шнур от настольной лампы. — Ты знаешь, куда тебе это засуну, а потом подключу к сети? Засветишься лампочкой!

— Чемодан на даче, сама по его просьбе туда отвезла. Он раньше держал его в камере хранения на вокзале, — слабым голосом произнесла женщина.

— Где он там?!

— Он спрятал его в подвале.

— Молодец, сука! Будешь себя так вести, у тебя проблем не будет. Рассказывай, где дача?

— В Осокорках. Улица Высоковольтная. — Она взяла с тумбочки ручку и нарисовала план, как найти дачу. — Отпустите его, пожалуйста! — указала она на мужчину, до сих пор лежавшего на полу без сознания.

— Ты, сука, подумай лучше о себе. С этим ублюдком разговор будет короткий, он троих правильных пацанов замочил, один из них был мой кореш. — Кузь вытащил мобилку и набрал номер.

— Взяли обоих — мужика и бабу. Кейс на даче у бабы, прятал мужик… Понял… Понял… Хорошо. Пока, — и Кузь отключился. — Чиж! Ты останешься здесь с бабой. Не трогай ее… пока. Я с Кротом и этим мокрушником рву на дачу за кейсом. Встречаемся здесь. Гнат будет здесь через полтора часа, я думаю успеть к этому времени забрать кейс. Поможешь дотащить эту сволочь до машины.

Неожиданно он схватил Ларису за руку, стащил с постели, отволок ее к батарее и пристегнул к ней наручниками. Другими наручниками сковали руки мужчины за спиной. На него набросили пальто, чтобы их не было видно, и выволокли из квартиры бесчувственное тело.

Чиж после того, как мужчину поместили на заднее сиденье автомобиля, вернулся в квартиру Ларисы, недовольно бормоча про себя, что вечно он должен быть на подхвате у такого дебила, как Кузь.

Кузь уселся рядом с начинающим приходить в сознание мужчиной. БМВ рванул, быстро набирая скорость, ловко маневрируя в потоке автомобилей.

— Что, падла, пришел в себя? — чуть ли не добродушно произнес он, увидев, как у пленника дрогнули веки.

Мужчина открыл глаза и испуганно спросил:

— Кто вы? Куда вы меня везете?

— Мы архангелы! — засмеялся Кузь. — Я Илья, он Михаил. А несем тебя на своей колеснице прямо на небо, а может, вниз, в ад. Куда тебе хочется?

— Я ничего не понимаю. Что я вам сделал? Вы из милиции? — пробормотал мужчина, видно, еще толком не придя в себя.

— Милиция для тебя была бы избавлением… от того, что тебя ожидает. Спрашиваешь, что ты сделал? Если замочить трех правильных парней значит «ничего», то ничего! Облегчишь свою участь, если поможешь быстро найти кейс.

— Какой кейс? — очень натурально удивился мужчина.

— Тот, который ты спрятал на даче! Нам твоя коза все рассказала.

— Вы, наверное, обознались. — На лице мужчины отражалась лихорадочная работа мысли в поисках выхода из создавшейся ситуации. — Меня зовут…

— Не строй из себя идиота! Тебя зовут пидор! А ну повтори! — И Кузь с размаху врезал мужчине в солнечное сплетение, тот задохнулся.

— Как тебя зовут? — спросил Кузь.

— Во-ло-дя, — еле выдохнул мужчина.

Кузь снова ему врезал и не смог остановиться, минут пять бил по голове, по ребрам, в живот, сожалея, что в салоне автомобиля трудно нанести хороший удар.

— Как тебя зовут, пидор? — весело поинтересовался он, готовясь повторить урок.

— Пи-дор, — пробормотал, еле шевеля разбитыми губами, Володя.

После той ночи, когда он дал попользоваться Ларисой друзьям, она избегала с ним встреч, но в милицию на него не заявила. То, что она пряталась от него, пробудило в нем охотничий азарт. Лариса напоминала ему зайца своей беззащитностью, а он, охотник, используя массу ухищрений, этого зайца добудет. Она не открывала ему дверь, бросала телефонную трубку, при встрече делала вид, что видит его впервые, а он подстерегал ее на лестничной площадке, когда она шла на работу или возвращалась домой, и если ему удавалось ворваться в квартиру, он, пожиная лавры победителя, овладевал ею. Потом исчезал на неопределенный срок и, вспомнив о «зайце», вновь возвращался к своей забаве. Месяц он не виделся с ней из-за возникших дома проблем, а когда там стало спокойнее, вновь вспомнил про Ларису.

В этот раз все было совсем просто. Позвонив Ларисе на работу и узнав, что она заболела, он приехал к ней домой. К его удивлению, Лариса сразу открыла дверь, и он беспрепятственно проник в квартиру. Он не знал, что Лариса надеялась, что Саша передумает и вернется, поэтому, услышав звонок, открыла дверь, даже не посмотрев в дверной глазок. Увидев Володю, Лариса почувствовала, как силы покидают ее, и еле добралась до кровати. Поняв, в каком плачевном состоянии она находится, Володя ее пожалел и напоил чаем. Что-то вроде сострадания зашевелилось в его душе.

Поэтому, когда пришли бандиты, он мирно беседовал с ней, вернее, он говорил, а она отмалчивалась.

Придя в себя и получив «урок» от Кузя, Володя понял, что ему угрожает серьезная опасность. Было ясно, что бандиты его с кем-то перепутали, и этот кто-то им здорово насолил. Если верить словам этого верзилы со свинцовыми кулаками, тот, кого они разыскивают, убил троих его товарищей. Судя по настрою верзилы, его сначала прибьют, а потом, возможно, будут разбираться, кто он такой на самом деле.

Посмертная реабилитация Володю не устраивала, но, как он понимал, жить ему осталось недолго — до того момента, как на Ларисиной даче найдут загадочный кейс. Если не найдут, то примутся за него, и тогда небо покажется ему с овчинку! Неизвестно, по какой причине они перепутали его с кем-то и зачем собираются искать загадочный кейс на Ларисиной даче. Возможно, она испугалась и наговорила глупостей, пока он лежал без сознания. Вот дура! То, что она с головой не дружит, он давно предполагал.

Верзила его объяснения слушать не будет, надо искать выход из этой ситуации, иначе — смерть. На даче у Ларисы он побывал раза три, когда у них еще были нормальные отношения и была жива ее мама. Он старательно вспоминал то, что видел на даче во время тех поездок, в надежде, что это может ему помочь. На память пришло, как он пообещал заменить проводку в подвале, поставить трансформатор, разобрал выключатель, но так и оставил его с торчащими проводами под напряжением. Это ж надо быть таким идиотом, чтобы провести в сырой полуподвал двести двадцать вольт! Тут его осенило: похоже, выход из этого положения все-таки найден. И у него зародилась надежда на спасение.

В Осокорках Кузь потребовал, чтобы Володя показывал дорогу, и тот не стал упрямиться. Бетонный блок перегородил им подъезд к даче. В машине остался водитель, а с ним пошел только верзила, вооруженный пистолетом. То, что его сопровождал один бандит, прибавило Володе уверенности в том, что его план реальный.

На даче он первым делом вкрутил пробки и зажег в кухне свет. Для этого бандиту пришлось освободить ему руки.

— Да будет свет! — Володя, боявшийся, что электричество в это время отключили, даже повеселел.

Верзиле не понравилась эта веселость, и он сковал правую руку Володи со своей левой, чтобы лишить его напрасных иллюзий. В полуподвал они вошли вместе и оказались в полной темноте, остановившись на верхней площадке лестницы, ведущей вниз.

— Здесь выключатель барахлит, но я сейчас включу свет, чтобы не поломать ног, — сказал Володя бандиту и начал шарить рукой в темноте в поисках проводов.

— Кому суждено быть повешенным, тот не утонет! — рассмеялся Кузь, и в этот момент нечеловеческая сила, пробежавшая через металлические браслеты, скрутила его, парализовала сердце, дыхание, и не было ни малейшей возможности от нее освободиться, пока его связывали наручники с Володей.

Тело Володи, превратившись в проводник, дрожало под напряжением электрического тока, который пробегал через него, чуть не останавливая сердце, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что досталось Кузю, который выпучил глаза так, что они чуть не повылазили из орбит. Не имея сил отпустить фазный провод, к которому словно прилипли пальцы, Володя через мгновение потерял сознание и, падая, оторвался от смертоносного провода, скатился с бандитом вниз по ступенькам.

От падения он пришел в себя и осмотрелся. Бандит, скованный с ним наручниками, не подавал признаков жизни: возможно, умер от разрыва сердца, но скорее всего, находился в глубоком обмороке. Как плохо себя ни чувствовал Володя, он встал, волоча за собой грузное тело бандита. Ему требовалось сделать всего два шага до того угла, где в темноте пряталось его спасение. Верзила застонал, постепенно приходя в себя, но ему уже ничто не могло помочь. Володя нащупал в темноте ручку небольшой кувалды и с размаху обрушил ее на голову бандита. Он бил в темноте, и теплые брызги крови вперемешку с мозгами летели ему в лицо, а он никак не мог остановиться, приговаривая:

— Кто не умер от электротока, тому поможет молоток!

Немного успокоившись, Володя потащил тело мертвого бандита во вторую комнату, где находились инструменты. Ножовку по металлу он не нашел, а если перепиливать цепь наручников ржавым трехгранным напильником, уйдет много времени. Поэтому, сдерживая тошноту, он зажал руку мертвого бандита в тисках и отпилил кисть старой ножовкой по дереву. Самое неприятное было, когда ему в лицо ударила струя крови из артерии. Чувствуя на губах солоноватый вкус чужой крови, Володя спешил покинуть подвал, обмыть лицо и руки, мечтая принять дома горячую ванну.

Только он подошел к лестнице, ведущей наверх, как услышал над головой осторожные шаги. Володя подумал, что это бандит, остававшийся в машине, забеспокоился из-за того, что они долго не возвращаются, и пришел узнать, в чем дело.

«Какой я идиот, что не нашел пистолет долговязого, а теперь с трупом и безоружный! — ругал себя Володя. — Сейчас искать пистолет в темноте гиблое дело, любой звук заставит бандита спуститься сюда!»

Подтверждая его опасения, кто-то стал спускаться по скрипучей лестнице, и Володя понял, что это два человека! Осторожно ступая, чтобы не шуметь, он перешел в следующую, самую маленькую комнату, которую когда-то использовали для хранения свежих овощей. Он вспомнил, когда Лариса показывала ему подвал, то рассказала, что овощехранилище имеет отдельный выход наружу, чтобы было удобно загружать выращенные овощи прямо внутрь подвала, не заходя в дом. Вспомнив об этом, Володя обрадовался и вскоре в темноте нащупал лестницу, ведущую наверх. Но на этом его везение закончилось. Наверху он обнаружил металлическую решетку, закрытую на навесной замок. И этот путь был для него отрезан!

Он услышал разговор двух человек, мужчины и женщины, и понял, что это не бандиты.

«Показаться им с окровавленным лицом, когда они только что обнаружили труп, а я главный претендент на роль убийцы, мне как-то не с руки», — подумал он и решил выждать какое-то время. Парочка, обнаружив труп, спешно покинула полуподвал. Вскоре он услышал наверху голоса и понял, что водитель все-таки пришел проверить дачу и захватил эту парочку врасплох.

«Будет ли бандит спускаться сюда или удовлетворится рассказом этой парочки?» — Володя запаниковал, нашел на верстаке гвоздь, снова отправился ко второму выходу, вставил его в замочную скважину и стал крутить. Замок вначале не поддавался, затем щелкнул и открылся.

Володя выбрался наружу и побежал к Днепру, чтобы не возвращаться по дороге, где его легко обнаружат.

БМВ мягко тронулся с места.

— Ремни можно не пристегивать, — со смехом сказал бандит, заметив машинальное движение Ани. — Напоминаю, что я вначале прострелю голову, а потом подумаю, зачем это сделал. Поэтому без фокусов.

Антон уставился в темноту впереди, боясь посмотреть на Аню, чтобы не прочитать в ее глазах приговор хуже смертного.

«Впрочем, что может быть хуже смерти? Мертвые не имут ни стыда, ни горести, ни раскаяния, тем более радости. Им все безразлично. А жить так хочется, особенно сейчас, и только теперь понимаешь, что жизнь — самое ценное, что есть у человека», — подумал он.

Вскоре они проехали мимо темного, закрытого поста ГАИ на выезде из дачного поселка, в летнее время снимающего изрядную мзду со снующих туда-сюда автолюбителей-дачников.

— При выезде на автостраду развернешься на путепроводе и поедешь через Южный мост. Держись направления на Московскую площадь[7], а там расскажу, куда ехать дальше, — скомандовал бандит, уютно устроившись на заднем сиденье и держа под прицелом затылок Антона. — Скорость не более шестидесяти-семидесяти. Мы никуда не спешим.

Аня, наблюдая за Антоном, все больше убеждалась, что тот впал в оцепенение и ни на какое самостоятельное действие не способен. Ей оставалось рассчитывать лишь на свои силы. «Что можно придумать в такой ситуации? Как бы себя повел на месте Антона Саша? Без сопротивления поехал бы на заклание? Вряд ли».

Когда они проехали Южный мост, бандит сзади скомандовал:

— Свернешь направо, на Киквидзе[8].

Аня подумала: «Возможно, мы будем проезжать мимо моего дома, или он везет нас именно туда?»

Разделительная полоса закончилась. Трасса была скользкая от недавно прошедшего снега, и Антон стал плавно гасить скорость перед поворотом.

«Пора!» — решилась Аня и, резко наклонившись к нему, крутанула руль. Машину на повороте занесло, вынесло на полосу встречного движения и бросило навстречу «шестерке».

В бешено вращающемся автомобиле бандит по прозвищу Крот выполнил свою угрозу и дважды выстрелил. Первая пуля попала в салонное зеркало, вторая в потолок. В это время в БМВ врезалась шестая модель «жигулей», водитель которой не понял, откуда перед ним внезапно появилась дорогая иномарка.

Володя блуждал в переплетении небольших безлюдных улочек дачного поселка, то и дело оказываясь в тупике, и совсем перестал ориентироваться. Он оттер снегом лицо и руки от крови, но не знал, насколько тщательно.

Когда он вышел к берегу Днепра, вздохнул с облегчением. Теперь он хоть знал, в каком направлении нужно идти. Скользя, с трудом удерживая равновесие на неровной тропинке, он продвигался вверх по течению реки. Тропинка уперлась в высокий бетонный забор, пробежала вдоль него и массивных ворот с камерами слежения наверху и вышла к асфальтированной дорожке, покрытой темным утрамбованным снегом с тонким слоем грязной воды сверху. Чертыхаясь и чувствуя себя как корова на льду, мелкими шажками, медленно и осторожно Володя ступал окоченевшими, мокрыми ногами, чтобы не грохнуться в этот бульон. Найдя удобное место, он спустился к реке и обмыл ледяной водой лицо и руки, немного привел себя в порядок. Это придало ему уверенности, и он вышел на центральную, Высоковольтную улицу, пронизывающую дачный поселок насквозь. По дороге проезжали автомобили, не реагируя на его поднятую руку. Тогда он пошел в направлении метро.

Он не думал ехать на метро, боясь своим видом привлечь внимание, а решил подняться по лестнице наверх, на автостраду, и там уж точно поймать такси или частника.

Пройдя мимо закрытого поста ГАИ и автобусной остановки, на которой в безнадежном ожидании застыло несколько фигур дачников, он вышел на дорожку, ведущую к метро. Проходя мимо таксофонов, Володя вспомнил о Ларисе, оставшейся дома с бандитами.

Поколебавшись, он все же позвонил в милицию и сообщил дежурному, что по такому-то адресу совершено вооруженное нападение на хозяйку квартиры, и, не отвечая на стандартные вопросы: кто это звонит, фамилия, адрес, — повесил трубку.

«Дед Пихто звонит, вот кто!» — со злостью подумал он, но ему сразу стало спокойнее на душе. В своей жизни он редко совершал добрые дела, и испытываемое им необычное чувство благотворно на него подействовало.

Не доходя пару десятков шагов до каменной лестницы, ведущей наверх, на автостраду, он увидел рядом с подземным входом в метро троих молодых ребят, вызвавших у него подозрения. А когда они одновременно повернули в его сторону головы, словно он был магнитом, притягивающим их, Володя понял, что рано расслабился. Этот путь был отрезан. У него было только мгновение на принятие верного решения.

Володя пустился бежать вдоль высокой автострады в сторону Днепра. Троица бросилась за ним вдогонку. Сомнения у него отпали — они поджидали именно его!

Не было никакой возможности взбежать на автостраду по крутому склону, так как он был покрыт скользким тающим снегом. Володя напряг все силы, сделал рывок, и расстояние между ним и преследователями увеличилось. В юношеские годы он занимался легкой атлетикой и показывал неплохие результаты на километровой дистанции. С тех пор прошло много лет, и он давно был не в форме, чтобы состязаться с более молодыми преследователями в беге на длинные дистанции.

Утоптанная дорожка свернула влево, и он вынужден был бежать по ней, чтобы не завязнуть в рыхлом снеге на бездорожье. Ему удалось выровнять дыхание, взять оптимальный, средний темп, позволяющий не сокращать расстояние и в то же время зря не расходовать силы. Сзади преследователи что-то кричали, но он не прислушивался.

«Не стреляют — уже хорошо! Я нужен им живым, чтобы узнать о местонахождении кейса», — догадался он. План его состоял в следующем: предполагая, что все преследователи включились в погоню за ним, он хотел пробежать под Южным мостом и, сделав круг, оказаться у входа в метро с противоположной стороны автострады. А там выйти на пост милиции или снова попытаться остановить машину. Обратиться в милицию он решил лишь в крайнем случае, так как могло всплыть, что он убил человека, защищая свою жизнь. За это можно получить реальный срок, разве что со смягчающими обстоятельствами…

Ему требовалось пробежать более трех километров по пересеченной местности в зимнем пальто, сохраняя довольно высокий темп бега, но он понимал, что другого выхода у него нет. Жажда жизни вынудила его мобилизовать все свои силы.

Когда Володя выбежал на берег Днепра, ему пришлось снизить темп бега из-за неровной скользкой дороги, и расстояние между ним и бандитами стало сокращаться. Вдоль моста по береговой линии шли металлические ограждения, заканчивающиеся прямо в воде. Оттепель освободила середину могучей реки ото льда, но вдоль берега еще оставались достаточно широкие мутно-стеклянные поля. Лед был уже подтаявший, пористый, ненадежный, и только самоубийца или фанат зимней рыбной ловли мог ступить на него. Володя был вынужден выбежать на прогибающийся под его тяжестью лед, стараясь как можно быстрее обогнуть металлические ограждения, преграждающие путь под мостом. У него не было возможности идти осторожно, медленным шагом, ему казалось, что он слышит дыхание преследователей за спиной, поэтому он бежал, тем самым усиливая давление на лед.

Когда он находился уже под мостом, оглушенный шумом проносящегося сверху электропоезда, лед под ногами внезапно проломился и он по пояс окунулся в ледяную воду. Пытаясь выбраться из западни, он на мгновенно замерзших руках попробовал отжаться, опираясь на край льдины, но та не выдержала, и полынья увеличилась. Холод все сильнее сковывал его тело, заставлял цепенеть сердце. Намокшая одежда и подводное течение тянули его вниз, под льдину. Еще одна неудачная попытка превратила полынью в небольшой бассейн. Силы покинули его, и, безнадежно царапая ногтями лед, он, сделав глубокий вдох, скрылся под водой.

Течение подхватило и, следуя никому не известным законам, подтащило его ближе к берегу, так что он снизу смог наблюдать за своими преследователями, которые тоже вышли на лед и находились прямо над ним. Он даже рассмотрел бандита с носом, похожим на птичий клюв.

Оттолкнувшись от льдины, он почувствовал ногами дно, встал на него и вытянул вверх руки, но лишь дотронулся до внутренней поверхности льда. Течение мягко вернуло его в горизонтальное положение. Володя ощущал катастрофическую нехватку воздуха, паниковал. Сделав два гребка по направлению к берегу, он снова встал на дно и попытался продавить лед над головой, но тот тут был еще крепче и выдержал его натиск. Он понял, что, чем ближе к берегу, тем крепче лед и ему, наоборот, надо выплыть на чистую воду. Но он уже был не в силах задерживать дыхание из-за разрывающихся от отсутствия воздуха легких и управлять замерзшим телом. Сделав последнюю отчаянную попытку проломить лед, но вновь безрезультатно, он разжал губы, и ледяная вода хлынула ему в рот.

4.7. Платить по счетам. Саша

Впереди меня идет убийца Костика, весело болтая и жуя жевательную резинку. Он доволен собой, и никакие дурные мысли, предчувствия его не тревожат. Он весь в моей власти, и я иногда приближаюсь к нему на расстояние в пять шагов, сжимаю в кармане рукоятку пистолета и представляю мгновение, когда свинцовая смерть вылетит из пистолета в моей руке и пронзит раскаленной спицей ему мозг. Говорят, что человек перед смертью вспоминает всю свою жизнь, успеет ли он просмотреть кадры собственного кино? А может, лучше выстрелить в живот и дать ему немного времени на размышления?

Впрочем, необязательно стрелять, создавая шум, грохот, огонь, в одно мгновение приковывая к этому месту внимание множества глаз и чувствуя себя голым и беззащитным, затем бежать, словно заяц, в расступающейся в испуге перед тобой толпе, понимая, что ты уже мишень, хотя пистолет в твоей руке!

Возможно, лучше воспользоваться тонкой заостренной спицей и резким сильным ударом вонзить ее в спину под левой лопаткой, мгновенно выдернуть и раствориться в толпе подобно призраку?

Я не подлый убийца, чтобы бить сзади, исподтишка, отправлять на небеса, не объяснив почему! Для меня важна не сама его смерть, а чтобы он понял, за что наказан. Поэтому пока лишь сзади обжигаю его взглядом. Он идет не один, с товарищами, а они мне не нужны. Я терпеливо веду его, выжидая удобный момент для мести.

Сегодня я в первый раз в городе не шарахаюсь от милиции, от стриженых битков[9], крутящих на растопыренных пальцах ключи от иномарок, запакованных в кожу, с одинаковым выражением лица, словно они инкубаторские. Интуиция мне подсказывает, что сегодня я невидим и неуловим.

Он и его товарищи вошли во Дворец кино, видно, захотели фильм посмотреть. Терпеливо гуляю три часа возле входа в здание, не чувствуя усталости от ожидания.

Дворец кино расположен в окруженном парковой зоной здании, в котором когда-то находился Институт благородных девиц. Не верится, что в тридцатые годы в подвалах этого утонченно красивого здания производились массовые расстрелы политосужденных, а время между вынесением приговора и его исполнением исчислялось минутами. По ночам крытые грузовики, полные до краев мертвых тел, следовали в сторону Быковни. Символично, что сейчас я, палач, именно в этом месте поджидаю свою жертву.

Сеанс окончился, а с ним и мое ожидание. Теперь он очень спешит, распрощался с товарищами. Я его догоняю за два квартала до его дома.

— Привет, Влад! — И «дружески» тисками сжимаю руку там, где должны быть у него бицепсы.

Он мне, естественно, не рад и очень напуган. Еще не поздно, но уже стемнело, и улица обезлюдела.

— Здравствуйте, дядя Саша, — мямлит он, мечтая рвануть куда подальше.

— Мне надо с тобой поговорить! — Мне уже не до дипломатии.

— Я очень спешу, дядя Саша. Завтра контрольная по математике. — Глаза у него бегают, как у суслика.

— Наша беседа не займет много времени.

— Дядя Саша, давайте в следующий раз!

Интересно, догадывается ли он, что следующей встречи не будет и завтрашняя контрольная будет ему безразлична?

— Нет, Влад. Сегодня и только сегодня. Я очень зол, поэтому не искушай судьбу, не пытайся сбежать, могу случайно выстрелить и отнюдь не случайно попасть в тебя.

— Дядя Саша, прошу вас… контрольная, — захныкал он, но я был неумолим.

Мы спустились именно в тот подвал, где распрощался с жизнью мой Костик. Влад уже понял, что его ожидает, и я буквально тащил его обвисшее от страха тело. Я швырнул его к трубе, на которой повесили моего Костика, и включил карманный фонарик. Он с ужасом посмотрел на веревочную петлю, свисающую с трубы, которую я заранее приготовил.

— Узнаешь? — спросил я его.

— Что, дядя Саша? — отозвался он дрожащим голосом.

— Место, где ты убил Костика, дав ему смертельную дозу героина. Не виляй, я все знаю — мне Калган рассказал перед смертью, — уверенно произнес я, хотя пока это только догадка. — Если ты будешь откровенным, у тебя появится шанс уйти отсюда живым.

— Я не специально. Случайно получилось… — захныкал он. — Костик сам захотел попробовать, посмотреть «мультики».

— Поясни, как незадолго до смерти Костика у тебя вдруг оказался компьютер, который ты якобы одолжил у мифического товарища, но до сих пор им пользуешься? Это тот, о котором осторожно рассказал нам Костик, готовя нас к появлению дорогостоящей вещицы? Ты его купил на деньги Костика, который, чтобы собрать их, занялся продажей наркотиков, а потом ты не захотел с ним расстаться.

— Дядя Саша, я не хотел убивать Костика! Все это получилось случайно, я неправильно отмерил порцию… — У Влада помертвело лицо, его стала бить крупная дрожь.

— Я собрал о тебе сведения, ты ведь на игле уже полгода? Зачем ты втянул в это дело Костика? — На этот раз я сказал правду, это я узнал, поговорив с Аленой из их класса.

— Он сам хотел попробовать. Только один раз и все…

— Ты так классно рассказывал о видениях, ощущениях в наркотическом состоянии, что даже некоторые девочки из вашего класса на это купились. Ведь ты в их глазах выглядел героем, а не задрыпанным наркоманом.

— Дядя Саша, после того, что случилось с Костиком, я больше никому не предлагал! Наоборот, отговаривал. Я и сам думаю бросить. Простите меня, пожалуйста! — Из его глаз слезы катились градом, но я, видно, одеревенел, и его мольбы на меня не действовали.

— Когда это случилось с Костиком, вместо того чтобы вызвать скорую помощь и, возможно, спасти друга, ты позвонил Калгану. Также ты после сообщил Калгану о нашем разговоре на Глинке и что я ищу их. Поэтому он был готов к моему визиту.

— Я боялся… Знал, что если узнаете о Костике, то… меня… Я больше не буду! — Он разрыдался. Худенький подросток, не выглядящий на свои четырнадцать лет, убивший друга, чтобы завладеть его компьютером. — Я не убивал его! — крикнул он в отчаянии. — Все получилось случайно! Прошу вас!

— Ты останешься здесь, поразмышляй о своей подлости и бессердечии. — Как ни странно, мне было жалко его — убийцу моего сына! Но я видел в нем не убийцу, а до смерти перепуганного подростка. Я не убийца и стал им поневоле. Как можно было бы счастливо жить на свете, если бы срабатывали волшебные слова «Я больше не буду!» и все возвращалось на круги своя. И Костик был бы жив, и я не был бы убийцей. Но лимит на подобные чудеса давно израсходован, и о них мы можем только помечтать. — Я приду утром и решу, как с тобой поступить!

— Дядя Саша, не бросайте меня здесь! Я боюсь темноты! Крыс! А вдруг придет Костик, его призрак? Я не доживу здесь до утра!

Я захлопнул металлическую дверь и подпер ее куском ржавой трубы. Дверь слегка сотрясалась от ударов Владика, а его крики едва слышны. Если ему повезет, может, сюда придут бомжи на ночевку и он получит шанс не встретиться со мной завтра. Неужели мне нужна эта встреча? В очередной раз у меня изменились планы. Я понял, что если не исполню давно задуманное, то останусь в этом городе навсегда.

Поймав такси, я доехал до Броварского шоссе, вышел возле метро «Комсомольская» и стал голосовать под путепроводом. Рядом стояли мужчина и женщина, им надо было добраться до Чернигова. А мне куда? С Ларисой я уже попрощался, и путь мой лежал в родные края, к отцу в Белоруссию. Надо уехать из этого города, так и не ставшего для меня родным, где меня подстерегает опасность на каждом шагу.

Внезапно меня покинуло ощущение безопасности и я стал видимым и уязвимым. Сразу почувствовал холод и застегнул молнию на куртке до самого верха. Остановилась «девятка», следующая до Чернигова, — то, что мне и попутчикам нужно.

В автомобиле разместились трое: мужчина и женщина с баулами и я налегке. Когда через пятнадцать минут проезжали Бровары, я не выдержал, попросил на минуту остановиться возле таксофона. Он, к счастью, работал, и я не передумал звонить. Я позвонил на домашний телефон Владика.

— Алло, Владик дома? — спросил я у бабушки, которая подошла к аппарату.

— Нет, его еще нет. А кто его спрашивает? — проскрипел старческий голос.

Выходит, бомжи нашли место потеплее того подвала.

— Ваш внук наркоман! Если не верите, то на руках или ногах у него должны быть следы уколов. Он водится с плохой компанией, и компьютер, который у него, краденый.

— Кто это говорит?! — В голосе бабки появились грозные нотки. Проще считать родное чадо ангелом во плоти, чем заурядным наркоманом.

— Не важно! Не примете вы меры, вам придется держать ответ перед родителями, чьих детей он приучил к наркотикам. Что касается Владика, хулиганы его закрыли в подвале. — Я назвал адрес и повесил трубку.

Все счета оплачены, и я могу ехать навстречу новой жизни. Меня манили родные края, где я появился на свет и начал познавать этот мир, где меня ждет отец.

4.8. Все точки над «i»

Антон лежал в больничной палате, страдая от скуки и одиночества. Подушки безопасности БМВ сработали вовремя и спасли пассажирам жизнь. Полученные травмы не шли ни в какое сравнение с тем, что могло произойти с ними, и Антон понимал, что Аня своими действиями спасла им обоим жизнь. Теперь она лежала в палате, расположенной в самом конце коридора, и они иногда обменивались ничего не значащими записками. Особого желания писать не было у них обоих.

Он смутно помнил, что случилось после того, как они закружились в карусели смены картин за окошком автомобиля. Авария произошла в одно мгновение: страшный удар, рвущийся, словно бумага, металл, выросший впереди пузырь, прижавший его к спинке кресла, расплющив лицо, нестерпимая боль в ногах, обрушившийся сверху потолок и в заключение — темнота.

Сознание полностью вернулось, когда он, одетый, лежал на каталке в холодном коридоре и казалось, что о нем все забыли. Рядом проходили люди, некоторые из них были в белых халатах, и все воспринимали его, как ненужную вещь, испокон веков находящуюся здесь. Ноги онемели, он их не чувствовал. Противная мысль вызвала волну холода в и без того замерзшем теле.

«У меня сломан позвоночник! Я теперь инвалид, прикованный на веки вечные к инвалидной коляске!» — мысль о своей неподвижности очень пугала его.

Жизненные невзгоды и огорчения, постоянно его тревожившие, словно назойливые осы, теперь казались чем-то весьма незначительным. Было огромное желание вновь ходить, радоваться возможности подпрыгивать то на одной, то на другой ноге, в общем, чуду передвижения на собственных ногах.

Антон представил, как будто ему ампутировали обе ноги и он сидит, выставив культяшки на грязной подушке, в длинном подземном переходе и наблюдает за множеством ног людей, спешащих мимо. Они вдруг стали по сравнению с ним великанами, безразличными к его ничтожным проблемам, и не понимали, какое это чудо — самостоятельно ходить.

Ему вспомнился инвалид в коляске из электрички метро, чуть было не помешавший ему выйти вслед за Ларисой, его красное безбровое лицо и хриплый молящий голос: «Ну пожалуйста! Прошу вас! Ну пожалуйста!»

И он стал громко говорить снующим мимо бессердечным людям:

— Ну пожалуйста! Помогите! Ну пожалуйста!

Внезапно его осенило, что лучше потерять левую руку, чем ногу, а тем более обе ноги. «Пусть отрежут левую руку, но только не ногу!» Над ним склонилась незнакомо-знакомая женщина. С трудом он понял, что это его жена Галя. «Она все может!» — обрадовался он.

— Попроси их, пусть лучше отрежут левую руку, чем левую ногу, — умоляюще произнес он и схитрил, прищурившись: — А правую ногу я ощущаю, она выздоровеет!

— У него шок, — сказал жене мужчина в белом колпаке.

Внезапно все зашевелились — он стал им нужен. Его обступили люди в белых халатах, слетевшиеся, как мухи на мед, куда-то повезли, что-то спрашивали. Потом его переодели, сделали укол и он уснул.

Теперь, когда он вспоминал свое беспомощное состояние после аварии, фантазии, которые им владели, ему становилось неловко.

Дверь палаты открылась, и вошла жена в наброшенном на плечи белом халате. В руках у нее было два увесистых пакета.

— Привет! — обрадовался Антон. — На ловца и зверь бежит, я только что тебя вспоминал.

— Незлым тихим словом, — закончила фразу Галина. — Привет! Я принесла тебе поесть: что в банках-склянках, разберешься, в термосе бульон с курицей. Готовила Ильинична, не отравишься. Ставлю на тумбочку. После моего ухода поешь, пока все теплое. В этом пакете витамины — цитрусовые, яблоки. Кладу в тумбочку. Будешь доставать по мере надобности. Вечером пришлю водителя с ужином. Какие будут просьбы, пожелания?

— Даже не знаю, — пожал плечами Антон. — Ты все так здорово организовала!

— Отсутствие желаний — это плохо, оно несовместимо с выздоровлением. Уже не надо отрезать левую руку? — улыбнулась Галя.

— Ты же сама понимаешь, в каком состоянии я находился. — Антон так смутился, что даже покраснел.

— Понимаю, поэтому и никак на это не отреагировала. Как ты и сам знаешь, здесь только заплати, и тебе пойдут навстречу, исполнят любую твою прихоть. — Она невесело улыбнулась. — Шучу. Как самочувствие?

— Нормальное.

— Очень хорошо. Тогда немного поговорим. Ты помнишь, что проиграл мне желание?

— Это с какой стороны посмотреть, — заюлил Антон.

— С любой, — отрезала Галя. — Ты должен исполнить мое желание. Согласен?

— Согласен, — вздохнул Антон.

— А желание мое такое: ты забудешь об этой истории и обо всем, что было с ней связано, и никому о ней не расскажешь.

— Почему? — поинтересовался Антон. В том, что сказала Галя, имелся какой-то скрытый смысл.

— Так надо. Для твоего блага. — Она вздохнула. — Да и для моего.

— Аню тоже? — осторожно поинтересовался Антон.

— Всех! Ее в первую очередь, и никаких встреч! Захочешь, найдешь себе другую любовницу. — И, не делая паузы, заговорила о другом: — Есть хорошая новость, я нашла для тебя нормально оплачиваемую работу. Много командировок, в перспективе и за границу. Все, как ты любишь. Нечего тебе прохлаждаться дома, а то, когда много свободного времени, у тебя возникают трудноразрешимые проблемы, в решение которых ты втравливаешь меня.

— Это по твоей наводке бандиты оказались на даче?

— Ты мне пообещал. Забудь! — напомнила Галя.

— Я тебя прошу, сейчас поговори со мной, ничего не утаивая. И мы больше не будем возвращаться к этому. Клянусь! — попросил Антон.

— Это очень серьезная просьба. Цена ее — жизнь. — Галя нахмурилась.

— Прошу тебя, никто не узнает! Я столько думал об этом, пока здесь лежал…

— Хорошо, но помни о своем обещании! Что ты хочешь знать?

— Мужа Ани нашли?

— Его больше нет.

— Как это понять?

— Убегая, провалился под лед и утонул. Тело не нашли, всплывет весной.

— Что было в кейсе, за которым бандиты охотились?

— Наркотики на очень крупную сумму.

— Какое отношение имеет твоя организация к этой истории?

— Никакого.

— А я думаю, кейс предназначался вам.

— Думай что хочешь, я не буду опровергать твои фантазии.

— Нашли кейс?

— И да, и нет. На даче, в деревянной уборной, был обнаружен разрезанный кейс, набитый пустыми пакетиками из-под наркотиков. Похоже, он вытряхнул в выгребную яму их содержимое.

— Его сына убили?

— Нет. Это был несчастный случай — передозировка, но слишком грубо заметали следы, стараясь не засветить наркотики, ставшие причиной смерти подростка. Тем самым вывели его отца на ложный след. Глупо было заваривать всю эту кашу.

— Что будет с Аней?

— Она тебя не должна волновать. Мы с тобой договорились.

— Я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось.

— Хорошо, это я тебе обещаю, но при условии, что ты с ней больше не будешь встречаться!

— Заметано. А что с этой женщиной, Ларисой?

— Ничего. Она легла в психиатрическую больницу и не скоро оттуда выйдет.

— Мне долго здесь прохлаждаться?

— Недельку. Потом перевезу тебя домой, но в гипсе тебе придется покрасоваться еще месяц, а потом массажи, электропроцедуры.

— А Аня?

— Она легко отделалась: только ушибы и небольшое сотрясение мозга. Через неделю пойдет учительствовать в свою школу. Что ты не спрашиваешь о вашем спутнике?

— О бандите?

— Никакой он не бандит, он из службы охраны нашей фирмы. У тебя еще будет возможность с ним познакомиться. Нормальный молодой человек, стихи пишет.

— Я не горю желанием с ним знакомиться.

— Тебя никто не заставляет. Хорошо, я побежала. Целую. — И Галя стремительно вышла из палаты.

На улице ее ожидал темный шестисотый «мерседес» с двумя мужчинами на передних сиденьях.

— Как самочувствие больного? — спросил низенький полненький мужчина в хорошо сшитом сером костюме, расположившийся на пассажирском сиденье.

— Нормальное. Идет на поправку, — сказала Галя, усаживаясь на заднее сиденье.

— Ты его предупредила?

— Да. Он взрослый человек и все понимает.

— Учитывая его поступки, этого не скажешь, — вмешался в разговор коренастый мужчина в дорогом костюме и навсегда заледеневшими глазами, сидевший за рулем.

— Он все осознал, и теперь ты, Паша, за него отвечаешь! — поддержал Галю полненький мужчина.

— Как скажешь, босс, — равнодушно отозвался Паша.

— Ты, Галя, также присматривай за ним, чтобы он не влез в очередную авантюру. Мне бы не хотелось увидеть тебя в черном траурном платье. Или тебе черный цвет нравится? — поинтересовался толстячок.

— Не нравится.

— Вот и хорошо. Значит, все будет в порядке.

— Я хочу попросить за эту женщину, Аню. С ней ничего не должно случиться, — обратилась к толстячку Галя.

— А почему с ней должно что-то случиться? — насторожился толстячок.

— Это так, на всякий случай, — жестко произнесла Галя, глядя на него в упор.

— Приехали, банк. Как ты просила, Галина Петровна, — сказал водитель, останавливая машину.

— Ты долго? — спросил толстячок.

— Пять минут.

— Хорошо, мы подождем. Не задерживайся.

Галя вышла из машины, поправила дубленку и пошла к входу в банк неторопливой, упругой походкой женщины, знающей себе цену.

— Ну, что ты, Паша, думаешь обо всем этом как начальник службы безопасности? — спросил толстячок.

— Братва волнуется. Мне приходится все время их сдерживать. Муженек этой лярвы, Ани, замочил четверых и благополучно утопился. Этого мало. Надо бы с ней разобраться. А сколько он «кокса» утопил в сортире… — хмурясь, произнес водитель, и толстячок задумался.

— Ты прав, но я не хочу портить себе нервы, выслушивая истерики Галки. Сделай так, чтобы это был несчастный случай, и месяца через два-три. Пусть она выйдет из больницы и поработает какое-то время.

— А с психичкой, которая в дурдоме, что делать?

— Ничего не делать. Пусть она там покантуется пару месяцев, а после ее слова ни к чему не пришьешь. Пусть живет. А вот с пацаном этим, Владиком, из-за которого весь сыр-бор разгорелся, разберись.

— Заметано, босс.

— Когда ожидается новая посылка?

— На следующей неделе.

— Лично проследи, чтобы на этот раз не было никаких сбоев.

4.9. Два месяца спустя

Отдохнув у отца в родных краях душой и телом, Александр затосковал и стал искать работу. Новые приятели, с которыми он познакомился в «Рюмочной», предложили авантюрное приключение — отправиться на поиски золотишка, порыскать на Алтае, по Абаканскому плоскогорью. Второе название расположенного неподалеку Телецкого озера — Золотое. В незапамятные времена в его ледяных водах случайно обнаружили громадный, величиной с конскую голову, золотой слиток. Но с тех пор, несмотря на многочисленные попытки найти золото, больше никто не мог похвастаться такой удачей, а может, благоразумно умолчал о ней?

Их знакомые старатели, которые уже побывали там и, взяв обещание никому об этом не говорить, показали горсть золотого песка, намытого в бесчисленных безымянных ручьях, стекающих со снежных шапок гор и ледников. Теперь они собирали артель и надеялись, что на этот раз им улыбнется удача. Однако Александр отказался, посчитал, что с него хватит приключений. Позднее он принял предложение друга детства Ивана поработать в лесхозе в Гомельской области.

Возвращаясь вечером с работы, весь грязный и потный, Саша мечтал о маленьком чуде — чтобы в общежитии включили горячую воду. Вот уже месяц он работал на лесоповале в лесхозе. Мечта о горячей воде в последнее время стала манией Александра. Баня находилась на другом конце поселка и работала до восьми вечера, а они в это время только возвращались в общежитие. Ему приходилось каждый вечер удовлетворяться секундным ледяным душем и, дрожа от холода, подвергаясь риску подхватить грибок или простуду, шлепать босиком по почему-то жирному кафельному полу, чтобы торопливо натянуть на себя старенький спортивный костюм. А навязчивое желание постирать грязную, заскорузлую, превратившуюся в латы средневекового рыцаря рабочую одежду он беспощадно отгонял от себя, как ничем не обоснованное.

Недалеко протекала река Сож, но весна только недавно вступила в свои права, и вода в реке из-за быстрого течения была очень холодной. Оставалось только надеяться, что, когда солнышко немного прогреет воду в небольших озерцах, которые так и назывались — теплые, можно будет купаться в них. В этих озерцах в основном и купались местные жители, но до ближайшего надо идти километра три через лес. Тепло принесет с собой и основную проблему этих мест — мошкару и клещей.

С этими мыслями Саша вошел в общежитие, и его сразу окликнула тетя Дуся:

— Слышь, милок! К тебе папка приехал, дожидается. Так я запасным ключом вашу комнатушку открыла, его впустила — чай, с дороги дедушка, замаялся. Ругаться будете, соколики?

— Не будем, тетя Дуся. Все правильно сделали. Горячую воду когда включат? — задал традиционный вопрос Саша.

— Только Бог и большой начальник знают, но до обоих далеко, не достучишься, — как обычно ответила тетя Дуся, и Саша понял, что ледяного душа не миновать.

— Привет, батя! — войдя в комнату, поздоровался он со сгорбленным сухоньким старичком ниже его на голову. — Что тебя заставило в такую даль поехать?

— Давай выйдем, не будем мешать парням, — сказал отец, неприязненно поглядывая на троих здоровенных ребят, деливших с Сашей эту комнату и занявших своими могучими фигурами все свободное пространство.

— Что случилось? — спросил Саша, после того как они с отцом устроились возле окна в коридоре и закурили.

— Плохо дело, очень плохо, — вздохнув, ответил отец. — Когда ты приехал и толком не рассказал, почему так внезапно заявился, я терялся в догадках. Затем решился и позвонил Ане, твоей жене, которую ты почему-то считаешь бывшей. Она очень обрадовалась, узнав, что ты жив и находишься у меня. Оказывается, до нее дошли слухи, что ты утонул в реке, а так как была зима, тела не нашли. Просила передать тебе при случае, что там все успокоилось и тебя уже не ищут. Я решил повременить, об этом тебе пока не рассказывать.

— Раз сейчас рассказал, значит, время пришло? — Саша криво усмехнулся. — Что случилось?

— Вчера с Аней разговаривал, не понравился мне ее голос. Чувствую, беда надвигается на нее. Ты заварил кашу — тебе и расхлебывать!

— Что ты предлагаешь?

— Поезжай к ней и привези ее сюда.

— Чтобы она бросила свою школу и уехала? Ты Аню не знаешь — она упрямая, как ослиха!

— Ты мужик или кто?! Она твоя жена!

— Мы собираемся развестись. Нас больше ничего не связывает.

— Вот и поезжай, разберись в отношениях с ней. Если решили разбежаться, то Бог вам судья! Только, поговорив с ней, я понял, что хотя она в большой обиде на тебя, но готова пойти на примирение.

— Хорошо, закончу здесь работу, это еще пару месяцев, и поеду к ней.

— Ты не услышал, что я тебе сказал?! Беда на нее надвигается! Немедленно, сегодня же поезжай!

— Хорошо, отпрошусь у бригадира на пару дней и поеду. Но в Гомель возвращаться не буду, сегодня доберусь до Терюхи, пункта пропуска, и утром буду в Киеве.

— Так будет быстрее, — согласился отец. — Свое мнение я тебе высказал, а ты делай, как считаешь нужным.

Опасения отца удивительно совпали с содержанием снов, которые в последнее время часто снились Саше и после которых он просыпался с тревожным чувством. Один раз ему приснилась Аня, с которой он долго спорил, а затем она стала уходить. Он попытался ее догнать и вернуть, но вокруг нее заклубился туман, который стал темнеть, пока не стал черным, непроглядным, как сажа, и ее поглотил. Он стал ее громко звать, но она не ответила. И тогда Саша догадался, что наступило время Черной луны и он потерял Аню навсегда.

Бригадир с явным неудовольствием и не сразу его отпустил — у него горел план. Александр пообещал, что через два дня вернется на работу. У ребят из бригады он одолжил денег, посчитав, что тех, которые у него были, будет недостаточно.

Все получилось так, как он и рассчитывал, и уже на следующее утро он вышел из автобуса на Центральном автовокзале в Киеве. Саша с удивлением осматривался. Хотя с момента его отъезда прошло всего два месяца, у него было чувство, что его здесь не было несколько лет.

Найдя таксофон, он позвонил в школу Ане и от очень нервного завуча узнал, что Аня не пришла на работу и не отвечает на телефонные звонки. Саша забеспокоился и, взяв такси, поехал к ней домой.

В последнее время Аня ощущала тревогу. Она заметила за собой слежку и поняла, что пережитый кошмар может вернуться. То, что она обнаружила за собой слежку, говорило о непрофессионализме того, кто следил за ней. Это был молодой, с виду наглый парень, который следовал за ней повсюду, особенно не скрываясь. Он также понял, что Аня его заметила, но это его не смутило, а наоборот, он стал вести себя еще наглее. И она встревожилась, но не знала, как поступить. Обратиться в милицию? Но ведь ей не угрожают, и эта слежка больше похожа на психическое давление. Для чего? Что бандитам снова нужно от нее? Может, они узнали, что Саша жив и скрывается в Белоруссии? Но ведь они ничего от нее не требуют, не угрожают.

Аня решила подождать дальнейшего развития событий, но на всякий случай позвонила свекру в Белоруссию и попросила сказать Александру, чтобы он был осторожен и в ее квартире не появлялся. Ее несколько успокоило то, что Александр работает в лесхозе далеко от дома отца и, со слов отца, о его месте пребывания знают считаные люди.

Этим утром она собиралась на работу, пила кофе с бутербродом на кухне, как вдруг услышала, что входная дверь открылась. Ключ от квартиры мог быть только у мужа, и она вскочила, бросилась навстречу, удивленно-радостно крикнув:

— Саша, это ты?!

И тут у нее потемнело в глазах от увиденного, она попятилась. Повторился кошмар прошлого! В коридоре она увидела троих мужчин, ей уже знакомых. Два коротко стриженных «шкафа» без признаков мысли на каменных лицах, те, которые ее насиловали, Слон и Филин! С ними был вертлявый, словно части тела у него соединялись с помощью шарниров, со странным носом, больше похожим на птичий клюв. Аня бросилась в кухню, чтобы схватить нож-секач, решив, что больше не подчинится силе, не позволит себя осквернить. Однако она не успела добежать — была схвачена стрижеными «шкафами», да так, что не могла пошевелиться.

— Что вам надо?! Не думайте, в этот раз я не буду молчать и заявлю на вас в милицию!

— Испугала! — захохотал Слон, стоявший справа. — Впрочем, мы не прочь повторить! Правда, Филин?

— Я с охоткой! — поддержал его стоящий слева «шкаф», у которого слегка косили глаза.

— Заткнулись! — скомандовал вертлявый, подошел к Ане и заглянул ей в глаза.

Ей стало не по себе от его цепкого взгляда.

— Храбрая? Поглядим, — произнес он, и от его зловещей интонации Аня похолодела: «Что они задумали?» А вертлявый продолжил: — Думаешь, если твой засранец пузыри пустил, так ты можешь соскочить? Ни хрена! Муж в ответе за жену, жена — за мужа. Должок твоего козла переходит на тебя!

— Я ничего не знаю. Если он вам что-то должен, при чем тут я? Я ни в чем не виновата перед вами, чем угодно могу поклясться. — Аня четко, уверенно выговаривала слова, и в ее голосе не слышалось страха.

Вертлявому явно пришла в голову какая-то мысль.

— Это дело, — сказал он. — Поклянешься. На бумаге. Если ты не виновата, то напиши: «Я ни в чем не виновата», распишись, поставь дату. Эта твоя письменная клятва будет у меня, и если окажется, что ты юлишь, что-то скрываешь, тогда пеняй на себя.

— Хорошо. — Аня недоуменно передернула плечами, написала все это на бумаге и, чувствуя, что здесь кроется какой-то подвох, спросила: — Теперь вы от меня отстанете?

— Теперь да, — ответил вертлявый и подмигнул своим подручным.

Те, сжав ее руки, словно стальными тисками, затащили Аню в ванную. Вертлявый включил воду и стал набирать ванну.

— Зачем это? — спокойно спросила Аня, не теряя самообладания, хотя ей уже стало ясно, что живой ее не оставят.

Она поняла: записку, которую она написала, теперь используют как посмертную. Над ее странным содержанием вряд ли будут ломать голову, главное, что записка есть и явно написана в спокойной обстановке. Мало ли в чем ее могли обвинять! Аня пожалела, что, предчувствуя подобный исход, ничего не предприняла.

— Пора платить по счетам, лярвочка. Твой козел замочил четырех правильных пацанов за своего щенка и пустил пузыри. Неправильный счет, его надо теперь подравнять. Пришел твой черед пускать пузыри, — пояснил вертлявый.

Один из битков ее держал, другой аккуратно стягивал с нее одежду. С нее сняли колготки, джинсы, и она стояла в одной кофточке, босиком на кафельном полу, наблюдая, как ванна наполняется водой.

— Неприятная смерть — задохнуться. Или поджариться на чем-нибудь электрическом, — сказал вертлявый, крутя в руках фен. — Ты телка прикинутая, правильная. Мне нравится твое спокойствие. Хочу тебе напоследок оказать услугу. — Он достал из кармана баночку с таблетками. — Снотворное. Примешь все и уснешь. Никаких неприятных ощущений, заснула и не проснулась. В гробу будешь как живая. От тока почернеешь. — Он вновь покрутил в руках фен. — Утонешь — морда будет синяя с выпученными глазами, как у рака. Что выбираешь? Мне-то все равно.

Аня посмотрела на потолок, словно там хотела прочесть ответ.

— Снотворное, — тихо сказала она.

— Разумное решение, — одобрил ее выбор вертлявый, выключил воду, сходил на кухню и принес стакан воды.

Аню затащили в комнату.

— Технология простая: я кладу тебе в рот таблетки — ты их глотаешь. Чтобы легче было, запиваешь водой. Поехали.

Проглотив таблеток десять, Аня вдруг выплюнула очередную в лицо вертлявому и задергалась, пытаясь вырваться.

— Ой, нехорошо! — сказал вертлявый.

Аню швырнули на софу, биток зажал ей нос. Задыхаясь, она открыла на мгновение рот, и несколько таблеток проскользнуло туда, а следом полилась вода. Аня закашлялась, но тут уже вертлявый не дал открыть рот, и ей пришлось проглотить таблетки. Еще раз проделали это в том же порядке, и Аней овладела апатия. Она уже послушно глотала таблетки. Глаза ее затуманились, и вскоре она погрузилась в тяжелый сон.

Вертлявый, увидев, что она проглотила больше половины таблеток из баночки, удовлетворенно хмыкнул: более чем достаточно. Аню перенесли в другую комнату, сняли с нее кофточку, расстелили постель и уложили ее на кровать. Рядом на тумбочку положили ее записку и поставили баночку с оставшимися таблетками. С полчаса они походили по квартире с тряпками, протирая места, где могли остаться отпечатки пальцев.

— Теперь уходим, — сказал вертлявый и скомандовал биткам: — Вы через часок сюда наведайтесь, проверите, как она. Должна будет уже кончиться. Если все в порядке, оставите ключи на столе и хода отсюда. Только ничего не лапать, следов не оставлять! Понятно?!

— Все будет путем, Чиж, — сказал Слон, его напарник Филин только хмыкнул.

Вертлявый посмотрел на лежащую на кровати Аню.

— Жаль ее красоту портить гниением. Оставите дверь полуоткрытой, чтобы ее нашли до того, как завоняется. Хорошая баба, правильная. Редкого самообладания. Не каждый мужик на ее месте вел бы себя так спокойно. Все, пошли.

Александр разволновался, подходя к подъезду, где прожил более полутора десятка лет. Сейчас у него было ощущение, что он не отсутствовал несколько месяцев, что не было всех тех трагических событий в его жизни, а он возвращается домой после краткосрочной командировки. Ничего здесь не изменилось, даже дворовый кот Васька был на месте, возле дощатого домика, и что-то ел из блюдечка.

В Александре зрело радостное чувство, словно дома, как было прежде, ждут любящая жена и улыбчивый пятилетний сын, который любит гонять по малометражной квартире на трехколесном велосипеде. На кухне шкварит-парит теща, в кресле у окна сидит тесть-пенсионер, читая газету, и ищет возможность обговорить прочитанное. Но нет, прошлого не вернешь, а вскоре, возможно, ему предстоит очень тяжелый разговор с Аней. «Отец прав, надо уговорить ее уехать со мной».

Старушек-соседок не было на заиндевевшей скамейке возле дома, и это Александра порадовало: не требуется отвечать на вопрос, где он был все это время. Он легко взбежал на пятый, последний этаж и нажал на кнопку звонка. Безрезультатно, словно в квартире никого нет. «На работе Ани нет, дома тоже, где же она?» Он достал ключи и открыл дверь.

— Аня, ты дома? — крикнул Александр на всякий случай, но в квартире стояла тишина.

Он заглянул в кухню. На столе недопитая чашка с кофе и надкушенный бутерброд на тарелке.

«Что-то случилось, раз она, не позавтракав, куда-то помчалась. Возможно, она скоро вернется». Александр решил ее дождаться. Зайдя в ванную, он увидел, что ванна набрана наполовину, вода еще теплая. «Зачем она набирала ванну? Она обычно принимает душ, а садится завтракать уже одетая».

В гостиной было чисто, прибрано, все на своих местах. Аня любила порядок и постоянно ему выговаривала, когда он его нарушал, клал вещи не на место. Нигде не было незнакомых предметов, что говорило бы, что с Аней живет чужой мужчина. И тогда он перешел в другую комнату, служившую им спальней.

Аня лежала в постели, ее рот был в желтой пене. Александр бросился к ней, краем глаза заметив открытую баночку с лекарством на тумбочке и листок бумаги. Ему все стало понятно!

— Аня, зачем ты это сделала?! — крикнул он, тормоша ее.

Ее тело было еще теплым, голова безвольно качалась, как у тряпичной куклы. У нее отсутствовало дыхание и не прослушивался пульс. Он понимал, что при отравлении надо вызвать рвоту, надо выпить много воды, но как это сделать, если она без чувств? Если просто наливать воду в рот, она может захлебнуться! Александр побежал в кухню к телефону и вызвал скорую помощь, объяснив, что произошло. Затем он вернулся к Ане, обмыл ей лицо и прочитал записку:

«Я нивчем не виновата. Анна Борисенко».

Что-то в ней было не так! И тут он понял. Аня учительница, она очень грамотно пишет, а тут такие ошибки! Она сделала их сознательно, хотела этим сказать, что умерла не добровольно! Ее вынудили принять снотворное! И тут все части сложились в целое.

Его бросило в жар: «Я виновник смерти Ани!» Его колотила дрожь, ему необходимо было действовать. Александр снова прошел в кухню, намереваясь по телефону вызвать милицию, решив рассказать все как есть. И тут он услышал, как входная дверь открылась и кто-то зашел в квартиру. По звукам Александр определил, что незнакомцев как минимум двое. «Откуда у них ключи? За собой я запер дверь!»

Взгляд Александра заметался в поисках того, что можно было бы использовать вместо оружия, он с сожалением вспомнил о спрятанном на даче Ларисы пистолете. Наиболее подходящим ему показался нож-секач. Взяв его в руку, он вышел из кухни и стал осторожно приближаться к комнате, где находилась Аня и куда вошли незнакомцы.

Начальник службы безопасности компании «Бригантина», бывший майор милиции Павел Игнатов по прозвищу Гнат, сидя в автомобиле, внимательно выслушал доклад Чижа о том, как они убрали жену Борисенко, виновного в хищении и уничтожении партии наркотиков. По ходу он задавал вопросы, интересуясь деталями, этим раздражая Чижа. Где та стояла, когда они вошли, что делала, как они поступили. Требовал, чтобы он все подробно описал, шаг за шагом. Расспрашивал Гнат спокойным, даже дружеским тоном, но Чиж чувствовал, что закончится это, как обычно, выволочкой. И он оказался прав.

— Идиот! — На лице Гната заиграли желваки. — Разыграл самоубийство со снотворным!

— Уже не раз проверено с одинокими старичками, когда требовалось освободить их квартиры. Все гладко проходило, — возразил Чиж.

— Наделал кучу проколов! Почему не убрали остатки ее завтрака со стола, и не в ведро, а в мусорник на улице?! Думаешь, следак, если он не идиот вроде тебя, не обратит на это внимания? Начала есть и вдруг, не доев, побежала в спальню и проглотила смертельную дозу лекарства? Из ванны почему воду не спустили?

— Виноваты, все исправим, — кивнул Чиж. — Пошлю бойцов!

— Не затягивай. — Голос Гната вновь стал спокойным, хотя его тревожило плохое предчувствие.

И он верил своей интуиции, так как неоднократно убеждался, что она врать, как люди, не будет. Поэтому он взял под личный контроль ликвидацию глупой телки, вся вина которой была в том, что не за того вышла замуж. Поразмыслив, он заявил:

— Я с вами проедусь.

Чиж пожал плечами, но это ему не понравилось. Это говорило о том, что Гнат засомневался в его способностях самостоятельно проводить операции. Подъехав на двух автомобилях к дому Борисенко, Чиж проинструктировал своих бойцов, что им надлежит сделать, а затем перешел в автомобиль Гната и стал ожидать их возвращения.

Слон и Филин, два бывших борца-тяжеловеса классического стиля, спокойно вошли в квартиру и сразу направились в комнату, где оставили Анну. Они заметили, что ее поза на кровати не такая, какой была, когда они уходили. А ведь она уже тогда была в глубоком забытье!

— Вот сучка живучая! Столько лекарств наглоталась и еще ворочается, — сказал Слон, проверил пульс и удовлетворенно хмыкнул: он не прощупывался. За окном раздались тревожные сигналы приближающейся скорой помощи. Это его встревожило.

— Филя, дуй на кухню, бутерброд сунь в пакет, вынесем, не забудь чашку из-под кофе вымыть. А я из ванны воду спущу.

Филин, завернув за угол, получил мощный удар лезвием тяжелого ножа-секача по лбу, раскроивший череп и глубоко вошедший в мозг. Смерть наступила мгновенно, и его тяжелое тело рухнуло на пол. Александр, быстро нагнувшись, обнаружил у него в плечевой кобуре пистолет и вытащил его. Он был надежнее ножа-секача.

— Эй, Филя, что там у тебя? — встревоженно крикнул Слон.

Насторожившись, он быстро вытащил пистолет и снял его с предохранителя. Не получив ответа, он осторожно двинулся в сторону кухни.

Услышав его приближающиеся шаги, Александр, соотнеся ширину коридора и примерные габариты бандита, выставил руку и мгновенно открыл огонь. Первые же смертоносные пули, пролетевшие рядом с головой, заставили Слона в панике отступить. Он всегда больше надеялся на свою силу, умение борца и пистолет носил лишь на всякий случай. Александр, выйдя в коридор, ощущая необычное спокойствие, успел в него три раза прицельно выстрелить, прежде чем тот, шатаясь, спрятался в гостиной.

Осторожно войдя туда, Александр увидел лежащего на полу окровавленного бандита, отбросившего в сторону пистолет, с мольбой смотревшего на него, подняв руки в знак того, что сдается и молит о пощаде. Не раздумывая, Александр пустил ему пулю в голову. Тот запрокинул голову, глаза его остекленели. Из маленькой ранки на лбу потекла тонкая струйка крови, а под затылком образовалась целая лужа. Александр отбросил пистолет с пустой обоймой и взял лежащий на полу. Он направился к входной двери и вышел из квартиры.

Внизу, на межэтажной площадке, он увидел мужчину и женщину в белых халатах, испуганно смотревших на него. Видимо, перестрелка в квартире ввела их в ступор, и они остановились, не зная, как поступить. Зато Александр быстро сообразил, что нужно делать.

— Я оперуполномоченный уголовного розыска! — быстро произнес он. — Здесь проводилась операция по захвату наркоторговцев и срочно требуется ваша помощь. В комнате женщина, ее бандиты заставили наглотаться снотворного, помогите ей!

Врач, поднимаясь по лестнице, стал спрашивать, как давно она приняла лекарство, какое, в каком количестве.

— Я ничего не знаю. Разберетесь сами, мне надо встретить опергруппу. — И Александр стал спускаться по лестнице.

Он спешил. Ане он помочь ничем не мог и очень рассчитывал скрыться и на этот раз. Кому будет лучше, если его навечно посадят в тюрьму за убийство бандитов?

Гнат, увидев, что к подъезду подъехала скорая помощь, понял, что вновь предчувствие его не обмануло.

— Иди разберись, что там происходит! — приказал он Чижу, а сам остался в автомобиле наблюдать.

Чиж направился к подъезду, куда уже вошли врач и медсестра. Когда ему до входной двери оставалось сделать всего несколько шагов, из подъезда вышел бородатый мужчина, лицо которого было Чижу очень знакомо. Мужчина явно нервничал, он цепким взглядом оценил обстановку и, заметив приближающегося к нему Чижа, вздрогнул, резко повернулся и пошел вдоль дома.

— Эй ты, подожди! — подчиняясь интуиции, крикнул Чиж.

Тут до него дошло, что этот мужчина не кто иной, как «оживший» утопленник! Он не раз видел фотокарточку Александра Борисенко и хорошо запомнил его лицо, к тому же каждый раз, когда из Днепра вылавливали утопленника, его направляли на «опознание». Чиж стал расстегивать куртку, намереваясь достать пистолет, не дать скрыться ожившему мертвецу, но Александр оказался проворнее. Он развернулся и почти в упор два раза выстрелил в Чижа. Тот, так и не успев достать оружие, захлебываясь кровью, упал лицом вниз.

Александр стал бегом уходить через дворы, намереваясь выбраться на соседнюю улицу и там поймать частника, чтобы как можно быстрее отсюда уехать, а потом запутать следы. Удача ему сопутствовала, и он вскоре, запыхавшись, оказался, где хотел, и, подойдя к краю тротуара, стал голосовать.

Появившийся черный «бумер» притормозил рядом, стекло на дверце поползло вниз. Александр наклонился, чтобы сказать, куда ехать, но тут его взгляд уперся в ствол пистолета, смотревшего прямо ему в лицо. Вспышка — и сознание Александра навсегда погасло. Его тело сползло по двери и, скорчившееся, осталось лежать на тротуаре, у проезжей части. БМВ рванул с места и стал удаляться.

Гнат, находясь за рулем, оставил пистолет с глушителем лежать на пассажирском сиденье: у него пока не было времени его прятать. Он сразу, как только Борисенко вышел из подъезда, его узнал, несмотря на то, что тот для маскировки отрастил бороду. Увидев, как тот застрелил Чижа, Гнат мысленно просчитал его маршрут и время, которое ему понадобится, чтобы добежать до конечной точки. На этой малолюдной улице никого не было, и все прошло гладко. Даже если кто и запомнил номер его машины, он не настоящий. Вот как бывает, когда работу делают профессионалы, а не дилетанты-бандиты, которым еще учиться и учиться. Те могут заниматься только черновой работой, для которой не требуется много мозговых извилин.

Сзади послышался долгий громкий сигнал. Это черный джип «кубик», мигая фарами, требовал уступить ему дорогу.

«Еще один доморощенный бандит без извилин в мозгу, зато с золотой цепью на шее! Развелось их!» — разозлился Гнат. Не уступая дорогу, он продолжал ехать по своей полосе. Встречный поток автомобилей поредел, и, пользуясь этим, черный «кубик» пересек двойную осевую, выскочил на встречную, обогнал Гната и стал ехать впереди, слегка притормаживая. Через открытое окошко дверцы со стороны пассажира высунулась рука с торчащим средним пальцем — «Fack!».

«Кубик» демонстративно маячил впереди, не давая Гнату обогнать его даже по встречной полосе, тут же выезжая на нее. Поиздевавшись с четверть часа, «кубик» вдруг стал набирать скорость, намереваясь уйти. Но теперь взбешенный Гнат решил не дать ему это сделать. Он рассчитывал догнать «кубик» и заставить его остановиться, лежащий рядом пистолет вселял в него уверенность в том, что в предстоящем разговоре «тет-а-тет» он не будет выглядеть слабаком.

Они уже выехали за пределы города и мчались по старой Обуховской трассе, мимо Конча-Заспы. Здесь была очень узкая дорога, загруженная в обоих направлениях. Из пассажирского окошка то и дело показывался раздражающий Гната палец — «Fack!».

Впереди дорога делала крутой поворот в направлении выхода на новую скоростную Обуховскую трассу. «Кубик» шел на огромной скорости и почти не снизил ее при повороте, и его большая «парусность» и скользкая дорога сыграли с ним злую шутку. Его вдруг закрутило на дороге, стало бросать из стороны в сторону, и БМВ Гната, шедший за ним почти впритык, врезался в него на высокой скорости. Последнее, что услышал Гнат в своей жизни, — это звук мнущегося, словно бумага, металла. И для него свет навсегда померк.

5. Новая жизнь

В палате, где лежала Лариса, находилось еще пять женщин разного возраста, но все «тихие», без особых причуд и прибамбасов. Старше всех по возрасту и времени пребывания здесь была Нинон, толстая неряшливая женщина, которой было уже за шестьдесят. У нее была болезнь Альцгеймера, как и у бывшего президента США Рональда Рейгана. С памятью у нее было настолько плохо, что она себя не узнавала в зеркале. Это было традиционной утренней шуткой, которую демонстрировала Светка, самая молодая жилица палаты, «косившая», чтобы избежать срока за то, что порезала сутенершу. Было неизвестно, Нинон — это настоящее имя или прозвище, прилепившееся с чьей-то легкой руки, да никто и не задавался целью это выяснить. Она все забывала, иногда даже привести в порядок одежду после уборной, и путалась в сползших до самых щиколоток трусах. Нинон говорила нечленораздельно, и создавалось ощущение, что у нее во рту что-то находится. Она постоянно всем задавала один и тот же вопрос:

— Ты кто?

В ее исполнении это звучало «Т’кто?». В этом и заключался смысл шутки Светки, которая подводила Нинон к мутному зеркалу, висевшему возле двери, и умирала со смеху, когда та задавала этот же вопрос своему отражению.

Светка работала проституткой на Броварском шоссе, ей недавно исполнилось восемнадцать лет, хотя на вид ей было и того меньше. Однажды, обкурившись, она стала выяснять отношения с сутенершей и от слов перешла к делу — ударила ту ножом в живот. Матюкающуюся бандершу отвезли в больницу, а обкуренную Светку — в СИЗО. По дороге она грозилась уволить повязавших ее ментов, так как она приемная дочь спикера и любовница генерала СБУ. В камере прыти у нее поубавилось, она поняла, в какую историю вляпалась, и стала симулировать психическую, панически боясь попасть в тюрьму. Ее усилия не пропали даром, и ее направили на психиатрическую экспертизу.

Сблизившись с Ларисой, Светка по секрету призналась ей, что в шестнадцатилетнем возрасте у нее был врач-психиатр, который ее развлекал, рассказывая истории из жизни психов. В больнице ее быстро раскусили, но она «потрясла трудовыми сбережениями», и ее причислили к «маньякам» — больным с диагнозом маниакально-депрессивный психоз.

— Когда выйду отсюда, придется начинать с нуля — полностью обобрали, — жаловалась она.

Лариса подозревала, что дело обошлось не только деньгами, потому что Светку часто вечером вызывали «на консилиум» к очередному дежурному врачу, и она возвращалась поздно ночью и обязательно пьяная. То, что она сблизилась с Ларисой, было неудивительно, так как в палате не было больше никого, с кем можно было нормально общаться.

Под самым окном находилась кровать Виктории, сорокапятилетней женщины, страдающей болезнью Паркинсона в тяжелой форме, практически с потерей речи и едва передвигающейся из-за постоянного тремора. Она страдала в ночное время галлюцинаторными расстройствами, приведшими ее сюда, и справляла естественные потребности прямо в постели. Поэтому каждое утро санитарка Маша являлась в их палату и конвоировала Викторию с перепачканными простынями в уборную, где заставляла стирать их холодной водой в ванночке для мытья ног. После их ухода тут же открывалось окно, и палата проветривалась. До вечера простыни не успевали полностью высохнуть, и у Виктория не проходил насморк. Когда Лариса заикнулась было о бесчеловечном отношении санитарки к больной, лечащий врач свел все к шутке, дескать, той при ее заболевании полезны водные процедуры и обертывания мокрыми простынями, это укрепляет нервную систему. Потом внимательно посмотрел на Ларису и заявил:

— А у вас, похоже, повышенная возбудимость, следует увеличить дозу нейролептиков. Что предпочитаете: галоперидол или мажептил?

За пятой койкой утвердилась дурная слава. За три месяца, пока Лариса находилась здесь, на ней умерли две женщины. Ее между собой пациентки называли «электрический стул», хотя кровать эта была самой обычной. Одна пожилая женщина умерла на ней от развернутого делирия в комплексе с пневмонией, а другая — от очень редкого и страшного заболевания, носящего безобидное название «болезнь Крейтцфельдта — Якоба».

Видно, для того, чтобы порушить дурную славу этой кровати, ее недавно заняла симпатичная, но тощая и крайне неразговорчивая молодая девушка лет двадцати пяти, держащаяся особняком.

— Рекуррентная[10] шизофрения. Аминазин, — наутро, после ночного «консилиума», объявила всезнающая Светка.

На третий день злые языки стали утверждать, что девушка за время пребывания в больнице еще больше побледнела и похудела.

— Запаршивела, — резюмировала Светка. — Это все «электрический стул» дает о себе знать.

Группа «маньяков», объединившихся вокруг Светки, теперь каждое утро считала своим долгом остановить девушку в коридоре и настойчиво поинтересоваться ее здоровьем, заставляя ее сильнее бледнеть.

Светка и Лариса после утреннего обхода играли вторую партию в шашки, когда санитарка Маша влетела в палату и смела шашки с доски.

— Тебя к главному! — выпалила она, глядя на Ларису.

Светка, расстроенная из-за того, что не дали закончить явно выигрышную партию, последовательно показала санитарке язык, кукиш и голый зад, на что та презрительно хмыкнула, мол, мы и не такое видели. Лариса поспешила к главному врачу. Всем было известно, что это могло грозить всевозможными неприятностями или означать освобождение из этих стен с зарешеченными окнами. Главный врач сегодня вышел на работу после месячного отсутствия, и срочный вызов к нему вряд ли был вызван приятными причинами.

— Здравствуйте, — произнесла Лариса, но врач с сердитым выражением лица пропустил ее приветствие мимо ушей.

— Мне доложили о результатах гинекологического осмотра. Вы беременны, и срок уже значительный.

— Я знаю.

— Почему вы не сообщили об этом?

— Не знаю.

— Необходима срочная операция, гинеколог выписал направление.

— Мне оно не нужно.

— Вы соображаете, что говорите? Вам вкололи море нейролептиков, закормили психотропами и антидепрессантами, и вы хотите оставить ребенка?!

— УЗИ показало, что плод развивается нормально… — начала Лариса.

— До одного места это УЗИ! — взорвался врач. — Ваш организм напичкан химией, велика вероятность всевозможных патологий, и если родится не физический урод, у ребенка может оказаться пораженной психика. То, что ваш ребенок будет нормальным, один шанс из десяти тысяч!

— Я его оставляю, — твердо сказала Лариса.

— Прекрасно — я вас предупредил! А я расстаюсь с вами! Курс лечения вы прошли, оно немного затянулось, но это для вашей же пользы. — И он вызвал старшую медсестру.

Та тут же вошла, словно поджидала за дверью.

— На выписку, — приказал главврач, указывая на Ларису.

— Когда? — спросила медсестра.

— Сейчас, немедленно, и чтобы духу ее здесь не было! — заорал весь красный и потный от возбуждения главврач.

«Ему самому антидепрессанты не помешают», — подумала Лариса, направляясь к выходу.

«У меня под сердцем бьется Сашин ребенок, и я сделаю все, чтобы его сохранить», — решила она. Лариса уже давно не верила, что Саша вернется, как обещал. Прошло уже слишком много времени с тех пор, как он уехал, так что вполне мог послать ей весточку или позвонить. За все время пребывания в больнице ее никто не навещал, и это навевало грустные мысли, усиливало депрессию. Она с разрешения дежурного врача изредка звонила на работу, но не сообщала, в какой больнице лежит, и договорилась, что предоставит в отдел кадров сразу все больничные.

Антон полностью выздоровел после автомобильной аварии, лишь изредка, на перемену погоды, боли в ногах напоминали о переломах. Галина выполнила свое обещание, загрузила его работой и командировками так, что он света белого не видел. Он теперь мотался по всей Украине, организовывал представительства для закупки металлолома, контролировал их деятельность и занимался экспортированием его за границу. Работы было очень много: приходилось воевать с железной дорогой, завязывать массу полезных знакомств в эшелонах местной власти, правоохранительных органах, на таможне, с руководством «умерших» предприятий — основных поставщиков металлолома. Свободного времени едва хватало только на сон, но он был рад тому, что некогда думать об Ане.

Только раз, выйдя из больницы, он не выдержал и позвонил ей. Она сначала очень обрадовалась, а потом, видно, поняв по разговору, что что-то не так, замкнулась и отделывалась нейтральными фразами. Антон сообщил ей, что нашел работу, не уточнив, какую и где. Намекнул, что теперь ему придется часто ездить в командировки, чтобы побыстрее войти в курс дела. Ее голос оживился, а у Антона сердце заныло, он подумал, что еще две минуты поговорит с Аней и не выдержит, помчится к ней, несмотря на свои обещания и угрозы жены. Он скомкал разговор, бросил «пока» и первым положил трубку. Больше он ей не звонил.

Неделю назад, когда он находился в Одессе, ему приснился страшный и очень реалистичный сон. Словно он находится в Аниной квартире, в которой никогда на самом деле не был. Будто он наблюдает со стороны за тем, что там происходит, не имея возможности вмешаться. Он видит, как Аня раздевается и ложится на кровать, и тут вокруг нее появляется ужасная грязевая воронка, и она затягивает Аню. Та пытается бороться, то и дело показываясь на поверхности, но ее силы на исходе. Не получив помощи, Аня погружается в грязь, на самое дно. О том, что произошло, свидетельствует грязная постель и скомканное одеяло. А она исчезла, навсегда.

Утром Антон проснулся с ужасным предчувствием, словно не сон он увидел, а явь. Решив по дороге позвонить Ане домой, он, бросив машину, служебный «пежо», пешком пробежался в начало Дерибасовской, где находился переговорный пункт. У Ани дома никто не ответил. Посмотрел на часы и чертыхнулся — она в это время должна уже направляться в школу. Решил позвонить ей на работу днем, но завертелся в водовороте дел и вспомнил об этом лишь поздно вечером, когда, обессиленный, ложился спать.

«Завтра выйду пораньше и позвоню», — решил он, но следующий день был близнецом предыдущего, и времени на Аню не нашлось.

По прошествии нескольких дней он вспомнил о том жутком сне, но убедил себя, что не следует обращать внимание на предчувствия и сны.

«Я обещал Гале разорвать отношения с Аней и должен сдержать слово, — подумал он. — А это только сон. Страшный сон, который навевает глупая ночь». — И он вновь погрузился в водоворот неотложных дел и проблем. Вагоны, взятки, договоры, магарычи и деньги, деньги, деньги…

А в это время на городском кладбище хоронили Аню. Было много людей: сослуживцы, знакомые, соседи, любопытствующие, но не было тех, кого она хотела бы видеть, а может, ей было бы достаточно просто знать, что они здесь.

Примечания

1

Геката — древнегреческая богиня лунного света, преисподней, всего таинственного, магии и колдовства. Древние греки иногда отождествляли ее с богиней луны Селеной.

2

Имеется в виду Университет пищевой промышленности.

3

Действительность — объективный мир во всем многообразии его связей, бытие, окружающая обстановка, положение (Словарь русского языка С. И. Ожегова).

4

Синдром Кандинского — Клерамбо (галлюцинаторно-параноидный) — состояние, в котором бред преследования и воздействия, явления психического автоматизма сочетаются с псевдогаллюцинациями. Психический автоматизм — «сделанные» мысли, ощущения, действия, движения, которые проявляются, по убеждению больного, в результате влияния на него той или другой внешней силы. Псевдогаллюцинации — расстройства восприятия в виде ощущений и образов, непроизвольно возникающих без реального раздражителя (объекта). Отличаются от галлюцинаций отсутствием у больного ощущения реальности этих образов.

5

Ныне улица Казимира Малевича.

6

Просуществовали до середины 2000-х годов.

7

Ныне Демеевская площадь.

8

Ныне улица Михайла Бойчука.

9

Биток — хулиган (воровской жаргон).

10

Периодическая.

Content

Сергей Пономаренко
Ночи темной луны
Роман

Пролог. Глухая ночь. 23 октября 199… года

1. Лариса. 00 часов 5 минут

2. Антон. 00 часов 10 минут

3. Аня. 00 часов 15 минут

4. Александр. 6 часов 31 минута

Часть 1. Александр. Катастрофа

1.1

1.2

1.3

1.4

1.5

1.6

Часть 2. Невозможно проснуться от действительности

2.1. У психотерапевта. Лариса

2.2. Звонок из прошлого. Антон

2.3. Катарсис (очищение памяти). Лариса

2.4. Семейная дипломатия

2.5. О пользе случайных знакомств

2.6. Зажмурь глаза — открой рот

2.7. Игра в кошки-мышки

Часть 3. Записки абсурдного человека. Александр

3.1. Первый

3.2. Калган

3.3. Подъезд

3.4. Хандра

3.5. Город

Часть 4. Бегство

4.1. Тамара

4.2. Володя

4.3. Если у вас болит голова

4.4. Пари

4.5. Прощание

4.6. Смерть не страшна, гораздо хуже ее ожидание

4.7. Платить по счетам. Саша

4.8. Все точки над «i»

4.9. Два месяца спустя

5. Новая жизнь

Примечания