Максим Иванович Сбойчаков

В БОЙ РОКОВОЙ...

Документальная повесть

Москва

Издательство политической литературы

1981

Сбойчаков М. И. В бой роковой... : докум. повесть. — М.: Политиздат, 1981. — 254 с.: ил.

СЧИТАТЬ ЗАДАНИЕМ ЦК

Экспедитору партийной литературы Сергею Закемовскому поручили эвакуацию дел Архангельского горкома партии. В помощь выделили двух девушек, которые вроде бы работали и неплохо, но уж больно много смеялись. Даже его, Сергея, усы, обычно подкрученные вверх, вызвали задорный смех оттого, что сейчас опустились — некогда подправить. «Видно, рановато в партию девчонок приняли», — связывая папку, подумал Сергей.

Конечно, смех — спутник юности. Кареглазая Катя Петрова только что перешагнула семнадцатилетие, и все же Сергею кажется, что она могла быть посерьезней, — ее родители в таком возрасте уже твердо стояли на революционном пути. Катина подруга, круглолицая латышка Аня Матисон, и того моложе.

Может, в другое время их смех и казался бы Закемовскому уместным, но теперь... Весь трудовой народ Республики встревожен, товарищ Ленин озабочен: пойдут ли на Архангельск иноземные войска после Мурманска? Грозовые тучи на Севере сгущаются, опасность налицо. Не место легкомыслию.

Закемовский подгоняет девушек, потому что распоряжение срочное получил. От Метелева, представителя Центрального Комитета партии. Он уже много месяцев в Архангельске, а в данный момент выполняет еще и обязанности руководителя городской партийной организации. Так получилось: секретарь горкома Суздальцева уехала на партконференцию в Петроград, наркома Кедрова, возглавляющего правительственную комиссию по укреплению обороны Севера, вызвал Ленин. Обстановка резко изменилась — надо спешно эвакуировать советские и партийные учреждения.

После того как будут упакованы партийные документы, Закемовский с девушками повезет их в Вологду. Возможно, даже сегодня.

— Хватит смеяться, девчата, — бросил он. — Понимать момент надо.

Девушки смолкли, лица их стали серьезными. Катя ответила:

— А мы его, момент, понимаем, Сергей Алексеевич. Не верится нам, что город падет. Удерем с документами, а люди нас трусливыми зайцами окрестят.

Сергей с удивлением взглянул на девушек. Оказывается, смехом они прикрывают вон какие мысли! Собственно, ему тоже не верится, что Архангельск разделит судьбу Мурманска. Не лежит душа к эвакуации, будь она не ладна. Он бы с удовольствием взялся за оружие, это куда полезней.

Но за шесть лет партийной работы Сергей выработал в себе норму поведения: любое поручение коммунист обязан выполнить. Это и молодежи прививать нужно.

Вдруг послышался гул. Что это? Похоже на раскаты грома, но небо ясное. Высунувшись в открытое окно, Сергей понял: где-то на севере бьют дальнобойные орудия.

— На Мудьюг обрушиваются, не иначе, — со вздохом сказал он.

Девушки пытливо поглядели на него.

— Наши отобьют их? — спросила Аня.

— Будем надеяться, девчата.

Расположенному в пятидесяти верстах от Архангельска, в Двинской Губе Белого моря, острову Мудьюг суждено было принять первый удар интервентов. Эвакуаторы, как и многие горожане, надеялись на Мудьюг, зная, что там стоят орудия. Когда гул затих, все повеселели, уверенные, что налетчики получили должный отпор.

Зазвонил телефон. Закемовский взял трубку. Послушав, ответил:

— Его здесь нет. Придется ждать... Ничем помочь не могу.

— О ком это, Сергей Алексеевич? — спросили девушки, когда тот повесил трубку.

— Редакция волнуется. Номер «Архангельской правды» задерживается. Давно уже им позвонил товарищ Метелев, чтоб на первой странице оставили место для важного сообщения, а текста все не дает.

— Это наверняка о Мудьюге! — воскликнула Катя.

Аня спросила:

— А что, дали им, как это по-русски... от форот — пофорот?

— Молодец, Аня! Хоть и с акцентом, а правильно привела русскую пословицу, — засмеялась Катя, отвлекая подругу от тревожных мыслей.

Глядя на девушек, Сергей думал: как хорошо сдружились они — русская и латышка. И сдружились во время подготовки Октябрьской революции в Архангельске. А революционная дружба — самая крепкая...

— Сергей Алексеевич, а не думаете ли вы, что нам предстоит сегодня еще одна работа? — спросила Катя. — Придет товарищ Метелев и скажет: распаковывай, эвакуация отменяется!

Закемовский что-то хотел ответить, но в дверях увидел Метелева. Сумрачный, брови сошлись у переносицы.

— Вам из редакции звонили... — начал было Сергей.

— Знаю, — прервал его Метелев и вынул из кармана листок. — Вот это надо набрать. Передайте, пожалуйста.

— Я бы сам набрал, товарищ Метелев, но мы упаковку еще не кончили.

— Упаковку прекращаем.

«Неужели не эвакуируемся?!» — Закемовский обрадовался, но внешне спокойно сказал:

— Хорошо, в таком случае я наберу.

Метелев, кажется, не слыша его, озабоченно проговорил:

— Почерк у меня неважный и писал на ходу... Прочтите вслух, может, подправим что.

Уверенный, что обращение связано с хорошей вестью, Закемовский прочел громко и торжественно:

— «Обращение ко всем членам партии. Дорогие товарищи! Мировая гидра контрреволюции в лице английского империализма...»

И резко сбавил тон:

— «...наносит Архангельской организации тяжелый удар...»

— Что такое, товарищ Метелев? — прервал он чтение.

— Читайте до конца, потом объясню.

Упавшим голосом Сергей продолжал:

— «Коммунистическая партия вынуждена идти в подполье, дабы не быть распятой мировыми разбойниками.

Коммунистическая партия призывает всех членов быть стойкими на своих постах и продолжать наше революционное дело.

Товарищи! Революция в опасности! Наш долг всеми силами и средствами спасать ее. Да здравствует революция! Да здравствует Российская Коммунистическая партия большевиков!

Комитет партии».

— Да, — задумчиво произнес Метелев. — Можно было бы подредактировать, да времени нет... — Видя смущенные лица эвакуаторов, пояснил: — Мудьюг пал, товарищи. Что-то неладно и с затоплением судов в Двине в целях преграждения пути вражеской эскадре. Надо торопиться...

Сергей помчался в типографию, находившуюся в подвале того же дома. До ухода в армию в 1911 году он пять лет проработал здесь наборщиком и печатником. Так что дело знакомое.

Прихватывая правой рукой металлические буковки из наборной кассы, он автоматически клал их в линейку. А сам терзался мыслью: как сложится оборона города? Наверно, английские крейсеры, если прорвутся в Двину, станут бить по городу, начнутся пожары — домов-то и заборов деревянных сколько! Но пожары и интервенты не испугают защитников города. Хорошо бы и ему, бывшему солдату, взять оружие и идти в бой с врагами. С упакованными документами пусть едут девушки. Он так и скажет Метелеву.

Вставив последние строчки в верстку полосы, Закемовский поднялся наверх. И, стоя перед Метелевым, высказал ему свое желание бороться с оружием в руках. Тот сказал:

— Ваше горячее стремление бороться одобряю. Но с одной поправкой: без оружия. — Подозвав девушек, он огорченно констатировал: — Мы, товарищи, допустили большой просчет: заранее не создали подпольную сеть. — И тут же спросил: — Что вы скажете, если я предложу всем вам остаться в подполье?

Закемовский не задумываясь ответил:

— Согласны. На военной службе я почти шесть лет солдат агитировал. В Гельсингфорсе. А при керенщине — здесь, в Архангельске. Вместе с Катей и Аней. Нам привычно.

Метелев понял: это люди хоть и разных возрастов, но одного склада — большевики. Обращаясь к Кате, он сказал, что сейчас виделся с ее отцом, Александром Карповичем, — тоже остается, накоротке обговорили некоторые вопросы.

— Словом, будете ему помощниками, советуйтесь с ним. Свяжитесь с Теснановым. — Вынул блокнот и записал адрес Ани Матисон, пояснив при этом: — Для явок агентов, если потребуется...

Прощаясь, Метелев заключил:

— Считайте, товарищи, что вы уходите в подполье по заданию ЦК. Вопросы есть?

— А как нам разыскать комитет, подписавший обращение? — спросил Сергей.

— Такового пока нет. Он образуется в ходе борьбы. На первых порах требуется вербовка, установление связей с коммунистами. Все вы незаметные в должностном отношении товарищи, вам удобно. Надо обойти надежных людей. Как экспедитор вы, товарищ Закемовский, хорошо знаете многих. Приступайте к созданию подпольных групп.

Немного подумал, потом продолжил:

— Сейчас же ваше боевое дело — уничтожить до единого листка все вот это. — Метелев указал на оставшиеся папки. — И распространить тираж «Архангельской правды». Не исключено, что завтра у нас выйдет последний номер газеты. Желаю успеха...

Метелев ушел. Оставшиеся несколько минут стояли молча, озадаченные происшедшим. Только что были эвакуаторами и вот стали подпольщиками. Впрочем, еще нет.

— Начнем, девчата, — как бы очнувшись, сказал Сергей и, подойдя к голландке, вынул из кармана коробку со спичками.

Поджег первую пачку, подбросил вторую...

От огня раскраснелись, то и дело вытирали пот с лица. Все окна и двери настежь, а в комнате все равно запах гари.

С Поморской пристани послышался протяжный гудок парохода. «Должно быть, последний», — отметил Сергей.

Занятые делом, разговаривали мало. Закемовский высказал предположение, что и после падения Мудьюга город могут отстоять. Есть же Военный совет, есть пехота, моряки. Главное — продержаться до прихода подкреплений. Тогда и он, Закемовский, возьмет винтовку.

— А мы в сестры милосердия пойдем. Согласна, Аня?

— Конечно!

Работа близилась к концу. Вдруг где-то хлопнула

дверь. Закемовский насторожился. Нежелательно, чтобы видели посторонние, как сжигают документы... Надо проверить. Не успел выйти — на пороге появился человек с портфелем. Не сразу в полумраке признал в нем Виктора Чуева, заведующего малярной мастерской.

— Я Ивана Тяпкова ищу. Вы не видели его, товарищ Закемовский?

Странно. Нашел где искать начальника караула банка... Заметив удивление Закемовского, Чуев объяснил:

— Вечером, когда золотой запас погрузился, он за женой и ребенком пошел. Мы договорились вместе эвакуироваться.

— Наверно, уехал, — суховато сказал Сергей.

— Не мог он уехать, товарищ Закемовский. По уговору мы здесь должны встретиться.

— Лопнул ваш уговор. Последний пароход в полночь убыл.

— Ой-ой! Как же быть теперь? Неужто город падет?

— Все может случиться.

Чуев растерянно взмахнул портфелем:

— Невероятно! Что же делать?

— Жизнь не остановишь. Главное — труса не праздновать.

— Труса я отпраздновал и похоронил в окопах, — недружелюбно проговорил Чуев и хотел выйти.

Сергей задержал его, строго предупредил:

— Вот что, незваный гость. В случае чего, вы сюда не заходили и этого, — кивнул на разгоревшуюся печку, — не видели. Понятно?

— Извините за вторжение, — сконфуженно ответил Чуев.

Неуклюже пятясь, он вышел. Сергей задумался, пытаясь представить, как может повести себя этот человек в трудной обстановке. Числился в профсоюзном активе, а в партию почему-то не вступил. Фронтовик, оказывается. Вроде бы ничего, но... хлипким может стать.

— Черт его принес! — ругнулся вслух, плотно прикрывая дверь.

Когда все сделали, вышли из помещения. Провожая девушек, Сергей думал о Насте. Хорошо, что не успел предупредить о намечавшейся эвакуации. Теперь не нужно объяснять, почему не уехал.

Он остался в типографии, решил по окончании печати проследить за рассылкой газеты. Вот только чуток надо подышать свежим воздухом...

Послышался цокот копыт, из-за угла появились всадники. Трое. В одном из них Закемовский узнал командира конного отряда бывшего ротмистра Берса. Через холки лошадей свешивались мешки. Уж не эвакуируются ли? Нет, должно быть, у них, военных, какие-то свои заботы.

С той стороны Двины донесся паровозный гудок. Вроде пассажирский. Значит, поезда еще ходят, жизнь идет своим чередом.

Вскоре на пристани замелькали фигурки людей. Сергей понял: действительно, пришел пассажирский поезд и люди с вокзала перебрались сюда на пароме. Один с папкой под мышкой быстро шел по улице. Сергей узнал в нем Петра Стрелкова, председателя Архангельского уездного исполкома. Недавно его провожали на V Всероссийский съезд Советов. Больно рано что-то вернулся, не иначе с какими-то вестями. Поздоровался с ним и не удержался, спросил.

— Не высидел я на съезде, — охотно ответил Стрелков. — В Москву телеграмма о захвате Онеги пришла, места себе не находил. Товарищ Свердлов понял, отпустил.

Не порадовал Сергея ответ председателя, что и говорить. В свою очередь тот довольно спокойно спросил:

— А что тут нового, товарищ Закемовский?

«Выходит, ничего не знает...»

— Неладно у нас, товарищ Стрелков.

И сообщил об эвакуации губисполкома. Стрелкова будто током ударило.

— Как же так?!

— Мудьюг пал.

— Мудьюг?.. А почему же полк из города вывели? Видел его в Исакогорке, в эшелоне.

Это была уже новость для Закемовского. Стало быть, полк вывели в то время, когда он сжигал документы? Неужели и только что промчавшиеся конники удирали? Тогда председателю оставаться здесь совсем опасно.

— Скрывайтесь не медля, товарищ Стрелков!

— О нет. Не за тем со съезда отпрашивался. Вот- вот сюда нарком Кедров с эшелоном красноармейцев прибудет. Товарищ Ленин его направил.

Обнадеживающую весть привез председатель.

Боевой он большевик — из бывших матросов. Сумеет поднять людей.

— Кстати, а ты чего ж остался?

— Мне поручено... — начал было Сергей, но замолк, увидев шедшего с чемоданом человека. Шепотом добавил: — ...проследить за выпуском «Архангельской правды».

— Ничего, разберемся! Соберу сейчас Совет, — уверенно сказал Стрелков и поспешил дальше в горисполком. Закемовский проводил его добрым взглядом и пошел в типографию.

Газета опаздывала. Предупредив печатника, Сергей улегся на диване, намереваясь хоть немного поспать. Но тревожные мысли долго не давали покоя. Он взвешивал разные варианты обороны города, искал свое место в ней. Незаметно как-то уснул.

Разбудил его ворвавшийся в открытое окно комнаты рев мотора. Ничего не понимая, вскочил на ноги. С улицы неслись ребячьи голоса: «Ероплан! Ероплан!» Сергей выскочил во двор. Гул удалялся, самолета не было видно, а с неба, мерно раскачиваясь, летели листовки. Одна из них упала невдалеке. Сергей поднял ее и сразу понял: не паша, на меловой бумаге. «Обращение к русскому пароду» — гласил заголовок. Взгляд Сергея побежал по строчкам: «Ваши союзники не забыли вас... Мы пришли к вам на помощь, как друзья, помочь вам спастись от развала и разрушения в руках Германии... Мы торжественно заявляем, что наши войска вступили в Россию не потому, что мы хотим захватить хотя бы одну пядь русской земли...»

Какой-то комок подступил к горлу, и Сергей зло крикнул в небо: «Поганцы! Ушкуйники!» И тут же кинулся в помещение. Печатник завершал работу.

— Вот хорошо. Это и будет наш ответ на «приветствие» чужеземцев, — взмахнул Сергей подобранной листовкой.

Печатник угрюмо пробурчал:

— Хорошего-то мало. Куда девать тираж?

— Как куда? На почту.

— Первую партию уже отвезли, но бесполезно: из здания почты никого не выпускают. Конный отряд Берса хозяином города стал.

Сергей бросился к возчикам-экспедиторам:

— Забирайте, братыши, остатки! Развозите по улицам, раздавайте сами рабочему люду...

Выскочил из редакции и пошел по белой, словно снегом присыпанной улице. Люди выходили из домов, подбирали листовки, там и тут стояли кучками и в одиночку, уткнувшись в «небесные послания». Сергей топтал листки бумаги, будто под ногами были гадюки.

На Троицком проспекте заметил: возле многих учреждений расставлены конные часовые. Что все это значит? Возможно, власть в городе перешла к военным и они ввели охрану для соблюдения порядка? Тогда непонятно, почему на почте газету задержали. Перестарались в служебном рвении, не отличая пользу от вреда, что ли?

Ускорил шаг. Намеревался пойти к Петрову, но раздумал: его дом — на Петроградском проспекте, далековато. Лучше сразу же пойти, как советовал Метелев, к Карлу Теснанову — председателю профсоюза транспортных рабочих. Это рядом, на углу Пинежской.

Теснанов обрадовался приходу Закемовского. Высокого роста, широкий, он тоже был взволнован — на его полном лице выступили красные пятна. Это не походило на него — обычно он отличался уравновешенностью даже в жарких спорах с меньшевиками и эсерами.

— Безобразие! — вместо приветствия пробасил он хрипловатым голосом. — Кинулись эвакуироваться... Город без власти.

Лицо Теснанова горело возмущением. Рассказав ему о приезде Стрелкова, Сергей заметил, что Военсовет наверно, и оборону возглавит, и всю полноту власти возьмет в свои руки. Но Карл резко махнул рукой:

— Какой Военсовет, какая оборона!.. Кассу своего штаба и то не мог сберечь. Отряд Берса ее ограбил.

Сообщение Карла потрясло Сергея. Вон, значит, с какими мешками Берс промчался ночью. И сейчас рыщет по учреждениям. Ну и подлец! Хорошо еще, что золотой запас успели эвакуировать.

— Так в чем же дело, Карл Иоганнович? — взволнованно спросил Сергей. — Где штаб обороны и почему позволили бесчинствовать Берсу?

По мере того как Закемовский возбуждался, Теснанов приходил в свое обычное состояние — гнев уступал место рассудку.

— Давай выяснять, Сергей, что и как...

Закемовский передал ему о разговоре с Метелевым, вручил экземпляр «Архангельской правды».

— Если потребуется, вся латышская группа коммунистов уйдет в подполье, как при Временном правительстве, — не задумываясь заявил Теснанов.

Их разговор прервал звон колоколов, почти одновременно раздавшийся в соборе и в церквах. Призывный набат? Не похоже. В звоне торжественность... Неужели?.. Они подошли к окну, но ничего особенного не увидели. Охваченный нетерпением, Закемовский рванулся к двери.

— Пойду разузнаю, — на ходу сказал он. Потом обернулся, твердо добавил: — Наш уговор, Карл Иоганнович: что бы ни случилось, рука об руку действовать.

— Действовать, Сергей. Рука об руку.

Тайна звона раскрылась, едва Сергей выбежал на набережную, где уже собралась толпа. Иностранные военные корабли направлялись к городской пристани. Навстречу им уже потянулись бывшие лесопромышленники, торговцы, чиновники, служители церкви. Внимание Закемовского привлек конный отряд, впереди которого ехал Берс. Значит, он снял посты у советских учреждений. Этим нужно воспользоваться. И Сергей бросился на почту. Но там работники отдела рассылки заколебались. Сергей стал просить, взывать к их совести, доказывать необходимость срочной отправки газеты.

— Надо, братыши! Газета путь людям укажет. Давайте порадеем. — И перешел на шутливый тон: — Под звон колоколов за милую душу сойдет...

Просьбы и бодрый тон Сергея подействовали. Почтовики приступили к своим обязанностям.

А между тем на набережной, у пристани, начинались торжества, устроенные местной буржуазией. Впрочем, не только ею. Сергей, подходя к пристани, видит: сюда пришли и меньшевики с эсерами. Вон стоят кучкой, подняв транспарант: «Да здравствует демократия Запада!» Сколько они судачили об этой демократии, обвиняя большевиков в ее нарушениях! И вот финал: перед иностранным капиталом на колени падают.

Здесь же находились и члены комитета обороны — контр-адмирал Виккорст и полковник Потапов. Пришли в форме... Знать, припрятали ее, хотя и клялись в верности Советской власти. А что это за капитан второго ранга рядом с ними? Ба, да ведь это ж англичанин Томсон! Сколько месяцев бродил по городу, кое-как объясняясь по-русски, а сейчас смотри как чешет! И в форме русского морского офицера. Лица всех подобострастно устремлены на английские крейсеры «Аттентив» и «Кокрен».

Чувство гнева жгло Сергея при виде этой картины. А когда с крейсеров стало сходить командование и к ним с хлебом-солью устремилась делегация местной буржуазии, Сергей не выдержал, поднял голову и стал смотреть в небо, где чайки с криком то вздымали вверх, то стремительно опускались на речную гладь.

Охваченный раздумьем, он не заметил, как вышел на Соборную площадь. Словно очнувшись, увидел массу людей, стоявших перед собором. Началось богослужение. Мало им, буржуям и их прихвостням, маскарада на пристани — торжественный молебен устроили.

Сергей нервно покрутил усики и пошел прочь. Куда шел, сам не знал, лишь бы подальше от всей этой мерзости. На углу Финляндской обратил внимание на конвой, сопровождавший арестованных. Вгляделся и — о ужас! Среди тех, кого вели со связанными за спиной руками, были Стрелков, предгорисполкома Гуляев, члены горисполкома... Стрелков шел с гордо вскинутой головой.

Толпа зевак сопровождала процессию к тюрьме.

На другой стороне улицы Сергей увидел Чуева. В шляпе, со своим неразлучным портфелем. Странно, то Тяпкова искал, собирался уезжать, а теперь идет как ни в чем не бывало. С такими нужна осторожность, иначе живо под конвой угодишь. Достаточно было заикнуться Чуеву, что документы сжигал, и... «Надо идти к Прокашеву», — мелькнула мысль. Он, председатель союза архитектурно-строительных рабочих, хорошо знает Чуева, своего подчиненного. Прояснит. Да и без того с Прокашевым повидаться нужно. Как и Теснанов, он может взяться за создание подпольных групп. Хоть в партию вступил и недавно, революционную работу вел еще в подполье — выполнял поручения Архангельского комитета, для поддержания связи с большевиками выезжал в Ярославль, Петроград, Ростов.

Закемовский решительно повернул на Садовую. Дмитрий Прокашев оказался на месте. У Дмитрия светлая голова, кончил техническое училище, начитан. Единодушно избрали его председателем союза, не поглядев на молодость (ему всего 25 лет).

Он с полуслова понял Сергея и сразу заговорил о том, что в нынешних условиях быть бездеятельным — преступление. Открыто не показывая свою непокорность, нужно действовать втихую. В союзе народ падежный — что строители, что маляры или деревообработчики. Он, Дмитрий, уже подумал об этом, прочитав сегодняшнюю газету. Вынул из стола номер, спросил:

— Не видел?

Сергею приятно, что его стараниями газета разошлась.

— Знаю, знаю. Читал. Спрячь-ка подальше, — проговорил он и хотел было расспросить его о Чуеве. Но в этот момент раздался протяжный гудок паровоза. Сергей просиял, вскочив с места. Дмитрий удивленно взглянул на него, не понимая, чему он так обрадовался. Сергей объяснил:

— Это нарком Кедров с красноармейцами! Товарищ Ленин его послал к нам.

— Доброе дело тебе почудилось.

— Совсем не почудилось, Митя, — не уловив подковырки, пояснил Сергей. — Петр Стрелков сказал мне.

— Ты что, в тюрьме успел побывать?

— На рассвете встретил, когда он с вокзала шел. А ты откуда знаешь об аресте?

Прокашев перешел на серьезный тон.

— Позвонили мне, Сергей. Никто, видно, не предупредил его об опасности.

— Нет, я ему все рассказал и посоветовал немедленно скрыться. А он о защите города думал, на приезд Кедрова надеялся... Может, действительно Кедров прибыл...

Прислушались. За рекой, на железнодорожной станции было тихо. Если приехали красноармейцы, уже поднялась бы стрельба.

— Как же это случилось, Митя? Почему сразу почти всех взяли?

— Он прямо с поезда пошел в исполком, хотел созвать членов Совета, а тут отряд Берса нагрянул. Ротмистр не только грабил, но и выслуживался перед будущими хозяевами.

— Неужели Стрелков успел собрать всех?

Сергей особенно беспокоился о Петрове, который заведовал в горисполкоме отделом. Если и его арестовали, тогда враги, сами не ведая того, в зародыше подполье обезглавили.

— Сколько человек Стрелкову удалось собрать, не знаю. Чуев не сказал.

— Чуев?! — воскликнул Сергей.

— Да, это он предупредил меня по телефону. А ты что так удивился?

— Прямо загадка для меня твой Чуев. Понимаешь...

Он не договорил, увидев в дверях Чуева.

— Заходи, заходи, Виктор! — пригласил Прокашев, заметив колебания Чуева.

Тот вошел, сдержанно поздоровался.

— Я по делу, Дмитрий Аристархович...

— Слушаю тебя, садись.

Чуев не сел, покосившись на Закемовского. «Ишь ты, не доверяет», — подумал Сергей.

— У меня личный вопрос, Дмитрий Аристархович... — замявшись, начал Чуев и посмотрел на Прокашева. «Неужели Дмитрий начнет убеждать его, что при Сергее можно говорить обо всем? Нет, он, Прокашев, хороший конспиратор, сразу карты не откроет». Действительно. В его взгляде Чуев прочел: решай сам, стоит ли повести разговор.

Сергею очень хотелось выяснить, арестован ли Петров, но спросить это у Чуева — значило открыться. А у него еще оставалось чувство подозрительности. Сейчас оно даже усилилось. В самом деле, откуда так быстро он узнал о приезде Стрелкова и о его аресте? Нет, не стоит рисковать.

— Что ж, мне пора, — поднявшись, сказал Сергей и сделал общий поклон.

Закемовскому хотелось пойти к Петрову, но он остановил себя: как бы не повредить своим приходом. Лучше зайти в латышскую чайную, что на Пинежской. Она ведь издавна стала местом встреч друзей. Только сейчас ощутил, что основательно проголодался — ведь со вчерашнего вечера и крошки во рту не было.

В зале увидел Теснанова и подсел к нему. Завели разговор. Карл Иоганнович успокоил Сергея, сказав, что среди арестованных Петрова нет. Видимо, Стрелков не пригласил его на экстренное заседание — слишком далеко он живет от центра.

Закемовский отправился на телеграф. По улицам уже бродили иностранцы. Архангельск — город портовый, иностранцами его не удивишь. Но эти были не обычные, не торговые, как раньше, а в офицерских и солдатских мундирах, с оружием, и шли они не как гости, а как хозяева, беззастенчиво задевая прохожих, приглядываясь к женщинам.

На душе у Сергея и так кошки скребли. А тут еще подумал о телеграфистке Насте. Хорошая она девушка. На десять лет моложе Сергея, а полюбила его. И он любит. Но предложения еще не сделал. Может, это и к лучшему? Какая теперь свадьба... Вопрос другой — стоит ли вовлекать Настю в подполье? Возраст ее, конечно, не помеха — Катя с Аней моложе, но у Насти больная мать... В общем, все будет зависеть от того, как сложится обстановка. Поживем — увидим.

Странное чувство охватило Закемовского, когда он вошел в телеграфную. Здесь было тихо, лишь где-то глухо выстукивал аппарат. Как и все труженики города, телеграфистки вышли утром на работу в советское учреждение, а теперь... Тишина в помещении была обманчивой — в ней та же напряженность, что и на улице.

В аппаратной прохаживался английский солдат с пистолетом на ремне. Настя подбежала к окошку — видно, все глаза проглядела, ожидая. Улыбнулась. Однако радость встречи не согнала тревогу с ее лица: улыбка была вымученной. Золотистая коса как-то беспомощно свисала через плечо на грудь.

— Что же будет-то, Сережа? — прошептала она, высунувшись в окошко.

— А я к тебе, Настя, за новостями.

— Ничего не поймешь, Сережа. Нарком Кедров едет... Потапов дал ему телеграмму: весь губисполком сбежал, город брошен на произвол судьбы...

Она не договорила, услышав окрик солдата.

— Жених мой, понимаешь, жених! — обернувшись к нему, громко выпалила Настя.

Солдат не понимал и продолжал что-то лепетать, похоже, запрещал разговаривать.

Из другой комнаты вышел гражданский и объяснил солдату по-английски. Тот согласно закивал головой.

— Переводчик, — пояснила Настя. — У нас строгий порядок ввели, чтоб с посторонними не общались.

— А дальше что, Настя? — нетерпеливо спросил Сергей.

— Кедров из Обозерской протелеграфировал: защищать Архангельск до последней возможности, ждать его прибытия с войсками.

«Из Обозерской... — отметил для себя Сергей. — Значит, еще верст двести пройти ему надо».

— Спасибо, Настя! — взволнованно сказал он. — Будем ждать и надеяться. — Пожал ее руку, протянутую в окошко.

«И без вербовки Настя станет помощницей, может, сама того не ведая», — думал Сергей, уходя с телеграфа.

Вечером он снова бродил по городу. В кафе «Париж» шел торжественный банкет. Из открытых окон слышались тосты в честь союзных войск, главнокомандующего генерала Пуля, крики «ура!», гремела музыка. Подвыпив, местная знать судачила о скором конце большевиков. Иначе, дескать, и не может быть. Чешскому корпусу, вышедшему на Волгу, теперь будет легче. Оба северных порта в руках союзников. Мурманск и Архангельск — два трамплина, с которых совершится прыжок на Москву и Петроград.

«Вот куда бомбочка просится», — бросил взгляд Сергей на кафе.

Взволнованным зашел к Андронику Дорогобузову, в домике которого он квартировал. С хозяином, работавшим маляром, жил в дружбе. Доверял ему. Они обменялись впечатлениями.

— Берут на испуг... На всю революционную Россию замахнулись, — гневно проговорил Сергей. — Рассчитывают на нашу безропотность и покорность. Ну нет, мы еще себя покажем! Как ты думаешь, Андроник?

— Сущая правда, Сергей. Думаю, вся наша мастерская защищаться станет.

— В том числе и ваш заведующий Чуев? — ухватился Сергей, вспомнив свои подозрения и неоконченный разговор у Прокашева, прерванный Чуевым.

— Конечно, Виктор Петрович прежде всего товарищ, а потом уже заведующий. Все мы, тридцать маляров, уважаем его. Ведь он с четырнадцати лет труженик. В частных мастерских Петербурга и Москвы работал. Вывески для магазинов изготовлял. Понимаешь, что значит хорошая вывеска? Это ж как художественная картина. Завлекает. Чуев уже шесть лет в Архангельске. Отсюда уходил в армию и сюда же вернулся.

— А откуда у него дружба с Тяпковым?

— Ну как же! До ухода в горисполком Тяпков мастерской заведовал. Он-то и предложил на свое место Чуева.

Сергей мысленно выругал себя за подозрительность и усмехнулся, вспомнив, как Чуев отплатил ему той же монетой, вынудив уйти от Прокашева.

— А нам, однако, пора вечерять, — поднялся Андроник. — Поставлю-ка чайник. Да и калитку запереть надо.

Вскоре из коридора послышался голос хозяина: «Легок на помине, Виктор Петрович!» И в ответ: «Принимай на ночлег, Андроник!»

Чуев вошел со свертком под мышкой и туго набитым портфелем в руках. Оказывается, Хруцкий, у которого он квартировал, попросил срочно освободить квартиру. Сергей с Андроником удивленно глядели на Чуева. Ведь Хруцкий хоть и владелец пекарни, но из когорты старых политссыльных.

— Он что ж, совсем обуржуазился? — осуждающе спросил Закемовский.

— Да нет, что вы! Семен Иванович до гроба верен революции. Сосед у него паскудный. Меня за комиссара принял, грозился донести. Семен Иванович ему: какой это комиссар, художник он. Тот и слушать не хочет. И всему виной вот это, — Чуев бросил портфель на диван. — Твердит сосед-буржуйчик: «Все комиссары с портфелями ходили».

Чуев положил на стол теплую еще буханку хлеба, от которой пошел ароматный запах.

— Гостинец от Семена Ивановича.

С довольной улыбкой Андроник скрылся на кухне, а Чуев как-то виновато взглянул на Сергея.

— Прошу прощения, товарищ Закемовский. Нехорошо я думал о вас. Обиделся, что ночью вы меня довольно грубовато выпроводили. Сжигание документов принял за вредительство. Прокашев открыл мне глаза. Очень приятно, что встретил вас здесь, а то бы ночь не спал, терзался.

Сергей протянул ему руку, весело сказал:

— Не стоит извиняться, Виктор: мы квиты.

За ужином они повели откровенный разговор.

— Сегодня Юрченков с Печоры вернулся, — сообщил Чуев. — За точильными камнями и суриком посылали его. Там артель политссыльных этим промышляет. Один из них, Семен Калмыков, вместе с Юрченковым приехал. За деньгами для артели. Как кур во щи оба попали.

Григория Юрченкова Закемовский хорошо знал.

— Теперь я даю Григорию наряд в Маймаксу. Пароходы красить.

«Важно, — отметил про себя Сергей. — Значит, будет общаться с моряками. Может развернуть вербовку». Что Юрченков станет активистом подполья, сомнения не могло быть. Участник революции пятого года. Служил в царском флоте, распространял среди моряков листовки. Должен был предстать за это перед судом, но дезертировал. Под фамилией Васильев устроился на Путиловский завод, где в марте семнадцатого стал большевиком.

За столом друзья погоревали об арестованных товарищах-исполкомовцах. Сергей успокаивал:

— Ничего, братыши. Вот-вот Кедров с войсками появится. А мы ему поможем.

С надеждой укладывались спать. Сергей выразил только сомнение, сохранится ли малярная мастерская, найдется ли ей работа.

— Ее будет у нас по горло, — ответил Чуев. — Уже в первый день купцы заказы на вывески предлагали. Некоторые прямо с молебна заходили. Не терпится.

— Что ж, покраска пароходов на пользу советскому флоту пойдет. А купеческие вывески вторично придется сбивать. У вас вроде артели напрасного труда получается, — под смех товарищей сказал Сергей.

ПОДПОЛЬЕ — БОЙ ОСОБЫЙ

Утром Виктор с Андроником ушли в свою мастерскую, а Сергей задержался, прикидывая, куда пойти и чем заняться. Тянуло на телеграф, может, там что прояснилось бы, но Настя заступит на дежурство с обеда, а с другими разговаривать небезопасно.

Звякнула щеколда калитки. Сергей выглянул во двор, подумав, что вернулись ребята, но от ворот к дому шла Катя Петрова. Ох, не с добром, не иначе что-то случилось. В тревоге Сергей выскочил ей навстречу, не желая думать о возможном аресте ее отца. Вид Кати успокоил. Она улыбнулась, довольная, что застала его дома.

— Папа просил передать, чтобы вы, Сергей Алексеевич, устраивались на работу...

— Какая сейчас работа! — прервал ее Сергей. — Передай Александру Карповичу, что в город Кедров с красноармейцами едет. Наверно, и секретарь горкома Суздальцева с ними возвращается.

— Весть о Кедрове я ему вчера принесла, — ответила Катя. — Однако, пока суд да дело, говорит он, надо устраиваться. Советует поступить на почту.

Закемовский почувствовал неловкость за свой порыв и поспешил спросить, знает ли Александр Карпович об аресте Стрелкова.

— Знает. Никуда из дома пока не будет выходить. Сказал, чтобы вы, Сергей Алексеевич, как смута уляжется, зашли к нему.

На почте его оформили быстро: был экспедитором, дело знает. Правда, работы еще нет, но скоро, как создадут газеты, все здесь, говорят, закипит. «Надеются, видать, укрепиться. Чёрта с два!»

Сергей решил пройтись по городу. На заборах и стенах домов уже появились объявления, призывавшие вступать в славяно-британский батальон. «Не очень-то надеются на свои силы». Прохожие с удивлением читали и, качая головами, проходили.

На Троицком проспекте, перед зданием губисполкома, где теперь восседало «северное правительство» бывшего народника Николая Чайковского, Сергей в изумлении остановился: на крыше рядом с красным флагом развевался и трехцветный флаг. Эсеры придумали так символизировать свою власть: республика и революция. Вот лизоблюды!

— Позорят нашу святыню. Не могу терпеть, Карл Иоганнович! — выпалил он, забежав к Теснанову. — Сниму наше красное знамя. Подберу ребят и ночью...

Теснанов разделял чувство возмущения, однако высказался против горячности и поспешности. Надо обождать, подумать. Медлительный он, Теснанов, человек, но и упорный. С Февральской революции настойчиво создавал союз транспортных рабочих, терпеливо выслушивал грузчиков в порту, изучал их нужды, добивался улучшения условий работы. И результат очевиден: в союзе теперь более 20 тысяч человек.

Сергей попытался убедить Теснанова, что, мол, оставшись в одиночестве, трехцветный флаг будет наглядно разоблачать эсеров, их приверженность если не к царизму, то к керенщине. Но и это не зажгло Теснанова. Неторопливо приглаживая широкие усы, он повторил:

— Обождем. Тепер осторожность нужна.

Хотя кажущееся хладнокровие Теснанова и выводило Закемовского из терпения, он, однако, чувствовал внутреннее волнение латыша, который в особо трудных обстоятельствах почему-то заметно искажал русские слова. Вот и сейчас слово «теперь» он решительно произносит без мягкого знака, и Сергею нравится это — вроде удара барабана.

— Был у меня Никифор Левачев... — проговорил Теснанов, желая переменить тему разговора.

Закемовский поднял голову. Он как раз хотел побывать в Соломбале у Левачева — председателя профсоюза рабочих лесопильных заводов. Темпераментная, поэтическая натура у этого человека. С ним легко найти общий язык.

— И что же он? — не выдержав паузы, спросил Сергей.

— Предлагал призвать рабочих к оружию... Разве можно? Голыми руками крейсеры не возьмешь.

Пошли в столовую. Сели за столик, заказали, а есть не пришлось. Послышался рев моторов, аж стекла задребезжали. Какая тут еда! Выскочили на улицу, — гидросамолеты совсем низко неслись над железной дорогой. И десяти минут не прошло, как грохнули орудия крейсеров, оглушив город. Не было сомнений, что где-то недалеко красноармейцы. На кого же, как не на них, обрушиваются бомбы и снаряды интервентов.

— Вот тебе и осторожность... Может, Левачев и прав, — с укором произнес Закемовский.

Теснанов невозмутимо ответил:

— Ничего не ясно.

Залпы сотрясали воздух. Били дальнобойные. Люди разбегались по домам, тротуары опустели. По улицам расхаживали только иностранные солдаты. Карл поспешил в союз, а Сергей — на почту. Служащие здесь разбрелись по углам и сквозь грохот высказывали свои предположения о причинах внезапной стрельбы. Преобладало мнение о прибытии советских войск.

— Что там, на улице, слышно? — спросили у Сергея. — Где они, красноармейцы?

Он развел руками: там говорят, мол, то же самое, а где красноармейцы — никто не знает.

Больше часа длилась пальба. Гидросамолеты приводнились и затихли. Смолкли и орудия. Сергей не мог больше сидеть без дела, поспешил на телеграф. Многие служащие тоже покинули помещение. На улице пахло бензином, гарью. Куда-то торопились солдаты. Уж не сматываются ли? Вон и буржуйские сынки, обрядившись в полицейских, бегут за ними. Что же случилось?

Настя ничего не прояснила. Только сказала, что час назад отстукала странную телеграмму, адресованную Кедрову: «Находимся у англичан, нам хорошо, советуем сдаться. Эйдук».

Сергей тряхнул головой. Эйдук — помощник Кедрова, вместе с ним уехал на доклад к Ленину. Каким образом он оказался здесь? Может, фальшивка?

Сергей пошел к Прокашеву. Взъерошенный Дмитрий нервно ходил по кабинету. Увидев Сергея, угрюмо произнес:

— Левачев арестован. Он все-таки устроил митинг в Соломбале и добился принятия резолюции об освобождении арестованных. В это время ударили орудия крейсеров, и Никифор закричал в рупор: это идут наши, к оружию, товарищи! И тут его схватили полицейские.

— Надо поднять все профсоюзы, Митя!

— Советовались мы с Теснановым.

— Небось, он охладил тебя.

— Ты угадал.

— Значит, сложа руки ждать освобождения? Разве не наш долг помочь Красной Армии?

— Наш, Сергей. Но склады оружия под усиленной охраной, а с голыми руками мы плохие вояки. К тому же прошел слух, что красноармейские отряды отступили...

— Не всяким слухам нужно верить.

— Верно. Люди и не верят. Прочитав обращение комитета партии, что опубликовано в «Архангельской правде», рабочие города только что выходили на демонстрацию. Тысячная толпа подошла к тюрьме, потребовала выпустить Левачева, Стрелкова, Гуляева. Подействовало. Правда, выпустили только Левачева.

— Это уже успех!

— Но Никифор тут же проявил свою горячность. Стал стучать в тюремные ворота, требуя выпустить остальных. Когда ему отказали, он опять забарабанил. Его, конечно, забрали и снова бросили за решетку.

— А рабочие что ж?

— Демонстрантам объявили, что власти во всем разберутся и освободят кого надо. Приказали разойтись и пригрозили открыть пулеметный огонь.

«Так вон куда спешили полицейские и солдаты», — вспомнил Сергей виденное на улице.

— Как думаешь, Митя, освободят?

— Трудно сказать. Мы с Теснановым сделаем запрос.

Хмурым вышел Сергей от Прокашева. На улице увидел Тяпкова и еще больше расстроился. Иван шел сияющий.

— Пропуск получил, — похвастался он. — В родную деревню на Пинегу с семьей отправляюсь.

Не будь это на улице, отчитать бы его как следует!

— Тишины захотел, Ваня? — поддел Сергей.

— Как сказать... Держи, — протянул тот руку. — Глядишь, скоро и встретимся.

А вечером дома, в присутствии Андроника, сообщил Чуеву:

— Дружок-то твой пропуск выхлопотал.

— Знаю. Заходил прощаться.

— Прощаться! — гневно подхватил Сергей. — Постыдился бы: эвакуироваться не смог, теперь бегству рад.

Чуев с укоризной поглядел на Закемовского:

— Вы не правы. Тяпков хочет отвезти семью в деревню и пробраться на советскую землю, чтобы в рядах Красной Армии сражаться.

— Нетрудное задумал.

— Иначе нельзя было. Начальника охраны банка знали многие, и его моментально схватили бы. Ему ведь и пропуск-то дружок выдал.

Спорить Сергей не стал, Андроник заговорил о демонстрации на Финляндской, около тюрьмы, в которой участвовали и люди малярной мастерской.

— За исключением заведующего и Юрченкова, — уточнил Чуев. — Григорий не вышел на работу, волнуюсь за него. Он ушел в Исакогорку, а ее, говорят, обстреливали из орудий и с аэропланов.

Андроник рассказывал о волнениях среди рабочих. С похвалой отозвался о столяре Семене Грудине, он больше всех кричал: «Избранников народа похватали! Требуем свободы!» Его поддерживали другие: «Требуем!», «Требуем!» Когда демонстрантам приказали разойтись, за Семеном увязались два типа. Он нырнул в чей-то двор, они за ним.

— Я уж думал, что схватят нашего казначея, — заключил Андроник.

— В мастерскую вбежал, пот с него градом, — добавил Чуев. — В это время я там находился. Спрятал его, а потом сбрил ему бороду и усы.

— Думаешь, не узнают? — поинтересовался Сергей.

— И даже знакомый не сразу признает. Но на всякий случай к Хруцкому отвел его. Тот пекарем к себе зачислил.

Во время ужина нежданно-негаданно явился Григорий Юрченков. Друзья кинулись к нему.

— Мы уж беспокоились о тебе, — пожимая ему руку, проговорил Чуев. — Расскажи нам, что на станции, в Исакогорке, было.

— Печальное дело, товарищи, — помрачнев, ответил Григорий и замолчал. Потом сказал, что архангельский советский полк, видимо, умышленно был вывезен из города и стоял в Исакогорке в эшелонах. Когда распространился слух, что англичане, взяв Онегу, будто бы уже где-то в районе Обозерской перерезали железную дорогу, полк поддался панике и без приказа оставил станцию. Губвоенком Зенькович остался в телеграфной. Он сам работал на ключе, передавал все Кедрову. Один машинист-предатель умчался на паровозе в Архангельск и доставил в Исакогорку белогвардейский отряд, с помощью которого и схватили Зеньковича.

— Говорят, стучал на «морзе» до последней минуты. Офицеры уже наставили на него наганы, а он все передает... На станции и расстреляли его, а тело бросили в Двину. — Потом Григорий добавил: — Теперь и Ленин и Кедров знают о нашем положении.

Долго молчали. Потом Юрченков рассказывал, как в Исакогорку ворвался пеший красноармейский отряд под командованием Эйдука («Значит, его именем Потапов хотел заманить Кедрова в ловушку, посылая фальшивую телеграмму», — догадался Сергей), но не удержался — сильно обстреливали дальнобойные пушки и бомбили с гидропланов.

— Почему же Кедров с эшелонами не двигался? — спросил Сергей.

— Двигался он и паникеров повернул назад. Но где-то за Исакогоркой противник успел разобрать путь.

— Какая обида! — простонал Сергей. — Ведь верст десять оставалось. Может, еще пробьется?

— Неизвестно. Телеграф на станции молчит.

Никто в Архангельске не знал, что связь с кедровскими эшелонами потеряла и Москва. Это беспокоило Ленина. Он неоднократно связывался по телефону с Вологдой и в телеграмме губисполкому указал: «Прошу строго следить за связью со станциями по пути к Архангельску, ежедневно сообщать, с какой последней станцией есть связь. Поддерживайте регулярнейшую связь с нами и извещайте меня подробнее»[1].

Создавалось впечатление, что интервенты захватили эшелоны Кедрова и развивают наступление по железной дороге и Северной Двине. Лишь сутки спустя Кедров появился на проводе. Его войска отошли до станции Обозерская, где возводили укрепления. О положении на речном участке он ничего сказать не мог. А как раз это больше всего и беспокоило Ленина, отлично понимавшего, что интервенты, располагая флотом, могли пройти по Северной Двине на соединение с восточной контрреволюцией.

Перед сном Закемовский вдруг предложил Юрченкову работать в подполье — в Маймаксе. Григорий ответил сдержанно:

— Газету с обращением комитета прочел. На Маймаксе я и до этого малярничал, друзей заимел. Так что порадок! — Юрченков, белорус по национальности, некоторые слова выговаривал по-своему.

На следующий день жители Архангельска увидели, что на здании бывшего губисполкома остался один трехцветный флаг.

«Наверняка Теснанов сработал», — подумал Закемовский и отправился к нему. Поспешно вошел в его кабинет и, здороваясь, начал было хвалить за содеянное, но Карл Иоганнович перебил его.

— Это заслуга генерала Пуля.

— Как?

— А вот убедись, — Теснанов подал листок с распоряжением интервентов о снятии красного флага.

— Здорово! — усмехнулся Закемовский.

— Был я в губпрофсовете, — сказал Теснанов. — Там ведь одни меньшевики. Обескуражены. У них секретаря совета Диатоловича арестовали.

— Рьяного защитника западной демократии?! Выпустят, Карл Иоганнович. Разглядят своего и выпустят.

— Не знаю. Теперь они валят вину на большевиков, распространивших «Архангельскую правду» с призывом бороться в подполье. Дескать, не будь этого, союзники не прибегли бы к крутым мерам. Хорошо, что генерал Пуль еще одну пощечину «правительству» Чайковского дал: военным комендантом города назначил не русского, а французского полковника Донопа.

— Браво!

Но Теснанов не разделил восторгов Сергея.

— Одно подлое мероприятие задумали эти «спасители», — глухо произнес он. — Хотят ликвидировать братскую могилу.

Закемовский вскочил:

— Это недопустимо! — И, наморщив лоб, он зашагал по комнате. — Надо угрозу им подбросить!

Поняв Сергея, Теснанов сказал:

— Согласен. Несмотря на приказ Пуля, согласен.

Он протянул Сергею листок бумаги. Приказ Пуля гласил: «Союзное командование, в полном согласии с гражданскими властями Архангельска, постановляет: карать смертной казнью всякое лицо, уличенное в распространении в Архангельске и прилегающих районах ложных сведений, могущих вызвать тревогу или смущение среди дружественных союзникам войск или населения».

Закемовский прочитал, сострил насчет падения «народного социалиста» Чайковского и с уважением взглянул на Теснанова, так быстро на этот раз отозвавшегося на его предложение. Тут же составили текст листовки — он был предельно краток: «Если кто посмеет совершить это подлое дело — вырыть из братской могилы похороненных в ней борцов, тот будет убит на месте». Встал вопрос: стоит ли печатать листовку на машинке союза транспортных рабочих? Пожалуй, нет, могут выявить — не так уж много их, машинок, в городе. Лучше Сергей напишет от руки.

Закемовский сделал три экземпляра и вечером разложил их на могиле так, чтобы можно увидеть с любой стороны. А чтобы ветер не сдул их, придавил бумажки камнями.

И вот сынки богатеев с лопатами на плечах, сопровождаемые толпой зевак и нанятых возчиков, устремились на набережную Двины, оглашая улицы гиком и гамом. Но у самой могилы вдруг стихли — увидели листки с грозным предупреждением.

Из толпы Сергей сначала с тревогой, потом с удовольствием наблюдал за поведением буржуазных молодчиков. Прочитав грозно-предупредительный текст листовки, они отошли в сторону и долго совещались. Кончилось все тем, что сели на телеги, предназначавшиеся для останков погребенных, и уехали. Даже листовки побоялись порвать.

Сергей пошел к Теснанову, зная, что тот ждет результата первой операции. Карл Иоганнович встретил его у приоткрытых дверей кабинета — видимо, увидел в окно.

Порадовавшись первому успеху, он сообщил, что рассчитывает привлечь к подполью многих латышей, с некоторыми уже беседовал и получил согласие. Сейчас устраивает их на работу.

— Кстати, ты сам-то как, Сергей?

— Я на почте. Экспедитором.

— Удобно. Сможешь всюду бывать.

При выходе из комитета профсоюза Сергей встретил Катю. Поравнявшись с ним, она проговорила:

— Как можно быстрее зайдите к отцу.

Обрадовался Сергей — такого сигнала он ждал с нетерпением, испытывая большую нужду в советах опытного товарища, оставленного направлять подполье. Не мешкая, отправился к Петровым.

Александр Карпович — в потертом рабочем костюме, на голове картуз с потрескавшимся козырьком — встретил Закемовского буквально на пороге.

— Собрался на время покинуть дом, — тихо произнес он. — Думаю в Маймаксе обосноваться. В пригороде сыщики не так рыщут. И рабочих там свыше двух десятков тысяч, есть где и затеряться, и поработать.

Сергей понял: старый революционер-большевик, член горкома партии не прячется, а ищет место, где удобней вести работу.

— Документы-то мы сожгли, Александр Карпович. Не докопаются.

— Знаю, Катя рассказала. Молодцы. Замели вы следы многих товарищей. Могут, конечно, найтись доносчики. Но ведь, как говорится, бережливого коня и зверь не берет. Садись, рассказывай.

— Да нечего особо рассказывать-то, Александр Карпович. Много бродил я эти дни, а мало что сделал.

Коснулся, однако, некоторых своих дел. Заметил, что Петров слушает внимательно — на лице, покрытом мелкими следами оспы, сквозило удовлетворение.

— Ты явно недооцениваешь, Сережа, содеянное, — проговорил он, улыбаясь. — Распространение тиража газеты с призывом — большое дело. Тысячная демонстрация, пусть ее и разогнали, — первый отклик на него. Люди поймут, что обращение комитета рассчитано не на один день, и еще проявят себя. Очень важна и ваша рукописная листовка. Думаю, купчики всерьез приняли угрозу. Не посмеют снова выйти с лопатами. А трудовой люд по-своему расценит это, будет думать: ага, даже под защитой интервентов трусят буржуи. Значит, мы сильнее.

Помолчал, устремив взгляд куда-то в сторону. Затем продолжал:

— А твоя связь с Теснановым, Прокашевым, Чуевым — то, что нам особенно нужно. Не оставаться же одиночками! Так что можно считать: первые шаги к созданию подполья сделаны. И вовсе не зря бродил ты по городу. Уверен, и Метелев похвалил бы.

Тронутый похвалой, Сергей взволнованно заверил:

— Знайте, Александр Карпович: смелости у нас на все хватит.

Петров положил руку па плечо Закемовского:

— Верю, Сережа. Но одной смелости мало. Разительный пример — Никифор Левачев.

Закемовскому показалось, что Петров чрезмерно упирает па осторожность. Заметил:

— Но ведь мы идем в бой, Александр Карпович, а бой отвагу любит.

Тот ласково взглянул в глаза Сергея:

— Ты, помнится, был агитатором у солдат и должен знать, что подполье — особый вид боя. Тут не открытое поле, не подымешься с возгласом: «В атаку, за мной!» — В задумчивости как бы пояснил: — В дореволюционные годы Ленин терпеливо учил нас искусству подполья. Если суммировать, оно заключено в одном — в конспирации. Вождь требовал, чтобы мы всегда были в поисках того, что помогает обходить сети, расставленные полицией. У подпольщика очень трудная специальность — вот что подчеркивал Владимир Ильич...

— Ну хорошо. А если Кедров с эшелонами прорвется, мы и тогда в укрытии будем, что ли?

— Нет, тогда мы повторим зов Левачева: к оружию! Но сейчас нужно ориентироваться на худшее. За неделю до захвата Архангельска в передовой статье «Главная опасность — с Севера» центральная газета «Красная Армия» справедливо предупреждала всех. Я сохранил ее.

Петров встал, осторожно вскрыл половицу и вынул оттуда изрядно потертую газету. В ней говорилось: «Мы охвачены сплошным кольцом самых злейших врагов. Но в данную минуту самую главную, самую страшную опасность представляет для нас наступающий с севера англо-франко-американский империализм. Цель его заключается в том, чтобы свергнуть Советскую власть, передать власть в руки какому-нибудь Керенскому, Милюкову... Американский посол Френсис совершенно определенно заявляет о военном союзе с «освобожденной» от коммунистов Россией».

— По-моему, Сережа, освобождение Севера задержится. Уж очень плотно Республику окружают со всех сторон. Поэтому, положив начало, нам нужно идти дальше. Расширять организаторскую деятельность — создавать группы, сосредоточиться на срыве мероприятий властей. Одна из главных задач сейчас — срыв набора добровольцев в армию противника.

«А я афиши читал и не отреагировал как надо, — подумал Сергей. — Усмехался, считал, что дураков не найдётся».

Из дома Петровых он уходил окрыленный.

Несколько дней Сергей находился под впечатлением от беседы с Петровым. Складом характера тот походил на Теснанова. Такой же медлительный в движениях, неторопливый в решениях. Он же, Сергей, из породы загорающихся. А может, тоже станет таким, как и они, скажем, лет через пятнадцать? А в общем-то Александр Карпович прав, указав на печальный пример Левачева и подчеркнув, что подполью нужны люди внутреннего горения, умеющие сдерживать порывы при радостях и гневе. Значит, выдержку нужно вырабатывать. «Очень трудная специальность», — то и дело вспоминались ленинские слова, приведенные Петровым.

Свирепыми приказами Пуля все гуще оклеивались деревянные заборы города. Куда ни повернись, черные буквы грозят: «арест!», «каторга!», «расстрел!» Репрессиями английский генерал стремился компенсировать свои промахи. В первый же день он произвел бывшего ротмистра Берса в полковники и назначил командующим русскими войсками. Как же: совершил ночной переворот, помог интервентам без выстрела войти в город. Это не могло не оскорбить многих «русских» — ротмистр служил красным и вдруг... полковник, командующий.

Разумеется, он, Пуль, махнул бы на это рукой, но недовольные стали действовать, обратились к начальнику контрразведки Торнхиллу. Один из них, кажется, более всех обиженный, капитан второго ранга Чаплин, донес, что ротмистр Берс не о приходе союзников пекся, а о своем обогащении. Не переворот совершил он, а ночной грабеж, захватив все денежные средства штаба красных.

Полковник Торнхилл привел Чаплина к Пулю. Пояснил: это тот, кто, искусно разыграв здесь роль англичанина Томсона, сумел склонить членов Военного совета Виккорста и Потапова, которые и сорвали большевистский план обороны Архангельска. Берса отправили на фронт, а командующим назначили Чаплина.

С ведома Пуля Чаплин арестовал «правительство» Чайковского, надоевшее своей болтовней о демократии.

Но меньшевики и эсеры подняли вокруг этого шум. Усмирить их не составило бы большого труда, однако неожиданно в разглагольствования о демократии включился американский посол Френсис. Пришлось вернуть из ссылки «северное правительство», а Чаплина отправить на боевой участок.

Беспокоило генерала и положение на фронте. Он уже получил предупреждение по службе. Как ни крути, а план нашествия сорван. Намечали в две-три недели захватить и Котлас, и Вологду, и Петрозаводск, объединиться с антибольшевистскими силами, действующими с востока, и открыть путь на Москву и Петроград. Однако эта цель все еще далека. Союзные войска встретили исключительно упорное сопротивление со стороны Красной Армии. Им нужны пополнения, а они задерживаются. Набор русских добровольцев идет крайне медленно.

Генерал Пуль, несмотря на свой преклонный возраст, решил лично взяться за дело, которым занимался еще в Мурманске — созданием славяно-британских батальонов. Теперь у него появилась хорошая поддержка. Из западных стран приехала Мария Бочкарева. Боевая леди, Европа и Америка ей аплодировали. Еще бы! Вместе с юнкерами обороняла Зимний дворец, командовала женским батальоном. Ее речи явятся убедительной иллюстрацией к выступлениям генерала. И он стал брать ее с собой на заводы и в пригородные поселки.

Выполняя совет Петрова, Закемовский искал случая побывать на одном из таких собраний. Широкого оповещения, куда поедет генерал, не было. Поэтому и попасть на сход непросто. Неожиданно такую информацию предоставил Юрченков. Сообщая о делах в Исакогорке, он со вздохом сказал, что на днях там собрание намечается. В добровольцы будут звать. Сам генерал Пуль приедет.

— Что ты говоришь! Я очень хочу трепотню их послушать.

— А какой интерес?

— Ну как же! Противодействовать легче будет. Пойми, Гриша...

Закемовский приехал на станцию Исакогорка задолго до начала сборища. Встретился с приятелем, который собрался идти в добровольцы. Сергей было начал его отговаривать, но, когда тот сказал, что и не думает воевать против своих, догадался: эту мысль полезно распространять среди солдат — и уже по-другому заговорил с будущим «добровольцем». На собрание пошли вместе.

Генерал Пуль начал говорить твердо и, что удивило присутствующих, по-русски. Вот так:

— Ми есть ваши союзники по Антанта, ми пришель помогайт вам. Я надеюс, ви читаль этот вот мой декларейшин. Он все объясняйт. — Похвалив русскую армию за геройство в боях с немцами, в чем он убедился, будучи всю войну представителем английского генштаба в России, генерал продолжал: — Я зовет вас быть волонтирами. Весь западные правительства есть вместе с русский народ против большевиков, который есть агент Германии.

«Вон куда гнут союзнички, — отметил Сергей. — Добровольцами хотят прикрыть свою агрессию».

Затем Пуль предоставил слово Бочкаревой. Дородная женщина с мужиковатым лицом чрезвычайно звонко повела насквозь лживую речь о большевиках.

— Варвары! Сама испытала в Петрограде, защищая Зимний... Все это я описала в книжке под названием «Яшка», — потрясла она брошюркой. — В Америке напечатали, дай бог им здоровья... Я была во Франции, Англии, Америке и всюду просила защиты от варваров, насильников. И вот теперь здесь они, наши верные союзники. Не бросили нас в беде. И надеюсь, в дальнейшем вы усилите свою помощь, любезный генерал, — обернулась к Пулю и кокетливо улыбнулась ему.

Бочкарева перевела взгляд на сидящих в зале. А в заключение прокричала:

— Возродим славную русскую армию, распущенную большевиками, очистим святую Русь от безбожных супостатов!

После этого военный чиновник прочитал условия зачисления в добровольцы, как добровольцы будут обуты и одеты, каким питанием будут обеспечиваться. Условия были соблазнительные — даже шоколад интервенты обещали.

И все-таки желающих не находилось. Зал притих. Бочкарева нервно передернула плечами.

Собрание затянулось. И как ни бились Пуль с Бочкаревой, в добровольцы записалась горстка людей.

Закемовский возвращался со сборища довольный. Только наводнившая город военщина портила настроение. Повсюду сновали иноземные солдаты: в зеленых френчах англичане, в зеленых беретах американцы, в синих куртках французы, в коротких юбках шотландцы. Кого тут не было! Сергей ускорил шаг, чтобы передать товарищам хорошие новости.

Обрадовался, что Юрченков еще не ушел в Маймаксу, завершал работу в мастерской. Положив толстую кисть, слушал он друга сосредоточенно, с улыбкой на лице.

— Порадок, Сергей! Как бывший дезертир из царского флота говорю, — пошутил в конце.

Доволен походом Сергея остался и Теснанов.

— Плохи у них дела на фронте. Слышал я, Павлин Виноградов речную флотилию создал и, говорят, в Двинском Березнике здорово вражеские корабли поколотил.

Сергей поделился с Теснановым мыслями о том, чтобы, как советовал Петров, сосредоточиться на срыве мероприятий властей. Тот сказал:

— Иностранных солдат тоже нельзя забывать. Надо знать, чем они дышат, сведения через них добывать. Есть возможность Аню Матисон устроить официанткой в столовую английских офицеров, а коммунистку Эмилию Звейниэк — в американский госпиталь.

— Замечательно, Карл Иоганнович!

Вокруг Теснанова постепенно складывалась группа коммунистов-латышей.

Сергей стал искать встреч с солдатами из числа старых знакомых. Особенно интересной была встреча с унтер-офицером Склепиным, с которым они вместе в штабной типографии служили и в революционном движении участвовали. После революции Склепина избрали членом архангельского губернского комитета профсоюза полиграфистов.

— Ты что ж в мундире, Ваня?

— Привлекли, Сергей. Старшим писарем создаваемого полка.

Склепин сообщил, что при штабе русских войск создается типография и ему хочется попасть в нее печатником. Закемовский понял друга: тянется к своей профессии. Да и подполью выгодней, если он будет в типографии, ближе к штабным документам и наборным кассам.

— Одобряю, Ваня. Надеюсь, мы с тобой не только вспомним былые дела, но и будем продолжать их, а?

Склепин ответил не сразу. Уж не переменился ли? Впрочем, он всегда был малоразговорчивым и скрытным. Только когда вышли на набережную, ответил:

— Безусловно, продолжим. А ты сам-то не думаешь в типографию?

— Нет, я на экспедиции. Сподручней: всюду бывать могу. Ты пока в казарме надежных ребят подобрал бы...

— Там есть кое-кто.

Договорились о встречах. Вот такие замкнутые, невозмутимые, как Склепин, люди — золото для подполья. Как хорошо, что они пойдут рядом.

Работа на почте теперь кипела. Все новые и новые появлялись газеты, надо было оформлять подписку, составлять графики распространения... Сергей хотел сегодня пораньше освободиться, чтобы вечером забежать к Прокашеву — надо с ним, как с Теснановым, договориться об агитации против записи в добровольцы, о разложении создаваемых воинских частей.

Внезапно на почту явились два полицейских. Присмотрелись к служащим. Один из них узнал Закемовского, поддел:

— Ловко ты, большевичок, устроился.

Сергей попробовал отшутиться, дескать, маленьким людям безразлично кому служить, абы харч был. Но полицейский не принял шутливого тона.

— Знаем мы вас... А ну давай в участок.

Закемовский стал протестовать, его схватили за руки.

— Да вы что, господа? — возмутился он. — Пустите. Я сам пойду! Сам господину начальнику доложу.

По дороге, пряча тревогу, размышлял: неужели этот сынок лесопромышленника в самом деле что-то знает? Вряд ли. Ведь Сергей никогда и нигде не афишировал, что с двенадцатого года состоит в рядах большевиков, что в царское время подвергался гонениям. Да, работал экспедитором партийной литературы, но кто уловит эту тонкость? Почтовый работник, и все.

На этом он твердо и стоял, очутившись в кабинете участкового начальника. Заявил:

— При Советах я занимался экспедированием прессы, как и сейчас. Имел и имею дело только с цифровыми данными и адресами — сколько куда направить по подписке и указанию властей. Поэтому не понимаю... — И пожал плечами.

Начальник окинул его колючим взглядом. Куда повернет, что предъявит? Лишь бы не связал с партийной принадлежностью. Остальное Сергей отобьет. Небольшая пауза показалась долгой. Не нашелся-таки начальник что-либо возразить.

— Можешь идти, — кинул он. — Но гляди у меня... Советские порядки выкинь из головы.

— Понимаю. Как не понять, господин начальник!

Хоть сравнительно и быстро отделался, но к Прокашеву не успел. О походе в Исакогорку рассказал ему на следующий день. А тот с Теснановым уже предпринял кое-что. Подобрали агитаторов.

С душевной болью подпольщики оставляли надежду на скорый приход Кедрова. Все больше осознавали сложность положения. Между тем работу свою продолжали. На пригородной станции Исакогорка Юрченков заимел друзей железнодорожников, которые водят эшелоны к линии фронта. Один из них — помощник машиниста Федорович — привез оттуда два номера газеты «Вечерние Известия Московского Совета». Как же обрадовались им!

В номере за 3 августа напечатана речь Ленина на митинге Варшавского революционного полка. Вождь с гневом говорил: «Свободолюбивые» и «справедливые» англичане душат всех и вся, захватывают Мурман, английские крейсера подходят к Архангельску и обстреливают батареи, — и все это в интересах «защиты» России. Совершенно ясно, что они хотят окружить Россию кольцом империалистских грабителей и задушить ее...»[2]

А в номере за 9 августа газета дала оценку положения, указав, что в момент, когда Страна Советов потеряла ряд городов на Волге и Юге, пал второй порт Севера. «Из всех этих чувствительных ударов выделяется последний — архангельский, нанесенный в нашу грудь грубым кулаком бело-англо-французской буржуазии».

Позже, в речи перед слушателями Свердловского университета, отправлявшимися на фронт, Ленин со всей прямотой объяснит, что Северный фронт «был особенно опасным, потому что неприятель находился там в наиболее выгодных условиях, имея морскую дорогу...»[3]

Вскоре Юрченков явился с воззванием наркома Кедрова к населению северных губерний, отпечатанным листовкой. В нем разоблачалось лицемерие западных стран, коварно вторгшихся на Север.

— Это боевая программа для нас, — сказал Григорий. — Читай вслух, Сергей.

Закемовский начал быстро читать, задерживая внимание на более важных, как ему казалось, местах. Например, вот это: «...англичанам, французам и американцам для пополнения своих полков нужна беднота как пушечное мясо. Всего у них вдоволь: и пушек, и снарядов, и денег, но мало людей. За ними они пришли в Россию... И будут подкупать вас деньгами и как наемных убийц гнать... против своих же, родных братьев».

— Точно! Я же был на вербовочном сборе генерала Пуля, — вставил Закемовский и продолжал выделять уверенные слова воззвания: — «Мы временно отступаем перед их крейсерами и дальнобойными орудиями. Но мы придем неизбежно, ибо нет той силы, которая смогла бы сокрушить власть миллионов рабочих и крестьян». А дальше призыв:

«Настал решительный час.

Всякий, в ком не остыла душа и не зачерствело сердце, пусть делает все, чтобы сокрушить иноземных насильников. С оружием в руках идите в наши ряды, образовывайте партизанские дружины, связывайтесь между собой и с Красной Армией...

Пусть все мужчины и женщины превратятся в беспощадных мстителей...»

— Давайте этот листок передавать по рукам, чтоб как можно больше людей узнало, — сказал Юрченков. — Очень кстати будет против вербовки так называемых добровольцев.

— Да-а, — вздохнул Закемовский. — Значит, красноармейцы придут нескоро. Беспощадными мстителями будем!

День ото дня агитация, которую развертывали подпольщики, становилась все ощутимей.

В конце августа Юрченков вновь порадовал: под нательной рубашкой принес газету «Правду», в ней напечатано письмо Ленина к американским рабочим. Его также читали и коллективно, и поодиночке, поражаясь ленинской откровенности в рассказе о тяготах русского пролетариата и его гордости за правое дело: «...Мы подняли перед всем миром знамя борьбы за полное свержение империализма»; «Мы находимся как бы в осажденной крепости...» Прекрасны и убедительны слова в адрес американского народа, богатого революционными традициями. В них выражена уверенность, что он будет на нашей стороне![4]

Не раз потом обсуждали это письмо в узком кругу товарищей, строили предположения, какой отклик вызовет оно в Америке. Жаль, что нет английского текста, подпольщики распространили бы его в солдатских массах.

Тем временем среди горожан все чаще слышались разговоры о том, что на фронте как бы коса нашла на камень. Генерал Пуль с Бочкаревой то и дело произносили речи, заманивая людей в добровольцы сытным пайком. Однако пряник не помогал, и они уже угрожали кнутом.

...Нежданно-негаданно к Петрову явился Сапрыгин, Николай Евменьевпч, старый друг.

После горячих объятий сели за стол и забросали друг друга вопросами. И хотя оба, хозяин и гость, были голодны, они забыли о еде. Хозяйка Александра Алексеевна то и дело напоминала:

— Да поешьте вы сначала!

— Потом, потом.

Голубые глаза Сапрыгина блестели.

— Я к вам прямо с Печоры... Думаю, здесь нужней. А может, за линию фронта махнем, а?

Петров посмотрел на друга. У Николая сохранилась густая шевелюра, только стала совсем белой. А ведь он на два года моложе, ему сорок два.

— Дела тут, Коля, как сажа бела, — вздохнул Петров. — Положение наше, уже когда вражеские корабли приближались к городу, было отчаянным. Предатели сорвали оборону... Интервенты обрушили на город волну арестов. Хватают всех — партийных, членов исполкомов, от губернского до волостного.

Сапрыгин потеребил седеющую бородку клинышком и тревожно взглянул на Александра. Тот перехватил его взгляд:

— Да, Коля, и я жду очереди. То в Соломбале, то в Маймаксе скрываюсь.

— Только-только заявился, — вставила жена.

— Печально, — вздохнул гость.

— Разумеется, укрываюсь не в селедочной бочке, живу среди рабочих. Время зря не пропадает, вербую людей. Ты, Коля, наверно, уже слышал об архангельской жизни. К вам в Устьцильму Калмыков с месяц как уехал.

— Нет, Саня, — грустно сказал Николай. — Калмыков до нас не доехал. Получили сообщение, что в пути погиб. Послали Макара Боева расследовать.

Александра Алексеевна ахнула, всплеснув руками.

— Как же так? — недоуменно пожал плечами Петров. — Ведь он по нелегальному паспорту Юрченкова выехал.

— Вон что... А где же Юрченков?

— Григорий здесь. Вместе с Калмыковым они тут скитались. Прокашев с Чуевым из кассы профсоюза строительных рабочих выдали им деньги под аванс. Калмыкова арестовали за агитацию, еле выкрутился. Порешили так: он уедет в Устьцильму, а в случае угрозы вся ваша артель перейдет через Тиманский хребет и вступит в ряды Красной Армии.

На вопрос Петрова о Печоре Сапрыгин ответил:

— Тревожно и на Печоре. Лазутчики восточной контрреволюции появлялись у нас. Говорят, где-то повстречались даже с северными бандами.

— Вот это самое страшное, — бросил Петров, хрустнув сцепленными пальцами рук. — С первого дня они затрубили тут о соединении сил.

— Еще бы. Тогда им и путь откроется в глубь страны. Штаб Красной Армии, понимая эту опасность, принял меры и пресек сношения между вражескими разведотрядами. Наша артель ссыльных превратилась в подпольную организацию. Как и при царе... Ну а что здесь, в городе, народ не деморализован арестами?

— Нет, Коля. Рабочие сейчас еще сильнее верят в большевиков. Эсеры и меньшевики совсем горят. Столько расточали слов они о подлинной свободе на Западе... А теперь рабочие им на каждом шагу напоминают о порожденных ими тюрьмах, сиротах, вдовах.

Откинувшись на спинку стула, Петров с сожалением заметил:

— Заранее людей для подполья следовало подобрать, а мы чересчур самонадеянны были. В самый последний момент Метелев выделил нас, несколько человек, и сказал, чтобы считали это заданием ЦК. В сущности, мы явились первыми собирателями сил подполья. Сейчас выдвинулся Карл Теснанов. Твердокаменный человек. И удобно ему под ширмой профсоюзов действовать.

— Знаю его. В их профсоюзе, кажется, тысяч двадцать портовых грузчиков?

— Что-то около этого. Генерал Пуль сразу почуял опасность пашей агитации. Издал строгий приказ, па основе которого французский полковник Доноп, ставший губернатором Архангельска, еще более грозно предписал всем жителям... — Петров вынул из стола листок. — Вот: «Всякая пропаганда в пользу большевиков, как публично, так и в частных собраниях, безусловно, воспрещается. Лица, виновные в пропаганде в пользу большевиков, предаются военному суду и судятся по законам военного времени с применением к ним в особо важных случаях смертной казни».

— Ну и представители свободного мира! — гневно бросил Сапрыгин.

Из школы вернулся десятилетний Лева. Положив сумку с книжками, подбежал к отцу. Тот, приласкав сына, спросил:

— А ты этого дядю узнаешь?

Мальчик посмотрел, засмеялся:

— Дядя Коля! Волосы зачем-то побелил.

— Э, не угадал, — весело сказал Николай Евменьевич. — Это называется: укатали Сивку крутые горки.

Лева, не поняв, при чем тут Сивка, пригнул голову отца и зашептал ему что-то на ухо.

— Лева, запомни: дяде Коле можно говорить все, что говоришь мне и маме, — сказал отец и обернулся к Сапрыгину: — Закемовский спрашивал, дома ли я.

— Ох, какой ты, Лева, конспиратор!

— А как же, Николай Евменьевич, — шутливо заметила Александра Алексеевна. — Ведь он родился в годину реакции, когда мать с отцом в подполье были.

Скоро появился и второй сын Петровых — Володя, гимназист. Этот уже разобрался, на какой почве выросла дружба отца с дядей Колей, и не постеснялся громко сказать, что спрятал сейчас в поленнице две большевистские книжки, найденные в подвале гимназии. Отец пояснил Сапрыгину, что поленница стала у ребят тайным складом политической литературы.

— А мы с Юркой хотели листовки сочинить и подбросить в школе, — выпалил Володя.

Отец строго посмотрел на сына:

— Нельзя, Володя. Тебе уже пятнадцать, должен понимать: в два счета изловят. Диктант всей гимназии устроят, почерки сверят, и — амба! Давай договоримся: сбор литературы и больше пока — ничего. Обо всем советуйся со мной, мамой или дядей Колей.

Когда Володя вышел, Сапрыгин сказал:

— Может, Саня, детей с матерью тебе лучше было бы эвакуировать?

— Нет, Коля. Ты же знаешь, моя семья и создалась и росла в подполье. И впредь мы будем все вместе.

Сапрыгин согласно кивнул. Закурив, спросил насчет денежных средств.

— Не богато, но есть.[5]

— Что ж, драконовские приказы нас, старых подпольщиков, не испугают. Противопоставим им свои печатные предписания.

Других слов Петров и не ожидал, зная, что Николай тоже тяготеет к печатному делу, хотя и учился когда-то на математическом факультете университета. Никакие строгости его не остановят, как не остановили царские законы, каравшие за их нарушения нещадно.

Вечером, когда обговорили многое и решили, что Николай Евменьевич временно поселится у них, пришла Катя. Сапрыгин собрался было пошутить, сказать, что она стала совсем взрослой, невестой с карими отцовскими глазами, но заметил ее встревоженность — даже поздоровалась как-то рассеянно.

— Новые аресты в городе, — объявила она.

Все затихли.

Молча пили чай, потом приглушенно запели любимую «Варшавянку». Запевал хозяин, у него хороший голос, все потихоньку подхватывали. Необыкновенно трогательно звучала песня в деревянном домике с наглухо закрытыми ставнями. Николай Евменьевич, подпевая, думал о семье Петровых, мужественно идущей навстречу суровой судьбе.

Затем друзья удалились в отведенную Сапрыгину комнату и проговорили почти всю ночь. Не обычные у них возникали воспоминания, не те, что присущи встречам после долгой разлуки. Это были воспоминания, обращенные в сегодняшний день. Из того, что уже давно прошло, они старались извлечь пригодное для настоящего времени.

Александр Карпович Петров, или, как его звали близкие, Саня, можно сказать, подростком приобщился к подпольной работе. Он жил тогда в Казани, поступил на пороховой завод, где работал сторожем его отец. Вскоре познакомился со своим тезкой Стопани. Александр Митрофанович, ставший впоследствии соратником Ленина, и поспособствовал Сане Петрову сдать экзамены в городское училище, приобщил его сначала к чтению художественной литературы, а потом и запретной. От тезки Саня узнал, что в Казани действовал замечательный революционер Николай Евграфович Федосеев, создавший целую сеть марксистских кружков. В одном из них состоял студент Владимир Ульянов, брата которого за покушение на царя повесили. Полиция потом разгромила эти первые в России марксистские кружки.

Идея возрождения федосеевских кружков увлекла Саню Петрова. Вскоре вокруг него сгруппировалось до 50 молодых рабочих. В ту пору Саня подружился и с гимназистом Колей Сапрыгиным, вовлек его в рабочий кружок. Родом тот из Брянска, с четырех лет остался без отца, приехал в Казань, к брату, и стал там учиться.

Полиция тогда прервала их совместную деятельность. Почувствовав угрозу, Стопани отбыл в Ярославль, а Сане перед отъездом посоветовал скрыться в Нижнем Новгороде. Жаль, конечно, оставлять родной город, расставаться со школой, но никуда не денешься — надо.

Опыт федосеевских кружков помог Петрову развернуться и на новом месте. Став рабочим Курбатовского завода, он создал там марксистский кружок. Хороших друзей нашел среди нижегородцев — Петра Заломова, Александра Замошникова, мать которого стала прообразом героини горьковского романа «Мать». Немало приобрел других верных товарищей по борьбе.

Неизгладимый след оставили встречи с писателями Короленко, Горьким, у которых Саня бывал на квартире. Алексей Максимович пытливо расспрашивал его, в чем он, Петров, видит свое призвание, какие у него планы на будущее. Саня поколебался и все же высказал самое сокровенное: хочет попытаться написать что-нибудь из жизни рабочих. Горький предложил свою помощь.

К сожалению, написать Петрову ничего не удалось. Работа в кружках, связь с Казанью и Ярославлем отнимали много времени. А тут арест. Докопалась полиция, бросила в тюрьму «по казанскому делу». Два года тянулось следствие, к казанскому делу прибавили еще и нижегородское.

В январскую стужу девяносто восьмого года Петрова по этапу отправляли на север... В Архангельске устроился слесарем на одном из пригородных деревообрабатывающих заводов Маймаксы. Быстро подобрал надежных рабочих и начал с ними заниматься, а затем и выпускать листовки. Активной его помощницей стала молоденькая работница Шура — сероглазая, с толстой светлой косой. Снежинкой прозвал ее Александр. Прозвал за то, что она была беленькой и ходила легко, словно порхая.

Ее веселость, граничащая с детским озорством, исключала всякие подозрения со стороны полиции. На 23-летнего Александра она сначала смотрела, как на старика. Возможно, потому, что у него были усы и борода, закрывавшие щеки. Потом привыкла. Полюбили друг друга.

Для Петрова Архангельск стал второй родиной. И не потому только, что обрел здесь личное счастье. В этом городе он совершил самое значительное во всей своей подпольной жизни.

Не забыть тот день, когда надежный человек привез из Ярославля, где находился Северный комитет РСДРП, несколько экземпляров «Искры». Замечательная газета, первая русская, марксистская, с многообещающим поэтическим девизом: «Из искры возгорится пламя».

Колония ссыльных торжествовала. Подпольщики развернули пропаганду материалов «Искры». Но этим далеко не исчерпывалась задача ссыльных. Куда важнее другое — организовать транспортировку газеты. Для колонии это не новый вопрос. О нем думали еще тогда, когда определилось, что газета будет выходить за рубежом. Именно с этой целью Петров, будучи ссыльным, с разрешения властей целый сезон плавал в Норвегию машинистом торгового судна. Изучив возможность провоза «Искры» по этому пути, он твердо заявил:

— Вполне подходит. И лучше всего через норвежский порт Вардэ, откуда вывозятся сельдь и рыбий жир.

Ленин поддержал этот вариант. Редакция «Искры» сообщала из-за границы, что если архангельский путь устроится, то за ней дело не станет. Несколько позже Владимир Ильич определял всю важность намеченного предприятия: «Вообще весь гвоздь нашего дела теперь — перевозка, перевозка и перевозка. Кто хочет нам помочь, пусть всецело наляжет на это»[6].

На пароходы, курсировавшие в Норвегию, Архангельский партийный комитет устроил своих людей. Газету прятали за корабельной обшивкой, в бункерах с каменным углем, в ящиках для цепи якоря. Однако это было связано с большим риском.

Поэтому разработали и другой вариант — транспортировку с помощью недавно созданного кооперативного общества. Оно должно было начать торговлю рыбьим жиром, закупая его в Вардэ и доставляя своим транспортом. Приобрести пароход рабочее общество оказалось не в состоянии, но парусник ему был под силу. Команду укомплектовали из подпольщиков, нашелся и опытный капитан, уже ходивший в заграничное плавание.

Одновременно с подбором людей решали технический вопрос — как укрыть газету от полицейских ищеек. По предложению Петрова распаяли шов одной из бочек, в которых перевозили жир, приварили внутри «карман». Ощупав его, Александр Карпович довольно погладил бороду. Теперь сюда можно класть газету, закупорив «карман», перед тем как наполнять бочку жиром. Надежное укрытие! Руководитель политссыльных Н. В. Романов похвалил Петрова за выдумку.

— Конечно, не такой транспортировки достойна «Искра», — с грустью сказал он. — Да что поделаешь, коль царизм считает ее своим грозным врагом.

Быстро оборудовали с десяток бочек, и судно-парусник пошло в первый рейс. С каким нетерпением ждало подполье его возвращения, сколько тревог и волнений было пережито! И как же велика была радость, когда узнали, что все прошло успешно! Освободившись от груза, парусник снова устремился в Норвегию, а в Ярославль повезли ленинскую «Искру», откуда она пойдет по северным губерниям и дальше — на восток, запад, юг. Читателям и в голову не придет, какое необыкновенное путешествие совершает газета в бочках с рыбьим жиром.

У Петровых родилась дочь. Поздравляя жену, Александр взволнованно сказал:

— Ровесница ленинской «Искры». Если бы можно было крестить без священника, назвали бы ее Искрой.

Из Казани пришла грустная весть: полиция разгромила партийный комитет. Петров не находил себе места, думал, как восстановить большевистскую организацию, и, в связи с окончанием срока ссылки, отправился туда.

Первая разлука с женой. Он понимал, что ей будет нелегко — ждали второго ребенка, и был глубоко тронут стойкостью и мужеством Шуры-Снежинки. Не заплакала при проводах, лишь печальным взглядом просила быть осторожным, словно предчувствуя беду.

В Казани Александр не успел много сделать — призвали в армию, отправили на японский фронт. Но подпольщик — всюду подпольщик. Он энергично повел антивоенную агитацию среди солдат, попал на скамью подсудимых — посадили в тюрьму.

Вернулся в Архангельск после поражения первой русской революции, когда с дочкой Катей уже играл сын Володя. Снежинка к тому времени тоже стала подпольщицей. Александр Карпович пришел в изумление, когда узнал, что она в 1907 году спасла архивы, деньги и даже оружие Архангельского подпольного комитета партии.

— Какая же ты у меня умница!

Шура счастливо улыбнулась:

— С кем поведешься, от того и наберешься, родной мой!

За эти годы судьба сводила и разводила его с Сапрыгиным, которого полиция то в ссылку отправит, то в тюрьму бросит. Работал он слесарем на казанском пороховом заводе, писал корреспонденции в «Правду» и местные газеты. Последний раз они встречались в пятнадцатом году. Тогда у Сапрыгина закончился срок ссылки, но порадоваться не пришлось. Жена его, не выдержав мук жизни, тяжело заболела и скончалась.

С четырьмя детьми Сапрыгин остался на Печоре. До него там Калмыков на лесопильном заводе «Стелла Поляре» создал социал-демократический кружок, а Николай организовал такой же кружок в Устьцильме, где политссыльные основали артель — нечто вроде коммуны. Оттуда он и прибыл теперь сюда, в Архангельск.

— Да, Коля, четверть века провели мы с тобой в подполье и ссылке, — задумчиво произнес Петров. — Думали: все! Ан нет. И года не дали пожить вольно. Что ж, не согнемся и ныне. Ведь мы федосеевцы, из одного гнезда с Лениным орлиный полет начали.

— У тебя, Саня, своя подпольная группа, семейная. Пять человек. Включай и меня шестым.

Вспомнили давние ленинские советы, не потерявшие и теперь своей значимости: нужны устроители конспиративных квартир, распределители литературы, листков, нужны люди, следящие за шпионами и провокаторами, организующие хранение литературы.

— В общем, Саня, снова «в бой роковой мы вступили с врагами». Помнишь, как в Казани высмеивали холопов-интеллигентов, сравнивали их с горьковской вороной, которая надоедливо распиналась в роще:

Карр!.. В борьбе с суровым роком

Нам, ничтожным, нет спасенья...

Карр!.. Страшны удары рока!..

Мудрый пусть им покорится...

— Помню. И песню Чижа из того же рассказа Горького в пику им приводили:

Я слышу карканье ворон,

Смущенных холодом и тьмой...

Я вижу мрак, — но что мне он,

Коль бодр и ясен разум мой?..

За мной, кто смел! Да сгинет тьма!

Душе живой — в нем места нет.

Зажжем сердца огнем ума,

И воцарится всюду свет!..

Продекламировав, тот и другой довольно улыбнулись: не забыли еще старого текста! Александр, вдруг посерьезнев, сказал:

— Сейчас, Николай, нам надо подать такой же голос против воронья, каркающего о примирении с захватчиками. Нужна борьба, нужен бой роковой. Роковой... Веками выражались этим словом безысходность и обреченность. Революционеры вложили в него иной смысл. Наполнили оптимизмом, глубокой верой в неизбежный процесс общественного развития. И песня наша зовет в роковой, победный бой!..

Утром Катя пришла с недоброй вестью: среди арестованных оказался и Сергей Закемовский.

— Какая досада! — расстроился Александр Карпович. — Уже второй раз его берут. Горяч парень. Говорил я ему об этом.

Друзья молча заходили по комнате. Глядя на них, Александра Алексеевна думала: не скоро отвыкнут они от тюремной привычки мерить шагами камеру.

НЕВИДИМЫЕ ГЕРОИ

Не новичок в подполье, знающий, что в любой час можно оказаться за решеткой, Закемовский тем не менее был схвачен самым неожиданным образом. Даже в первый арест не было такой неожиданности, как теперь. Тогда он попал в ту волну арестов, которая катилась под знаком «хватай всех большевиков и членов Советов», но в тот же день легко выкрутился.

Поводом для нового ареста послужил очередной скандальчик с представителем меньшевистской газеты «Рабочий Севера». Ущемляя соглашателей, исповедовавших классовый мир теперь уже не только с русским, но и с иностранным капиталом, Закемовский старался задерживать доставку их газеты. Повод для этого они дали сами, выпуская газету с перебоями и с большими опозданиями. В ответ на претензии меньшевиков Сергей обычно отвечал: «Дурной порядок... у вас!», причем слова «у вас» произносил совсем тихо. Так что посетители слышали только первые два слова и относили их к оценке общего порядка, заведенного военщиной Запада. В знак признательности они обычно награждали Сергея сочувственными взглядами.

Видно, заведующий типографией Смирнов решил отыграться. Услышав слова «дурной порядок», прибегнул к помощи подвернувшегося патруля, состоявшего из английского и русского солдата. Сергей попробовал объяснить суть дела, но меньшевик Смирнов настоятельно потребовал принять меры. Русский солдат, доброволец, видать, из купеческих сынков, объявил об аресте, и Закемовского вывели на улицу, а навстречу шел работник военного контроля. Сергей видел его на почте не раз — человек с приятным лицом, умными глазами, внимательно относился к посетителям. Именно имея в виду его, Закемовский полагал, что в военном контроле все не могут быть изменниками. Сейчас он обрадовался встрече:

— Господин начальник, ни за что ни про что взяли... — обратился к нему Сергей.

Военконтролевец остановился, выслушал, и казалось, все кончится благополучно, но солдат-купчик назвал Закемовского «хулителем порядка», и начальник развел руками — ничего, мол, не могу сделать. Правда, он записал фамилию арестованного.

Поскольку в комендатуре не оказалось свободных мест, Сергея привели в приспособленный под тюрьму частный дом. Здесь познакомился с арестантами — это были люди, схваченные за выраженное вслух недовольство на улицах, в очередях. Сергей проклинал в душе меньшевистского шалопая, поднявшего шум. Обидно попадаться по глупости. Вспомнил разговор с Петровым, — наверно, будет осуждать.

Закемовский нетерпеливо ожидал вызова к следователю и готовился к опровержению выдвинутого против него обвинения. Легче всего будет опротестовать свидетельство солдата. «Слыхал звон да не знает, где он». И с меньшевиком Смирновым можно сыграть: сами виноваты...

В первые два дня вызова не последовало, и Сергей начал беспокоиться. Этак в суматохе и затянуть могут. А куда вызовут — в прокуратуру, в военконтроль? Почему все-таки его представитель, не захотел разобраться на месте? Неужели купчика испугался? Вообще-то отдел военконтроля — загадка. Ведь раньше его работники представляли советскую военно-следственную комиссию. Можно еще понять — изменил начальник Рындин, в прошлом он подполковник. А остальные? Рядовые и низшие чины морской службы?!

Оформляя служебную подписку в доме 106 по Троицкому проспекту, где размещался отдел военного контроля, Закемовский приглядывался. В нижнем этаже постоянно толпился народ — регистрировались приезжие, после тщательной проверки получали документы горожане. Глядя на исправную службу сотрудников, Сергей рассуждал так: ведь и он сам внешне выглядит рьяным службистом. Экспедировал советскую прессу, а сейчас... черт знает какую — монархическое «Отечество», кадетское «Северное утро», эсеровское «Возрождение Севера», меньшевистский «Рабочий Севера».

Сергей прятал свою тревогу и старался разгонять уныние, царившее среди заключенных:

— Ничего, братыши, правительство господина Чайковского объявило свободу и справедливость. Разберутся и нас выпустят.

На это ему отвечали:

— Оно, может, и так, да ведь хозяин-то у нас кто?..

— Вот именно. Объявляется свобода, а людей в тюрьмах больше, чем сельдей в бочке.

Что ж, направление взято верное, говорил сам себе Закемовский. Именно такой реакции он и хотел.

Сидя на топчане, Сергей думал о Настеньке. Как она разволнуется, когда узнает о его аресте...

Наконец за ним пришел солдат.

Привели в военконтроль. За столом сидел тот, к которому обращался позавчера. Не забыл, значит. Оглядел Сергея, слегка усмехнулся. Уж больно с бравым видом из тюрьмы явился. Спросил вежливо:

— Служилый?

— Так точно, господин начальник. Недавно из армии...

Не зная, к чему клонит следователь, Сергей решил бравировать до конца.

Следователь попросил сесть, стал спрашивать о вещах, не имеющих отношения к делу: где проходил военную службу, не встречает ли сослуживцев? Улыбнулся, когда Сергей назвал город, где служил.

— Наш крейсер не раз на рейде у Гельсингфорса бывал. Возможно, встречались, а?

Сергей замкнулся, отвечал по-солдатски: «Никак нет», «Не могу знать». Был рад, что беседу прервал стук в дверь. Вошел Смирнов, растерянный, с виноватым видом.

— Вы подтверждаете сказанное мне вчера? — обратился к нему следователь.

— Конечно, конечно, недоразумение. Я просил помощи в рассылке газеты... — Смирнов поклонился Закемовскому. — А критика беспорядка в нашей типографии солдату показалась...

— Хорошо, — прервал следователь, — расскажете все это начальнику.

Сергей почувствовал, что опасность рассеивается и еще больше вошел в роль бывшего солдата-служаки.

Начальник контрразведки Рындин сидел тут же, поодаль, за столом, склонившись над бумагами. В зеленом английском мундире, с золотыми погонами подполковника. Поднял голову лишь при коротком докладе следователя «о недоразумении, происшедшем на почте». Смерив холодным взглядом приведенного, Рындин стукнул кулаком по столу:

— Язык распускаешь!

Закемовский вытянулся:

— Слушаюсь, ваш высокоблагородь!

Довольный, что задержанный помнит воинский этикет, Рындин откинулся на спинку стула, сверкнув погонами, и уставился на Сергея. Размеренно проговорил:

— Всякий скандал в общественном месте нарушает спокойствие. Ты что, не знаешь этого?

Выдерживая взгляд и продолжая стойку «смирно», Закемовский виновато ответил:

— Вывели из терпения, ваш высокоблагородь. Они ведь чего хотят? — Кивнул в сторону Смирнова. — Чтоб их газетенка «Рабочий Севера» вперед «Отечества» и «Северного утра» читателям шла. Разве можно равнять? !

Рындину понравилось это суждение бывшего солдата о важности монархической и кадетской газет, и он осуждающе взглянул на Смирнова и благосклонно на Сергея...

— Можете продолжать работу. Оба!

— Рад стараться, ваш высокоблагородь! — громко ответил Закемовский, обрадованный благополучным исходом и тем, что еще раз лягнул меньшевиков. Ему приятно было видеть мрачное лицо Смирнова. Наверно, обижен. Впрочем, у него хватило духу подать руку при прощании, и Закемовский пожал ее, как бы говоря: «Квиты».

При оформлении пропуска заметил, что следователь охладел к нему. Молча выписал, а, подавая листок, сухо, с издевкой бросил:

— Бери! Служи, ваш благородь...

Уходя от следователя, Сергей раздумывал: «Чем не угодил ему? Тем, что не назвал знакомых солдат? Ну и плевать. За выручку спасибо. А коль таким добреньким хотел перед бывшим солдатом предстать, мог бы все покончить еще около почты, а не швырять в тюрьму. Да, видно, Рындин под стать себе помощничков подобрал».

Вечером пришел к Андронику Дорогобузову. Тот взволнованно протянул руку:

— Выпустили?! Я уж и Теснанова и Петрова известил. Как это тебя угораздило?

За ужином Сергей рассказал о своем злоключении.

— Самое тяжкое, Андроша, — на вытяжку перед этими сукиными сынами стоять. С усилием руки по швам держал, кулаки сжимались.

Андроник сообщил о приезде Николая Сапрыгина и о встрече с Иваном Склепиным.

— Иван хотел видеть тебя и очень встревожился, когда узнал о твоем аресте.

— Неужели и под него подкапываются?

— Ничего не сказал.

Стук в дверь насторожил друзей. Андроник вышел в сени, и вскоре оттуда послышался сдержанный женский голос. Уж не Настенька ли? Нет, голос чужой, незнакомый.

— К нам сейчас большой человек прибудет, Сергей, — вернувшись, объявил хозяин.

— Кто, откуда?

— Анисим Вельможный.

— Ох ты, значит, бежал?

— Да. Несколько дней у литовки Эмилии Савинцевой живет. Но туда подозрительные люди стали заглядывать.

Минут через тридцать пришел Вельможный — темные глаза ввалились, лицо бледное. Пожимая руки друзьям, он как-то строго поздоровался и несколько минут молчал, видимо изучал обстановку. Переодетый в простенький костюмчик, Анисим совсем не походил на того командира отряда моряков, который наводил революционный порядок в Архангельске, был грозой для буржуазии. Это его отряд закрыл контрреволюционную газетенку «Северное утро», обезоружил более 400 замаскировавшихся офицеров, которые устроились в ожидании интервентов охранниками в порту Бакарицы, подавил контрреволюционное восстание в Холмогорах. Затем Вельможного назначили начальником Соломбальского отделения милиции. Там выполнял спецзадания ЧК, находился на посту до последней минуты и не успел эвакуироваться. Одним из первых был схвачен и вывезен на Мудьюг.

— Что ж, рассказывай, Анисим Иванович, — сказал Закемовский. — Скажу сразу: совершил ты геройство. Даже с Кегострова трудно уйти, а с Мудьюга...

— Насчет геройства, Сергей, не будем. Вот когда в атаку на них ринемся, тогда проявим геройство. А тут сквозь колючую проволоку продирались. На брюхе. Еще двое моряков со мной бежали — Семен Мальчевский и Леонид Кириченко. С одним топором на всех, по три галеты на каждого и с одной коробкой спичек. Темной ночью, дождь со снегом шел. Прорубили проволоку и к лодке, которую днем приметили. Штормило, правда, здорово, но мы ж моряки, не зря пели: «Будет буря, мы поспорим!» И поспорили, добрались до материка и лесом — к городу. Вот и все.

— Ну, а как там, на Мудьюге?

— Мудьюга нет, есть «остров смерти». Так именуют его заключенные.

К уже известным страшным картинам Анисим прибавил новые. Охраняют Мудьюг французы. Их матерый контрразведчик Бо часто приезжает инспектировать. Свирепствует. Говорит, приехал в Россию, чтобы вернуть захваченную большевиками фабрику, и для этого не останавливается ни перед чем. На выбившихся из сил и заболевших кричит: «Симулянты! Видел я и не таких во Франции». И бьет плеткой. Устроил карцер — холодную яму, куда бросают за малейшую провинность на несколько дней. Заключенные нашли бочку тухлой воблы и варят ее в бараках, задыхаясь от зловония. Без спроса пальцем не шевельни. Только и слышишь: «За это расстрел», «За то расстрел».

Больше всего охранники издеваются над советскими руководителями. Постоянно бьют и наказывают Стрелкова, Гуляева, Левачева, Поскакухипа, стремятся сломить их волю.

— А куда ж твои товарищи подевались, Анисим Иванович? — спросил Сергей.

— У них тут, в Архангельске, друзья, матросы. Надеются, что помогут.

— И ты не спросил адреса?

— Нет. Называли фамилии... Один — Изюмов, а второй... — Вельможный потер лоб пальцами: — Не вспомню.

— Ладно, попробуем разыскать.

Закемовский и Дорогобузов ознакомили Вельможного с первыми шагами подпольной работы. Тот оживился:

— Ну, товарищи, вы уже по геройской тропе идете!

Утром Сергей отправился на почту за час до начала работы. Рассчитывал, что сюда заскочит Склепин, недавно перебравшийся из полка в штаб войск. Что-то у него важное, раз хотел встретиться. Иван Михайлович действительно явился, на всякий случай, не зная об освобождении Сергея, и обрадовался встрече с ним, крепко сжал ему руку.

Отошли в сторону. Иван шепотом, торопливо сообщил: в создаваемом полку уже целая группа подпольщиков — Николай Володин, Платон Пустошный, Павел Воробьев. Они настраивают солдат нести только гарнизонную службу и внутренний наряд, но отказываться воевать против своих.

— Приятно, Ваня. А ты случайно не знаешь Изюмова?

— Как не знать! У него дружок в полку... И со мной на близкой ноге.

— А что он делает?

— В военном контроле служит.

— В военном контроле? Черт возьми!..

— Что ты так взволновался, Сергей?

— Понимаешь, к нему два беглеца с Мудьюга. Не зная, влипли...

Склепин усмехнулся, потрепал друга по плечу:

— Успокойся, Сергей. Беглецы уже работают в порту. С документами. Правда, под чужими фамилиями.

— Каким образом достали документы? Позарез нужен пропуск одному товарищу...

— Сходи в военконтроль к Изюмову. Скажи: Ваня поклон передает, просит пропуск.

Появились первые почтовые служащие, и Склепин, откланиваясь и принимая от Сергея заранее приготовленные газеты, проговорил:

— Так постарайтесь, господин Закемовский.

— Будем стараться посылать в типографию штаба без задержки...

Взволнованный сообщением Склепина, Сергей еле дождался обеденного перерыва. Вот это новость! Подпольщики в полку, а главное — в военконтроле. И это после того, как он, Сергей, уже основательно поколебался в возможности этого. Ну и удивит же Вельможного, положив перед ним пропуск!

Конечно, можно бы зайти в военконтроль вечером, но не терпелось прояснить обстановку. Побежал в перерыв. По Троицкому с песней шел взвод английских солдат. Молодой офицер с веселым и самоуверенным лицом шагал впереди. У самого здания военконтроля Закемовский заколебался. Не куда-нибудь, а в белогвардейскую контрразведку идет. Всякое может случиться... Но вера в Склепина, как в самого себя, ободрила.

В контрразведке его направили в тот же кабинет, в котором он недавно был. В комнате находились двое — за столом тот, который занимался им, второй у окна, разговаривал по телефону. Сидящий за столом воскликнул:

— О, старый знакомый!

— Мне господина Изюмова.

— Ты что ж, успел забыть меня?

Закемовский на мгновение смутился. По оплошности и фамилию следователя тогда не спросил.

— Чем могу служить? — последовал новый вопрос.

Сергей покосился на говорившего по телефону.

— Я слушаю, — сказал Изюмов, хотя, конечно, заметил многозначительный взгляд Сергея на второго сотрудника.

Деваться некуда. Приглушенным голосом Сергей произнес слова, подсказанные Склепиным. Теперь уже смешался Изюмов. Видно, пароль из уст того, кого он посчитал служакой, был для него полной неожиданностью. Но быстро оправился. Свободно сказал:

— К концу дня приходи. К писарю Колгушкину. Пятое окно.

Весь день радовался Сергей, что в военконтроле есть свои люди... После работы впервые пошел туда без большой опаски.

Писарь Колгушкин любезно подал ему пропуск и попросил зайти к Изюмову. Тот был один.

— Ты что же, браток, говорил, что никого из знакомых солдат у тебя нет, а потом с поклоном от Вани приходишь, — улыбаясь произнес он.

— Был такой грех, — в тон ему ответил Закемовский, кладя на стол принесенные на всякий случай газеты.

— Что ж, молодчина! Убедительно у тебя это получается: «Рад стараться, ваш благородь!» Если бы Склепин сегодня не забежал, до сих пор думал бы о тебе: верный царю-батюшке пес.

— Ты тоже, братыш, хитро маскируешься.

Повертев одну из газет, Изюмов сказал, что в основном их отдел остался верным Советской власти, что уже два разведчика Красной Армии побывали в городе и получили собранные военконтролем разведданные. Ожидается третий.

— Само собой разумеется, помощь подполью города мы относим к разряду первостепенных наших задач. Уже выдали немало пропусков, паспортов и других документов. И подпольщики не остаются в долгу.

Сергея приятно удивило, что собранные сведения сосредоточивались у Ани Матисон. От нее и забирали их разведчики. Скрытная девушка, даже ему ничего не сказала! Недаром Метелев ее квартиру явочной сделал.

Изюмов доверительно, тихо назвал имена своих товарищей, к которым Закемовский может обращаться за помощью, — Григория Пухова, Петра Шереметьева, Романа Драгуна, Корнилия Васильева, Андрея Колгушкина.

— Нам еще труднее, чем вам, — грустно произнес Изюмов. — Как ужи извиваемся. И людей хочется спасать и перед начальством для этого приходится выслуживаться. А честные люди на нас волками смотрят. В их глазах мы — продажные твари. Каждый взгляд — выстрел. Я ведь на пропусках и паспортах сижу, тобой случайно занимался. Остерегайтесь ополченцев... Да и у нас в отделе сатрапы есть.

Потрясенный и обрадованный услышанным, покинул Закемовский отдел. Ему вдруг показалось, что городские подпольщики, увлекшись вербовкой новых членов, мало еще действуют.

Теснанову, к которому по пути забежал Закемовский, пришлось успокаивать его:

— Не будем горячиться, Сергей. Теперь каждый борец, отвергая опасность, вносит посильный вклад в общее дело. Есть тихий, невидимый герой.

— Ну это уж слишком, Карл Иоганнович. Перебарщиваешь.

— Нисколько. Суди сам: ребята военконтроля сведения собирают, а кто их красным разведчикам передает? Аня Матисон. Цепочка связи тут, ни одно звено не вырвешь.

Открыл стол, вынул пачку бумаг. Радостно потряс ими:

— Бесценный подарок передал разведчик: письмо Ленина американским рабочим на английском языке.

— Ох ты, замечательно! И много?

— Шесть экземпляров. Два Эмилии Звейниэк вручил. Остальные давай решать — кому. Завтра я буду в Соломбальском порту, мог бы там два экземпляра вручить. Но кому?

— Хорошо. Посоветуюсь с Вельможным и Петровым. Дай-ка мне тоже парочку.

И, наскоро простившись, вышел на улицу.

Было чем порадовать Вельможного. Но сначала рассказал о встрече с Изюмовым.

— Вот кто настоящие герои-то, Анисим Иванович! — воскликнул Сергей и положил на стол пропуск. — Бери. Твои товарищи с такими уже на свободе.

— Насчет геройства согласен, — ответил Вельможный. — А пропуск мне ни к чему...

— То есть?

— Не поможет. Слишком известно мое лицо в городе. И за чужой фамилией мне не скрыться.

— Тогда что же остается?

— Только переход линии фронта, Сергей. И притом не с пустыми руками. Чтоб к своим не с одним рассказом о Мудьюге пришел, захвачу сведения военного характера, которые вы соберете.

Сергей задумался. Пожалуй, верно. Однако переход — сложное дело. До линии фронта верст двести пятьдесят, как их пройти? И огневую полосу проскочить не просто. Всему подполью в организации перехода участвовать придется...

Закемовский показал письмо Ленина, попросил совета. Вельможный сразу же дал его:

— Пускай Теснанов, раз будет в порту Соломбалы, Александру Терехину вручит. На ледоколе «Святогор». А эти два экземпляра Петров в Маймакском порту Федору Лесукову передаст.

— Я сейчас же к Петрову...

— Да, тут Катя забегала, — вставил Андроник. — Она видела, как ты днем в военконтроль нырнул. Встревожила нас. И Петровы волнуются.

Петров с Сапрыгиным немедленно взялись за ленинское письмо.

— Важнее нет задачи! — сказал Александр Карпович, принимая экземпляры. — Как можно больше американцев нужно познакомить с этим письмом.

Старые революционеры поддерживали намерение Вельможного уходить через линию фронта. А пока он скрывается у Андроника, ему надо найти напарника — одному такое «путешествие» не под силу: разработать маршрут, обеспечить безопасность и снабдить его сведениями, которые собирают в отделе военконтроля.

— Потолкуй со Склепиным, Сергей, — сказал Петров. — Пусть попробует что-нибудь в штабе добыть. Ведь говорят же, что ждут третьего разведчика, значит что-то у них уже, может быть, есть...

— И не медля Вельможному перейти на новую квартиру, — посоветовал Сапрыгин. — Его усиленно разыскивают.

Обсудили, как дальше строить отношения с представителями отдела военконтроля.

— Перед нами двойной отдел, — пояснил Петров, — открытый — как белогвардейская контрразведка и подпольный — советская разведка, связанная с Красной Армией. Из этого и нужно нам исходить. И помнить, что наши товарищи из отдела ходят по острию ножа. Склепин, Теснанов и мы, больше о них — никому.

— Верно, Саня, — сказал Сапрыгин. — Пропуска и паспорта, Сергей, получай с максимальной осторожностью, чтобы никакую тень на ребят не бросить. Думаю, одной явочной квартирой у Матисон ограничиваться нельзя. Есть договоренность с Хруцким. У него очень удобно. Как полагаете?

С этим согласились. Владелец пекарни Хруцкий уже помогает подполью. Дал убежище активисту Семену Грудину, готов принимать листовки, доставляемые с советской территории.

Перешли к делам формируемого полка добровольцев. Пока в нем лишь рота. Никакие призывы и обещания интервентов не подействовали — приток добровольцев прекратился. Наверно, новый главнокомандующий что-то предпримет. Солдаты распропагандированы. Одновременно возрастает нажим со стороны офицерства. Обстановка накаляется.

— Есть полная уверенность, что рота воевать не будет, — сообщил Закемовский мнение Склепина.

Возвращался он домой поздно, не боясь патруля: в кармане лежал ночной пропуск. За лицо хватал резковатый ветерок, дохнувший с Ледовитого океана. Это — борей, предвестник зимы. Сергей вспомнил строки:

Борей на осень хмурит брови

И зиму с севера зовет.

Кажется, Державин написал. Но мысль тут же опять переключилась на дела, пережитые за этот длинный день.

...От генерала Пуля новый главнокомандующий союзными силами на Севере генерал Айронсайд принял дела в безотрадном состоянии. Собственно, для него это не явилось неожиданностью: еще в Англии военный министр Черчилль откровенно сказал ему, что генерал Пуль не оправдал возлагавшихся на него надежд, провалил стратегический план интервенции на севере России.

Айронсайд убедился, что на основных направлениях — Северодвинском, Вологодском и Петрозаводском, где рассчитывали достичь намеченной цели в две-три недели, войска союзников оказались в тупике, получив ряд мощных контрударов от красных.

Айронсайд считал, что его предшественник даже не понял, что именно это и явилось причиной снятия его с поста. Сдавая дела, Пуль не сделал военного анализа создавшейся обстановки, не вскрыл причин, ее обусловивших. Зато пространно распространялся по второстепенным вопросам, почему-то выпятил обвинение в адрес контрразведки, которая будто бы недооценила опасность большевистской пропаганды, в то время как он, генерал Пуль, это увидел сразу же при высадке войск. Надо быть слепым, считал он, чтобы этого не видеть. Убегая из Архангельска, большевики, дескать, не зря опубликовали заявление, в котором открыто сказали, что их комитет остается и будет действовать.

Он был уверен, что его грозный приказ только из-за слабой поддержки со стороны контрразведки не дал нужного результата, ибо против интервентов и добровольцев действуют тайные силы.

— Посмотрите, вот донесение французского полковника де Граве с Онежского участка, — подал Пуль листок своему преемнику.

Тот пробежал его глазами. Растерянность французского полковника налицо, на то и следовало бы ему указать, а Пуль обвиняет в неповоротливости контрразведку.

В общем, о чем бы ни заговорил Пуль, везде у него козел отпущения контрразведка. И вместе с тем испуг перед большевистской агитацией, которая представляется ему в образе какого-то всесильного дьявола. В этом направлении он развивал и свои нравоучения: «Обратите внимание на пропаганду большевиков с первых шагов». Хорошенькое дело, главнокомандующему заниматься пропагандой! А кто же станет бить большевиков на фронте? Разве это не главная наша задача? Надо «задушить большевистского младенца в его колыбели» — так образно и, по мнению Айронсайда, совершенно правильно выразился Черчилль.

Айронсайд поглядел на часы: время приближалось к двенадцати, скоро смотр, на который пригласил его командующий русскими войсками полковник Дуров. На площади Айронсайда встретил дежурный офицер и, сопроводив на трибуну, доложил, что полковник занят приготовлениями. Айронсайд недовольно сдвинул брови: по меньшей мере неуважение проявил этот русский командующий. Вид на площадь с собором несколько успокоил, и он, прохаживаясь по трибуне, стал повторять несколько фраз по-русски, чтобы щегольнуть перед солдатами.

А полковник Дуров в эти минуты был охвачен смешанным чувством тревоги и негодования. Он бы встретил Айронсайда, как положено, у трибуны, но в последний момент вбежал взволнованный начальник штаба полковник Самарин: рота отказалась идти на парад! «Не хотим подчиняться приказам иностранцев», — заявили солдаты. Скандал. Надо было любой ценой успокоить, уговорить солдат, а потом уж разбираться. Начальник штаба побежал к роте с самыми теплыми словами. Ничего не помогло. В ответ слышал лишь одно: «Под команду иноземца не пойдем».

Ни жив, ни мертв подходил к трибуне Дуров. Айронсайд — не Пуль, из молодых да ранний. Говорят, успел побывать во многих колониальных странах, за умение наводить там порядок и за храбрость на Западном фронте вылез в генералы. Услышав объяснение, Айронсайд стремглав бросился с трибуны. Вплотную приблизился к Дурову. Переводчик едва успевал переводить фразы, слетавшие с его уст, одна колючее другой. Убивала последняя: «Какой ты командующий, какой полковник, ротой управлять не можешь!»

Даже в кабинете Айронсайд долго еще не мог прийти в себя. Вот к чему привел либерализм Пуля! Испугался обращения какого-то большевистского комитета. Угрожал приказами, арестовывал гражданских работников, а об армии не думал. Набирал добровольцев, путешествовал с какой-то леди. Да, долго старик жил в Петрограде, возглавляя военную миссию, но Россию так и не познал. Проглядел основное — русские любят силу, она для них лучше обильного пайка, выдаваемого добровольцу. Бывало, в Африке дашь в непокорных несколько залпов, сразишь сотню-другую и все приходит в норму, наступает послушание. Конечно, Россия — не колония и русские — не туземцы, но в принципе это ничего не меняет.

Через несколько дней адъютант доложил о прибытии Николая Чайковского, и мысли генерала переключились на этого архангельского правителя. Тоже такой же старый гусь, как и Пуль. Нашли кого поставить! Какой-то народный социалист, выдают его за умного: автор чуть ли не сотни книжек. Впрочем, это и не имеет значения. Главная роль здесь во всем теперь принадлежит ему, главнокомандующему.

Вместе с Чайковским вошел недавно прибывший из Италии генерал Марушевский, назначенный вместо Дурова командующим русскими войсками, и Айронсайд попытался прощупать его настроение. Русский генерал понравился главнокомандующему. Видно, не зря при Керенском был начальником генерального штаба. Главное — быстро уловил мысль о необходимости действовать силой. Горячо поддержал предложение Айронсайда о проведении мобилизации в армию и о прекращении игры в добровольцы.

— В самом скором времени будут у нас полки, которые вместе с союзными войсками и под вашим личным командованием разгромят большевистские силы, — с преданностью во взгляде заявил Марушевский.

Твердость его руки в выполнении указаний почувствовалась с первых дней. Без колебаний расстрелял бывшего офицера Ларионова, отказавшегося служить в его войске. Расстрел произведен публично, во дворе тюрьмы, на устрашение остальным. Непреклонным показывает себя Марушевский и в проведении мобилизации. В считанные дни развернул батальон, вслед за которым, несомненно, появится полк. Сияющий, пришел с докладом и приглашением на парад. Айронсайд сказал, что смотр поручает ему. Пусть тешит себя мыслью о полном доверии. Не пошел же он из предосторожности — слишком свежа еще в памяти неприятность с ротой. И хорошо, что не пошел...

В Александро-Невских казармах, что на Петроградском проспекте, уж в который раз собралась солдатская инициативная группа. Несколько дней назад по ее решению рота не вышла в город на заранее объявленный парад. Не вышла, несмотря на уговоры самого командующего русскими войсками. Ждали наказания за такую выходку, но его не последовало. Почему? Неужели ограничились заменой командующего, а солдат решили не трогать? А может, и командующего-то заменили не в порядке наказания? Был полковник, теперь прибыл генерал-лейтенант. В казармах он не показывается, но рука его чувствуется. В считанные дни развернул батальон, говорят, скоро будет полк. Не миновать смотра, а с него — на фронт.

— Будем выходить на смотр или нет? — поставил вопрос солдат Пустошный.

Каждый выражал свое мнение, но сошлись на одном: на этот раз лучше выйти и поднести... кукиш. Ко всему этому солдат нужно подготовить. Члены группы должны охватить все взводы и роты.

Завели разговор о связях с моряками и рабочими.

Солдат Воробьев объявил:

— Предварительная договоренность с моряками была. Хорошо бы, конечно, иметь постоянную связь, но и нам, и морякам разгуливать не дают.

— Постараемся, — добавил Пустошный, надеясь на приход Склепина, с которым был в приятельских отношениях, хотя по совету бывшего писаря и не рекламировал этого.

— Чай, на виду у всего города маршировать будем, — подхватил рядовой Вологдин. — На любой случай — прямая связь.

И все же в инициативной группе опять заговорили о подозрительном молчании начальства после отказа роты идти на смотр. Чем оно вызвано?

Солдатская подпольная группа не предвидела трагических событий. Впрочем, весьма возможно, что солдаты не исключали их, но были полны решимости отстаивать свои взгляды любой ценой...

Со смотром у Марушевского получился еще больший конфуз, чем у Дурова. Под военный марш строй, казалось, организованно пришел в движение. Но вот первая рота поравнялась с трибуной, Марушевский бросил приветствие, улыбнулся и тут же сморщился, словно раскусил кислое яблоко: на его приветствие последовал жиденький ответ, да и то одной первой роты, остальные прошли молча. Публичная пощечина! Как ошпаренный соскочил с трибуны, тут же отдал приказ: немедленно отправить на фронт!

Рассчитывал замять дело, проглотить горькую пилюлю, скрыть от хозяев. Не тут-то было. Едва вошел в свой кабинет, прибежал гонец от полковника Шевцова — солдаты отказываются: «Против своих воевать не пойдем!» Взбешенный генерал приказал объявить: не позже четырнадцати часов выйти на погрузку, иначе по казарме будет открыт огонь. Был уверен, что этот ультиматум испугает. А в ответ батальон поднял бунт. Теперь уж не скроешь.

Хуже всего, что о бунте узнал Айронсайд. Он выслал к Александро-Невским казармам роту английской морской пехоты и американских пулеметчиков. А Марушевскому приказал руководить боем. Казармы окружили. По ним били из винтовок и пулеметов, потом подключили артиллерию. Лишь после этого роты сдались и были построены на занесенном снегом дворе.

Марушевский распорядился расстрелять зачинщиков бунта и, кажется, был доволен. Но, покидая казармы, сник, представив, какой позор в связи с бунтом ожидает его на докладе. А тут еще полковник Шевцов, не выдержав позора, застрелился.

К удивлению Марушевского, Айронсайд встретил его довольно любезно. Чувствовалось, что он обо всем информирован. Напевая какую-то мелодию, откупорил бутылку вина и провозгласил здравицу за успех. Трудно было понять, всерьез это сказано или иронически...

Русскому генералу не пришло в голову, что англичанин был доволен его твердостью, а все остальное относил к пустякам. Этот русский генерал делом подтвердил мнение Айронсайда. Принуждением можно и армию создать, и в бой ее бросить, и враждебную агитацию прекратить.

...Трудовой Архангельск всколыхнулся. Чудовищное дело! Чуть ли не в самом центре города открыть бой с применением пулеметов и орудий. По зову подпольщиков рабочие, вопреки запрету, собирались группами, бурно выражали свое возмущение произволом. «Палачи! Пираты! Разбойники!» — каких только выкриков не срывалось с уст!

Тяжко переживали и организаторы подполья. Закемовскому служба не позволила выйти с почты, и он прислушивался к взволнованным разговорам посетителей. Лишь под вечер вырвался из конторы. Пройдясь по набережной, присел на малозаметной скамейке, где нередко встречался со Склепиным. Безусловно, Иван должен прийти с подробностями. Тот не заставил себя ждать. Спешил, даже типографскую краску с рук как следует не смыл. Очень хорошо, что пришел не один — привел Александра Золотарева, работавшего писарем в английском штабе.

Сели рядом, делая вид, что ведут между собой непринужденный разговор. Стали рассказывать — Золотарев об Айронсайде, Склепин — о Марушевском и подпольной группе казармы, которая действовала самостоятельно, так как не смогла связаться с городом, с рабочими и моряками.

Закемовский узнал, что, после того как взбунтовавшаяся казарма, не выдержав силы ружейно-пулеметного и орудийного огня, капитулировала, взводу солдат было приказано расстрелять зачинщиков тут же, во дворе. Взвод заколебался. Заметив это, обреченные закричали:

— Стреляйте, ребята! От своих пуль легче смерть...

Со слезами на глазах солдаты дали залп. Генерал Марушевский, вытирая вспотевший лоб платком, спокойно проговорил, обращаясь к стрелявшим:

— Ну вот, а говорили, что в своих стрелять не можете. Можете! Заставим!

Рассказав об этом, Склепин печально взглянул на Закемовского. Ведь это по их совету создалась подпольная группа в казарме и вела там агитацию. Среди расстрелянных были хорошо знакомые им люди.

— Может, мы не то направление взяли, Сергей? — спросил Иван Михайлович.

— Нет, Ваня. Общее направление взяли правильное. А вот надо ли было поднимать бунт — это вопрос. Жаль, с нами не смогли посоветоваться.

Гнев на генералов Айронсайда и Марушевского жег грудь. Отомстить бы им!..

Но впутывать в это дело ни Склепина, ни Золотарева Закемовский не хотел — для них другое найдется.

Отправился к Теснанову. Тот уже знал все, раздраженно сказал:

— Двух зайцев разом хотели убить, паразиты: солдат усмирить и рабочих запугать. Не вышло!

Он рассказал Сергею о возмущении рабочих. Союз металлистов не побоялся принять решение: требовать восстановления Совета рабочих и солдатских депутатов «как выявителя воли пролетариата».

— Вот какие бесстрашные наши рабочие!

— Да-да, Карл Иоганнович. Ведь знают же о приказе военных властей. Еще генерал Пуль объявил: жестоко карать забастовщиков, вплоть до смертной казни. Знают и не боятся.

Зашла Эмилия Звейпиэк. Давно не видевший ее Сергей удивился. Одета броско. Завитые волосы выбиваются из-под цветастого платка, в ушах цыганские серьги- кольца с золотым отливом. Кто подумает, что она в партии большевиков? Не перебарщивает ли? Не слишком ли приметна среди прачек американского Красного креста?

— Миля, расскажи, как подлецы-убийцы чувствуют себя после расстрела солдат, — попросил Теснанов.

— Была я в столовой у Ани. Пьяные офицеры одобряли расправу. Аня говорит, что лишь немногие задумались и молчат. А мои америкашки пошумели. На пулеметчиков накинулись, что в грязное дело ввязались, те не сразу, но осознали «свою вину» и вместе со всеми стали ругать англичан, валить все на них.

— Листовка подействовала?

— По-моему, да. Они нашли ее в тот же день.

Речь шла о листовке на английском языке, недавно доставленной разведчиком с советской земли.

— А как с письмом товарища Ленина?

— Ходит по рукам. Вижу, группируются солдаты и так горячо обсуждают!

— Очень приятно! — Теснанов крепко пожал руку Звейниэк и после ее ухода сообщил Сергею, что оба экземпляра письма он передал Терехину.

(Пройдут годы, и поэт Иван Молчанов напишет об этом так:

В кубрике, из-под полы, Теснанов

Ценный сверток

Медленно достал.

— Это прокламации.

Нельзя нам

Забывать — везде бросать зерно.

Тут письмо

К солдатам иностранным,

Лениным подписано оно!)

На другой день Закемовский встретился с Петровым и твердо заявил, что нужно покарать виновников расстрела.

Александр Карпович, как и Теснанов, не разделял его мнения.

— Но разве можно все это безропотно терпеть?! — возмущался Сергей.

— Ты прав, — охлаждал его пыл Петров. — Вопрос — как мстить? Представь, распространением письма Ленина мы принесем врагу куда более серьезный урон, нежели убийством одного-двух генералов. Кстати, надо бы список павших составить[7].

Со смутным чувством возвращался Закемовский домой. Морозный ветер, вихривший сугробы на улицах, остудил его, и он вспомнил, что забыл сообщить Петрову о переезде на новую квартиру.

А на следующий день, ожидая, по обыкновению, запаздывавшую газету «Рабочий Севера», вдруг узнал, что она закрыта властями. Достукались меньшевички!

Обрадовался свободному вечеру и поспешил к Изюмову, который через Склепина попросил его зайти. Наверно, приготовил пропуска. А может, что-нибудь другое?

В кабинете Сергей заметил взволнованность Михаила, который тут же, без предисловий объявил, что добровольно вступает в маршевую роту. У Сергея от удивления расширились глаза.

— За гибель солдат будем мстить там, — указал Изюмов на юг рукой и пояснил, что поставил себе задачу распропагандировать роту, но не в казармах, а на передовой позиции.

Как ни жаль было расставаться с товарищем, Сергей от души одобрил выбранный им дальнейший путь.

— Возьми-ка мой подарок, — шутливо сказал Изюмов, протянув пачку пропусков. — Ну а если еще понадобятся, то знаешь, к кому тут можно обратиться... Группа военконтроля по-прежнему будет считать себя секцией подполья и не ослабит активности.

Они тепло распрощались, пожелав друг другу успехов в общей борьбе.

Долго Сергей не мог уснуть в ту ночь, взволнованный решением Изюмова. С какой охотой и он ушел бы сейчас на фронт, чтобы мстить за погибших солдат, помогать Красной Армии. Но нельзя ему пока брать винтовку в руки — представитель ЦК призвал его действовать без оружия. Заснул с мыслью о том, что надо умерить свои ратные порывы. Ведь линия фронта, пусть и незримая, но требующая не меньше смелости, чем под оружейным огнем, проходит для него здесь, в подполье. «Невидимые герои», — вспомнилась фраза Теснанова.

В ту ночь не спал и американский поверенный в делах, мучаясь над составлением неприятного донесения в Вашингтон: «Большевистская пропаганда стала особенно активной в последнее время. Она также направлена на то, чтобы оказать влияние на американские войска и создать среди них неприязнь в отношении англичан, в чем, к сожалению, большевики действуют не без успеха».

АРХАНГЕЛЬСКИЙ ПОДПОЛЬНЫЙ

Сапрыгин шел по Поморской улице, задумавшись.

Кончился 1918-й, обрушивший на революцию тяжкое испытание: сможет ли она выдержать вооруженное нападение всесветного капитала? Огнем пылал и север страны. Объединенные силы вражеской контрразведки терзают подполье Архангельска. Здесь применяется отработанное в Англии, Франции, Америке и царской России искусство поимки непокорных, опробуется новое «изобретение» — лагеря смерти, позволяющие вести массовое уничтожение людей.

Но воля к сопротивлению у защитников революции растет и крепнет. Новый год встречен с верой в победу. Только бы связаться с губисполкомом, создать комитет, тогда борьба пойдет успешней.

Сапрыгин потер щеки рукавицей. Ну и лютая зима, словно она в сговоре с контрреволюцией.

Из-за поворота выскочили сани. Лошади и ямщик запушены инеем. Сразу видно — давно в пути. В санях два пассажира, у одного щеки алее мака. И как похож на Макара Боева! Ба, да это же он и есть! Чувство конспиратора удержало Сапрыгина от оклика. Но Макар заметил его, остановил сани. Ох, некстати: у его попутчика из-под тулупа выглянула офицерская шинель. Николай Евменьевич нахмурился, но подождал, пока Макар снял тулуп и распрощался со своим попутчиком. У Макара белые от инея брови и усы, но настроение веселое. Протягивая руку, пояснил:

— Привязался офицерик со своими разговорами, спасу нет. Тоже в Америке был. Я как мог заливал ему о своей коммерции, бизнесе за океаном...

Сапрыгин улыбнулся, крепко пожимая руку Макара. Они поспешили к Петровым, куда уже пришел и Юрченков.

— Давайте откроем очередное заседание печорской подпольной группы, — сказал хозяин.

Боев доложил о своей поездке к месту гибели Калмыкова, Точно установить причину его смерти не удалось. Испанкой-тифом он действительно заболел, но не исключено, что его все же убили враги: Калмыков по пути на Печору до последнего вздоха агитировал, открыто призывал оказывать иноземцам сопротивление. Пароходная команда похоронила его в деревне Бугаево. Боев отвез оставшиеся у Калмыкова груз и деньги в Устьцильму. Решением собрания артели он теперь направлен в Архангельск, в его командировочном документе сказано: «Послан упорядочить финрасчеты и наладить реализацию продукции».

— В общем, наш полк пополнился еще одним коммерсантом, — с иронией констатировал Петров, взглянув на Боева. — И за линию фронта — самая подходящая кандидатура. Как ты посмотришь, Макар? На пару с Вельможным!

Глубоко сидящие глаза на продолговатом лице Боева заискрились:

— С большим удовольствием!

Петров вспомнил шестнадцатый год. Архангельский большевистский комитет направлял Боева в Америку. Петрову этот 22-летний парень показался тогда несерьезным. И не по молодости, а потому, что по его лицу постоянно пробегала легкая улыбка. Впечатление это оказалось обманчивым. Макар блестяще выполнил задание: доставил в Нью-Йорк социал-демократическим эмигрантам письма и привез оттуда тюк литературы. Тут же его послали вновь, и он опять доставил нужные книги. Веселый характер помогал ему. Среди матросов он быстро становился своим и с их помощью надежно прятал запретный груз от ищеек.

— Сергей идет, — предупредила Александра Алексеевна, наблюдавшая за улицей.

— Весьма кстати.

Закемовский долго отряхивался в коридоре от снега и, войдя, поздоровался общим поклоном. Увидел Боева и бросился к нему:

— О, земляк, сколько лет, сколько зим!

Выходцы из Шенкурского уезда, они принялись вспоминать свой таежный край. Хозяин шутливо прервал их:

— Это у вас длинный разговор, друзья. Давайте отложим его. Что нового, Сергей?

Закемовский стал рассказывать об уходе из военного контроля Михаила Изюмова и Андрея Колгушкина. Первый отправляется с ротой на фронт, с тем чтобы склонить ее перейти на сторону Красной Армии, а второй устраивается писарем на судно.

— Мы с Прокашевым дали Андрею задание — создать там группу, — заключил Сергей.

— И новая работа Колгушкина будет не менее полезна, чем прежняя, — заметил Петров. — Связь с моряками позарез нужна.

— Завтра же схожу в Соломбалу, — поправляя галстук, сказал Боев. — Авось дружки по походам в Америку найдутся.

Закемовский отметил, как нарядно одет Макар: на нем шерстяной темно-синий костюм, белая рубашка и галстук в полоску.

Приезд Боева как нельзя кстати. Кстати и его знакомство с офицером. Интервенты установили строжайший контроль над населением. Разбили город на 50 кварталов, и в каждом у них свои люди из местных купцов, лесопромышленников и продажного сброда. Они установили поквартальное ночное дежурство. Это резко ограничило передвижение подпольщиков.

Льготами пользовались лишь Прокашев, Теснанов, как председатели профсоюзов, и Закемовский. Теперь, благодаря «другу» офицеру, получил возможность беспрепятственного хождения и Боев. Он подчеркнуто демонстрировал свои приятельские отношения с ним на улице и в общественных местах, при встречах со всеми подробностями рассказывал офицеру о коммерческих делах.

— Видел тебя среди американцев, — сказал тот при очередной встрече. — Увлекся пачками сигарет и меня не заметил. Хоть и мало ты в Америке побывал, а кое- чему научился.

— Торговля — азарт, господин капитан. Ради нее на все пойдешь.

Около штаба из машины вышел Марушевский. Капитан вытянулся и козырнул ему. Пересиливая себя, Боев поклонился. Надменный вид генерала, учинившего расстрел в казармах, бесил его. Убить бы его, как убил кто-то французского лейтенанта Бо.

С этой мыслью зашел к Теснанову.

— Вот сорганизуемся и обсудим, кого и как убрать, — ответил Карл, выслушав Макара. — А может, товарищи другое что предложат. Ты оповестить сумел?

— Всех знакомых обошел. Знают: в воскресенье, 12 января, подпольное собрание.

— Хорошо. Остальных известим мы с Прокашевым. Адрес правильно указывал?

— Точно: Первая соломбальская деревня, перейти через мостик и налево крайний дом.

— Что решили с докладчиком?

— Как и ты, Петров с Сапрыгиным настаивают на моей кандидатуре.

— Правильно.

— Но не очень удобно. Я ведь недавно прибыл, малоизвестен.

— Не скромничай. За короткий срок ты достаточно проявил себя.

Избу пригородной деревни, в которой квартировал Теснанов, найти нетрудно. Если от Кузнечихи пройти по дорожке к мостику, то ее сразу увидишь, на том берегу речки Соломбалки. Каждый подпольщик знал, что прежде нужно обратить внимание на сигнал: занавески на окнах — значит безопасно, а отдернуты — не заходи.

Сегодня Карл Иоганнович встречал гостей во дворе. Он только что закончил расчистку дорожки, стоял с деревянной лопатой, возвышаясь над сугробами. Люди приходили по одному. Хозяин дома, Тимофей Няников, которому Карл доверял, знал о цели их прихода и любезно приглашал в дом.

Мария Ануфриевна позаботилась накрыть стол для видимости угощения, положила колоду игральных карт. Обычная воскресная встреча друзей. Хорошая жена у Карла, красивая. Молодой вышла за него, вдовца, имевшего уже троих детей. В прошлом году у них родился Павлик. Мария все успевает — и накормить, и обшить детей, и мужу в подполье помочь.

Карл завел в комнату Рязанова с гармошкой и тут же послал во двор поиграть пятнадцатилетнего Леона и девятилетнего Витю. Сыновья знают (не первый раз), что будут караульными, и охотно идут. «У Теснанова, как и у Петрова, вся семья в подполье», — мысленно отметил Закемовский.

Сошлось около двадцати человек — представители всех подпольных групп. Теснанов пригласил людей к столу и сказал о цели собрания.

— А теперь слово товарищу Боеву, — объявил он, заметив удивленный взгляд некоторых подпольщиков, брошенный на незнакомого молодого человека, только

что снявшего полушубок. На нем новый костюм, наглаженная рубашка с галстуком.

— Повестка дня всем известна, товарищи, — начал Макар, сдерживая свой звонкий голос. — О нашей работе и выборы комитета. Я выскажусь по первому вопросу. Думаю, настало время смелее выходить нам на большую дорогу борьбы...

— В подполье маленьких дорог нет, — бросил Рязанов, облокотившись на гармонь. Видно, ему, как и некоторым другим, не очень понравился самоуверенный тон парня.

Боев не смутился, спокойно поглядел на Рязанова и прежним тоном продолжал:

— Я не сказал «маленьких». Но не будем спорить. Поясню свою мысль. Хотя и не так часто, но нас посещают разведчики Красной Армии. В свою очередь и мы должны бывать там. Надо проложить связи с губисполкомом и Центральным Комитетом партии.

— Не так это просто, — опять подал голос Рязанов.

— Верно, — подхватил Боев, делая вид, что не замечает предвзятого тона оппонента.

— Что вы конкретно предлагаете?

— Вот именно, — поддержали Рязанова другие.

— Конкретное мы должны найти совместно.

— С этого бы и начинал.

— Призывать-то оно не трудно...

Вероятно, последовали бы и иные реплики, если бы не вмешательство Теснанова:

— Товарищи! Макар Боев с нашего одобрения готов идти за линию фронта...

— Чего ж сразу-то не сказал? — уже спокойным тоном произнес Рязанов.

Улыбнувшись, Боев только развел руками. Теперь он видел во взглядах доброжелательность.

Стали думать, как лучше ему пробраться. На санях по Северной Двине или по Онежскому тракту? И то и другое рискованно.

— А что, если поездом? — предложил Григорий Юрченков. — Составы с боеприпасами, кажется, до Обозерской ходят. У нас в Исакогорке свой человек — железнодорожник Федорович. Я потолкую с ним.

На этом варианте и остановились.

Окрыленный первым успехом, Боев решил продвинуть идею о подготовке вооруженного восстания.

— Товарищи! Призывая смелее выходить на большую дорогу, — заговорил он, — я не одну только связь с Вологдой и Москвой имел в виду. — Собравшиеся насторожились, повернули головы к нему. А Макар звонче обычного, словно лозунги, провозглашал: — Готовить восстание! Бросить бомбы в офицерское собрание! Взорвать что-нибудь. Скажем, французский корабль «Кондэ». Убить генералов!

— Правильно! — подхватил Закемовский, довольный, что в лице Боева встретил единомышленника.

К нему присоединился и Виктор Чуев, высказавшийся за проведение диверсий.

Однако общей поддержки не последовало. Более того, Теснанов прямо возразил, сославшись на горький опыт восстания в казармах. Возразил и Рязанов, и даже Прокашев, на которого Макар так рассчитывал.

Боев с Закемовским горячо стали отстаивать необходимость восстания и террористических акций. Нельзя прощать злодейства! Надо мстить!

Все ждали, что скажет Сапрыгин, по привычке захвативший в кулак свою бородку.

— Товарищи воинственны, это хорошо, — сказал он, взглянув на Закемовского и Боева. — Но и с восстанием и с террором давайте обождем. Во всяком случае, до возвращения наших посланцев. Гораздо важнее сейчас обзавестись гектографом, а еще лучше типографией. Чтоб воевать листовками.

С этим согласились. Спор утих, хотя в душе сторонники решительных действий чувствовали неудовлетворенность. Теснанов торжественно объявил, что настал момент объединить группы, стать в единый строй борцов. Группы уже многое сделали, а под руководством комитета сделают еще больше.

— Предлагаю избрать в комитет товарища Теснанова, который одним из первых вступил в борьбу, — предложил Закемовский.

Со всех сторон раздались голоса одобрения.

Это тронуло Карла Иоганновича. Его большие свисающие усы вздрагивали от легкого покашливания. Оглядывая сидевших, он коротко рассказал о себе. В Архангельск прибыл в шестнадцатом с группой латышей и стал работать портовым грузчиком. До этого кочегарил на железной дороге, где потерял правый глаз. К сорока годам заработал уже 25-летний трудовой стаж. Участвовал в первой революции в Риге. Архангельская латышская группа, в активе которой он был, энергично боролась за установление на Севере Советской власти. Верной остается она и в эти дни, уйдя в подполье.

— А с какого года вы в партии? — спросил Сапрыгин.

— У меня вроде бы два стажа получается. На рижском заводе «Проводник» в девятьсот пятом вступал. Но при наступлении немцев в пятнадцатом году эвакуировали спешно. Справкой не обзавелся. Поэтому в Архангельске после Февральской революции вступал вновь. Горком намеревался связаться с Ригой, но это требовало больших хлопот. Я сказал: не надо. Не стажем, а работой определяется мое членство.

«В каждом поступке у него честность», — подумал Закемовский.

— Я понимаю вас, Карл Иоганнович, — произнес Сапрыгин. — Но двенадцать лет партстажа терять не стоит.

— Восстановим, — бодро сказал Теснанов и добавил: — Когда интервентов вышвырнем и Советскую Латвию создадим.

Все с уважением взглянули на него.

Следующей была названа фамилия Закемовского. Его все знали — северянин, родом из-под Шенкурска. Родную деревню Устьвага покинул в детстве, ушел на заработки. Где только не работал! На Каспии — мальчиком на пароходе, чернорабочим в Архангельской типографии, потом печатником, наборщиком...

— Нелишне пояснить, — заметил Теснанов, — что в подполье он действует по заданию ЦК партии.

Единодушно выдвинули в подпольный комитет Николая Рязанова — архангельского рабочего. Это он установил связь с арестованными, содержащимися на Кегострове. Интервенты именуют этот лагерь больницей и даже рекламируют: вот-де насколько великодушны западные страны — для заключенных создали лечебное заведение! На самом деле туда свозили изнуренных в тюрьмах, чтобы голодом добить их здесь окончательно. Устроившаяся в лагерь медсестрой Клавдия Николаевна Близнина — жена Рязанова — собралась было оттуда уходить: «Не могу, Коля, душа разрывается на части. Людей заживо хоронят». Николай возразил: «Нельзя, Клава. Работа твоя — боевое задание подполья».

Клавдия Николаевна подчинилась. Она даже поселилась в больничном корпусе, оставив свою квартиру в деревне Голово для явок, и чуть ли не круглосуточно находилась среди больных. Уходом и душевным словом старалась облегчить их участь. Вскоре Николай, опираясь на поддержку Прокашева, наладил доставку туда продуктов, добываемых подпольщиками. Клавдия стала подкармливать заключенных, подбирать наиболее решительных для побегов. Николай тем временем добывал оружие и прятал его в головской квартире, чтобы в нужный момент вооружить беглецов. Через Рязанова и Близнину шла переписка с заключенными.

Проголосовав, Боев протянул руку Рязанову:

— Вы с супругой — большой пример мужества для нас.

Сапрыгин рекомендовал избрать в комитет Боева:

— Пусть отправится в поход членом комитета. Больше ответственности будет чувствовать. Должен сказать, что в шестнадцатом Макар прекрасно справился с не менее трудным заданием, чем предстоящее. Дважды архангельские большевики посылали его в Америку за литературой, провоз которой требовал большого риска и находчивости. И дважды он с честью выполнил это трудное поручение.

Макар замахал руками:

— Ну, Николай Евменьевич, вы уж очень... Обыкновенное задание.

— Не сказал бы, что обыкновенное, — с улыбкой ответил Сапрыгин. — Попадись тогда полиции, не сидел бы с нами за столом.

Рекомендация Сапрыгина еще больше подняла Макара в глазах собравшихся. Рязанов обернулся к нему:

— Вон ты, оказывается, какой. А по виду и не подумаешь...

Теснанов предложил в комитет Аню Матисон.

— Не глядите, что молода она... — И коротко рассказал ее биографию.

Аня в раннем детстве лишилась родителей, ее воспитанием занимались сестра матери Лотта и ее муж Янис Эзеринь. В Архангельск приехала в шестнадцатом со своими воспитателями, спасаясь от немцев. Когда англичане обратились к Теснанову как к председателю профсоюза, чтобы подыскал им хорошую подавальщицу в офицерскую столовую, он остановил свой выбор на Ане. Знает их язык. И уже поставляет подпольщикам ценные сведения.

Закемовский тоже горячо поддержал кандидатуруАни, отметив ее работу при эвакуации документов горкома.

Лестные слова старших смутили девушку. Щеки ее зарделись, длинные ресницы полузакрыли красивые глаза. Катя Петрова подтолкнула подругу локтем — мол, нечего стесняться. Аня подняла голову и, встретившись взглядом с Боевым, еще пуще покраснела. Нравился ей Макар как никто. В дневнике о нем пишет, а он о том и не знает. И не должен знать. Теперь, в комитете, она будет видеться с ним часто. Вот только скоро уйдет за линию фронта... Вернется ли?

Макар открыто любовался ею, хотя и смущало его возникшее чувство к ней. Не до любви в такое время, о другом надо думать. Но как встречает ее, забывает об этом.

Комитет был создан, и все поздравили друг друга с этим важным событием. Созыв последующих заседаний поручили Теснанову.

Сергей подошел к Ане, которую давно не видел, и обнял ее, похвалив:

— Молодец! Просвещай их, заносчивых англичан.

Подошла Катя, и они втроем заговорили в уголочке. Вспомнили слова Метелева: «Комитет должен родиться в ходе борьбы».

— Вот мы и поручим Макару доложить по ту сторону фронта, — сказал он девушкам, — комитет есть! Пусть знают в ЦК, что архангельские большевики не сидят сложа руки.

Стали расходиться. Сергей подошел к Боеву и пригласил его пойти с ним на новую квартиру, на Петроградский проспект. Она представляла собой надстройку дома, вроде второго этажа, прозванную вышкой. Туда вела лестница со двора.

Сергей повел разговор о делах: попросил найти Метелева, передать ему привет от оставленной им троицы. Потом высказал неудовлетворенность тем, что на собрании отклонили предложение о возмездии захватчикам.

— Может, Макар, нам хоть письмом Марушевского напугать, а? Мы с Теснановым так братскую могилу спасли.

— А что, это идея! Не пулей, так письмом на генерала обрушимся. Он мне покоя, изверг, не дает.

Они принялись сочинять письмо, испачкав не один лист бумаги. Сергей переписал его печатными буквами.

— Ну, Макар, слушай начисто: «Так называемому командующему русскими войсками Марушевскому. Помни, генерал, все твои преступления учитываются. Час возмездия близок, за все ты получишь, гад, сполна, и особо за расстрел Ларионова и честных солдат Александро-Невских казарм. Голова твоя слетит, и ее будут, как мяч, гонять по Троицкому проспекту».

— Ажур! — засмеялся Макар.

Договорились бросить письмо в ящик невдалеке от штаба войск и начали представлять, как будет выглядеть генерал, прочитав его.

Через несколько дней Склепин поразил Закемовского сообщением: оказывается, Марушевский стал менять места ночлега. Шофер говорит, что боится бандитов.

— Ишь какой чувствительный генерал-то, — сострил Иван Михайлович, посвященный Закемовским в тайну письма. — Близко к сердцу принял ваше любезное послание.

— Приятную весть принес ты, Ваня. Спасибо. Порадую ею и Макара. А как у тебя с документами? Поторопись достать, скоро ведь отправка.

— Кое-что наклевывается, Сергей.

Вечером еще одна радость: Теснанов добыл гектограф. Можно будет листовки печатать.

Почти весь день Петров и Сапрыгин сочиняли текст листовки.

Александра Алексеевна с трудом дозвалась их обедать. Несколько раз открывал дверь в комнату Лева, но отец просил закрыть: «Мы очень заняты, сынок!»

Трудность заключалась в том, что листовка должна быть краткой. Формат ее — не больше почтовой открытки. На этой маленькой площади надо обосновать необходимость борьбы с интервентами, призвать смело идти за большевиками, чтобы вместе с Красной Армией завоевать победу, защитить революцию от чужеземного и русского капитала... Словом, надо, чтобы читатель почувствовал, что тот комитет, который призвал через «Архангельскую правду» к борьбе, жив и действует.

К вечеру Сапрыгин отправился в профсоюз транспортных рабочих. Там, у Теснанова, его ожидали военморы с гидросудна «Таймыр» Петр Гурьев и Андрей Колгушкин, умевшие обращаться с гектографом. Когда Сапрыгин вошел, Карл Иоганнович протянул им ключи:

— Запирайтесь в соседней комнате и работайте. Я охранять буду.

Гурьев взял валик и покатал его сначала в краске, потом по полотну, на которое уже переведен текст, предварительно напечатанный Колгушкиным. Печатали медленно. Сапрыгин все поглядывал на часы. До комендантского часа надо напечатать и раздать листовки нужным людям.

И вот 500 экземпляров готовы. Пожав друг другу руки, печатники рассовали «открытки» по карманам и убрали помещение. Заранее было решено: основную массу листовок вручить выделенным товарищам, чтобы те с утра распространили их в разных частях города. Исакогорку — поселок и железнодорожную станцию — взял на себя живущий там Юрченков.

— Часть брошу на дорожке, по которой ходят люди в город, — сказал он, — часть отдам Федоровичу.

Не заходя домой, Сапрыгин положил листовки в поленницу, в потайное место, созданное Володей и Левой Петровыми, оставив себе лишь один экземпляр. Александр Карпович, с волнением ждавший возвращения друга, впился в листок. Прочитав, сказал:

— Молодцы. Не хуже тех, что мы при царе печатали.

— А где Катя? — спросил Николай Евменьевич. — Надо, чтобы она сегодня же вручила листовки девушкам.

— Они уже здесь, заждались тебя.

Из девичьей комнаты, услышав голос Сапрыгина, вышли Катя, Аня Матисон и Эмилия Звейниэк.

— По пятьдесят штук вам.

— И Володе надо немного дать для гимназии, — вставил Александр Карпович.

— Беда у нас с полком, — вздохнул Сапрыгин, — не придумаем, как туда доставить.

— А это сделаю я, — просто сказала Эмилия.

Ее большие темные глаза как бы говорили: «И не сомневайтесь, пожалуйста». Работая в американском Красном кресте, Эмилия приносила важные сведения об американцах. Но как пройдет она в казармы русского полка?

— У нее ухажер там, дядя Коля, — пояснила смеясь Аня, — солдат Глазков.

Сапрыгин и Петров переглянулись. Хмыкнув, Николай Евменьевич проговорил:

— Но ведь, Миля, у тебя есть муж... А листовки, к тому же, не любовное послание.

— Не верьте ей, — смущенно проговорила Эмилия, — шутит Аня... Сергей Глазков хочет бороться, как и мы... И у него жена. А ухажерство мы с ним придумали для отвода глаз...

Девушки заспешили, времени до комендантского часа оставалось немного.

Еще до рассвета распространители листовок начали действовать. Одни приклеивали «открытки» к заборам и дверям, другие бросали на заводских дворах, в коридорах учреждений, в торговом ряду. Кто-то приклеил даже у входа в церковь. А в казарме многие солдаты нашли листовки у себя под подушками, когда стали убирать постели. Вечером «на свидании» Глазков говорил Звейниэк:

— Обрадовало меня, Миля, что никто из солдат не сказал офицеру о найденной листовке. Один потихоньку спрашивает меня: «Получил?» Делаю удивленное лицо. Поясняет, что он нашел под подушкой листовку, рассказывает содержание. Весь день солдаты шептались.

К Прокашеву, в профсоюз архитектурно-строительных рабочих, заглянул Колгушкин, который после ухода из военного контроля устроился писарем на гидрографическом судне «Таймыр». Ему поручалось создать там подпольную группу.

— Ничего я не сделал, товарищ Прокашев, — сказал Колгушкин подчеркнуто довольным тоном. И поспешил пояснить: — Без меня ребята все сделали. Давно уже на пароходе действует группа — моторист Георгий Иванов ее возглавляет. Вот и свежую сводочку прислали...

Прокашев взял напечатанный на машинке листок. Это была принятая по радио из Москвы сводка командования Красной Армии о положении на фронтах. Вот как! Этой сводкой можно бить по белогвардейской брехне, широко распространяемой по городу.

— А говоришь, ничего не сделал! — радостно воскликнул Прокашев, поглаживая свой большой лоб. — Мы ее размножим, люди правду узнают. Как же они сумели?

— Очень просто. На судне аппарат, без проволоки со всем миром можно говорить — не только с Москвой.

— От начальства как скрывают?

— Никак, действуют открыто.

Оказывается, начальник гидрографической экспедиции, существующей еще с царских времен, крупный ученый Вилькицкий, сам распорядился это делать. Далекий от политики, он смотрел на сводки как на обычную информацию. Радиотелеграфисты Иван Ромуль и Борис Лупиян принимают сводки, а дальше уж подпольщики делают свое дело. Писарь Петр Гурьев размножает их на пишущей машинке. Начальник же, наверное, думает, что для него делают лишь один экземпляр.

— Еще одну вещь узнал я, — сказал Колгушкин. — Баталер с их судна, Александр Иванов, пытался бежать через линию фронта, его схватили и — в тюрьму. А в ноябре он вырвался на волю. Приходил к ним на судно ночью красноармеец Зыков, рассказывал об их совместном побеге. Матросы собрали ему, Зыкову, харчей и денег, а что дальше было с ним, неизвестно.

Похвалив Колгушкина, Прокашев отправился к Закемовскому. Нельзя было медлить со сводкой, сама просилась в листовку. Да и о новой подпольной группе, вооруженной такой мощной техникой связи, члены комитета должны знать. Вон, оказывается, какие ребята!

— Браво матросам! — воскликнул Закемовский. — Ну что ж, продолжим на гектографе, покуда типографии у нас нет...

Создание собственной типографии было одной из первоочередных задач комитета.

Карл Иоганнович Теснанов сблизился с председателем губсовета профсоюзов Михаилом Бечиным. Сблизился с одной целью — использовать его связи с меньшевиками, которые, по всему видно, разочаровались в союзниках, за приход коих так ратовали. Еще бы не разочароваться! Интервенты арестовали их лидера Диатоловича, закрыли газету. Последнее как раз и привлекало внимание большевиков: газету закрыли, а шрифт остался. Им нужно воспользоваться. Неплохо и машину печатную взять.

Зная честность Бечина, Теснанов без обиняков сказал ему, что требуется типографское оборудование. Бечин ни о чем не расспрашивал, с уважением поглядел на Теснанова и коротко сказал:

— Хорошо, сделаю.

Через пару дней Закемовский, Боев и Грудин отправились в Соломбалу. Заведующий типографией Смирнов встретил их хорошо — видно, был предупрежден Бечиным, так что объясняться не пришлось. Однако его явно обескуражил приход Закемовского — брови Смирнова подскочили на лоб, во взгляде застыло удивление. Очевидно, во время той размолвки он отнес Сергея к верным служителям царского трона и теперь мучился в догадках, кому же предназначается типографское оборудование, за которым пришли.

Закемовский с напускной важностью служаки, по- хозяйски обходил типографию, отбирал шрифты. Оглядев обе печатные машины, небрежно бросил:

— Старье, не возьмем. А эту, возможно, возьмем после, — указал он на одну из наборных касс.

Возвращались лишь со свертками шрифтов. По дороге Сергей объяснил, почему не принял другого оборудования:

— Машины велики, не для моей вышки, а кассу по городу сейчас не пронесешь.

Выход нашелся через несколько дней. На чердаке союза деревообделочников Юрченков нашел наборную кассу. Это куда ближе, но она громоздкая и перенос ее опасен.

В квартире Петровых собрался узкий круг, чтобы обсудить положение.

— Разрежь ее, Гриша, на части, а на вышке у Закемовского соединишь, — посоветовал Сапрыгин.

— И верно. Это мне пара пустяков, — оживился Юрченков.

Встал вопрос: не опасно ли открывать типографию на вышке, возле полицейского участка? Выслушав аргументы Закемовского, согласились с ним, порекомендовав хождения к нему сократить до минимума.

Теперь необходимо найти печатную машину.

— Вот связных проводим за линию фронта, найду и машину, — заявил Сергей.

— Мы готовы, — ответил Боев. — Дело за Федоровичем в Исакогорке и за Склепиным.

Подготовка связных шла к концу. Операция продумана до деталей. Казалось, ничто не может нарушить ее выполнения. И вдруг случилась беда...

В квартире Андроника Дорогобузова царило возбуждение. Шли последние приготовления к отправке Вельможного за линию фронта. На обычно хмуром его лице радостная взволнованность. Почти три месяца просидел он в квартире Андроника, проводя все время в подвале или на чердаке. Правда, хорошо зная людей, приносил пользу советами — с кем связаться, кого привлечь к той или иной работе. Несколько раз ночью пробирался в Соломбалу, встречался с Теснановым и другими товарищами. Но все это не удовлетворяло его, рвавшегося к активной деятельности. Теперь наступал конец жизни в клетке. Только бы перейти линию фронта, а там он возьмет винтовку и рассчитается с врагами за все.

— Вот тебе мой старый паспорт, — подал Чуев.

— Спасибо, Виктор Петрович. Завтра с Андроником подделаем его.

А тем временем в квартиру Эмилии Савинцевой зашел согнувшийся человек, в котором она с трудом узнала Никитина, работавшего ранее в милиции вместе с Вельможным. Поздоровавшись, он сказал, что держит путь к своим, но не может найти друга Анисима Вельможного, с которым вместе бежал из тюрьмы.

— Вся надежда на тебя, Эмилия, может, знаешь, где он?

Эмилия была строго предупреждена не говорить о Вельможном никому. Но ведь Никитин свой человек, нельзя же дать ему погибнуть. Сейчас его появление в самый раз, может, вдвоем они и совершат переход. И она ответила:

— На Поморской он, в доме 24, у Дорогобузова.

И заметила: Никитин сразу ожил, выпрямился и уже не казался таким хилым. Значит, действительно жизнь его зависела от того, найдет ли он Вельможного или нет. Сомнения совсем покинули Эмилию, и она с облегченным сердцем закрыла дверь за неожиданным посетителем, думая о том, как обрадуется другу Анисим, нашедший у нее первый приют.

Однако Вельможный встретил Никитина неприветливо. Подпольщики увидели — его лицо посуровело. В чем дело? Ведь с Мудьюга прибыл товарищ, тоже переживший кошмары.

— Как тебе удалось? — строго спросил Анисим.

— Отпустили. Видят, все равно подыхать...

Анисим сдвинул брови, хмуро поглядел на согнувшегося беглеца. Сдержанно пригласил зайти завтра. А когда Никитин ушел, тревожно сказал товарищам:

— Скользкий человек. Работал в милиции незаметным, а на Мудьюге весь раскрылся. Послушным рабом у них стал. Потому и в побег его не взял.

Вельможный решил перейти ночью в Соломбалу, потом отложил до утра. Ворочался всю ночь и поднялся очень рано. Еще не было и пяти, когда собрался. В дверь постучали. Выйдя в сени, открыл.

— Где Вельможный?

Перед ним стояли полицейские.

— Спит вон, на койке, — махнул Анисим рукой в сторону комнаты.

Полицейские стрелой бросились туда. Анисим выскочил из сеней. Теперь может спасти только хороший бег. Но двор был окружен. Чуть ли не целый взвод пришел. Его схватили и повели. Двое держали под руки. Какая же гадина этот Никитин!

Почувствовав, что держат его не в полную силу, Вельможный, сделав пошире шаг, рванулся, выскользнул из рук полицейских и побежал. За углом нырнул в первую же открытую калитку, надеясь, что через двор можно выскочить на другую улицу. Но двор оказался глухим. Кинулся в дровяной сарай, не заметив стоявшего на крыльце хозяина дома. Он оказался недобрым человеком, крикнул полицейским:

— Туды нырнул, туды!

«Еще один предатель», — не успел подумать Анисим, как полицейские ворвались в сарай. Он бросил в них поленом, один болезненно ойкнул. Потом его ослепил луч света — раздался выстрел...

Полицейские торжествовали: хоть и мертвого, но доставили большевика-комиссара в участок.

Это печальное событие встревожило подпольщиков. А вскоре последовал вызов в контрразведку Чуева. Было ясно, что речь пойдет о найденном у Вельможного паспорте. Разработали версию: паспорт Чуев сдал военному начальнику в пятнадцатом году при отправке на фронт, и документ пропал... Смущало одно — вдруг в контрразведке окажется Никитин? Ведь он может узнать Чуева, хотя и видел его всего раз, в тот вечер, когда ввалился в квартиру Андроника. Надо изменить свой облик.

Виктор вырядился под щеголя-коммерсанта. Одел краги, шляпу, взял трость. От исхода вызова зависело многое, он покажет, насколько серьезно контрразведка связывает укрытие Вельможного с подпольем. Андроника уже допрашивали — выкрутился. Заявил, что вечером к нему нежданно-негаданно явились старые знакомые — сначала Вельможный, потом Никитин. Первый засиделся и остался ночевать.

— Почему не заявил, ты что, объявления не знал? — спросил следователь.

— Знал и думал сделать это утром, но господа полицейские опередили.

Возвращения Чуева из полицейского участка ждали с большим нетерпением. Выслушав его, облегченно вздохнули.

— Сам Чайников допрашивал, — рассказывал Чуев. — Но мой щегольский вид и спокойствие обезоружили его. Я даже спросил небрежно, почему это господина лейтенанта так заинтересовал мой старый паспорт? Промычал что-то, предложил письменно изложить рассказанное и отпустил.

Все подпольные группы включились в поиски Никитина, чтобы обезвредить предателя, но он как сквозь землю провалился[8].

Погибшему Вельможному заказали гроб, и Юрченков повез его в морг на санках. Увидел — и там рыщут шпики.

— На похороны идти нельзя, — доложил он Прокашеву.

— Что ж, простимся с боевым другом мысленно, — сказал Дмитрий.

Собравшиеся склонили головы в минутном молчании. Дмитрий продолжал:

— Поклянемся, товарищи, и дальше вести дело без страха. Осуществим намеченный план. Это будет лучшей памятью об Анисиме.

Подпольщики нашли Боеву нового напарника — Ивана Никифорова, бывшего матроса, участника затопления кораблей, которые должны были закрыть вход в Северную Двину крейсерам интервентов. Иван скрывался в Соломбале.

Обстановка благоприятствовала подготовке к переходу линии фронта. Буржуазия в городе паниковала. Ее ошеломил удар, нанесенный Красной Армией в Шенкурске. Сначала об этом пришло сообщение, потом потянулись беженцы, которых надо было где-то размещать — они ведь из купцов.

Под этот переполох Боев и Никифиров благополучно перебрались в Исакогорку. Подпольщик Федорович вручил им пропуска. Они — ремонтники, отправляющиеся чинить мост в прифронтовой полосе.

До отправки поезда оставалось чуть больше двух часов, и связные начали волноваться. Должен бы уже прийти Закемовский, обещавший доставить последние сведения. Возможно, сорвалось.

Сергей же волновался куда больше их. Опоздал Склепин, но зато принес чрезвычайно важное известие: среди хлама в подвале типографии он обнаружил части ручной «Бостонки». Это то, что нужно. Иван начал было развивать план переноски и установки печатной машины, но Сергей остановил его:

— Великолепно, но об этом, Ваня, потом. Ты для связных ничего не достал?

— Как не достал... — Иван расстегнул полушубок, полез под унтер-офицерский мундир и вынул пакет. — Вот. Не запечатанный, но строго секретный: это карта, на которую перенесена боевая обстановка.

— Здорово, Ваня! — воскликнул Сергей, пряча пакет в потайной карман. — Боюсь опоздать, бегу.

Заждавшиеся связные встретили его с укором, по когда он вынул из-под нательной рубашки конверт и показал карту, лица их просветлели.

— Вот это да! — воскликнул Макар и торопливо стал зашивать конверт в полу полушубка.

А Закемовский, наблюдая за торопливыми движениями Боева, погрустнел. Скоро товарищи будут у своих, может, даже завтра утром. Счастливцы!

Еле поборол в себе чувство зависти.

— Счастливого пути вам, братыши!

Той же лесной заснеженной дорожкой возвращался в город, ежась от мороза и ускоряя шаг. В голове «Бостонка», о которой сказал Склепин. Кажется, она заслонила все. Уже чудилась ему стоящей на вышке. Сбоку стопка заранее нарезанной бумаги, подходит он к машине, кладет лист на талер с набором, подает ручку на себя, зажимает и — экземпляр готов. Привычное дело.

Эх, времечко настанет! Народ с радостью встретит печатные листовки. Полиция вздыбится. Увидит он из окна, как ищейки заснуют в участок.

Сергей усмехнулся. Ишь размечтался как, словно и впрямь машиной обзавелся. Что Иван отыскал ее, хорошо, но ведь где она? В штабе русских войск! Попробуй взять. Даже и по частям вынести непросто. Пожалуй, и самому подключиться нелишне. Явиться в штаб под видом учета претензий к почте, а при уходе незаметно деталь в сумку сунуть.

Разумеется, прежде с Иваном нужно все обговорить. Сергей еще больше прибавил ход. Наверняка Иван выйдет на Набережную, как договорились.

К огорчению, Склепин не явился. Что бы это могло значить? Срочную печать подкинули? Или заподозрили в чем?

Встревоженный, пошел домой. Еле дождался утра и успокоился, лишь когда Иван появился на почте. Вынос машины по частям одобрил, но, как это сделать, надо подумать. Он проверит черный ход, нельзя ли через него проносить.

— Хорошо, только не тяни, Ваня.

Сергей похлопал друга по плечу:

— Обрадовал Макара твой подарок. Эх! Лишь бы благополучно добрались ребята. Нелегкое ведь дело...

ОКРЫЛЯЮЩАЯ СВЯЗЬ

На станцию они пришли незадолго до отправки поезда. Устроились на тормозной площадке. Поверх полушубков надели плащи, на ноги — высокие меховые унты. Тронулись... Вначале не ощущали мороза, однако к ночи он покрепчал. Площадка была открытая, на ходу продувалась, и, чтобы согреться, часа через два стали подпрыгивать все выше и выше, с нетерпением ожидая условленного свистка паровоза.

Машинист дал его лишь после шестичасовой езды и сбавил ход. По очереди они спрыгнули с подножки и двинулись влево от полотна — в лес. Нужно, как это было заранее намечено, удалиться километров на пять, прежде чем свернуть на юг, дабы не выйти на боевые позиции интервентов, где имеющиеся у них справки рабочих-ремонтников не помогут.

С первых же шагов столкнулись с трудностями. Правда, идти не так холодно, как ехать, зато ходьба по глубокому снегу потребовала больших усилий. Они утопали в нем по пояс — в темноте сугробы плохо различались. Продвигались медленно, и это пугало — так и к рассвету не дойти. Разрабатывая план похода, они, конечно, учитывали снежный покров, но истинной глубины его не представляли.

Когда вошли в еловую чащу, звездное небо скрылось, наступила тьма, словно в подземелье. А тут еще не ко времени северное сияние разыгралось — и какое! Все цвета радуги! В бешеной пляске носились сполохи, издавая неприятное потрескивание. Казалось, всю тайгу подхватили и завихрили эти силы. Головы путников начали кружиться, исчезло чувство ориентировки, вроде бы уже назад пошли.

— Фу, да что ж это такое, откуда берется... — переводя дыхание, проговорил Никифоров.

— Тайна природы, — ответил Боев. — И гений Ломоносова до конца ее не раскрыл. Давай считать, что и природа радуется нашему походу, что это сполохи счастья.

Они остановились. Макар вспомнил, как накануне отъезда, недовольный собой, забежал к Эзериням попрощаться. В суете так и не нашел времени объясниться с Аней. И здорово все вышло! Само собой. Он протянул ей руку, а она бросилась к нему на шею, крепко расцеловала. И тетушки Лотты не постеснялась. Тогда и он обнял ее.

Не будь войны, они стояли бы сейчас на набережной в радужных лучах и любовались сполохами. Ведь какая красотища — наше северное сияние! Даже если только белое. А уж о таком, как это, и говорить нечего. Чудо! Макар как бы очнулся и засмеялся.

Стоять по пояс в снегу в лесной чаще, готовясь перейти линию фронта, и любоваться красотой северного сияния?! Не о том думаешь, Макар, укорил он сам себя, и сияние вдруг вроде бы потускнело, потеряло свою привлекательность.

С чувством облегчения вздохнули, когда сияние погасло — так же внезапно, как и загорелось. Сориентировавшись по компасу, взяли направление на северо-восток. Вскоре начался рассвет. Идти стало удобней, однако и осторожность надо было соблюдать еще большую. Продвигались от дерева к дереву, оглядываясь по сторонам, прислушиваясь к каждому шороху, треску. Вот издалека, но довольно отчетливо послышался паровозный гудок. Два коротких и длинный. Это машинист на обратном пути им сигналил для поддержки и ориентации. Молодец!

— Мне кажется, Иван, пора поворачивать на юг, — сказал Макар, глядя на компас.

Пожевали сухари и продолжили путь. Через час- полтора остановились в удивлении перед лыжными следами. Под этой елью, видно, день-два назад кто-то стоял. Местные жители? Сейчас не охотятся, можно головой поплатиться. Ясно, это были разведчики. Но чьи? Следы вели на юго-восток. Похоже, наши. Пойти по ним — большой соблазн. А вдруг американцы или англичане?

И все же решили идти по лыжне. Она словно подгоняла их, торопила. Вскоре лыжня свернула на юго-запад, пошла в нужном им направлении.

Резкий окрик: «Стой!» — заставил их застыть на месте. Чей он, этот окрик?.. С каким ликованием, разглядев красные звезды на шапках, они как по команде крикнули:

— Товарищи!

Два красноармейца-лыжника взяли их под конвой, а у задержанных радость через край плещется.

— Сполохи счастья, Ваня! — засмеялся Макар, не обращая внимания на подозрительные взгляды конвоиров.

Их привели к начальнику. Комбриг Окаемов,[9] плотно сбитый, средних лет блондин с расчесанными на пробор волосами, был поражен:

— Без лыж по такому снегу? Геройские вы ребята!

Комбриг распорядился накормить связных и снарядить сани, чтобы немедленно отвезти их к начдиву Уборевичу, вагон которого стоял на станции Плесецкая. Через час они уже были на станции. Поднявшись в салон-вагон, увидели двоих — один коренастый, пожилой, а второй сухощавый, узколицый, в очках, очень молодой. Боев обратился к пожилому:

— Товарищ Уборевич! Мы прибыли к вам из Архангельска, чтобы доложить о положении в городе и об известных нам планах интервентов...

Оба внимательно выслушали его, поздравили с прибытием и лишь после этого пожилой сказал:

— А теперь уточним, товарищи. Я комиссар дивизии Куприянов, а начдив Уборевич — вот он перед вами.

— Не беда, — улыбнулся Уборевич, заметив смущение Боева, и принялся расспрашивать прежде всего о пути, по которому они пробирались.

— Да, неподходящ он для наших агентов, Иероним Петрович, — задумчиво проговорил комиссар.

Уборевич связался по телефону с Вологдой, доложил о посланцах военкому армии Кузьмину и, выслушав его, коротко ответил:

— Есть выделить паровоз!

Положив трубку, вызвал адъютанта, отдал распоряжение. «Молод, а как собран, — подумал Боев. — Немногословный, четкий и в движениях, и в командах».

И вот Боев с Никифоровым в Вологде. Остановившись на площади, оглядели четырехэтажное здание с узорчатыми окнами. Красивое! Из камня, а выглядит легко, будто по дереву резьба сделана. И название у гостиницы соответствующее — «Золотой якорь». Теперь тут штаб 6-й армии.

Поднялись на третий этаж. Одна из комнат — кабинет военкома Кузьмина. Боеву комиссар сразу понравился. Открытый взгляд, мягкая улыбка, простота и радость, с которой встретил, располагали. Усадив перед собой подпольщиков, с интересом рассматривая их, заговорил будто с давно знакомыми. Макар вынул оперативную карту и протянул ее военкому. Тот взглянул:

— О, прошу извинить, друзья! Это надо показать начштарму Петину без промедлений. — И вышел. Вернулся довольный: — Большая благодарность вам от командования. Исключительно важная карта.

Вошли Суздальцева и Тимме. Видно, комиссар пригласил их.

— Знакомы? — весело спросил военком.

Черноволосый латыш Тимме, исполнявший обязанности секретаря Архангельского горкома партии, с минуту смотрел то на одного, то на другого.

— Макар Боев! Еле узнал! — воскликнул он.

— Да-да. Привыкли в костюме и при галстуке видеть, а теперь вон во что вырядились, — подавая руку, кивнула Суздальцева на замасленные плащи и унты прибывших.

— Вас тоже не сразу узнаешь, Валентина Ивановна, — ответил Боев, указывая на ее военную форму.

Около часа шли расспросы о положении в Архангельске, о людях. Боев заметил, что военкому они кое- что уже рассказали. Когда высокая круглолицая Суздальцева, теперь заместитель начпоарма, стала расспрашивать о женщинах, и в частности об Ане Матисон и Кате Петровой, военком спросил:

— Матисон — это та самая, к которой Зыков с разведчиками ходил?

Боев смутился: уж не известно ли им и об их любви? И о Зыкове он ничего не знал. Вот ведь какая скрытная Аня — ни одним словом не обмолвилась об этом.

— Наверное, доклад товарища Боева на горкоме[10] послушаем? — предложил Тимме.

— Безусловно, — подхватил Кузьмин. — А сейчас дадим товарищам отдохнуть. Устройте их с питанием и ночлегом, Валентина Ивановна. — Подойдя к ним, он еще раз пожал руки. — Дорогой подарок Красной Армии принесли вы, друзья! Огромный труд агентурной разведки выполнили... И крови меньше прольем.

От радости встречи, кажется, и усталость прошла. Лишь когда связные увидели койки, отведенные им, две бессонные ночи и нелегкий поход дали о себе знать. Они и есть не стали, сразу повалились в постели.

Встали поздно, проспав более 14 часов. Штаб уже давно трудился. Наскоро позавтракав, каждый пошел по своим делам: Боев — к Суздальцевой, а Никифоров — в военно-морской отдел. Встретились перед обедом. Никифоров показал предписание: он направляется в Северодвинскую флотилию. Будет воевать, мстить за гибель Павлина Виноградова, о подвиге которого узнал в отделе.

— Между прочим, встретил там нашего военмора Изюмова. Вот молодец-то, целую роту привел.

Боев припоминал, что где-то слышал эту фамилию. Кажется, Закемовский им восторгался.

— Из военконтроля?

— Он самый, — подтвердил Иван.

Было чем поделиться и Макару: узнал подробности освобождения родного Шенкурска. Красноармейцы с трех сторон к нему по тайге пробирались. 150 верст прошли. Многие в шинелях и ботинках.

— Блекнет перед их подвигом наш поход с тобой, Иван!

Макара взволновал рассказ Суздальцевой о военкоме Кузьмине, который прошел с одной из колонн от Плесецкой. В кожаной тужурке! Вдохновляя бойцов, по утрам до пояса снегом обтирался. На тридцатиградусном морозе!

— Мне как-то неудобно стало, Иван. Вчера он нашим походом поражался, а я, грешен, подумал: «Из теплого кабинета судит».

— Оформляйся и ты, Макар, в армию.

Иван горячо заговорил о преимуществе борьбы с оружием. Тут результат налицо, не то, что в подполье...

Боев улыбался. Чудак, не понимает существа невидимой борьбы, у нее ведь своя романтика.

Обдумывая доклад на заседании горкома совместно с комфракцией губисполкома, Боев решил высказаться насчет террора и восстания. Ему почему-то казалось, что здесь найдет поддержку. Но когда заседание началось и он стал говорить, уже при первых словах увидел, как некоторые товарищи подозрительно переглянулись, а лицо военкома армии из приветливого сделалось строгим. Не удержался Кузьмин от реплики:

— На террор и восстание сбиваться не нужно. Даже мы, воюя с оружием в руках, нажимаем на пропаганду среди войск противника.

Боев смутился, почувствовав, что тень может лечь на все подполье, торопливо уточнил:

— Подпольный комитет большинством отверг мое предложение...

— Комитет поступил правильно, — заметил военком и повел речь об агитации, о том, какое значение придает ей партия.

Он сообщил, что при Центральном Комитете уже более полугода существует иностранная Федерация, состоящая из групп коммунистов разных стран. Венгерский коммунист Бела Кун ее возглавляет. Совсем недавно в Федерацию вступила англо-американская группа. Кузьмин затем прочел декларацию о задачах этой группы: «Вести устную и печатную пропаганду среди британских и американских рабочих в России и за границей, осведомлять и организовывать британских и американских военнопленных и информировать Центральный Комитет о рабочем движении в Великобритании и Америке».

— Сам товарищ Ленин участвует в пропаганде, — добавил военком, закончив чтение. — На иностранных языках пишет рабочим письма, которые всякими путями направляются за границу, и листовки, обращенные к солдатам... Северный фронт особый. Здесь Красная Армия сражается с войсками ведущих стран Европы и Соединенных Штатов Америки. И нужно всемерно развивать среди них пропаганду и агитацию... Я бы сказал так: если в ходе боевых действий мы нередко имеем затишья, то в пропаганде не должно быть никаких спадов, нужно штурмовать солдат интервентов устным и печатным словом беспрерывно. Именно на это и нацеливает нас Владимир Ильич Ленин.

Далее комиссар рассказал об осенних боях на Северной Двине, где ему пришлось вести бойцов в контратаку, чтобы вернуть утраченные позиции. Взяли там в плен шотландцев. Расположив их к себе, военком завел с ними разговор. Как раз тогда в «Правде» появилась статья Чичерина о Джоне Маклине, шотландском революционере. Кузьмин спросил солдат, знают ли они его.

Солдаты удивленно вскинули головы: как не знать им того, кого больше всех любили шотландские рабочие! Они наперебой стали рассказывать о Джоне — школьном учителе по профессии. А одному, Лафаму, даже доводилось слушать пламенные речи Джона, за которые его не раз привлекали к ответственности. Пленные огорчились, когда Кузьмин сообщил, что о теперешнем положении Джона нет никаких сведений. «Могу заверить вас, господин комиссар, — горячо проговорил Лафам, — наш Джон протестует теперь против войны с Россией. Если его и в тюрьму посадили, все равно протестует».

— Меня вдруг осенила мысль: а что, если этот солдат обратится с письмом к своим товарищам, находящимся по ту сторону фронта? Он согласился. Любопытный факт, товарищи. Его письмо мы отпечатали листовкой и разбросали в тылу. И вот результат: на Котласском участке с этой листовкой к нам перешло около полсотни шотландцев.

На некоторое время военком задумался. Затем продолжал:

— Тогда я загорелся идеей отправлять часть пленных назад. Послали телеграмму товарищу Ленину, он быстро ответил: «Вполне сочувствую Вашему плану отпускать пленных, но только непременно понемногу и исключительно тех, кто действительно хорошо распропагандирован. Телеграфируйте мне немедленно, если надо, то шифром, сколько у вас пленных, какой национальности и сколько из них распропагандировано»[11].

— Могу привести другой пример. — И пояснил: с месяц назад начдив Уборевич сообщил ему, что американцы просят выйти на переговоры. Поставив в известность Главный штаб и Ленина[12], Кузьмин сам отправился в нейтральную зону, где встретился с тремя американскими офицерами.

— Из беседы с ними, — сказал военком, — я вынес убеждение, что американские солдаты теребят офицеров острыми вопросами. Офицеры охотно приняли от меня листовки и спросили: «Ради бога, скажите: Ленин сам по-английски пишет или с помощью переводчика?» Я ответил: «Сам. А вообще он может объясниться с человеком любой национальности». Они не поверили: «Вы шутите или сознательно преувеличиваете возможности своего вождя?» «Никаких шуток, — говорю я, — и никакого преувеличения, господа. Мы ведем с вами серьезный разговор». «Но такого человека даже в Америке нет!» — «А вот это правильно. Добавлю, господа, что такого, как Ленин, на всем земном шаре нет».

Боев не сводил взгляда с военкома, поражавшего простотой. Имеет дело с самим Лениным. Видать, старый большевик и грамотен шибко.

— Похвально, — взглянул на Боева военком, — что подполье распространило письмо Ленина американским рабочим, которое мы переправили в Архангельск. На днях поступило не менее важное письмо Владимира Ильича к рабочим Европы и Америки. Его нужно также двинуть в солдатскую массу.

Суздальцева добавила:

— Нужно, чтобы как можно больше людей узнало о международном рабочем движении в нашу защиту. Товарищ Ленин указывает на это в своих речах. Например, он рассказал о митинге, состоявшемся в Лондоне, в самом большом зале Альберт-холле, на котором было выставлено требование: «Прочь войска из России!» Это подтверждает и телеграмма из Лондона, переданная агентством РОСТа.

Она прочла: «Представитель рабочей партии Галлахер произнес в Глазго речь, в которой заявил, что английские рабочие не будут равнодушно смотреть на вторжение Англии в Россию. Оратор сообщил, что заготовлено огромное количество литературы для распространения между английскими солдатами на Мурмане и можно надеяться, что эта литература разъяснит солдатам смысл и цель вмешательства и заставит их отказаться от борьбы против Советской России».

Участники заседания заговорили о практических вопросах усиления пропаганды во вражеских войсках. До сих пор листовки в Архангельск переправлялись в основном по Северной Двине. Но положение там усложнилось. Агентурным разведчикам теперь надо проходить многие пункты, занятые противником, где развернулись отделения контрразведки. Далеко не всем удается проскользнуть, имеются провалы. Решили использовать путь через оккупированный город Онегу, проложенный Федором Зыковым. Нелегок он, надо пробираться таежными тропами. Зато менее опасен.

Тут же утвердили ответственных за этот участок — Петра Попова, председателя Онежского уездного комитета, и Петра Агапитова, уездного военкома.

Затем Боев высказал просьбу комитета: выделить 50 тысяч рублей для работы в подполье.

— Надо послать, — поддержал Тимме.

— Как, Александр Петрович, выдержит наш банк? — спросил предгубисполкома Степан Попов управляющего банком Цикарева.

Цикарев почесал затылок, ответил:

— Банк-то выдержит, но останется пуст, Степан Кузьмич.

После обсуждения пришли к выводу, что своих средств не хватает, надо обращаться за помощью в Совнарком.

Слово опять взял военком Кузьмин:

— В заключение мне хотелось бы высказаться относительно восстания, о котором товарищ Боев так горячо сказал вначале. Вопрос нужно конкретизировать. Мы за восстания солдат противника на фронте, и подпольщики должны их готовить. Так, как это сделал Изюмов. Восстание же в Архангельске — особая статья. Подготовку к нему вести нужно, а дату назначать нельзя.

Боев поежился под пристальным взглядом военкома, поняв, что это уже в его адрес. Но тут же успокоился: готовиться-то все-таки надо!

— Дата архангельского восстания находится в полной зависимости от нашего успеха на фронте, — продолжал Кузьмин. — Здесь должна быть строгая согласованность, связь. Иначе — напрасное кровопролитие и подрыв веры в свои силы.

«Хороший, видно, оратор военком, — подумал Макар, — Железная логика и дикция выразительная. Насчет связи — дельно». Вскинул голову, заверил:

— Связь установить нетрудно. На судне «Таймыр» есть радио. Там наши ребята.

Ему было приятно увидеть, как обрадовало это сообщение всех. Военком даже встал с места:

— Это еще одно ваше крупное достижение.

Но куда больше взволновало Макара другое. В тот момент, когда заседание, казалось, окончилось, Цикарев вдруг заговорил о деньгах, о том, что письменное обращение в СНК может затянуть решение. Он должен поехать в Москву, лично доложить Владимиру Ильичу. И вдруг добавил:

— Вместе с Макаром.

Боев удивленно посмотрел на старого большевика, не понимая, серьезно он говорит или шутит. С минуту все молчали. Потом Тимме воскликнул:

— А ведь верно!

— Да-да, — поддержала Суздальцева. — Владимир Ильич интересуется подпольной деятельностью, да и Яков Михайлович, непосредственно направляющий ее, будет рад услышать обо всем, как говорится, из первоуст.

На том и порешили. Втроем — Степан Попов, Яков Тимме и Макар Боев — сели за разработку шифрованной связи с подпольем, чтобы предоставить ее Свердлову. Довольно долго обсуждали, пока условный сигнал не был выработан.

Затем Боев вместе с Петром Поповым и Петром Агапитовым утрясали детали живой связи. Были названы явочные квартиры в оккупированной Онеге — у часового мастера Дронова и портного Кулебякина. Туда агентурные разведчики из Плесецкой будут доставлять литературу, за которой подпольщики должны приходить из Архангельска. Установили пароль и отзыв.

Радостное волнение не покидало Макара. Что бы ни делал, ему живо представлялось, как он будет в Кремле у Ленина и Свердлова. Подробно расскажет о подпольщиках, об их бесстрашии и находчивости. Назовет имена Сергея Закемовского, Карла Теснанова, Ивана Склепина, Кати Петровой, Ани Матисон, Эмилии Звейниэк. Ну и конечно, старых большевиков — Петрова и Сапрыгина... Их Владимир Ильич, должно быть, помнит со времен распространения «Искры».

Вспомнился Боеву наказ Закемовского — найти Метелева. Вернется, скажет: нет его в Вологде, он на Восточном фронте. А выждав момент, когда Сергей опечалится, вдруг обрадует: «Выше голову, братыш! Я самому товарищу Ленину о вас докладывал!»

Обсудили возможные варианты возвращения Макара в Архангельск. После многих размышлений решили влить его в партию солдат, которые побывали в немецком плену и теперь едут домой. Командование 6-й армии уже вступило в переговоры со штабом белогвардейских войск Северной области по этому вопросу. Судя по всему, они затянутся дней на 10-12 — срок достаточный, чтобы съездить в Москву.

Отправится он в Москву под своей фамилией. Впрочем, она давно уже не своя. Настоящая-то у него Баев, а Боевым сделался в царское время, скрываясь от полиции. Вернется же в Архангельск Чуркиным. Уверен, что предназначенную роль сыграет как надо.

И вдруг Макар узнал, что штаб армии получил приказ главкома: в марте освободить Архангельск. Вот это новость! Выходит, восстание на очереди дня. Не за горами счастливый день...

Вскоре его познакомили с Изюмовым, сбросившим английскую форму и снова одевшим нашу морскую: как и Никифоров, он отправлялся в Северодвинскую флотилию. Хорошим парнем оказался этот Изюмов — бодрый, веселый. Макар сказал ему, что от Закемовского слышал о его славных делах.

— Передай Сергею мой горячий привет. И скажи, что рота стала Краснозвездной. По-закемовски говорю: рад стараться!..

Пожелав ему новых успехов, Макар заверил:

— Скоро, скоро выйдем навстречу Красной Армии с хлебом-солью и отрапортуем: восставший пролетариат освободил Архангельск!

Приятно было знакомство и с Иваном Боговым — председателем Шенкурского уездисполкома, приехавшим по делам из недавно освобожденного города.

— Рад, что и в Архангельске мужественно сражаются шенкурята, — сказал он. И горячо поведал о том, как не покорялись интервентам люди в Шенкурске. Вот один из примеров. Собрал молодежь английский капитан, говоривший по-русски. Прославляя демократию Запада, он стал призывать юношей вступать добровольцами в армию. Распространялся о «благородной, святой задаче освобождения великой России», во имя, дескать, чего они и пришли сюда. По окончании речи капитан пригласил выступить желающих. Подчеркнул: можно говорить что угодно. У них, в свободном мире, это принято, за это не наказывают. Очевидно, англичанин надеялся на лояльность или попросту заигрывал с молодежью, польщенный к тому же тем, что купеческие сынки и дочки поаплодировали ему. Миша Моршнев, агитатор, воспользовался предложением капитана, взял слово и заговорил так:

— Ваша речь, господин капитан, вызвала у меня желание перефразировать мораль, которую выводит наш великий писатель Крылов из своей басни «Слон и моська». Я бы заключил ее сегодня таким образом: «Ай, моська, знать она сильна, коль своим лаем хочет возвестить свободу для слона».

Зал притих. Капитан вскинул голову, силясь понять, к чему клонит юноша. А тот, повернувшись к офицеру, спросил:

— Не много ли вы, англичане, берете на себя, заявляя, что несете нам свободу? — И тут же сам ответил: — Из учебника географии мы знаем, что вас, по крайней мере, вчетверо меньше, чем русских. Хочу сделать и другое уточнение: то, что вы называете свободой, по-нашему есть настоящее рабство. Вы переполнили тюрьмы, создали каторгу на Мудьюге. Разве это...

Капитан не выдержал, прервал речь Моршнева и, вопреки обещанию, приказал солдатам арестовать его. Приказ остался неисполненным, так как оратор оказался в большом кругу товарищей, из которого он незаметно исчез. Обозленный английский офицер ушел ни с чем.

Понравился Макару волнующий и в то же время забавный рассказ Ивана Богового. Скоро, мол, и у нас, в Архангельске, будут веселые приключения.

Но как ни радовался Макар предстоящему освобождению города, его беспокоила мысль: почему военком говорил о восстании уклончиво, тогда как вопрос о нем стоит уже конкретно?

Зашел к Суздальцевой. Вздохнув, она невесело ответила:

— Понимаю, Макар, твое нетерпение. Но видишь ли, приказ главкома отдан без учета имеющихся у нас сил. Наша Шестая отдельная армия приравнена к фронту, а войск у нее явно недостаточно, особенно если сопоставить их с войсками противника. Это подтвердила и принесенная тобой карта. Словом, командование считает приказ нереальным, пока нам не дадут подкреплений. Об этом Кузьмин пишет в Москву. Ему сподручней — с девятьсот третьего в партии.

Макар рассказал, что в Архангельске надеялись на прибытие Кедрова с войсками, готовили восстание, а когда узнали, что ему не пробиться, большую горечь испытывали.

— Да, — вздохнув, ответила Суздальцева. — Маловато сил было. Михаил Сергеевич командовал нашим фронтом, а сейчас он в Москве — начальник особого отдела ВЧК.

Боева опечалило такое разъяснение. Правда, он успокаивал себя тем, что Москва не может не дать подкреплений. Военком армии, например, был уверен в этом.

Как-то военком увидел Боева и пригласил его пойти с ним к пленным. Пригласил также итальянского социалиста Цирони. «Наверно, переводчик», — подумал Макар. Когда пришли к группе французов, военком первый поздоровался:

— Бонжур!

Удивленные пленные встали и ответили на приветствие. Военком попросил их сесть.

Полностью содержание беседы Боев узнал потом, сейчас же лишь по отдельным словам и главным образом по настроению солдат догадывался, о чем шла речь.

— С вами, наверно, уже говорили о нашей революции.

— Да, да, — послышались голоса.

Пленный в очках заерзал на месте и, поднявшись, попросил разрешения сказать. Начал осторожно, с опаской, но, заметив одобрительную улыбку на лице комиссара, осмелел. Смысл его речи сводился к одному: русские гордятся своей революцией, французы понимают это. Ведь они тоже совершали революцию еще в 1871 году.

— Абсолютно справедливо, — подхватил Кузьмин. — Мы, большевики, считаем себя преемниками коммунаров. И это естественно. Парижские пролетарии подняли красный флаг над ратушей, а петроградские рабочие — над Зимним дворцом. Карл Маркс говорил, что парижане в героическом порыве штурмовали небо. Мы горды, что наши предшественники — русские революционеры были в первых рядах этих героев. Михаил Сажин дрался в последних, самых ожесточенных боях. Елизавета Кушелева под псевдонимом Дмитриевой на площади Бланш вместе с француженкой Луизой Мишель командовала батальоном, и парижане называли ее богиней революции. Две Анны: Корвин-Круковская и Пустовойтова, эти, по выражению парижан, красные амазонки, сражались на Монмартре. Любовь трудовой Франции к русским героям баррикад легко можно представить. Теперь мы выражаем такую же любовь к тем французам, которые пришли к нам на помощь. Среди них Жак Садуль. Кстати, вы знаете его?

То ли от неожиданности вопроса, то ли от незнания пленные с минуту молчали, потом последовали предположения: «Не тот ли капитан, которого трижды заочно приговаривали к смертной казни?», «Кажется, был членом французской военной миссии в России?»

— Да-да, он самый, — снова подхватил военком. — Сын парижского коммунара. После того как десанты высадились в Мурманске и Архангельске, он перешел на сторону русской революции, стал коммунистом. Завтра многие из вас поедут в Москву, и вы увидите его, поговорите с ним.

Военком затем сообщил, что во Франции широко развернулось рабочее движение под лозунгами: «Прочь войска из России!», «Преступник тот, кто пойдет войной против России!» Любопытный инцидент произошел во французском парламенте: во время заседания находившиеся там солдаты настойчиво потребовали демобилизации и демонстративно выступили против правительства.

Один из пленных воскликнул:

— Мсье комиссар, простите нас за то, что поднимали оружие на русскую революцию!

— Мы реабилитируем себя, если потребуется, — решительно заявил другой.

Кузьмин объяснил: большевики винят не солдат, а тех, кто их прислал. Тьер не разбил бы Коммуну, если бы к нему на помощь не пришел прусский монарх Вильгельм с солдатами. Так и в наши дни. Напуганная русской революцией, вся Антанта ринулась воевать с нами, обманывая народы своих стран и солдат в том числе.

— В ответ на это мы провозглашаем: «Либертэ, эгалитэ, фратернитэ!» — закончил военком. Пленные, стоя, повторили этот лозунг великой французской революции: «Свобода, равенство, братство!»

— А теперь послушаем вот это. — Вынув из полевой сумки листовку, Кузьмин протянул ее солдату в очках. — Читайте вслух.

Тот взял листовку, пробежал сначала взглядом

строчки, потом начал читать: «Резолюция конгресса социалистической партии Франции с протестом против интервенции стран Антанты в Советской России. 15 октября 1918 года».

— Оставляю вам этот экземпляр, — сказал военком. — Думаю, вы обсудите резолюцию и одобрите. Заодно возьмите газету «III Интернационал». В ее редактировании принимают участие Жак Садуль и Инесса Арманд, обрусевшая француженка, соратница Ленина.

Не менее увлекательной была беседа с итальянцами. Солдаты пришли со двора, раскрасневшись от мороза.

— Трамонтана, — шутливо произнес Кузьмин и как- то сразу расположил к себе пленных. Из книжек что ли комиссар узнал о северо-восточном ветре, дующем с гор Италии?

— Не удивляйтесь, — пояснил Цирони, — комиссар жил у нас на Капри вместе с женой. Там у них и дочь родилась.

Военком оказался в окружении смуглых ребят с любопытными взглядами. Обосновывая неминуемый провал планов капиталистов в России, он сказал:

— Вы, синьоры, наверно, помните, какую надпись на вратах ада изобразил Данте в своей «Божественной комедии». Она гласила: «Оставьте надежду, входящие сюда». Переступая порог России, главари Антанты, в том числе и ваш премьер Орландо, силящийся «угомонить демона», не учли, что для буржуазии у нас ад. Мы бились и будем биться за дело народа еще крепче, чем гарибальдийцы.

Военком принес листовку — резолюцию совещания социалистов Северной Италии, — требующую немедленного отозвания войск из России и противодействия всякой другой подобной экспедиции.

Беседу с американскими солдатами Боев понимал. Военком вспомнил, что в гражданской войне за свободу и независимость США участвовали и русские. Героем боев был донской казак офицер Иван Васильевич Турчанинов, приехавший сражаться добровольно. Президент Линкольн произвел Турчанинова в генералы.

— Мы тоже высоко ценим подвиг тех американцев, которые поняли нашу революцию, таких, как Джон Рид, Альберт Вильямс. Они, правда, борются не винтовкой, а с пером в руках и живым словом. Но это нам еще важнее, чем боевое оружие, — подчеркнул Кузьмин.

Живой интерес вызвал его рассказ о том, как сенаторы собрались судить русскую революцию...

— Неужели же наш президент Вильсон этого позора не понимает? — гневно спросил один из солдат. — Ведь он же боролся за свободу и справедливость. Поэтому и был избран.

— Понимает, все понимает Вильсон, — ответил Кузьмин. — Но все дело в том, что он печется о свободе и справедливости для буржуазии, выполняет ее волю. Конгресс США войны России не объявлял, а Вильсон вас сюда направил. Потому что ваши империалисты захотели нажиться на войне, получить новые миллиарды. Поэтому-то мы и обвиняем Вильсона в архангельской авантюре. В августе прошлого года, как только вы начали против нас боевые действия, наш вождь обратился к американским рабочим с письмом. Вот что он писал:

«Именно теперь американские миллиардеры, эти современные рабовладельцы, открыли особенно трагическую страницу в кровавой истории кровавого империализма, дав согласие — все равно, прямое или косвенное, открытое или лицемерно-прикрытое, — на вооруженный поход англо-японских зверей с целью удушения первой социалистической республики»[13].

Ленинские слова вызвали у солдат раздумье.

— А нам говорили, что Вильсон приветствовал вашу революцию и недавно посылал своего представителя господина Булита к Ленину насчет заключения мира, — сказал солдат с медалью на груди.

— Верно, посылал, — пояснил Кузьмин, — а в то же время в Париже на мирной конференции предложил послать новые войска в Россию. Посудите сами, можно ли верить вашему президенту? Коммунисты вашей страны в своем обращении говорят коротко и ясно: «Рабочие Америки! Ваш лозунг: «Ни одного солдата для войны против Советской России, ни одного цента, ни одной винтовки для ведения этой войны».

— Правильно! И нам тут делать нечего, — раздались голоса.

При возвращении Боев не удержался и спросил военкома, откуда он языки знает?

— Так я же два факультета Петербургского университета кончил и еще в Италии жил.

Взволнованный беседами Кузьмина, дошедшими до сердца солдат, Боев направился к Цикареву. Знал, что все уже готово к отъезду в Москву. Оставалось только взять у начфина записку и пойти с нею в магазин, чтобы подобрать костюм. Хочется войти в Кремль в более приличной одежде. Но Цикарев прямо с порога сказал:

— Тебя, Макар, срочно в разведуправление штаба приглашают.

— В чем дело?

— Кажется, другой костюм тебе предложат...

Озадаченный, Макар пришел к начальнику разведуправления и сразу понял: его поездка в Москву отменяется. Послезавтра отправляется партия пленных, а с нею он, Боев.

Макар даже растерялся: ведь всеми мыслями он уже был в Москве. А тут... На реальную почву его вернули короткие слова начальника:

— У меня все. На вещевом складе получите обмундирование.

«И у меня все, — уходя, думал Макар. — Ленина теперь смогу увидеть разве только во сне».

В оставшиеся сутки надо было вызубрить свою «легенду»: на каком участке пришлось воевать, фамилии командиров от дивизии до взвода, названия населенных пунктов. И наши, и немецкие. Документ на имя Чуркина у него, правда, подлинный. Чуркин — сын печорского купца, судя по всему, пропавший без вести. На тот случай, если контрразведка обнаружит деньги, а они немалые — 50 тысяч, ему, Чуркину, нужно твердо держаться версии: «Отец присылал, сам торговлишкой в плену промышлял, потому как наш брат купец без оной жить не может».

От греха подальше — для денег в солдатском сундучке устроено второе дно. Сюда пойдут и листовки на иностранных языках.

Перед отправкой спецпоезда военнопленных, и в их числе Боева, привели на вокзал. На Макаре смешанное обмундирование: крепко поношенные сапоги и шинель русской армии, шапка-тиролька, зеленоватые брюки с френчем немецкого образца. На других тоже разная смесь одежды.

До Плесецкой доехали поездом, а отсюда должны были отправляться на подводах и пешком. Пока советское командование договаривалось с интервентами о пункте передачи пленных, возвращенцы обосновались в пристанционном пакгаузе — обогревались около раскрасневшейся буржуйки. Невдалеке стояли классные вагоны, где разместился штаб 18-й дивизии.

Макар вышел из пакгауза в задумчивости, посмотрел на красноармейцев, сновавших около вагонов. Не заметил, как к нему подошел невзрачного вида красноармеец. Измерив Боева взглядом, едко бросил:

— Значит, домой, на боковую?

— Мы свое отвоевали, — буркнул Макар.

— «Свое», — передразнил красноармеец. — За царя вы отвоевали, а за новый порядок в России пусть дядя воюет...

Лишние разговоры Боеву ни к чему, нужно держаться от них в стороне. Отвернулся.

— Да ладно уж, и без вас обойдемся, — безразлично проговорил тот, заметив, что бывший пленный не расположен объясняться. И вдруг доверительно: — Ежели, дружок, задержишься в Архангельске и доведется повстречать девушек-латышек, передай им мой привет. Одну Аней зовут, другую Эмилией.

Боева словно током ударило. Что за чертовщина! Совпадение или шпик какой? Стараясь сохранять спокойствие, спросил:

— Выходит, до начала войны в Архангельске жили?

— Это не имеет значения. Скажешь, Федор Зыков кланяется. Они знают.

Вон оно что! Это ж о нем Кузьмин и Суздальцева говорили. Разведчик. Как-то даже не вяжется, что о девушках заговорил.

Боеву захотелось открыться перед Зыковым. Интересно посмотреть, как удивится, узнав, кто перед ним. Поди, извинится... Какой разговор бы повели! Но закон подполья выше всяких желаний.

— Хорошо, обязательно передам ваш привет! — заверил Макар Зыкова и, сняв варежку, протянул руку: — Чуркин. Очень приятно было познакомиться!

Теперь уже Зыков с недоумением поглядел па бывшего солдата. Чего ради он вдруг разошелся так? Поговорил бы, да недосуг: вызвал Зыкова Петр Попов, ответственный за пропаганду на Онежском участке.

— Познакомься с агентом, — сказал Попов. — Через него будешь иностранные листовки в Онегу передавать...

Из другой комнаты вышел — Федор ахнул! — Савватий Дьячкин, которого он давно считал погибшим на германском фронте. Радуясь встрече со старым приятелем и тому, что Савватий, хоть и в немецкой одежде, включается в борьбу, Зыков подумал: «Наверно, не один он, может, и тот Чуркин стал агентом, а я-то его какими словами укорил...»

...Шедшую по шпалам колонну бывших солдат, возвращавшихся из немецкого плена, встретили английские и русские офицеры. На станции Обозерской производилась проверка и сортировка. Кому в глубинные уезды — отправляли пешком, без сопровождающих. Боев — Чуркин встревожился, узнав, что контрразведчики и допрашивают каждого подробно, и вещи осматривают основательно.

Тех, кому надо в Архангельск, посадили в товарный вагон без проверки. «Значит, тут будут потрошить», — решил Макар, устраиваясь на нарах. Однако никто не пришел. Поезд тронулся, и Макар, повеселев, смотрел в маленькое окошко на заснеженный лес. Где-то здесь они спрыгивали с Никифоровым. Всего семь дней назад, а почему-то кажется это было давно-давно...

Оценивая свои первые шаги на оккупированной земле, он думал: почему их вагон остался без проверки? Может быть, ее устроят в городе? И он не ошибся.

Вражеская контрразведка имела уже строго секретную директиву о тщательной проверке всех возвращающихся, ибо, по полученным сведениям, среди бывших пленных есть якобы большевистские шпионы. Однако в Обозерской с ними не захотели возиться, оставили для Архангельска.

На городской вокзал прибыли в полдень. Выпрыгнув из вагона, бывшие пленные увидели офицера в сопровождении трех вооруженных солдат. Офицер поздравил прибывших с благополучным возвращением на родину и объявил:

— До завтра отдохнете в казармах. А перед роспуском по домам состоится беседа.

С вокзала строем пошли по льду Северной Двины, потом по улицам города. Ничего хорошего завтрашняя беседа Боеву не предвещала, и он упорно думал, как бы улизнуть от проверки. Нырнуть бы за угол или в какую-нибудь калитку, но два солдата шли по бокам. Значит, возможность побега предусмотрена. Надо искать другой выход.

В казармах, пока дежурный подыскивал им места для ночлега, Макар подошел к дневальному у проходной, завел с ним разговор. Солдат оказался любознательным, расспрашивал о плене, сочувствовал перенесенным страданиям. Не брившийся несколько дней и в ветхой одежде, Макар действительно имел жалкий вид. В конце разговора он попросился в город. Однако солдат развел руками, сказав, что выход запрещен.

— Эхе-хе, — вздохнул Макар. — За что только бог наказывает... Два года под снарядами в окопах, два года в плену и сейчас вроде того. Советы и то разрешали отлучаться.

Дневальный сочувственно поглядел на пленника, спросил:

— А что так загорелось-то тебе?

— Тетка у меня тут. Сундучок бы с грязным бельем ей снести. Рядом живет, с полчаса всего и требуется-то.

Дневальный заколебался, поглядел во двор и, увидев, что там никого нет, проговорил:

— Ну ладно, сходи уж.

Только этого Макар и добивался.

— Спасибо, братец. Я — мигом...

ПО ЛИЧНОМУ ПОРУЧЕНИЮ ЛЕНИНА

Боев вернулся! — эта весть разнеслась по подполью с быстротою молнии. С разных концов города люди стекались в помещение губпрофсовета, заместителем председателя которого стал Теснанов. С улицы дверь закрыта, вход со двора — под наблюдением Закемовского.

Подпольщики крепко жали руку Боева, поздравляли с возвращением. Сапрыгин оглядел собравшихся — доброй половины их он не знал. Отозвал Теснанова в сторонку, шепнул: «Не многовато ли приглашено, Карл Иоганнович?» Тот ответил: «Народ надежный, хоть и не все в партии».

Вошел сменившийся с поста Закемовский, и Теснанов открыл собрание, предоставив слово Боеву для отчета о походе за линию фронта. Тот прежде всего передал привет от Степана Попова, Якова Тимме и Валентины Суздальцевой. Рассказывал он легко, непринужденно. Но все же старался сдерживать звонкий голос. Лишь когда заговорил о подготовке восстания, увлекся, снова перешел на высокие ноты. «На своего конька сел», — отметил про себя Сапрыгин.

Встретив взгляд матроса Сергея Иванова, Макар сказал:

— Надо всех моряков Соломбалы тщательно подготовить.

Иванов кивнул головой. Боев перевел взгляд на Сергея Глазкова и продолжил свою мысль:

— Полку тоже нельзя изолироваться. Совместный удар солдат и моряков поддержат рабочие. И надо, товарищи, следить за радио, не прозевать сигнал из Москвы от товарища Свердлова.

Он говорил так, словно уже подходил срок восстания. Это взволновало участников собрания. Всем хотелось, чтобы наступление Красной Армии началось быстрее.

«Не переборщил ли я с восстанием?» — подумал Макар, глядя на взволнованных товарищей, и рассказал о том, как военком Кузьмин поправил его во время доклада. По лицам слушателей определил — откровенное признание понравилось. Аня Матисон наклонилась сначала к Эмилии Звейниэк, потом к Кате Петровой и что-то прошептала каждой из них. И Боев обратился к ним:

— Так что вам, девушки, и всем, кто листовками занят, работы — непочатый край. Меня просили передать всем подпольщикам: распространение иностранных листовок — это личное поручение товарища Ленина. Почти все они через его руки проходят, он их подправляет, а некоторые пишет собственноручно. Владимир Ильич принимает участие и в разработке способов переправки листовок за границу, интересуется их распространением среди солдат в России. В общем, это наша главная задача. Правильно вы, Николай Евменьевич, говорили на том собрании, — заключил Боев, взглянув на Сапрыгина.

Затем он сообщил, что по указанию Ленина эвакуированные из Архангельска горком и губисполком выделили специальных организаторов и агентов по распространению листовок.

Прения были короткие. Под одобрительный шепот Теснанов отметил, что опасное задание Боев выполнил успешно. А Сапрыгин заявил:

— Одно сознание того, что мы выполняем личное задание Ленина, будет согревать нас в борьбе.

И тут же предложил темы для двух листовок — о подготовке к восстанию и призыв к мобилизованным. Участники собрания согласились с ним.

Поскольку первый состав комитета избирался на небольшом собрании, решили переизбрать его. Обсуждать кандидатуры не стали, отметив, что избранные товарищи хорошо показали себя на деле. Поэтому комитет был утвержден в прежнем составе. Его дополнили лишь моряком Ивановым. Высокий, стройный, он поднялся, чтобы все его видели. Макар крепко пожал ему руку и сказал:

— Старый мой приятель, один из тех, кто помогал мне привозить революционную литературу из Америки...

С месяц назад Макар встретил его в Соломбале. Обнялись.

— Ты все служишь, Сережа?

— Все служу, Макар. Радиотелеграфист на военном тральщике.

— Радиотелеграфист?! Здорово! С Москвой нас свяжешь.

Именно он и должен будет теперь следить за сигналом из Москвы. Так же, как и «Таймыр», радиотелеграф которого по-прежнему занят приемом сводок командования Красной Армии.

Кто-то спросил, почему о своем пути Макар ничего не сказал. Отшутился:

— Не представляет интереса. Туда ночью лезли по сугробам. В лесу сполохи жутко играли, а мы говорили себе, что это сполохи счастья. Для успокоения...

Когда пришла пора расходиться, первым покинул собрание Глазков, спешивший в полк. Раскланялся с девушками, улыбнулся Петровой:

— Извини, Катя, несостоятельного кавалера, не могу проводить.

С тех пор как Эмилия целиком переключилась на работу среди американцев, Глазков перестал быть ее «ухажером», несколько раз встречался с Катей, получая от нее листовки для солдат запасного полка.

— Приходи на свидание без опозданий, — засмеялась она.

Теснанов на несколько минут задержал членов комитета, чтобы еще раз уточнить обязанности каждого.

В тот вечер Боев впервые провожал Аню. Еще до собрания он передал девушкам привет от Зыкова и теперь подшучивал над Матисон: гляди, какая скрытная, не сказала, что у нее есть красноармеец-разведчик! Аня было рассердилась, но он поспешил успокоить:

— Я шучу, шучу, Аня! Ты молодец. Так и нужно.

Незаметно дошли до Кузнечихи. Аня пригласила Макара в дом. Эзерини приготовили ужин. Лотта с Яном, давно заметившие, что их воспитанница неравнодушна к Макару, считали его подходящим женихом: в свои 25 многое испытал. «Придет Красная Армия, свадьбу сыграем», — говорили они между собой.

Здесь не было секретов — все подпольщики. Отвечая на вопросы Яна о походе, Боев ласково посматривал на Аню и видел, как она смущается, опускает глаза и тут же поднимает их вновь, серые, с легким блеском. А говоря о своей работе, становится бойкой.

Что нового у них, в английской столовой? Аня понимает, какие новости интересуют Макара. Кое-что есть. Некоторые англичане теряют самоуверенность. Бранятся друг с другом. Нападают на тех, у кого проявляются сомнения насчет необходимости интервенции в Россию. Те огрызаются. Любопытно, что аргументы они берут из листовок, которые Аня время от времени подбрасывает в угол коридора, где офицеры обычно курят, продолжая споры, или на дорожку, ведущую в столовую.

Спорят они о поведении солдат, о падении дисциплины... На Западном фронте, дескать, что бы ни приказал, без разговора выполняли, а тут все чаще приходится прибегать к угрозам. Почему? Одни объясняют это тем, что во Франции англичане воевали с немцами, против которых давно были настроены, а тут русские — вчерашние союзники. Другие возражают: большевики — немецкие агенты, настрой против них необходимо сохранять. Третьи: но ведь вначале мы втолковывали солдатам, что на север России приехали бить немцев. Вот именно, подхватывают первые, этим и недоверие вызвали. Соврали насчет немцев, попробуй разубеди теперь солдат.

Аня сообщила, как однажды пожилой капитан заговорил о расхлябанности американских солдат, о том, что они пагубно действуют на англичан. Да и офицеры хороши. Додумались переписку с большевистскими комиссарами завести. Теперь, говорят, даже встречи устраивают. Слух о братании разносится по всему фронту и действует разлагающе.

Как-то лейтенант Вильсон, то и дело нервно пощипывающий свои черные бакенбарды, вынул из кармана листовку — одну из тех, что Аня подкинула, и убежденно произнес:

— А все-таки главное зло — вот это.

На него набросились. Уж не поддался ли он большевистской писанине? Лейтенант уклонился от прямого ответа, лишь с сожалением заявил:

— На такие листки нужно противоядие, а мы его не нашли и отыгрываемся на солдатах. Вряд ли одними наказаниями можно поднять дисциплину.

— Он недалек от истины, — выслушав Аню, с веселой улыбкой заметил Боев и в свою очередь рассказал о встрече военкома Кузьмина с американцами.

Эзерини начал рассказывать о лейтенанте Вильсоне, но Аня вспыхнула и со словами: «Дядюшка, не нужно» — убежала в свою комнату.

— Девочка, еще ребенок, — покачал Ян головой. — Тяжело ей там среди офицерья. Пристают.

Этот Вильсон был сдержан, нередко даже останавливал разошедшихся друзей. Она платила ему уважением, старалась первому принести еду, выбрать для него кусочек получше. Над ним стали подтрунивать. Как-то он задержался, все уж вышли из столовой. Она собирала посуду. Заметила, что он не сводит с нее глаз, и встревожилась. Спросила: «Вам что-нибудь принести, господин лейтенант?» «Нет, — отвечает он. — А смотрю я на тебя потому, что ты похожа на мою невесту». «Ах, вот что. Я бы такого ждать не стала». Он удивился: «Почему, мисс, разве я не красив?» Аня ему: «Внешне вы красивы, а душой жестоки». «Разве ты знаешь мою душу?» — «Знаю. Вместе со всеми вы уже принесли много горя и страданий нашим людям!» Выпалила и побежала на кухню. Испугалась, что арестуют, Лотте все рассказала. Та пожурила за несдержанность и велела выйти, извиниться. Не пришлось. Лейтенант опередил ее. «Я хочу, чтоб моя невеста была такая же умная, как ты, мисс», — сказал он.

Макар восторгался Аней. Распрощавшись, ушел, не дождался девушки. А она долго сидела, склонившись над заветной тетрадкой, которой доверяла свои тайны. Радовалась, что Макар вернулся.

Возвращение Боева из-за линии фронта благотворно сказалось на работе подпольщиков. Получив денежные средства, они пришли на помощь семьям арестованных, стали приобретать бумагу и оружие. Но важнее было другое — чувство уверенности в необходимости дела, за которое взялись, для Красной Армии, для всей Республики Советов. Люди стали собранней и тверже, зная, что скоро к ним придет помощь.

Силы подполья сконцентрировались на пропаганде и агитации, на распространении листовок. Люди, взявшиеся вручать их солдатам Антанты, не боялись трудностей, особенно после того как узнали, что призваны выполнять личное поручение Ленина, что среди листовок есть написанные им. Однако листовок было доставлено слишком мало, а газеты «The Call» («Призыв») — всего несколько экземпляров. Надо действовать наверняка, чтобы каждый экземпляр попал к читателям.

Аня решила распихать листовки в служебном помещении — часть бросить в угол коридора, часть положить на окно в туалете. А одну завернуть в газету «The Call» и вручить ее лейтенанту Вильсону. Не выдаст, пожалуй, он девушку, похожую на его невесту. Для предосторожности, конечно, не мешает потом сказать, что газету подняла на улице. Сложенную вчетверо, она спрятала ее за шторой около стола, за который обычно садится лейтенант. Все сделала, как наметила, но с газетой не получилось. Вильсон на завтрак не пришел, на его место сел другой, и, когда Аня удивленно посмотрела на него, офицеры вокруг засмеялись:

— На фронт уехал жених твой, леди!

«Леди» совсем смутилась, что еще больше развеселило офицеров. Один из них громко спросил:

— Не могу ли я заменить его, леди?

— Нет! — под общий хохот бросила она, думая о газете.

Подала котлеты и кофе, начала убирать со столов посуду. Вдруг веселый, шумный разговор прекратился. Покосившись, Аня увидела, что офицеры склонились над развернутой газетой. Поняла: кто-то отдернул штору и обнаружил газету. Вероятно, они решили, что ее забыл Вильсон, склонный к собиранию листовок. Этак еще лучше, никаких подозрений. Читайте, господа!.. Аня спокойно убирала столы. Ей был слышен голос чтеца: «Рабочие и крестьяне России... освободились от ожиревших, купающихся в золоте паразитов, которые с незапамятных времен грабили и угнетали их. То же самое должны сделать и рабочие Британии... Нам следует дерзать, дерзать и еще раз дерзать. Дерзать для того, чтобы взвился красный флаг — флаг освобождения человечества».

Ага, это читают обращение к рабочим организациям британской социалистической партии...

Госпиталь и одновременно дом отдыха для американских солдат, в котором работала Эмилия прачкой, обслуживала специальная команда. С солдатами команды у нее сложились неплохие отношения. Некоторые из них были неграмотны, она писала за них письма, знала их семейные дела, домашние невзгоды, выражала сочувствие, давала советы. Нередко беседы касались политических вопросов. По просьбе неграмотных Эмилия читала им американскую военную газету «Sentinel» («Часовой»), выходившую в Архангельске с начала года. Один солдат объяснил, что газету назвали так потому, что американцы приехали на север России не воевать, а охранять военные грузы, завезенные сюда союзниками во время войны с немцами. Более развитый Джон возразил ему: «Это говорили, когда нас везли, а тут сразу послали на фронт». Мнения разделились. Как бы не слыша спора, Эмилия стала читать статью, в которой говорилось о солдатах и сержантах, получивших боевые награды за храбрость в сражениях с «боло» (большевиками). «Вот видите, не за охрану наградили, а за участие в боях», — уличал своих оппонентов Джон.

Теперь мнение солдат стало общим: их обманули. Правда, при офицерах они его не высказывают.

Однажды, придя в прачечную, Джон смущенно сказал, что у него есть просьба к миссис:

— Покажите мне хоть одного большевика.

Она удивилась. Ведь солдат наверняка знает, как власти охотятся за большевиками, без суда бросают их в тюрьмы. Что пришло в голову Джону?

Он, увидев ее замешательство, пояснил:

— Я не разглашу тайну, клянусь! Хочу увидеть, что это за люди, почему нас заставляют их убивать.

— С одним большевиком вы уже хорошо знакомы, Джон, — сказала Эмилия.

— Как?! Где?! — воскликнул удивленный солдат.

И тогда она сказала:

— Я имею в виду себя.

Он долго смотрел на нее широко открытыми глазами, в которых удивление смешалось с уважением.

Этому солдату теперь без боязни можно вручать листовки. К тому же он чаще других приходит в прачечную за готовым бельем. Вот и сейчас, услышав шаги в коридоре, Эмилия обрадовалась — наверное, это Джон. Ошиблась. Пришел истопник Лещинский. Уже не раз во дворе она замечала его пристальный взгляд. Как-то даже подумала: не доносчик ли? Отогнала эту мысль, вспомнив, что Лещинского в Архангельск забросила, как и их, латышей, тяжелая судьба. Но что ему вдруг понадобилось в прачечной, вернее, у нее в гладильной? Поставив горячий утюг, Эмилия увидела, как тщательно он прикрыл за собой дверь.

— Слушаю вас, пан Лещинский, — суховато ответила она на приветствие поляка.

Помявшись у двери, тот подошел к столу, на котором лежало отглаженное белье, и молча полез в карман ватника. Эмилия увидела в его руке листовки.

— За печкой нашел, — тихо произнес он. — Латынь читаю, а понять не могу, что тут такое.

Эмилия взяла листовки. Их было три, одинаковых. Таких она еще не видела. Общий смысл схватила, а в подробностях разобраться мешала мысль: чистосердечен или провоцирует?

— Зачем вы принесли мне? — строго спросила и, вернув листки, взяла в руки утюг.

— Вы же знаете английский.

— Американцы получше меня переведут, пан Лещинский.

— К ним идти побоялся. Так о чем же листовки? — оглянувшись на дверь, спросил он.

— Большевики зовут солдат прекратить войну. Но советую сжечь их в печке, пан Лещинский. Иначе можете поплатиться.

Он бросил пристальный взгляд на нее и вышел. «Может, напрасно так с плеча оттолкнула? — подумала она. — Похоже, честный человек. Но кто знает, осторожность не повредит».

Дня через два пришел за бельем Джон. Покрасневший от мороза, невеселый. Обычно бойко здоровался и, увидев корзину белья, восклицал: «Ол райт!» Сегодня как-то глухо поприветствовал и сразу схватился за корзину. Явно чем-то расстроен. А ведь Эмилия ждала его: надо же браться за листовки, чего им зря на чердаке, где сушат белье, лежать... Может, он с другом своим, приехавшим с фронта на отдых, повздорил или еще что? Во всяком случае, момент для серьезного разговора неподходящий.

И как же обрадовалась она, когда на следующий день Джон явился в самом добром расположении! Без обиняков открылся. Его друг привез с фронта три листовки, самолеты «боло» сбросили. Спрятали их за трубой, чтобы в свободное время прочитать, но они куда-то исчезли, а сегодня нашлись, да еще как! На трех столах в столовой!

— Все утро с другом гадали: кто мог это сделать? Так и не смогли отгадать.

Эмилия оживилась. Наверняка это те листовки, с которыми приходил Лещинский. Но как они попали в столовую? Истопнику туда не пройти.

— А офицеры что ж, не ругаются? — спросила Эмилия.

— О, они ничего не знают. Листовки тихо переходят от солдата к солдату.

После этого случая Эмилия окончательно убедилась, что Джону можно смело вручить парочку своих листовок. На всякий случай оговорилась, что они случайно к ней попали, может, пригодятся.

Джон охотно взял листовки, и это ее обрадовало.

Что касается листовок, появившихся в столовой, то прояснилось все только вечером. Солдат-повар Джордж принес в стирку смену халатов. По возрасту он самый старший в команде и нравился ей своей сдержанностью. Однажды он вдруг спросил, знает ли Эмилия, что слово «архангел» — греческое? Да-да, в переводе оно означает: начальник ангелов. Она не знала и удивилась, откуда это ему известно. «Я ж по национальности грек»... Кто только не населяет Америку!

После случая с шеф-поваром Робертом, получившим от нее затрещину вместо поцелуя, Джордж прибежал к ней, задыхаясь от смеха:

— Здорово дерешься, май бэби! Глаз у шефа посинел, я за примочкой к Лонглею ходил.

Эмилию тогда поразило: как это Роберт не скрыл происшедшего?

— Не обижайся на него, май бэби, — добродушно ответил на ее недоумение Джордж. — В общем он неплохой парень, хотя и хороший ловелас.

Сейчас, произнеся свое обычное: «Хэллоу, май бэби», Джордж замолк, поглаживая пальцами подбородок, словно там была борода. Неожиданно стал нахваливать Лещинского, который вчера подошел к нему и вручил три листовки «боло». Джордж взял их и подложил на столы. Рассказывая, он смотрел на Эмилию, не понимая, чему она так удивилась.

Едва Джордж ушел, она побежала в подвал истопника. Лещинский стоял, опершись на железную кочергу.

— Товарищ Лещинский, — задыхаясь, произнесла она. — Извините меня... Солдаты читают ваши листовки. Спасибо.

Тронутый больше всего обращением «товарищ», он с улыбкой посмотрел на ее протянутую руку.

— У меня грязные, — смущенно произнес, не подавая руки.

— Что вы, руки у вас самые чистые!

Немного погодя спросила:

— Как же вы не побоялись?

— Джордж хоть и американец, но по национальности грек. Я и рассудил: европейская кровь, не подведет. А в топку бросать не схотел.

Она поняла: намек на ее совет. И объяснила:

— Это я из предосторожности, товарищ Лещинский.

Завязался откровенный разговор. Лещинский вынул из щели книжечку. Эмилия прочла: «Устав РКП(б)».

— Так вы партийный?

— Собирался вступить, да иноземцы помешали.

Так у Эмилии появилась опора. На пользу пошло и примирение с Робертом. По совету Джорджа Эмилия пошла к шефу на кухню и извинилась, объяснив, что она не мисс, а миссис и любит своего мужа. Конечно, виновата она, сразу должна была сказать, а не улыбаться на танцах. Шефу явно польстило это объяснение да еще в присутствии подчиненного.

Идя на примирение с Робертом, задумала добиться его помощи пленным красноармейцам, которых ежедневно приводят сюда колоть дрова, подносить воду, чистить двор и места общего пользования. Их немного, человек пять-шесть, они настолько истощены, что страшно смотреть. Среди них она ни за что не узнала бы Черепанова, бывшего соседа по квартире, если б он сам не заговорил с ней.

Кроме нее в прачечной работали еще две пожилые женщины. Втроем они сговорились отдавать пленным одну порцию обеда, получаемого ими на кухне. Зная об этом, Джордж наливал им чуть ли не двойные порции. Пробовал передавать им и остатки пищи, но оглядывался — шеф щепетилен, может поднять шум, тогда всякие возможности закроются. Посоветовал познакомить шефа с женщиной, которая могла бы растопить его сердце. Вечера танцев в клубе Красного креста привлекают к проходной немало девушек. Но пройти им сюда не просто. На днях одна смазливая молодая женщина попросила Эмилию провести ее на танцы. Эта наверняка придется ему по вкусу.

Расчет оправдался. Роберт протанцевал с нею весь вечер. На другой день он благодарил Эмилию за доставленное удовольствие. Воспользовавшись его благодушным настроением, она заговорила о дровах, которые плохо колются. Он согласился — из-за дров у него нередко нарушается ритм варки пищи. Разговор шел во дворе, на виду у работавших там красноармейцев. Пленные еле двигались, один, взмахнув топором, упал.

— Видите, как они истощены, — показала Эмилия на пленных, поднимавших товарища. И отважилась попросить кухонные остатки. — Я подкормлю их, и они будут работать лучше.

Тряхнув головой, шеф-повар задумался, потом сказал, что в конце дня она может забирать остатки пищи и употреблять их как ей заблагорассудится.

— Но я об этом ничего не знаю. Поняла?

— Разумеется, шеф, разумеется.

Пленные получили поддержку — каждый день за углом прачечной они находили корзину с пищей. Дело, казалось, было улажено. Но однажды к Эмилии заглянул Морис Либерман — задумчивый солдат с черными вьющимися волосами. Печально взглянув на нее, он сказал, что его друг обижен на Эмилию за то, что она отказалась познакомить его, как Роберта, с хорошей девушкой.

— Боюсь, не донес бы капитану, — сказал Морис, — что вы кормите пленных.

Вскоре действительно ее вызвал начальник госпиталя капитан Гринлиф и строго заговорил о ее связях с «боло». Именно так он склонен расценивать ее передачи продуктов пленным. Эмилия всплеснула руками:

— Какие это большевики, горе одно. Подкармливая их, я о деле забочусь...

И она объяснила, что пленные теперь работают лучше и обеспечивают господам американцам хороший отдых после боев. Ее тревожило, чтоб капитан не узнал о Роберте.

— От своего обеда я отрываю, понимаете? Лишь бы получше дров накололи...

Заранее подготовленный аргумент сбил с толку капитана, и он заговорил о другом, спросил, почему она так льнет к солдатам обслуживающей команды? Эмилия сделала обиженный вид:

— Что вы, господин капитан! У меня муж, солдат автодивизиона.

Наверняка капитан должен знать, какой надежный этот дивизион — в него отбирали только верных служак. Неужели пронюхал что о листовках? Вряд ли. Наверное, не раз видел ее в кругу солдат после работы. Спокойно добавила:

— Они приходят с разными просьбами. То письмо им напиши, то адрес на конверте, то «Сентинэл» почитай. Я и сочла своим долгом помогать им. Но если капитана это волнует, прошу оградить меня от солдатских просьб. Мне же легче станет: после работы сразу домой.

В дверь постучали, вошла группа солдат. Впереди Джон. «Наверное, он поднял», — отметила Эмилия, поняв, что они пришли на выручку. Джон стал хвалить Эмилию. Стирает «ол райт» и на услуги щедра. Другие солдаты поддакивали, приводили факты ее заботливости.

Капитан отпустил Эмилию, но предупредил:

— Учти, чтоб все было в порядке...

Она продолжала брать на кухне куски хлеба, остатки овощных и мясных продуктов. Только корзину ставила теперь не за углом, а выносила к помойке, предупредив об этом Черепанова. Так безопасней. Листовки же она и до этого солдатам не читала, чтоб не вызвать подозрений, а поручала это Джону.

Сегодня, когда он внес в прачечную белье, Эмилия передала ему газету «The Call» и десять листовок.

— Зачем так много, миссис? — спросил он. — Нам и одной хватит.

— Я полагала, Джон, а вдруг вы захотите познакомить с листовками отдыхающих у нас и в Смоленских казармах?

Прежде чем сказать свое «ол райт», он на минуту задумался. К вечеру забежал. Стал хвалить газету «The Call».

— Ол райт, настоящая правда в ней. Почитали мы, и я подсунул ее тем, — кивнул он в сторону основного корпуса. — Вместе с листовками. К ним ходят гости из казарм.

При чтении газеты и листовок они увидели, что все это напечатано в Москве, и заспорили: как же могли их сюда переправить?

— Объясните, миссис Эмилия.

Выразительные глаза ее потеряли приветливость, брови нахмурились, руки прижались к груди, словно она защищалась.

— Не сердись, Джон. Это тайна, о которой узнают лишь после войны. Знай, что доставка листовок из Москвы — страшно трудное дело.

Он извинился за бестактный вопрос.

Приспосабливались к обстановке и другие распространители. Александр Золотарев, работавший писарем в штабе английских войск, незаметно рассовал листовки в пачки иностранных газет. Вскоре услышал беготню в коридоре, хлопанье дверьми, крики.

Русский офицер-переводчик, принесший очередное распоряжение штабу Марушевского, не сразу подал ему бумагу для переписывания. С усмешкой проговорил:

— Все нас ругают: с большевистскими листовками не можем покончить в войсках, а у самих... Шутка ли, в главном штабе! Сам генерал Айронсайд как ошпаренный выскочил из кабинета с листовкой в руке, угрожающе размахивая ею...

Стоявший навытяжку перед офицером Золотарев не знал, что ему делать — выражать сочувствие англичанам или злорадствовать... Предпочел промолчать, делая вид, что не понял, о чем идет речь. Получив распоряжение переписать приказание, не спеша заскрипел пером.

Портовый грузчик Франц Антынь наладил отношения с английскими и французскими охранниками. Помогло ему знание немецкого языка. Он пользовался симпатией у солдат, с которыми в минуты отдыха и после смены заговаривал, жалуясь на немцев, из-за которых вынужден был покинуть родную Латвию. Видя в нем бывшего солдата, охранники рассказывали ему о родных местах. Постепенно подходили и к причине невзгод, обрушившихся на людей.

Несмотря на расположение к нему охранников, Франц не решался вручать листовки прямо в руки. Зачем рисковать? Лучше незаметно оставить в тех местах, где бывают солдаты. Проверил: как правило, все листовки находят своих читателей. Видел, иные прятали их в карманы. А влияние листовок ощущалось в разговорах.

Антынь прикидывался простачком, разводил руками, говоря о большевиках. Царя сбросили, это они молодцы, а дальше что, кто их знает. Солдаты стали его направлять: а фабрики и заводы разве у капиталистов не отняли? «Да, это верно, отняли, — отвечал Антынь. — Рабочих хозяевами сделали». «Так это ж очень много!» — утверждали солдаты. А один из них, пожилой француз, заверял: «Нашу Парижскую коммуну повторили ваши большевики». «Похоже, что так, — соглашался Антынь. — Коммуну немцы задушили, а против большевиков выступила вся Антанта». Француз молча задымил сигаретой, не решаясь на прямое осуждение. Но по лицу видно было — мысль его работала в нужном направлении. А это — главное.

Слушая рассказы об успешном распространении листовок среди иностранных солдат, Теснанов довольно поглаживал усы. Пока идет все хорошо. Брожение в умах иностранных солдат вызывают листовки. Возбужденные разговоры ведут они между собой, пристают к офицерам с вопросами. На днях Петров и Сапрыгин отметили это как большой успех.

— Пожалуй, это сильнее бомб, которыми вы намеревались закидать офицерское собрание, а? — шутя сказал Петров Закемовскому и Боеву.

— Теперь видим: листовки сильнее, — ответил Макар.

— Куда мощнее от них взрыв может грянуть! — добавил Сергей.

Он всецело отдался работе в типографии. Со Склепиным разработал план выноса «Бостонки» из подвала штаба. Одну-две детали Иван выбрасывал из окна во двор, а после работы незаметно подбирал. Так день за днем все части и оказались на вышке. Здесь машину собрали, установили и опробовали. В штабной типографии Иван сумел сделать круглую печать со словами: «Комитет Российской Коммунистической партии большевиков».

На «смотрины» пришел и Теснанов.

— Ждем Николая Евменьевича, — сказал Закемовский.

Пока говорили, показался Сапрыгин. Он принес текст листовки «Обращение к мобилизуемым», который написал вместе с Петровым. Прочитал друзьям. Текст понравился. Сразу видно, что нужно делать людям призывного возраста.

— Ну-ка еще раз прочти, Николай Евменьевич, про мобилизацию, — попросил Теснанов.

Сапрыгин повторил: «И вот снова мобилизация! Сотни нас, призывных, будут оторваны от мирного труда, от своих семей, заперты в казармы, а потом брошены в братоубийственную борьбу, в которой мы будем гибнуть во славу международного капитала и наших монархистов, наших тиранов.

Нет, товарищи, довольно обмана! Мы уже поняли коварные, жестокие замыслы наших врагов, им не удастся натравить нас на советских рабочих и крестьян.

Но силы наши не следует растрачивать преждевременно, не нужно пока выступать открыто, на что, наверное, рассчитывает мобилизующая нас подлая шайка. Не будем поддаваться их провокации!

Мы явимся на призыв, возьмем винтовки в руки, но не для того, чтобы воевать с нашими братьями из Советской России, а только для того, чтобы в нужный момент помочь им в борьбе с общим врагом!»

— Хорошо. Печатайте!

— Сначала набрать надо, Карл Иоганнович, — в шутку сказал Сергей.

— Ну это уж вам видней, что сначала, а что потом. Будем готовиться к ее распространению.

Сделали первоначальную наметку — куда направить листовку и кто это сделает. На призывные пункты могут подбросить дети подпольщиков или сами призывники. Важно охватить все районы города — центр, Маймаксу, Соломбалу, Экономию и ближайшие деревни. Нужно забросить листовку в тюрьмы и лагеря. Прошел слух, что и оттуда хотят набирать в армию, — пусть и там знают, как надо действовать мобилизованным. В лагерь на Кегострове доставит Близнина, в тюрьмы — заключенные, которых выводят на различные работы, в запасной полк — Глазков, Федорович и Гурьев, недавно мобилизованные, в штаб Марушевского — Склепин и столяр штабной мастерской Груничев, в артдивизион — Поздеев, в автодивизион — Сывороткин, Чуев и Звейниэк. Обо всех других подразделениях позаботятся связные Аншуков, Печинин, Богданов.

— Итого тысячи три нужно, — прикинул Теснанов.

— Отшлепаем, — заверил Сергей.

И вот сделан первый оттиск. Обеими руками он поднял листок. Все сгрудились вокруг него, разглядывали типографские строки. С гордостью смотрели на печать, стоявшую в конце. Хорошо придумали — поставить печать вместо подписи. Крепче получается.

Печатали Закемовский и Юрченков довольно долго. Поначалу легкая на ходу, «Бостонка» скоро утомляла. Может, оттого, что после каждого оттиска приходилось останавливаться, чтобы уменьшить гул, создаваемый движущимися талерами. Ведь по соседству — полицейский участок.

Оставалось еще с тысячу экземпляров, когда услышали, что по лестнице кто-то поднимается. Печатники затихли. Юрченков схватил железный ломик. Закемовский с наганом кинулся к оконцу. И тотчас успокоил: свои.

Вошел Склепин. Встретили его весело:

— Нашего полку прибыло! Давай-ка погрейся, Иван Михайлович.

Склепин снял шинель, не спеша расправил усы, освобождая их от льдинок, осуждающе сказал:

— У вас и охраны никакой не выставлено.

— Считаем хуже, когда человек там будет торчать, — пояснил Закемовский. — Решили так: если кто из полицейских проявит любопытство и пожалует к нам, прикончить «гостя» и сматываться.

Склепин усмехнулся и, приложив листок бумаги к набору, подал на себя рукоятку. Работал он плавно и расчетливо. Обеими руками подхватывал чистый листок из стопки, клал на талер, тискал и вынимал.

Первая печатная листовка, которую с нетерпением ждали распространители, вышла в свет.

Взяла несколько экземпляров и Эмилия. Вынесла корзину с остатками пищи к помойке и медленно возвращалась в дом. Поджидала Черепанова, ежась от мороза, который после жаркой прачечной казался особенно сильным.

— На дне корзины листовки, — тихо сказала она, когда тот приблизился. — Познакомьте свою группу и раздайте в тюрьме.

Она нырнула в свой полуподвал, думая о том, как много скажет листовка пленным. На днях Черепанов говорил ей, что люди помышляют о побеге. Хотели сорганизоваться, но тюремные начальники часто меняют состав группы, оставляя его за старшего. Ему хочется возглавить побег. Эмилия обещала дать адреса, где беглецы могут укрыться. Пусть только Черепанов скажет, когда все будет готово. Причем побег лучше совершить не отсюда, а с улицы, когда их поведет солдат из тюремной охраны.

Так посоветовал Теснанов, понимая, что побег трех-четырех пленных может разрушить связи с американской командой, поскольку ее наверняка накажут.

Карла Иоганновича пригласил к себе председатель губпрофсовета Бечин. Обычно он сам заходит к своему заместителю или секретарю Цейтлину. Теснанов при этом ухмыляется: играет председатель в демократию...

В кабинете председателя Теснанов увидел Цейтлина, занявшего место Диатоловича, умершего в тюрьме. Догадался, что предстоит не служебный разговор. И не ошибся. Бечин заговорил о предстоящем празднике — второй годовщине Февральской революции. Меньшевики намечают провести митинг.

— Вы будете участвовать? — спросил Бечин.

Было ясно, что под «вы» подразумеваются большевики. Скрывать пет смысла: и Бечин и Цейтлин хорошо знали почти всех большевиков.

— Посоветуюсь. Но мне кажется, митинг — это самоубийство.

— Ну, не надо так громко, — сказал Бечин.

А Цейтлин объяснил:

— Это будет не подпольный митинг, мы получили разрешение властей.

Бечин протянул несколько исписанных листков:

— Предлагаем проект листовки к празднику.

Теснанов взял листок для обсуждения.

В тот же день в чайной, где обычно встречались члены комитета, он сообщил о предложении меньшевиков. Решили на митинг пойти, но не выступать. Меньшевистскую листовку отвергли — чересчур велика и расплывчата. Петров и Сапрыгин уже написали текст своей листовки, призывавшей быть готовыми к восстанию, но не начинать его без сигнала.

Дружно стекались люди на судостроительный завод, где был назначен митинг. Теснанов на глазок определил: не меньше тысячи человек собралось. Только организаторов почему-то нет.

Вышедший на трибуну Цейтлин объявил, что ораторы участвуют в земском городском совещании, они вот-вот прибудут и обо всем доложат рабочим. Еще в сентябре прошлого года образовался стачечный комитет во главе с Виктором Тищенко. В прошлом матрос, участник революционного движения, он стал работником типографии. Рабочие бастовали еще несколько месяцев. «За легальное существование рабочих профсоюзов!», «За возвращение всех арестованных!», «За ликвидацию тюремных застенков!» — под такими лозунгами развернулось рабочее движение в условиях интервенции.

Сам Чайковский оказался между молотом и наковальней. С одной стороны, как народный социалист, он пытался играть в демократию, с другой — надо было выполнять требование хозяев. И вот сегодня собрал руководителей профсоюзов и стачкома, чтобы положить конец забастовкам.

Однако профсоюзники принялись убеждать главу правительства, что рабочие лишились всяких прав, что ими переполнены тюрьмы, они гибнут на Мудьюге.

Ни о чем не договорившись, профсоюзники и стачком демонстративно покинули совещание и примчались на митинг.

Разгоряченные ораторы осуждали правительство в даже власть интервентов. Теснанов качал головой: речи речами, но они не заменят терпеливой, вдумчивой работы.

Не думал Карл, что этот митинг, эти речи круто изменят и его судьбу...

На следующий день, как всегда, пришел на работу. Время уже давно вышло, а председатель и секретарь еще не появлялись. Вскоре один из служащих принес новость: все ораторы, выступавшие на митинге, — Цейтлин, Клюев, Наволочный, Тищенко — и все члены стачкома арестованы. Скрыться сумел лишь Бечин.

Несколько минут Карл Иоганнович сидел в раздумье. Повертев газету «Возрождение Севера», остановился на передовой статье: «У нас один враг — это большевики, всякие внутренние распри мешают борьбе с этим врагом. Никаких выступлений. Никаких самочинных демонстраций. Все на защиту фронта!»

Что ж, это не ново. Пекутся о единстве, боятся демонстраций, оправдывают аресты. А все-таки, каковы же будут последствия? Очевидно, на допросах станут обвинять арестованных в издании листовок, а те, отрицая, могут указать на истинных издателей. Хотя и не всех знают, но кое-кого назвать смогут. И прежде всего его, Теснанова. Но старался отогнать черные мысли: ведь никого же не выдал Диатолович...

Итак, во главе профсоюзов теперь два большевика: в союзе архитектурно-строительных рабочих Дмитрий Прокашев и в губпрофсоюзс он, Теснанов. Надо посоветоваться с членами комитета, стоит ли организовать довыборы, чтобы воспользоваться случаем и выдвинуть своих людей?

Не откладывая, на обеде в чайной перекинулся словом-другим с членами комитета. Большинство — против. Нужно обождать, вряд ли контрразведка остановится на произведенных арестах. Известно, что Бечина усиленно разыскивают. Всеми силами надо распространять листовку, предостерегающую от преждевременного восстания. Не исключено, что арест профсоюзных руководителей и стачкома может вызвать волнения рабочих, что повлечет за собой новую волну арестов.

Несколько иного взгляда придерживался Макар Боев. Он уже успел через «Таймыр» передать в Вологду шифрованную радиограмму. Ему казалось, что вот-вот последует сигнал от Свердлова.

— Торопиться с охлаждающей листовкой не стоит, — заявил он.

— Листовка не охлаждает, — возразил Теснанов. — Она призывает быть наготове и ждать сигнала.

После обеда к Теснанову зашел Рязанов с неотложным вопросом: его супруга Клавдия Близнина готовит побег из кегостровского лагеря. Более десяти бывших красноармейцев верят медицинской сестре; надо продумать, у кого приютить беглецов на несколько дней. Тем временем подпольщики из военно-регистрационного отдела сделают пропуска, с которыми освобожденных из лагеря можно будет переправить через линию фронта.

— Давай прикинем, Николай Михайлович, — сказал Теснанов.

Распределив будущих беглецов по квартирам, они договорились, кому обойти их, чтобы предупредить хозяев. А список на пропуска надлежало вручить Пухову или Шереметьеву. Под видом регистрации в военный контроль Рязанов пойдет сам.

Теснанов переключился на распространение тиража листовок. Занимаются этим опытные люди, но практика все усложняется. Ищейки шныряют повсюду. На сегодня помимо предприятий намечено еще два пункта — цирк и кинематограф.

К концу дня стало известно, что Бечин выслежен и заключен в тюрьму. Теснанова, что бы он ни делал, не покидало тревожное чувство. Он закрылся в кабинете и пересчитал деньги партийной кассы. За истекшие две недели сумма, доставленная Боевым из Вологды, почти убыла. Основное пошло на поддержку семей арестованных, на типографские расходы. Но и небольшие деньги держать в профсовете опасно.

После работы Карл Иоганнович зашел к Матисон и оставил ей деньги с наказом передать их Боеву или Сапрыгину.

— Как у тебя с русскими листовками, Аня?

Матисон объяснила, что полученные экземпляры она передала Эмилии Звейниэк и Кате Петровой.

...Перед тем как пойти домой, Эмилия постояла у забора автодивизиона. В этот час муж обычно выходит из гаража, заметит, поймет, что нужен, и найдет возможность забежать, хотя сегодня солдат и ведут в цирк. Так и есть. Андрей показался, улыбнулся ей издали, мол, все понял. Хороший у нее муж. Правда, он не в партии, как она, но предан революции до самозабвения. Мать у него участница революции 1905 года в Риге. Служил электриком на ледоколе «Илья Муромец».

Когда пришли интервенты, его мобилизовали в белую армию, включили в стрелковый батальон, но потом, как электрика и умеющего водить машину, перевели в автодивизион. Вначале он было загрустил. Дивизион все чаще стали выводить на улицы, нести патрульную службу, запугивать людей гулом моторов и ревом сирен. «Понимаешь, Миля, я ж самый настоящий канчар»[14] — с тяжелым вздохом как-то сказал он. Эмилия успокоила: «Мне тоже несладко возиться с бельем врагов... Однако, Андрюша, везде можно служить революции». И приобщила его к распространению листовок. Теперь не хнычет. Подружился с Виктором Чуевым.

В заборе Андрей проделал прикрываемую доской дыру, через которую часто проходит домой. Воспользовался ею и сейчас. Узнав от Эмилии, в чем дело, засунул листовки за пазуху:

— Хороший будет финал циркового представления!

На второй день рассказал жене, как все прошло. Часть листовок он отдал надежным ребятам, остальные оставил у себя. Еще до начала представления подглядел, где находится распределительный щит с пробками, а перед концом нырнул в узкий коридор. Вывернуть пробки ему, электрику, — плевое дело. Зал погрузился во тьму. Выскочив из коридора, Андрей бросил листовки так, чтобы они разлетелись пошире. То же самое сделали и его друзья.

А Катя с Володей пошли в кинематограф «Мулен Руж». У обоих за пазухой по пачке листовок. Операцию разработали дома. Отец с Сапрыгиным подсказали, как лучше. Едва погасили свет, сестра поднялась в левое крыло бельэтажа, а брат — в правое. Огляделись. В темноте не так опасно разбрасывать. Внимание зрителей обращено на экран. Хорошо. Катя бесшумно пробралась к перилам, облокотилась левой рукой, подперев голову, вроде картину смотрит, а правой подхватила за пазухой несколько листовок и слегка подбросила их, заметив, как блеснули они при свете экрана, плавно опускаясь в темный зал.

Выждала чуть и пошла дальше. В новом месте приникла к перилам, опять бросила. Еще на один разок осталось. Осмелела. Под треск аппарата и игру пианистки, сопровождавшей картину, шаги не слышны. Спокойно двинулась вперед. Торопиться уже нечего. Выбрала удобный момент и пустила лететь остатки. Затем стала смотреть картину. Из Америки привезли. Вроде бы вора какого ловят, по улицам полицейские несутся, палят из пистолетов. Какой-то джентльмен летит вверх тормашками, шляпа его катится по мостовой. Публика хохочет, а Катя задумалась.

Отец с Сапрыгиным расспрашивали во всех подробностях. Володя сообщил о происшедшей заминке. Два раза кинул нормально, а в третий...

— Только замахнулся, а тип, у которого я за спиной оказался, голову ко мне поворачивает. Как шилом его кольнуло.

— И что же ты?

— Мгновенно руку с листовками под мышку сунул и на экран уставился. Тип тоже повернулся туда. Тогда я незаметно отошел подальше и там бросил их вниз. Дождался, когда свет включили, люди стали выходить. Осмотрел зал — ни одной листовки не видно.

— Чисто сработали, ничего не скажешь, — проговорил Сапрыгин и принялся набивать свою трубку.

Порадовала Карла его семья. Жена давно уже смастерила на бандаже карманы для денег, полученных от пожертвований. В этих карманах она разносила деньги по семьям арестованных. А сегодня прихватила еще и несколько листовок. На руках у нее запеленутый Павлик.

Так что и на улице у меня работа, — улыбнулась жена.

Карл обнял ее:

— Милая Маруша, счастье мое!

Он взял на руки сына, пошел с ним по комнате, приговаривая:

Ах ты большевичонок мой подпольный. С пеленок — участник борьбы, маскировочка мамина.

Сын издал какие-то звуки.

— Маруша, смотри, понимает!

Довольная жена припала к плечу мужа, и оба засмеялись.

Пришли его сыновья от первого брака.

— Папа! А мы с Витей четыре листовочки подбросили, — бодро доложил Леон.

Отец погладил их по головкам.

— Молодцы. Только вы осторожней, как я учил.

Утром город охватило волнение, пошли разговоры о неуловимом комитете. Во вражеских канцеляриях поднялся переполох.

В БОРЬБЕ С КОНТРРАЗВЕДКОЙ

Докладывая Торнхиллу об аресте Бечина, начальник военного контроля Рындин рассчитывал на благодарность, но получил упрек: большевики в городе совсем распустились. Рындин попытался было объяснить, что митинг проводили меньшевики, то есть социалисты западного типа, но Торнхилл не стал вдаваться в подробности. Кивнул на кресло, стоявшее напротив. Усаживаясь, Рындин поежился под злым взглядом своего начальника. С некоторых пор Рындин стал разочаровываться в Интеллидженс сервис, перед которой ранее преклонялся, считая ее умнейшей контрразведкой мира.

— Записывайте! — высокомерно произнес Торнхилл и затянулся сигарой. — Ваши неотложные задачи: во- первых, произвести обыски в профсоюзах. — Сделав паузу, подчеркнул: — Немедленно! Во-вторых, еще раз профильтровать все городские учреждения, включая и возглавляемый вами военный контроль. — При последних словах Рындин настороженно взглянул на полковника: что это — недоверие? Но Торнхилл не давал времени на размышления. — В-третьих, встряхнуть агентурную сеть, за бездеятельность денег не платить. В-четвертых... Впрочем, далее можно не записывать. — Поглядел прямо в глаза смущенному Рындину и спросил: — Почему так мало ловите беглецов из тюрем? Я уже требовал найти, куда ведут следы.

Рындин заговорил о рабочих домах Соломбалы, Экономии, Исакогорки, где беглецы находят укрытие чуть не в каждом доме, о безбрежном северном лесе с волчьими тропами...

— А вам не приходила мысль, — не дожидаясь конца объяснений, резко спросил Торнхилл, — что первый приют беглецы находят в вашем отделе?

Рындин покраснел от негодования, вызванного столь наглым, как ему показалось, вопросом, но сдержанно ответил:

— Господин полковник, деятельность моего отдела лучше всего видна в тюрьмах, набитых, как вы знаете, до отказа...

Однако эти слова не произвели никакого впечатления на англичанина, который долго разглядывал какую-то бумажку, а потом объявил:

— Вот этот пропуск выдан вашим отделом и оказался у пойманного беглеца.

Полковник передал его Рындину и, пока тот разглядывал пропуск, вынул из стола несколько листовок.

— Убедились?

— Да. Я разберусь, как это могло случ...

И запнулся, увидев в руках англичанина хорошо знакомые ему листовки. Куда повернет полковник? Тот ткнул пальцем в круглую печать, стоявшую на листовках. О ней заходил разговор и раньше. Рындин считает, что эта печать — подделка. Все большевики, занимавшие важные посты, сбежали, опубликовав свое обращение. Более мелкие чины в Архангельске и на периферии давно арестованы. Печать с надписью «Комитет Российской коммунистической партии большевиков» скорее всего сделана с целью увлечь контрразведку в сторону бесплодного поиска.

— Мои ребята установили, — сказал Торнхилл, — что шрифт этой печати находится в типографии русского штаба войск. Потрудитесь установить, кто ее сделал.

Сообщение так ошеломило Рындина, что он не сразу заметил — полковник встал, давая понять, что разговор окончен.

Взбешенным вернулся в отдел. Начал вызывать агентов. Первым пригласил Пташку. За небольшой срок этот агент сумел выявить ряд просоветски настроенных лиц, затевая с ними провокационные разговоры в очередях у магазинов. Теперь ему предстояло стать учеником наборщика в штабной типографии. Верно, в штабе есть и другие провокаторы, но работают они неудовлетворительно: до сих пор не установили, кто же похитил карту с нанесенной обстановкой.

Инструктаж агентов не заглушил мысли об отделе — прозрачный намек Торнхилла тревожил. Рындин перебирал в памяти своих людей, затрудняясь остановиться на ком-либо. Кажется, все служат верно. Однако показанный Торнхиллом пропуск — серьезная улика. Некоторое время на выдаче пропусков был матрос Изюмов. При организации славяно-британского батальона он одним из первых пожелал вступить в него, и Рындин уважил просьбу подчиненного. Правда, рота, в которую попал Изюмов, перешла к красным, но ведь это могло произойти и помимо желания одиночек... В отделе еще есть бывшие матросы, такие, как Григорий Пухов, Петр Шереметьев, но и о них ничего плохого не скажешь.

...Петр Шереметьев, найдя предлог, с трудом выскользнул из дома контрразведки, чтобы зайти на почту. В каморке Закемовского рассказал: никогда таким злым не видели начальника, каким он вернулся из английской контрразведки. Вызывает по одному, дает взбучки.

— Предупреди, Сергей, профсоюзы: сегодня после чрезвычайного заседания городской думы начнутся обыски. И еще учти: в штабную типографию Рындин послал агента.

Сергей крепче сжал пальцы рук: опасность на пороге.

— У вас-то как, Петя?

— Тревожно и у нас. Рындин что-то подозревает. Приголубил некоего Бзыкина, бывшего студента. Скользкий тип. Шастает по комнатам отдела, напрашивается в друзья. Нудно зудит. Как овод у коровьего хвоста. Я иначе и не называю его, как бзык.

— Нехай зудит, какая беда от этого?

— Боюсь, не провокатор ли. Предупреждал Пухова, а у Гришки в голове не укладывается такое.

— Отчего это?

— Больно литературу любит, а Бзыкин — хороший чтец. Фета и других поэтов декламирует эффектно. Вот и сдружились. Гриша, правда, в наши дела его не вводит, но уверяет, что из него со временем выйдет подпольщик.

«Недобрые вести принес», — подумал Сергей, проводив военконтролевца. Под видом уточнения подписки он тотчас решил сходить к Теснанову и Прокашеву. Не сомневался, что никаких улик у них нет, осторожные это люди, но предупреждение не повредит. Однако ни того, ни другого на месте не оказалось: обоих пригласили на заседание городской управы. Неужели специально подстроили?

Удалось поговорить лишь со Склепиным. Удивился Иван:

— Таким ягненком прикинулся этот Пташка. Дескать, мобилизовали, хочет печатному ремеслу обучиться. Я и пожалел его.

...В то время как Шереметьев высказывал опасения Закемовскому, Бзыкин сидел в кабинете начальника, информируя его о своих наблюдениях. Уже не раз замечал, как Пухов и Шереметьев о чем-то тихо переговариваются. Стоит подойти — замолкают. Не будь Рындин взбудоражен Торнхиллом, он, может, и не так остро отреагировал бы на эту деталь. Мало ли о чем могут разговаривать два молодых друга. Теперь же у него возникло подозрение. Нелишне применить провокацию. Хотя бы с пропуском. У Бзыкина-де дружок был арестован, сбежал из тюрьмы, на несколько дней укрылся у надежных людей. Что посоветует ему Пухов? Ведь Бзыкин считает его порядочным человеком, потому и доверил ему тайну...

Впрочем, чересчур большая откровенность может насторожить Пухова. Для начала удобней подбросить что-то другое, попроще. Скажем, выразить жалость к Бечину, которого он хорошо знал. Ну а потом уж «доверить» тайну о друге беглеце.

На прием к Рындину попросился Пухов. Подумал, что тот пришел с доносом на Бзыкина, и уже прикидывал, что сказать в ответ. Однако услышал просьбу подписать служебную бумагу.

Рындин с минуту смотрел ему в глаза, потом многозначительно сказал:

— Я хотел бы поговорить с вами по исключительно важному и вместе с тем деликатному делу... — Умышленно оборвал речь, заметив удивленный взгляд матроса. Григорий действительно насторожился, прикидывая, куда клонит начальник. Тот, постучав пальцами о стол, сказал: — Я решил поручить вам обыск губпрофсовета. Возьмите двух-трех человек. Бзыкина можно, бойкий на перо, акт составит.

На сердце у Пухова отлегло. Не такое уж это важное и деликатное дело. Небось, Закемовский предупредил Теснанова. Так что обыск безобиден.

И в самом деле, осмотр комнат, шкафов и столов ничего не дал. Вот только чердак... Угораздило Бзыкина туда слазить с одним сотрудником. Восемь винтовок раскопали там. Пришлось заактировать. Правда, Теснанов без тени тревоги объяснил, что винтовки, наверно, припасали рабочие, когда готовились к свержению царя. По виду оно так и есть, не меньше года лежали. Пухов вставил в акт и то, что Теснанов в губпрофсовете недавно, поэтому никакой причастности к винтовкам не имеет. Бзыкин поддержал его.

Тем не менее Рындин долго крутил акт, строго спросил Пухова:

— Вы уверены в этом?

— Да.

У Бзыкина потом выяснил подробности:

— Акт писал ты?

— Под диктовку Пухова, господин подполковник.

Отпустив агента, Рындин разорвал акт. Ерунда! Какую оценку дать фактам — в его власти. «Никуда этот одноглазый Теснанов от меня не денется».

Предложил установить строжайший надзор за зданием губпрофсовета, за квартирами его руководителей. От обысков пока воздержаться. Дать понять профсоюзникам, что налет на губсовет связан с арестом Бечина. Пусть расслабятся, легче будет застать врасплох. Сейчас Рындин поглощен одним — как можно шире раскинуть сети и встряхнуть агентов. Причем не только тех, что действуют в городе, но и заброшенных в тюрьмы. Тюремным агентам обещано: выйдет на волю и получит награды в первую очередь тот, кто добудет сведения о подпольщиках.

Одному агенту устроили «побег» из тюрьмы. Это в помощь Бзыкину, все более открывавшемуся перед Пуховым. Бзыкин назвал ему даже адрес, где укрылся «беглец», показал поддельный пропуск и сообщил, что его подшефный благополучно покинул город.

У Пухова не оставалось сомнений насчет верности Бзыкина. И он поверил окончательно, когда тот шепнул, что достал с десяток листовок, хочет передать их в первый полк, но боится, как бы не выдал солдат, с которым он только недавно познакомился.

— Матовый ход сделан, — объявил Бзыкин Рындину после того, как от имени Пухова передал листовки Глазкову. — Дело за обещанным вознаграждением.

Рындин медлил, просил выявить новых подпольщиков, тогда, мол, прибавит, не поскупится. Он был доволен студентом, жаждущим денег, и пока не говорил ему, что для отвода глаз его тоже придется арестовать и в тюрьме ему предстоит выдавать себя за активного борца-подпольщика.

Выжидательная тактика Рындина кое-что дала, но далеко не то, на что он рассчитывал. День ото дня все большие неприятности доставляют проклятые листовки. Они появляются в увеселительных и служебных помещениях, на улицах и площадях. Их регулярно находят и штабах русских и союзнических войск. Последние — компетенция Торнхилла, пусть расхлебывает сам, откуда берутся иностранные листовки...

На Соборной площади по заданию генерала Марушевского выставили огромную карту, на которой цветными карандашами стали отмечать отступление большевистских войск на восточном фронте. Нужное дело! Каждый день около нее толпятся люди. Успехи Колчака заставляют задуматься многих. Но даже тут нашлись любители — слово «брехня» стали подклеивать. Выставили дневной пост, не помогло. Надо вводить круглосуточный, а где взять людей? Их и без того не хватает. Рындин составил ходатайство об увеличении численности персонала военного контроля — генерал-губернатор Миллер отказал. С наличным же составом за всем не уследить. Вот и приходится выкручиваться. Не миновать новой нахлобучки от Торнхилла.

Рындин принял следователя, ответственного за профсовет. Истекшие пять дней после обыска ничего дополнительного не дали. Теснанов занимался обычными делами. Но принципиального значения для Рындина это уже не имело.

— Завтра же арестовать Теснанова! — распорядился он и, сняв трубку, пригласил корреспондента Архбюро, снабжавшего материалами все газеты. Для него Рындин подготовил сенсационную новость: в губпрофсовете обнаружен склад оружия, предназначенный для восстания. Да-да, склад — винтовки и 50 пулеметов, можно прибавить еще гранаты — проверять никто но будет.

20 марта, в день ареста Теснанова, газета «Северное утро», ссылаясь на Архбюро, обнародовала версию Рындина в виде передовой статьи под заголовком «К ответу», требуя наказать работников профсоюзов как большевистских агентов.

А у Рындина уже рождалась новая версия. По его подсказке, таясь от наборщиков, Пташка набрал заголовочным шрифтом две фразы, призывающие к вооруженному восстанию. Потом доверительно попросил печатника Склепина научить его составить печать, какую он видел на большевистских листовках. Иван Михайлович удивился: зачем? Пташка долго мялся, прежде чем открыться, что задумал, дескать, отпечатать листовку. Склепин ответил, что наборного дела не знает и лезть в опасное дело не желает и Пташке не советует.

Выслушав рассказ Пташки, Рындин решил произвести обыск в штабной типографии. Пташка был «пойман» с поличным и своим сообщником назвал Ивана Склепина. От того потребовали признаний, с кем он до этого печатал листовки и изготовил печать.

Иван Михайлович чувствовал, что следствие не располагает фактами, и категорически отвергал обвинение. Рындин же подгонял его под свою версию. На столе лежало готовое заключение под заголовком: «Раскрытие военной организации, работавшей на большевиков». В него были включены имена неблагонадежных солдат, замеченных в агитации на фронте и в казармах, — Гулева, Сиригина, Трубина, Власова, Квитко, Сывороткина, Поздеева, а также служивших в военных учреждениях Аншукова, Печинина, Богданова и Каминского. Арест каждого из них в отдельности не произвел бы никакого эффекта. Совсем другое дело, когда он, Рындин, объединит их в одну организацию, во главе которой поставит Пухова и Глазкова, а заодно и Шереметьева (этот пойдет без доказательств, как друг Пухова).

...В тюремной камере Шереметьев зло шепнул Пухову:

— Вот результат твоей любви к этому чтецу. — Видя замешательство друга, прямо спросил: — Неужели и теперь не разобрался, что Бзыкин — провокатор?

Удрученный арестом, Пухов не возражал, хотя и думал, что предать мог и кто-то другой, скажем, из тех солдат, с которыми был связан Глазков. Не верилось, чтобы человек, любящий поэзию, мог пасть так низко. Может, поэтому он облегченно вздохнул, когда в камеру втолкнули избитого Бзыкина. Из глаз его текли слезы, а по щеке — кровь.

Увидел сослуживцев, пустился рассказывать, как били его, требуя выдать сообщников и подтвердить, что и Шереметьев участвовал в деле.

— Мы с тобой передавали! Петра нечего впутывать.

— Вот и я им говорю, а они знай бьют. — Размазывая по лицу кровь, Бзыкин от слезливого топа вдруг перешел на осуждающий: — На солдата-провокатора ты навел меня с листовками. Все он наделал.

Шереметьев отвернулся к окну. Наглость Бзыкина возмущала и Пухова, но в спор он не вступил, надеясь разобраться, от обиды сказаны эти слова или умышленно. Может, и дал бы отповедь, однако новые события отвлекли. В камеру впихнули сначала Глазкова, потом Склепина с Пташкой. Подпольщики сделали вид, что не знают друг друга. Пташка кинулся к военконтролевцам как к друзьям, с вопросами и объяснениями.

Шереметьева расстроил арест Склепина. Неужели Закемовский не предупредил его об опасности?

— Ты ж учиться набору пошел, в чем дело? — спросил он у Пташки, желая выяснить происшедшее.

— С листовкой мы попались, — кивнул он на Склепина.

— Вся моя вина лишь в том, что не успел донести на тебя, подлеца, — грубо бросил Склепин.

И Глазков отразил обвинение Бзыкина:

— Ты ж на виду листовки сунул мне. Лапти плетешь, а концы хоронить не умеешь.

Бзыкин с оскорбленным видом заговорил с Пташкой, то и дело пытаясь вовлечь в разговор других. Улучив удобный момент, Шереметьев шепнул Глазкову: «Оба провокаторы. Передай с кем-нибудь на волю».

Через день Рындин вызвал своих агентов на допрос и обозлился, что ничего путного они из камеры не вынесли. Он спешил. Чего доброго, в это дело влезет Торнхилл и навредит ему.

Через два дня все члены «военной организации» были расстреляны.

Как Рындин и предполагал, после ликвидации придуманных им склада оружия и военной организации авторитет его вырос, что позволило увеличить аппарат военконтроля. Эту проблему решил генерал Марушевский, подключивший свое «народное ополчение» к отделу Рындина. Правда, надзорную службу «ополченцы» несли и раньше, но теперь, как сотрудники отдела, получили большие права: задерживать и доставлять в отдел всех подозрительных. Дежурства они несли только в своих десятидворках, где хорошо знали жителей. Всякое новое лицо брали на заметку или задерживали, зная, что за это никто не накажет, даже если подозреваемый ни в чем не виноват.

Теперь Рындин твердо держал вожжи, натянутые со всех улиц города, со всех учреждений. Наиболее толковых агентов бросил к меньшевикам, считая, что их болтливостью можно воспользоваться при выявлении новых подпольщиков. Уже стало известно, что в губпрофсовете с месяц назад состоялось подпольное собрание, на котором был избран комитет. Надо выявить фамилии комитетчиков.

Не менее важен сигнал Бзыкина из тюрьмы о том, что там мутят воду пленные красноармейцы. Но тут сильно подпортил дело Айронсайд. Он загорелся идеей создать из пленных полк. «Русский солдат великолепен, а офицеры плохи, — развел генерал теорию. — Я дам им английских офицеров, и вы увидите, какие отличные результаты мы получим». Он уже и название будущему полку придумал: Дайеровский, в честь капитана Дайера, который не так давно прибыл из Индии, где успешно подавил восстание в Пенджабе, а погиб на Северной Двине. Марушевский возражал против использования пленных, тем более что их не только на полк — на батальон не хватит, но это не смутило главнокомандующего.

— Вы жалуетесь, — заявил он, — тюрьмы переполнены, сажать некуда. Вот мы и разгрузим их.

Потащил Марушевского в тюрьму, завел беседы с арестантами. Спросил стоявшего прямо перед ним рослого парня, назвавшегося Визжачим, бывшим красноармейцем:

— Хочешь в Дайеровский полк?

— С удовольствием послужу, ваше превосходительство.

— Что думаешь делать после войны?

— Хотел бы усовершенствовать свое образование в Англии.

Ответы русского великана растрогали Айронсайда, и он принялся спрашивать второго, третьего, не обращая внимания на Марушевского, у которого такой легкий подход к отбору солдат вызвал недоумение. Рындин напомнил генералу о большевистской листовке, призывающей брать оружие, чтобы повернуть его против интервентов. Айронсайд отмахнулся: в бою не просто повернуть оружие.

Все это усложнило задуманное Рындиным дело. Правда, сейчас Айронсайд срочно умчался в Обозерскую: красные прорвались в тыл, захватили Большие Озерки. Деревня небольшая, но создалась угроза разрыва коммуникаций с Онегой, а стало быть, и с Мурманским участком фронта. В суматохе несколько ослабили работу по вербовке в тюрьме, что позволило Рындину форсировать осуществление своего замысла, нащупывать ниточки, ведущие к большевикам.

Арест группы военных и Теснанова нанес подполью тяжелый удар.

Боев прибежал к Закемовскому сам не свой. По его виду Сергей догадался о большой беде. Услышав же рассказ о случившемся, был подавлен не менее Макара. Некоторое время сидели молча, думая о своих арестованных друзьях.

— Да, велики наши потери, Макар, — вздохнув, сказал наконец Закемовский. — Но надо взять себя в руки, братыш!

Заглушая душевную боль, заговорили о делах. Губпрофсовет был центром, вокруг которого группировались их силы, где подпольщики могли сравнительно безопасно встречаться. Теперь подполье лишилось этого центра. Теснанов, хотя и не был официальным председателем, фактически выполнял его роль, отличаясь здравым рассудком и холодной расчетливостью, столь необходимыми в подполье. После злополучного митинга он объявил: «Отныне, товарищи, в профсовет дорогу забыть! И вообще заседаний комитета не устраивать. Решать вдвоем, втроем и даже в одиночку за весь комитет». Тем самым ответственность каждого члена комитета возрастала.

Друзья решили: продолжать распространение двух последних листовок, тиражи которых рассредоточены в разных местах.

По городу свободно продолжали ходить Закемовский, Прокашев и Боев, показывавший свое усердие в торговых операциях. Все были полны ожидания хороших вестей с фронта и сигнала из Москвы. Макар переживал, что ему не удалось вырваться в Онегу, встретиться с Агапитовым, как договаривались в Вологде.

На рынке он услыхал о наступлении Красной Армии под Обозерской и тотчас кинулся в Соломбалу на «Таймыр» к Иванову. Может, там уже сигнал от товарища Свердлова получен. Радисты сокрушенно развели руками: если б получили, сразу послали бы связного на рынок к торговцу Чуркину.

И все же весть о событиях под Обозерской радовала. Значит, пришли подкрепления, о которых беспокоился военком Кузьмин, значит, недалек день восстания: не спроста ведь Айронсайд, сломя голову, бросился в Обозерскую.

Членов комитета встревожила грубая ошибка Рязанова: послал жене записку об очередном побеге из кегостровского лагеря, но женщину, с которой ее передавал, как следует не сориентировал, чтоб отдала лично Клавдии Николаевне. В результате записка попала в руки администрации. Правда, Николай Михайлович писал не прямо, но расшифровать смысл записки было нетрудно. Вскоре контрразведчики это и сделали, после чего Клавдия Близнина была брошена в тюрьму. Рязанов укрылся в Исакогорке, но выдержал всего лишь день. Явился к Юрченкову, у которого еще было несколько десятков листовок, и попросил:

— Дай парочку, Гриша, подкину в Голове.

Юрченков понял намерение товарища — сходить в деревню на квартиру, чтобы взять кое-что из личных вещей. Стал отговаривать: при аресте Близниной могли выяснить, где она жила до перехода на Кегостров, и устроить там засаду. Рязанов не внял совету и — попался.

В последний день марта после недельного надзора за домом профсоюза архитектурно-строительных рабочих, не давшего никаких улик, обозленный Рындин распорядился о новых арестах.

Центром подполья теперь становился дом Петровых. Правда, в связи с арестами посещение его подпольщики свели к минимуму. Все пожелания и указания передавались через Катю или Аню.

В городе иногда показывался Сапрыгин. Сегодня он побывал на рынке, сумел переговорить с Боевым. Тот попросил подготовить для печати еще одну листовку. Стали обдумывать ее текст. В это время Катя принесла неприятное сообщение: Закемовский заметил интерес полиции к его квартире-вышке. Пока наблюдают издали, но скоро могут и зайти. Сергей намерен разобрать машину, вынести по частям и вместе с шрифтом спрятать, а потом подыскать новое помещение. Что ж, действует он правильно. Нужно сохранить «Бостонку» и замести следы.

А пока придется экономно распространять остатки тиража последней листовки. Боеву же решили передать через Аню Матисон, чтобы он не ходил на вышку к Закемовскому. Петров и Сапрыгин то и дело бросали взгляды на часы-ходики. Давно пора ей прийти, не случилось ли чего? Последние дни эта мысль обжигает при каждом опоздании близких. Но вот хлопнула дверь в сенях. Александр Карпович вышел в прихожую. Явился Володя. Невеселый.

— Что случилось, сынок?

— Не сумели слово «брехня» приклеить, — обиженным голосом ответил он. — Дневного полицейского сегодня сменил ночной. У самой карты торчит.

Видно, допекли начальство, коль круглосуточный пост на Соборной площади установили. Успокоив кое- как сына, отец спросил, не видел ли он Аню.

— Нет, папа.

Заглянул в комнатку дочери. Та стояла у окна, явно волнуясь за подругу. Обернулась с встревоженным видом:

— Ну чего ты волнуешься, папа. Придет Аня!

Он молча поглядел на дочь. Для успокоения бросила фразу. А сама тоже волнуется... Подумал: все больше на мать в молодости походит. И косы такие же длинные, и энергии полна. Вот самообладание надо вырабатывать, чтобы всякое волнение внутри глохло, на лицо не пробивалось.

...Аню задержала Эмилия. Прибежала прямо с работы, стала рассказывать, как идут у нее дела. Вчера гладила белье, и вдруг пришел начальник. Проверить. Увидев гору белья, похвалил и как бы между прочим сказал, чтоб заходила на досуге к ребятам, читала им «Сентинэл». Эмилия мысленно усмехнулась: это Джон с ее ведома пожаловался офицеру, что миссис перестала ходить к ребятам, которые привыкли к ее выразительному чтению.

— Боюсь, господин начальник. Опять ругать станете, — ответила она.

— Ну-ну, не надо обижаться, — потрепал он ее за локоны.

А к вечеру переменился. Примчался откуда-то, позвал всю команду, один лишь часовой оставался присматривать за коловшими дрова пленными. В корпус прибыли офицеры. Джон вчера не зашел, и узнать, в чем дело, было не от кого. Три дня назад он рассказывал, что листовки и газета уже в Смольных казармах, где отдыхала рота 339-го полка. Ходят по рукам. Эмилия попросила, чтобы Джон каждый день сообщал, какое впечатление оставляет чтение, о чем говорят солдаты. Почему-то Джон не выполнил сегодня своего обещания. А вот сейчас, когда уже собиралась домой, он заскочил в прачечную, и она обрадованно бросилась к нему навстречу: «Хэллоу!» Ответив на ее приветствие, он сказал:

— Генерал Ричардсон прибыл, на Аляске до этого служил.

«Вот чем вызвана беготня-то», — подумала Аня. А Джон добавил:

— Ругается — плохую встречу ему приготовили.

Оказывается, в день приезда генерала Ричардсона, ставшего теперь во главе всех американских войск вместо полковника Стюарта, перед ним должна была пройти парадным шагом рота, отправляемая на фронт. Однако, пока полковник знакомил генерала с обстановкой, солдаты роты собрались на митинг и вынесли решение: приказ считать неправильным, на фронт не выезжать.

Стюарт примчался в казарму. Долго пришлось ему убеждать солдат. Говорил, какую серьезную ответственность берут на себя те, кто сопротивляется приказам, какая мера наказания ждет их. Но солдаты — ни в какую. Тогда полковник скомандовал: «Кто не хочет повиноваться приказу, три шага вперед...»

Джон замолк. Увидев, как он опустил глаза, Эмилия поняла: солдаты подчинились приказу.

— Генерал не вышел их провожать на фронт, — добавил Джон. — А в казарме после отправки роты нашли несколько листовок. Теперь все подразделения проверяют, говорят, строго будут наказывать за листовки.

В его тоне появилась горечь. Эмилия спросила:

— Испугался?

Он поглядел ей в глаза:

— Нет, миссис Эмилия, я и мои друзья будем читать листовки. Приносите.

Аня Матисон уже знала о бунте американской роты, правда, без подробностей. Выслушав подругу, она рассказала, как бурно это событие обсуждают английские офицеры. Иные злорадствуют: не будут теперь американцы шпильки вставлять. Один капитан заявил, что Стюарт учится усмирять солдат у англичан. Когда рота Йоркширского полка отказалась идти в наступление, английский полковник дал две минуты на размышление. А когда и это не помогло, арестовал зачинщиков.

Подруги не виделись несколько дней. Аня стала расспрашивать Эмилию об Андрее, все ли у него благополучно — ведь столько военных расстреляли...

— Ой, Аня, и не говори. Ночи не спала, когда Сывороткина схватили. Никого он не выдал, как ни пытали. Умер молча... Андрей мой похвалу заработал. Представляешь, мчится на автомобиле по улице, мотор тарахтит, сирена воет, люди шарахаются во дворы. Тут как раз легковая машина. Остановилась. Сам генерал Марушевский. Андрей испугался, а генерал протянул руку и говорит: «Вот так и нужно нести караул в городе, тогда полный порядок будет». Посмеялись на второй день, когда он за листовками приходил. Он теперь с автомобиля ловко их бросает.

Интересные новости принесла в дом Петровых Аня.

— Это уже четвертый отказ иностранцев! — воскликнул Сапрыгин, выслушав рассказ о бунте американской роты.

— Да-да, — подхватил Петров. — В декабре французский батальон с пением «Марсельезы» покинул позиции, в феврале — рота англичан в Чекуеве, затем китайский батальон и вот — американцы.

— Крепите дружбу с иностранными солдатами, девушки! — заключил Сапрыгин и заходил по комнате. Остановившись, добавил: — Только об осторожности не забывайте.

— Это — главное, — поддержал его Петров. — Интервенты лютуют, и, кто знает, какие еще меры примут они против распространителей листовок.

...По рынку Боев старался проходить побыстрее, чтобы не видеть страдальческих лиц голодных людей. Он специализировался на сделках с продавцами москательных товаров, став посредником между ними и заводами. Это было даже выгодно: деньги партийной кассы, вложенные в покупку товаров, возвращались с немалой прибылью.

Но раза два в неделю, когда оказывалась помощь семьям арестованных, ему приходилось подолгу бывать в толчее. Все шло нормально. А вот с недавнего времени он стал замечать, как за ним неотступно следует какой-то субъект — остроносый, с бегающими глазками. Делая крутые повороты между возами и мелкими лавчонками, Макар скрывался от него, но проходило какое-то время, и тот снова оказывался сзади или сбоку.

Закутавшись в пуховый платок, Матисон на этот раз долго искала Боева. То и дело ей казалось, что она увидела его спину, и ускоряла шаг, а догнав, разочаровывалась и тогда начинала мысленно ругать себя за то, что любовь к Макару иногда побеждает здравый смысл. Идет к нему по делам подполья, а сердце замирает от нежности. Разве мыслимо это в такое время? Если б люди знали, что с нею творится, никогда не избрали бы в комитет.

Все чаще и чаще перекладывала она из одной руки в другую пустую сумку, взятую для отвода глаз. Зябли пальцы, покалывало щеки — такой колючий был северо-морской ветер, несмотря на то что уже прошла неделя апреля. Может, виновато в этом ветхое демисезонное пальтишко?

В одном из закоулков Аня наконец столкнулась с Макаром. Не успела и поздороваться, как он, прижавшись к задней стенке какого-то ларька, увлек ее в пустовавшее складское помещение. Она видела, что он торопится, и почувствовала опасность, подстерегавшую его где-то здесь, рядом. Поспешно сообщила, что за вышкой замечен надзор и о том, какие меры в связи с этим предпринимает Закемовский.

Макар из внутренних карманов своего дубленого полушубка стал вынимать пачки денег и бросать их в ее сумку.

— Передашь Сапрыгину. Это партийная касса с моей выручкой. — Встретившись с ее тревожным взглядом, пояснил: — За мной слежка. Скажи Петрову или Сапрыгину, я намерен бежать за линию фронта. Приходи сюда завтра в это же время, сообщишь их мнение. А сейчас давай расходиться... Только вот что — Посмотрев на ее одежду, добавил: — Из этих денег возьми себе на пальто.

Пожал ей руку, выглянул в приоткрытую дверь и быстро исчез.

С тяжелым сердцем, не замечая колючего ветра, шла она с рынка. Откуда эта тяжесть, сдавившая вдруг голову и грудь? Не сразу разобралась, что не перестает тревожиться за любимого.

Перед домом Петровых встряхнула головой, выпрямилась. Надо, чтобы они ничего не заметили. Передала деньги Сапрыгину, ставшему казначеем. А на пальто не взяла. Как-нибудь дозимует в этом. Не может она одеваться на деньги, предназначенные для других целей. Наденет новое пальто, а сердце будет ныть от мысли: вон бродят голодные дети арестованных, на помойках роются...

Сегодня у нее выходной, и целиком хочет посвятить его делам подпольного комитета. Она ведь технический секретарь. В подполье эта «должность» резко отлична от обычной. Писанины почти никакой — все решается устно. Поэтому секретарю нужно многое помнить. Скажем, кому что поручено, какой срок дан, у кого что хранится, за чьим домом замечена слежка. В голове секретаря должны быть протоколы заседаний комитета и собраний, когда что решалось и как выполнено. Словом, секретарь — ходячий справочник.

Общественные заботы немного приглушили личные тревоги. Впрочем, отграничить личное от общего трудно. Как и всякий подпольщик, Аня тревожится за каждого. Может, за Боева сильнее лишь потому, что к рассудку здесь присоединяется и сердце. Под вечер зашла к Эмилии с предложением переселить, хотя бы на несколько дней, Боева в их квартиру как более безопасную. Нижний этаж, где жил арестованный ныне Наволочный, пустует. Первые дни за квартирой был надзор, но пост уже давно снят. Соседка надежная — у нее муж в Красной Армии.

— Правильно, Аня, — выслушав подругу, сказала Эмилия. — Узнав, что мой муж служит в автодивизионе, а я — в американском госпитале, все сыщики обходят наш дом стороной.

...Очередной встречи с Макаром Аня ждала с нетерпением. Нужно передать ему не только совет, но и настойчивое требование старших товарищей — уходить без промедления. Да и ее предложение... И она торопилась убрать посуду, чтобы к сроку попасть к назначенному месту встречи. Вблизи склада Боева не оказалось, заглянула внутрь — пусто. Стоять на месте холодно, да и заметно. Стала пробираться в толчее и вдруг увидела английского офицера с пачками папирос. Ну и ну, а еще высмеивал американцев за торговлю. «Это, — говорил он за столом, — не офицеры, а бизнесмены». Заметив Аню, офицер спрятал папиросы в карманы и подбежал к ней с вопросом: что она покупает? Аня ответила, что подыскивает пальто. Он привязался, желая помочь ей. Пришлось идти на хитрость, чтоб отстал. Сказала, что ее ждет жених.

— Что вы, мисс... Лейтенант Вильсон на фронте, — засмеялся офицер.

— Я о настоящем, — строго ответила Аня. — Он у меня торговец и очень ревнив.

Уловка помогла, офицер отстал. Но Боева не было. Проискала весь обеденный перерыв и ушла ни с чем. До вечера терзалась в смятении. Выбрав момент, объяснила свою тревогу тете Лотте, но успокоения в ее словах не нашла. Что значит: «Он мог где-то задержаться»? Ведь сам же назначил день и час. Единственное, что разумно в тетином рассуждении, — это предположение, что Макар вечерком зайдет к ним, как это часто и бывало.

Тете всего не скажешь. Аня твердо решила уйти с Макаром за линию фронта и об этом хотела поговорить с ним. Поживет он два-три дня у Звейниэк, приготовятся они и темной ночью двинутся в путь. С ним она ничего не боится, пойдет наперекор всему.

Вечер не успокоил ее. Она занесла кое-что в свой дневник и, перечитав, бросила карандаш. На бумаге вышло совсем не то, что было на душе. Допоздна все прислушивалась, не стукнет ли калитка. Уснула под утро.

Прошел еще день тревог. На всякий случай Аня сбегала на рынок, но Макара там и на этот раз не встретила. После работы отправилась опять к Петровым. Те как раз ужинали.

— Садись, Аня, шанежки есть, чай пить.

— Спасибо, я сыта.

— У нее в офицерской столовой пища получше, — смеясь сказала Катя.

Аня не ответила на шутку подруги, рассеянно села на табуретку. Ее удрученное состояние заметили.

— Что-нибудь случилось, Аня? — спросил Сапрыгин, вытирая усы.

Она рассказала.

— Э-э, зря тревожишься. С Боевым все благополучно, — сказал Александр Карпович. — Дочка, расскажи ей.

Катя повела подругу в свою комнату. Сегодня она видела Юрченкова, тот был в Соломбале, разговаривал там с Боевым. Макар уже второй день скрывается у друзей. Не дает ему покоя радиограмма. Кажется, не сегодня-завтра может прийти она. Из-за этого и тянет с уходом. Говорит: вдруг Москва просигналит, а я и знать не буду. Горит желанием участвовать в восстании. А на

«Таймыр» пройти не может — там что-то подозрительно. Выжидает.

Катя заметила, как посветлел взгляд Ани, зарумянились ее круглые щеки.

— А он не может прямо оттуда уйти? — несмело спросила Аня.

Катя развела руками и рассказала о Закемовском. Встретил его днем Юрченков. Шел по улице с невестой, корзину и чемодан несли. Григорий подумал — женятся, подхватил корзину, а в ней не один пуд. Шрифт и печатную машину по частям переносят.

— А печать, ту, что на листовках ставится, отцу переслал. Ты, как секретарь, знай об этом.

— Хорошо, Катя. Только в комитете-то никого не останется. Закемовский, Иванов и Боев под надзором.

Сообщение о Боеве успокоило ее, и она возвращалась домой с мыслью уходить с ним через линию фронта. Наверняка ведь зайдет проститься... Тут-то и предложит уходить вместе...

Утром вышла на работу повеселевшей и услышала ошеломляющую новость: лейтенант Вильсон попал в плен! Офицеры строят разные предположения, гадают, какие он теперь муки принимает. Кто-то саркастически высказал сожаление, что-де перед отправкой на фронт контрразведка зря забрала у него листовки: глядишь, и растрогал бы большевиков, не изощрялись бы в пытках. Подтрунивали и над Аней, когда она принесла завтрак.

— Напрасно так тяжело переживаете, господа офицеры, — сказала она, оставив без внимания их подковырки. — Никто его избивать не будет.

— О, если б большевики были такие, как Аня! — сострил широкоплечий капитан. Все засмеялись. Она пронесла поднос к следующему столу и услышала голос капитана:

— Между прочим, друзья, ходят слухи, что Вильсон сам сдался в плен.

Прошло несколько дней. Аня накрывала столы к ужину, когда увидела его в дверях. Поднос с ложками и вилками сам опустился на стол. Еле сдержала себя, чтоб не броситься навстречу. Лейтенант вошел веселый.

— Хау ду ю ду, мисс Аня! — с улыбкой произнес он.

— А тут сплетничают, что вас истязают в плену, — вместо приветствия вырвалось у нее.

Вильсон не успел ответить. Шумно ввалилась группа офицеров, его окружили, усадили за стол, стали расспрашивать. Пили вино и, хмелея, болтали все откровеннее. Теперь можно и подольше положенного постоять у стола, за которым с друзьями сидел Вильсон. Мало- помалу прояснилось.

Лейтенант попал в плен при внезапном наступлении красных под Обозерской. Увидев изумленные лица, успокоил, что в этом ничего страшного нет, что он, наоборот, интересно провел время: побывал в Москве, видел ее улицы, Красную площадь, Кремль.

— Парадоксально! Представьте, соборы с золотыми главами и крестами, а часы на башне играют «Интернационал».

Вильсон рассказывал о лекциях, которые там прослушал. Их читали англичане Файнберг, Рудгорс и другие. Умные люди, невольно заставляют задумываться. Вильсон спрашивал их, каким образом они оказались в Москве. Отвечали: «Приехали защищать государство рабочих и крестьян, прогресс общественного развития на земле».

— Эта самая группа и выпускает листовки, которые мы с вами читали, — пояснил лейтенант.

При следующем подходе к столу Аня услышала обрывки рассказа о красном комиссаре, говорящем по-английски, он и направил Вильсона к Айронсайду со списком, кого большевики хотят вернуть из плена в обмен на тех, кого захочет взять Айронсайд.

— И ты в этом списке?

— Нет. Меня комиссар обещал переправить домой, в Англию.

— И Айронсайд пойдет на обмен?

— Предварительно была договоренность. Мое дело доложить.

Все с завистью смотрели на Вильсона. А офицер, торговавший на рынке, взглянул на Аню и язвительно засмеялся:

— А у леди, оказывается, настоящий жених есть. Бизнесмен.

Все загоготали, лишь Вильсон печально поглядел на нее.

Поздним вечером компания разошлась. Вильсон задержался.

— Спасибо, мисс Аня, за все, особенно за листовки. Теперь я знаю: это ты их нам вроде бы на десерт подносила. Я даже красному комиссару о тебе рассказал, Он ничего не ответил, но так многозначительно посмотрел... Теперь я скоро увижу свою невесту.

Он долго тряс ее руку.

Шла домой, мечтая встретить Макара: такой сюрприз для него! И не поверит сразу. Еще бы: английский офицер в роли советского парламентера.

Макар не пришел, напрасно она выглядывала в отогретый дыханием кружочек оконного стекла, прислушивалась, как хрустел снег под валенками прохожих...

В Соломбале у Боева немало друзей и приятелей. Только войдешь в порт — обязательно кого-нибудь встретишь. На этот раз он не зашел: последние события настораживали. Заглянул сначала к Яну Розенбергу. У этого портового рабочего-латыша, активного распространителя листовок, всегда можно получить нужную информацию. Ян оказался дома. Встретил невесело.

— Плохо дело, Макар, — поздоровавшись, сказал он. — На «Таймыре» рыщут полицейские. Что-то заподозрили.

Боев задумался. Неужели смогли узнать об ожидаемом сигнале? Вряд ли. Надежные там люди, скорее погибнут, чем раскроют тайну.

Все же попросил Яна выяснить, в чем дело.

— Постараюсь, — сказал тот, уходя.

Хороший человек Ян, тонко действует в порту. Макар нетерпеливо ждал его возвращения. Ходил по комнате, садился, барабанил пальцами по столу, и снова ходил, и снова выглядывал в окно.

Часа три прошло, прежде чем Ян вернулся. Собранные им сведения позволяли заключить, что полиция занята расследованием порядка приема сводок боевых действий из красной России. Видно, докапывается, откуда в городе берутся листовки. На судне никто не арестован, поскольку профессор подтвердил, что сводки принимались по его распоряжению. Но впредь прием их запретили.

— Значит, сигнала на «Таймыре» не получить, Ян?

— Выходит, так.

Макар вздохнул. Теперь вся надежда на Сергея Иванова. Но и она рухнула. Оказывается, на тральщик тоже совершен полицейский налет. Ранним утром. Сергей как раз принимал передачу из Москвы — шло сообщение о положении на фронтах, после чего могли передать сигнал. Внезапно открылась дверь, и радист увидел на пороге двух полицейских.

— Ага, вот чем занимаешься! — рявкнул один и тут же объявил об аресте.

— Позвольте, за что? — попробовал защищаться Сергей, мол, он ничего не записывал.

— Не притворяйся. Ты что, о запрете слушать радио красных не знаешь? Ишь, устроился! На военном тральщике заразу развел...

Его увели.

Макар остолбенел, выслушав Яна, болью в голове отдалась мысль о невосполнимой утрате.

— Конечно, Ян, — глухо произнес он, опускаясь на табуретку. — Мне остается одно: бегство.

Макар хотел встать, но Ян задержал его, нажав руками на плечи.

— Подожди. К вечеру обещал зайти Николаев. Встретил его в порту.

Боев немного успокоился. С Михаилом Николаевым его познакомил недавно Сергей Иванов. Это старый моряк, начавший службу еще в 1891-м на ледоколе «Ермак». Макар тогда не обратил внимания на название ледокола. Мало ли их... Николаев посмотрел на него недружелюбно: какой же ты отсталый! — выражал его взгляд. Но объяснил сдержанно:

— «Ермак» — первый в мире мощный ледокол. Сам Степан Осипович Макаров проектировал его. Да-да, адмирал Макаров, который в русско-японскую Тихоокеанским флотом командовал и геройски погиб на броненосце «Петропавловск».

В империалистическую войну Николаев, оказывается, старшим помощником капитана на ледокольных судах плавал. Это насторожило Боева: как-никак, офицер... Но Иванов стоял за него горой:

— До самозабвения предан Советской власти.

И это подтвердилось всеми его последующими делами... Правда, сейчас, пожалуй, ничем он помочь не сможет. Все же Макар решил дождаться его прихода. Пока ждал, прикидывал варианты своего ухода за линию фронта. Неплохо бы повторить прежний маршрут. Удастся ли? Жаль, нет Федоровича — мобилизовали в армию.

Наконец пришел Николаев. Боев заметил, что он спокоен, как будто ничего не случилось. Хорошее самообладание. Подтянутый, со строгими чертами лица, с тонкими усиками, заостренными на концах, он суховато поздоровался. Размеренный человек, подлинно

военный, многолетней службой воспитавший в себе пунктуальность. Не спеша закурил. У Боева не хватило терпения ждать, спросил:

— Михаил Васильевич, неужели нельзя восстановить дежурство на радиостанциях?

— Нельзя. И на «Таймыре», и на тральщике радиостанции взяты полицией под контроль.

Помолчали. Боев сказал, что в этих условиях ему остается лишь уход за линию фронта.

— А нельзя ли скрыться где-то здесь? — Поймав вопросительный взгляд Боева, Николаев объяснил: — Наша группа разработала план захвата Исакогорской радиостанции...

— Вот это дело! Конечно скроюсь. Ведь ждать-то недолго?

Затянувшись сигаретой, Николаев посмотрел на Боева, глаза которого, до того печальные, заискрились.

— К сожалению, нам неизвестно, сколько придется ждать...

Макар возразил:

— Красная Армия наступает, стало быть, не сегодня-завтра можно ринуться и нам...

Николаеву не хотелось огорчать товарища, но что поделаешь?..

— Наступление Красной Армии под Обозерской потерпело неудачу, Макар, — тихо произнес он.

— Как? Не может быть!

Загасив докуренную сигарету, Николаев поднялся.

— Не хочется верить, но это так. В общем, захват радиостанции придется отложить до эвакуации войск Антанты. Тогда Красная Армия наверняка пойдет неудержимо...

У Боева опустились руки. Последняя ниточка, за которую было ухватился, оборвалась.

— Какая жалость! — голосом, похожим на стон, произнес он. — Так я верил в успех наступления... Не придется мне участвовать в восстании, Михаил Васильевич.

Николаев заметил, как помрачнел Боев.

За ночь Макар все продумал и твердо решил уходить за линию фронта. Рассчитал так: часа два побыть на рынке, затем пройти в Кузнечиху к Эзериням, проститься с Аней и через сутки — в путь.

Но дело обернулось по-другому. На рынке его ждал все тот же тип. Боев нырнул в ларек купца, зашел в его конторку, с полчаса вел разговор насчет поставок товаров, а выйдя, увидел остроносого, причем уже не одного, а в сопровождении полицейских. Они окружили его и объявили об аресте. Боев окинул их сердитым взглядом и, видя, что они намереваются взять его под руки, произнес:

— Это какое-то недоразумение, господа! Я сам пойду в контроль и обжалую беззаконие.

В их сопровождении он и ввалился в кабинет следователя.

— Безобразие! Меня, торговца, хватают. Я лично с господином Френсисом знаком, в Америку вместе с послом собирался...

На вопрос следователя остроносый пояснил:

— Это тот самый, о ком вам докладали.

— Мне эти господа крупную сделку срывают, — делая вид, что не слышит сказанного, возмущенно воскликнул Боев. Вынув часы на серебряной цепочке, добавил: — Через тридцать минут я должен подписать контракт, после чего к вашим услугам. Вот мои документы.

Следователь посмотрел его паспорт и разрешил до разбора дела оформить сделку. Даже не обыскал. И слава богу, в полушубке у Макара лежал наган.

— Сопроводите господина купца куда ему нужно, — приказал он остроносому.

Тот согнулся в поклоне.

Пошли по Троицкому проспекту. Боев выжидал удобного для побега момента. На углу Поморской его окликнул Юрченков, не заметив, что он под конвоем.

— Чаю не возьму, а сигарет нет, — сердито ответил ему Боев.

Насторожившийся было шпик успокоился.

Дошли до угла Пинежской и Набережной, где стоял знакомый дом союза транспортных рабочих, куда Макар часто заходил к Теснанову. Па первом этаже чайная с хорошо знакомым ему длинным коридором.

— Меня должны ждать здесь, — кивнул он конвоиру и, не дожидаясь ответа, шагнул в коридор.

Уже вечерело, обычно в это время в чайную приходили подпольщики. Какими бы желанными они оказались сейчас! Устроили бы какую-нибудь заварушку и... Оглядел зал, но нужных людей в нем не было. И все равно надо что-то предпринимать: все должно решиться именно здесь, более удобного места не найти. Коридор как раз пуст... При выходе из зала Боев сунул руку в карман полушубка и, сделав еще несколько шагов, ударил шпика по голове наганом. Одним прыжком оказался у двери, выводившей во двор. Проскочив через него на другую улицу, пошел быстрым шагом, вспоминая явочные квартиры. Самая ближняя Морозкова. Прежде чем завернуть к нему во двор, убедился, что на улице никого нет. В квартире подпольщика сбрил усы, покрасил волосы, частично сменил одежду и ночью, где дворами, где плотно прижимаясь к заборам, отправился в Кузнечиху.

Чутко спавшая Аня услышала троекратный стук в дверь и, накинув халатик, мигом выскочила в сени. Знала: это его сигнал! Впустила и повисла у пего на шее, не ощущая холода полушубка. На руках он внес ее в комнату. Разговаривали, не зажигая огня. Сколько всего накопилось за эти бурные дни! Но самое главное — теперь они отправятся вместе, она была в этом уверена. И тут же сказала ему о своем решении, прижав головку к его груди. Нежно гладивший ее подстриженные под кружок волосы, Макар замер и не отвечал на ее слова. Аня испугалась.

— Ты не хочешь? Но все равно пойду с тобой... Я хочу быть там, где ты! — зашептала она, и шепот ее походил на крик.

— Аня, милая моя Аня! Я очень хочу этого, потому что сильно люблю тебя. Ты была со мной, когда я ходил за линию фронта, ты будешь в моем сердце всегда, но... — Он замолчал, подбирая слова, потом взял ее руки в свои и заговорил о том, что она — единственный член комитета вне подозрений. Стало быть, может продолжать деятельность. Ее имя известно там, в штабе армии, в губкоме партии, представителю ЦК. Именно к ней они направляли и, возможно, еще будут направлять разведчиков.

— А теперь скажи: вправе ли мы поддаваться своим чувствам? Как встретят нас, влюбленных, в штабе? Не сочтут ли дезертирами? Уже только оттого, что они могут так подумать, мне становится страшно.

Макар замолк и сейчас же опять ощутил голову Ани на своей груди. Она всхлипывала, сдерживая рыдания. Немного успокоившись, прошептала:

— Ты прав, прости меня, миляйс, прости.

Он нежно погладил ее плечи. Ему нравилось, когда она говорила ему латышское «миляйс» вместо «милый» или «драузепиш» вместо «дружок». В них, этих словах, было много любви и тепла.

Рукавом халатика Аня вытерла слезы и сказала, что до отправления за линию фронта он может жить в квартире Звейниэк. Макар похвалил ее за находчивость. Действительно, там будет безопасно. Потом Аня рассказала о Вильсоне.

— Вот видишь, Аня, ты и в столовой очень нужна, — заметил он с улыбкой.

На дворе уже рассвело, и только теперь Аня разглядела Макара.

— Ой, какой же ты смешной без усов, и черноволосый!

Тут же она заторопилась к Звейниэк — надо застать Эмилию дома и договориться насчет Макара. А он мечтательно заговорил о том, какая радостная будет у них встреча, когда с передовым красноармейским отрядом он вступит в город.

— Ты себе представить не можешь! — И поцеловал ее в щеку, бережно обхватил и на вытянутых руках поднял, как ребенка.

— Вот так подыму тебя на Соборной площади и крикну: «Дивись, Архангельск, перед тобой один из главных руководителей подполья! Жена моя, миляйс!»

Она вскрикнула от радости, да так громко, что разбудила тетушку и дядю. Заскрипели полы в их спальне. Аня поспешно стала одеваться. Он взглянул на ее худое пальтишко и упрекнул, что до сих пор не купила нового.

— Драузениш, но я не могла взять для этого партийные деньги, все отдала Сапрыгину.

И, улыбаясь, побежала. Он проводил ее взглядом, радуясь тому, что у него такая мужественная и такая нежная невеста.

Эзерини знали о приходе Макара и не удивились встрече с ним. Хозяйка начала рассказывать ему, как заметно у многих офицеров нежелание воевать. Услышав стук калитки, насторожилась:

— Аня? Так быстро?

Боев выскочил в сени, прихватив наган. Наружная дверь открылась, и в нее ввалился полицейский. Раздумывать было некогда, Макар выстрелил в упор. Но тут же увидел во дворе нескольких полицейских — они торопливо вынимали револьверы. Макар захлопнул дверь на задвижку, вбежал в комнатку, где совсем недавно сидел с Аней, сделал на замерзшем окне глазок и, увидев полицейского, выстрелил. Тот прижался к стене, нещадно ругаясь:

— Сдавайся, не то хуже будет!

Перестрелка шла минут десять. В коридоре грохнула сорванная с петель дверь, а в нагане всего один патрон. Макар приставил дуло к виску — иного выхода не оставалось. Находившиеся в соседней комнате Лотта с Яном услышали его последний возглас: «Прощай, любовь моя!» Раздался выстрел, от которого вбежавшие в комнату полицейские шарахнулись назад. Вскоре они заполнили весь дом.

Вбежавшая в свою комнату Аня на мгновение застыла на пороге. Потом припала к окровавленному Макару, без слез стала что-то говорить по-латышски, нежное и гневное. Говорила долго, пока бородатый полицейский, держа в руках Анин дневник, не пнул ее ногой:

— Но-ка, краля, будя гукать-то.

Ее увели вместе с тетей и дядей.

А через час-два Андрей Индриксон, заметив отсутствие на работе Ани и Лотты, заторопился к Эзериням — выяснить, что с ними случилось, и сам угодил в засаду.

Тем временем Сергей Закемовский «прогуливался» с невестой Настей по городу. Уже не один раз проводил ее на свою вышку и тут же со свертками в руках и с корзиной они спускались вниз, улицами петляли, выходили па окраину. Спешили ликвидировать улики, замести следы типографии — разобранную печатную машину[15] и шрифт.

С последнего «свидания» он вернулся на вышку один, чтобы как следует очистить комнату. Не пришлось: в ней рылись два полицейских, которых обрадовал приход хозяина.

— А, на ловца и зверь бежит, — хихикнул долговязый и, выхватив наган, крикнул: — Руки вверх!

— В чем дело, господа? — попробовал защищаться Сергей. — Я честный почтовый служащий.

— Пшел в участок! Мы те покажем честность.

Его повели вниз, один полицейский спереди, другой сзади с наставленным в спину наганом.

Сверху Сергей окинул взглядом улицу и вздрогнул, увидев Юрченкова. Наверняка тот к нему направляется, тоже в капкан угодит. Черт возьми, и сигнала ему не подашь. Неужели не сообразит? Лишь бы вовремя догадался, не дал повода полицейским прицепиться. Вот глянул на лестницу. Не свернул к дому, ускорил шаги, идет мимо. Значит, заметил. Молодец, Гриша!

Сергей с облегчением вздохнул.

Григорий и в самом деле рассчитывал побывать на вышке, обсудить с Сергеем создавшуюся обстановку, передать то, что наметили они сегодня с Прокашевым. А тут — беда. Надо поспешить к Дмитрию, который ушел домой. Тот должен сейчас же узнать об аресте Закемовского. Требуется изменить план действий.

По Церковной улице, где жил Прокашев, шла полицейская машина, раскидывая мокрый снег. Чего ей здесь понадобилось?.. Не успел додумать, как у дома увидел Евгению, жену Дмитрия. Держала на руках ребенка, рыдая. Какая-то женщина утешала ее.

«Опоздал я с сигналом», — горько подумал Григорий и круто повернул назад. На сердце словно лег камень, но мысль билась в поисках решения — куда идти, что предпринять?

НЕУСТРАШИМЫЕ

Петров и Сапрыгин стремились разобраться в причинах провала. Не один вопрос вставал перед ними. Чем объяснить, что все члены комитета оказались в тюрьме? На что опиралась в своих действиях контрразведка? На неосторожное поведение подпольщиков? На доносы предателей? А может быть, это просто произвол властей, действие, так сказать, широким захватом — пусть, мол, из десятка один окажется виновным, и хорошо. А какой повод использован для арестов — это неважно.

— Причины, видимо, разные. Но и сами мы хромаем, — поморщился Петров. — Строгости не хватает. Многолюдные собрания устраиваем с отчетами и выборами. Противоречит это конспирации.

Сапрыгин соглашался. Об этом они и после февральского собрания, на котором отчитывался Боев, говорили. Многое из сказанного на нем должно быть достоянием лишь узкого круга. Да и перевыборы комитета не стоило устраивать. Чересчур широкую известность приобрели его члены. Не учли, к каким последствиям это могло привести. Даже среди честных людей на свободе может найтись слабовольный, особенно когда окажется в руках следователя.

— Мы с тобой, Саня, тоже нередко забываем, что перед нами не царская охранка. Методы объединенной контрразведки куда изощренней.

— Согласен, Коля. Сейчас особенно надо предостеречь молодежь от лихачества. Ведь провал комитета — не конец подполья.

И они, ставшие на путь борьбы еще в прошлом веке, вспоминали горькие годы — провалы в Казани, в Нижнем, столыпинские виселицы. Всеми ужасами запугивали их, но гибель товарищей вызывала лишь скорбь и желание заменить их, но не испуг. Ныне и подавно. Борются не одиночки, а массы, познавшие первые плоды революции, массы, у которых есть испытанный вождь — партия большевиков.

Этого врагам не понять. Для них большевик — слепой фанатик. Да и не им знать, что в груди большевика-ленинца горит огонь великих идей, которые увлекают трудящихся, являются источником их неустрашимости и силы.

Старые большевики сосредоточились на сборе сил, на оживлении групп в разных частях города. Действовали больше через Катю. Встречался с людьми и Сапрыгин. Тяжело было видеть семьи репрессированных, в слезах и нищете. Рабочие украдкой собирали для них средства, выделили часть из той суммы, которую оставил Боев.

Однажды Катя принесла такую новость: военные усиленно ведут подготовку к совещанию... по пропаганде. Все начальники суетятся — собирают сведения, факты, предложения.

Сапрыгин даже трубку набивать перестал:

— По пропаганде, говоришь? Значит, здорово допекли мы их листовками!

Александр Карпович сказал:

— Правильно. Но ведь они что-то замышляют. Что именно? Надо выяснить.

Стали думать, через кого можно узнать, чем вызвано предстоящее совещание и что на нем будет.

Оставшиеся на свободе подпольщики справились с этой задачей. Важные сведения из английского штаба добыл Александр Золотарев. Через Эмилию из автодивизиона передали кое-что Виктор Чуев и Андрей Звейниэк. Из порта Маймаксы сообщил Михаил Николаев. Некоторые важные разговоры подслушал во время малярных работ Григорий Юрченков.

В результате сложилась довольно полная картина.

Генерал Айронсайд долго отмахивался от совещания, на проведении которого настаивал начальник отдела агитации, — помнил, как высмеивал генерала Пуля за боязнь большевистской пропаганды. Несолидно идти на попятный, не в его это натуре. Но факты — упрямая вещь, они все более подтверждают, что одними репрессиями большевистскую пропаганду не одолеть. Ведь наглость красных дошла до крайности — уже в своем кабинете он находит листовки.

Ну что ж, он не изменит своего мнения, только послушает подчиненных и выскажется сам. Почти месячное пребывание на фронте и в самом деле кое-чему научило его. Надо быть более гибким.

Совещание собралось представительное. Доклад сделал начальник отдела агитации при штабе главнокомандующего. Он определил общее направление борьбы с большевистской пропагандой. Расхваливал только что выпущенную англичанами и американцами «Белую книгу», направленную против большевиков, не связанных, мол, с народом. Призвав широко распространять эту книгу, указал на серию брошюр и листовок, адресованных русскому населению и красным солдатам. В заключение добавил:

— Мы заботимся о внешней привлекательности изданий. Печатаем на прекрасной бумаге, особенно прокламации, призывающие переходить красных на нашу сторону...

Генерал-губернатор Миллер одобрительно кивнул головой и задвигал нижней челюстью, словно жевал резинку. Скуластое лицо его отчетливо выражало злобу. Поднялся с места, сказал:

— Окончательно покончить с проникновением большевистской заразы можно, только жестоко карая за невоздержанное слово, за печатание листовок, за их распространение. Оздоровляюще подействовала на обстановку ликвидация подпольных групп, которую мы осуществили по указаниям полковника Торнхилла.

Марушевский в своем выступлении подчеркнул роль ополчения, которое по его приказу переключено на круглосуточное патрулирование с правом обыска и ареста.

Генерал не преминул похвастаться арестами и расстрелами солдат, заподозренных в агитации. Айронсайду понравилось, что у русских на первом плане репрессии, но раскуривая сигару, он прикидывал, какие большие силы отвлечены с фронта на внутреннюю охрану города. Не меньше полка. А были бы они на передовых позициях, не сдали бы Шенкурска, и под Обозерской не ограничились бы отражением вражеского наступления, а могли даже развить успех.

— Скажите, генерал, а когда вы бросите ополчение на фронт? — дымя сигарой, спросил Айронсайд.

Марушевский уловил язвительность в его тоне и смущенно пожал плечами:

— Как только позволят обстоятельства, господин главнокомандующий.

— Вы же сказали, что подпольные группы разгромлены.

— Однако листовки и кое-какая деятельность групп, к сожалению, еще имеют место.

Американский генерал Ричардсон начал свою речь с горечью:

— Должен откровенно признаться, господа, Архангельск огорчил меня уже в день приезда. Я имею в виду неповиновение одной из рот 339-го полка, о чем вынужден был донести своему военному министру. Конечно, в какой-то мере действует общая обстановка, связанная с затянувшейся мировой войной. В таких условиях неизбежны некоторые недовольства, критицизм и жалобы. Но именно на этом и играют большевики, как это явствует из листовок, найденных в казармах, где отдыхала наша рота.

Одернув мундир, генерал рассказал о строгих мерах, принятых для пресечения большевистской агитации в войсках.

— А прежде всего, генерал, надо прекратить самовольные переговоры с большевиками па фронте, — недовольно бросил Айронсайд.

— Да-да, — ответил Ричардсон, сбившись с высокого тона. — Строжайшие указания на этот счет уже даны.

И как большую важную новость сообщил:

— Юридический комитет сената США устроил суд над русской революцией. Уверен, что его значение в борьбе с большевизмом выйдет далеко за пределы Америки.

Эту мысль американца подхватил французский полковник Доноп:

— Такой бы суд над Октябрьской революцией следовало провести в каждой цивилизованной стране. Тогда пособники большевиков были бы изолированы. А то новоявленные якобинцы во Франции совсем распоясались, тоже напечатали письмо большевистского вождя. Произносят речи в парламенте, подают запросы, выступают в печати. Все это так или иначе доходит и сюда. Горько, но приходится констатировать, что французские войска чувствительны к большевистской пропаганде, в своих целях использующей богатую революционную историю Франции. Большевики торжественно отмечают паши памятные даты, чтут вождей французской революции, поют «Карманьолу» и другие наши песни.

Было непонятно, жалуется полковник Доноп или ищет снисхождения. Вспомнив растерянное донесение с Онежского участка, Айронсайд нахмурился.

— А какие меры принимаете на фронте? — прервал он полковника.

Доноп круто повернул свою речь. Он сообщил, что все части, выводимые на отдых в Архангельск, теперь пропускаются через «Христианский союз молодых людей». Перед офицерами и солдатами в клубе союза выступают лучшие ораторы и в их числе посол Нуланс. Сослался на последнее выступление посла, которое было направлено против настроений, вызванных Парижской мирной конференцией. «Мы можем заключить мир с Германией, — говорил посол, — но никогда, ручаюсь вам, этот мир не будет заключен с большевиками».

Итальянец Карлони тоже начал с жалобы. По ночам большевики на фронте через рупор обращаются к солдатам, в своей интерпретации дают ответы на многие вопросы современности, призывают к противодействию начальникам. Много неприятностей доставляют и побывавшие в плену у красных. Они рассказывают такое, что солдаты потом перестают верить своим офицерам. Пробовали припугнуть этих агитаторов, но солдаты всячески их защищают.

Айронсайд стал подводить итог совещания. Поблагодарив ораторов, он призвал усилить пропаганду в своих и в большевистских войсках.

— Меня озадачивает один вопрос, к сожалению, обойденный здесь: почему большевистские листовки, напечатанные на оберточной бумаге, будоражат наших солдат, вызывают массовые волнения, в то время как мы добились лишь перехода одиночек? Очевидно, отделу агитации нужно думать над текстом прокламаций, делать их привлекательными не только по внешнему виду. Не мешает кое-что перенять у большевиков.

Айронсайд окинул взглядом зал заседания и повысил тон:

— Но главное, господа, надо понять: у нас фронт, а не охрана городских кварталов. Он требует больших сил, которые мы должны направлять отсюда. Усиливать репрессии и поднимать дисциплину — вот наша задача. С сожалением, но должен сказать, что большевистская агитация для нерадивых офицеров становится прикрытием их бездействия и безволия. Надо держать людей в строгости, развивать инициативу. Боевые успехи, как ничто другое, воодушевляют войска. К наступающим никакая зараза не прилипнет. Бацилла большевизма начисто уничтожается активными действиями на фронте.

Было над чем задуматься Петрову с Сапрыгиным после совещания у Айронсайда. Оно подтверждало, что подполье, выполняя указания Ленина, стоит на верном пути. Как бы ни изощрялись друг перед другом чужеземные генералы, как бы ни поносили большевиков, правда вылезает наружу: лихорадит интервентов оттого, что солдаты выходят из повиновения, что и на родине у них неблагополучно. И туда проникают идеи Ленина, Коммунистической партии, они волнуют массы трудящихся.

Значит, надо бить по самому чувствительному месту, разоблачать обман, усиливать распространение листовок. Конечно, теперь белогвардейцы и интервенты еще больше станут свирепствовать, преследуя за большевистскую агитацию.

— Однако мы пойдем наперекор всему, Коля, — сказал Петров. — Будем помнить, что пробраться в Америку с письмом Ленина было не легче.

Подпольщики строили новые планы борьбы, не зная, что скоро случится беда.

Однажды, зайдя в магазин, Петров увидел бывшую сотрудницу коммунального отдела и хотел выйти, но она громко окликнула его:

— Разве вы здесь, Александр Карпович? А я думала, наш начальник в красной России.

Не подав вида, что его смутила эта встреча, Петров раскланялся с женщиной и неторопливо покинул магазин, успев заметить, как встрепенулся какой-то тип в нахлобученной ушанке.

Едва дошел до дома, явились полицейские. Все начнется с обыска — это знали и он, и жена, увидевшая полицейских из другой комнаты. Александра Алексеевна кинулась к письменному столу — там лежала печать, которую собиралась сегодня запрятать в сарае, схватила ее и сунула в кулачок Леве, шепнув:

— Спрячь, сыночек, во дворе.

Войдя в переднюю, где уже стояли полицейские, сделала удивленные глаза, будто только увидела их.

— Лева, пойди поиграй, детка, — сказала она тем тоном, каким обычно говорят, спроваживая детей.

Сердце ее сжалось от боли. В руке у сынишки главная улика, попадись она сыщикам — всей семье несдобровать. Минута, пока сын, взяв пальтишко с шапкой (ох, не обронил бы печать), вышел из комнаты, показалась ей целым часом.

Обыск ничего не дал, но Петрова все равно арестовали как бывшего работника большевистского горисполкома. Это он признал на первом же допросе. Признал и свой призыв к диктатуре пролетариата на одном из митингов накануне Октябрьской революции, увидев на столе следователя газету «Архангельская правда», в которой опубликована информация о его выступлении. Тут уж ничего не поделаешь.

Александр Карпович с тревогой ожидал вопросов, касающихся его подпольной деятельности, но следователь их не задавал, вероятно, не располагал необходимыми сведениями и пока лишь собирал факты. Не зная, что жена, отправляя сынишку гулять, передала ему печать, Петров гадал, почему полицейские не нашли ее в столе? Но обыск может повториться или уже повторился — успела ли спрятать? Беспокоился и о дочери, о сыне-гимназисте — их могли видеть с теми, кто теперь арестован. Тогда — худо.

Еще больше тревожилась семья. Александра Алексеевна уже не одну попытку сделала, чтобы получить разрешение на свидание с мужем, но ей отказывали. Причем в такой форме, что трудно было понять, в тюрьме он или на Мхах, вместе с теми, кто сложил там голову. Сапрыгин успокаивал. По его совету печать вынули из сугроба, куда спрятал Лева, и Александра Алексеевна отнесла ее к находившимся вне подозрений знакомым.

— Молодец, Саша, ты уже дважды спасла документы Архангельской парторганизации. Спасибо тебе, — поблагодарил Сапрыгин.

Николай Евменьевич склонялся к тому, что контрразведка занята сбором фактов о Петрове. Если ей удастся установить его причастность к подполью, тогда и он, Сапрыгин, будет схвачен без промедлений. Ждать такой развязки — значит самому отдаться в руки врагам. И он взял командировку в губсоюзе кооперативов, где работал, в тот же день отправился на Печору, в Устьцильму.

Фронт подпольщиков еще больше сузился, но работа продолжалась. Эмилия Звейниэк рассчитывала на связь с Андреем Индриксоном, активным распространителем листовок среди иностранных солдат, но он попал в засаду. К счастью, из тюрьмы вернулись супруги Эзерини. Эмилия тотчас побежала к ним узнать подробности происшедшего. Тетя Лотта лежала в постели: еще до ареста полицейский ударил ее револьвером по голове, и боль не проходила. При аресте Эзерини заявили, что господина Чуркина не знают, что он пришел зачем-то к племяннице. Может, поверили, а может, учли возраст, но через три дня отпустили. Значит, до их подпольной деятельности не докопались.

Лотта рассказала о перестрелке и гибели Боева. Увидев большое кровавое пятно на полу, где лежал Макар, Эмилия стала замывать его, не переставая думать об опрометчивости Ани. Надо же было завести этот дневник!.. А вдруг там и о ней, Эмилии, написано?

Опасность пришла совсем с другой стороны.

Два пленных красноармейца все-таки бежали прямо со двора. Часовым как раз был Джон. Если сегодня беглецы не будут пойманы, ему грозит суд. Конечно, хорошо, что бойцы на свободе, неизвестно, правда, сумеют ли пройти далекий путь к своим. Но связи с американцами могут нарушиться, и это печалило Эмилию. Весь день поджидала Джона, то и дело выглядывала в окно. Только к вечеру он забежал взволнованный.

— Меня вызывает начальство, миссис Эмилия. Кроме побега пленных ставят в вину листовки, что нашли у меня в кармане. — Заметив тревогу, вспыхнувшую на ее лице, поспешил успокоить: — Я сказал, что нашел их в казарме, где бунтовала рота. — Потом он протянул свою фотокарточку: — Возьмите, миссис, на память, больше уже не увидимся.

— Может, все обойдется, Джон?

— Не похоже, миссис Эмилия... Прощайте!

Она обняла и поцеловала его.

— Вы честный и храбрый американец, Джон. Я никогда не забуду вас!

Следствие тянулось несколько дней. Всю команду вызывали на допрос. Сначала друзья опасались, что

Джон проговорился, кого-то назвал, но вскоре убедились, что следователь не располагает никакими материалами. Ребята всячески выгораживали Джона, говорили о его доброте и пожимали плечами, когда им показывали листовки. Ничего такого за Джоном, мол, не замечали, не видели, чтоб когда-нибудь держал их в руках. А что не заметил, как убежали пленные, тоже вины особой нет. Одному часовому трудно уследить за всеми работающими во дворе.

Но военно-полевой суд был строг: Джону дали десять лет тюрьмы.

Несчастье сблизило команду американских солдат, не изменившую хорошего отношения к Эмилии. Предполагая, что в связи с осуждением Джона их могут заменить, они пришли к ней в прачечную и попросили сфотографироваться на память.

— С удовольствием, друзья!

Солдаты вышли на заснеженный двор, стали около молодых березок, недалеко от домика-кухни, и один из них щелкнул фотоаппаратом.

Получив па другой день маленькую карточку, Эмилия смеясь говорила мужу:

— Погляди, Андрюша, и трехэтажный дом твоего автодивизиона вышел вдали. На память...

— Вот здесь у меня сидит эта память, — похлопал он себя ладонью по шее.

— Но, глядя на дом, ты вспомнишь и то доброе, что делал со своими товарищами Сывороткиным, Чуевым...

Опасаясь побегов и других эксцессов при конвоировании по городу, военно-полевой суд над подпольщиками устроили прямо в тюрьме. Строго говоря, никакого судебного разбирательства не было. Три офицера и прокурор, предварительно плотно поужинав у начальника тюрьмы, по одному вызывали обвиняемых, стараясь в последний час хоть что-нибудь выбить из них, поскольку многие взяты были только на основе предположений.

К таким относился Теснанов. При допросах он почувствовал, что ничем существенным следователи против него не располагают. Главным образом нажимают на оружие, обнаруженное на чердаке. Целый месяц твердят одно и тоже. Какая чушь! «Можно ли восемью винтовками угрожать северному правительству, хозяева которого ввели регулярные войска, оснащенные первоклассной боевой техникой?» — спросил он следователя. Тот вышел из себя от «дерзкого» вопроса. Карла били прутьями, били так, что кровь со спины стекала в валенки.

И все же он надеялся на освобождение. Ведь интервенты широковещательно провозгласили свободу профсоюзов. Что же предъявят ему судьи?

За столом сидели трое военных в офицерских погонах. Все с раскрасневшимися лицами, а у старика и лысая голова даже порозовела. Он, видно, главный — судья. Как обухом по голове ударил вопросом:

— Выбирай: либо назовешь сообщников, покаешься в грехах, либо умрешь сегодня же!

Теснанов расправил плечи, молча бросил взгляд на старика.

— Чего как баран на новые ворота уставился? Иль русскую речь утратил? Латышскую хочешь? Так мы живо переведем! — съехидничал судья.

Заседатели разразились смехом.

— Еще раз повторяю: выбирай! — выкрикнул судья.

Карл понял, что его берут на испуг, собрал все силы, твердо произнес:

— Беззаконный вопрос задаете, господин судья. У вас нет никаких оснований...

— Молчать! — заорал тот. — Мы тебе покажем закон, подлая душа. Увести!

Часовой втолкнул Теснанова в камеру. Тот машинально опустился па нары.

Закрыв глаза, Карл видел красивое лицо своей Марии, пытался представить, как ляжет на нем черная тень горя, когда ей сообщат. Бедная Маруша! В двадцать восемь лет суждено тебе остаться с тремя детьми. Ох, какая тяжелая ноша валится на твои плечи! Как пронесешь ее? Или сгинешь в муках преследований, нужды и голода?

Хотелось написать предсмертные слова, но рука не подымалась: не принесут они утешения. Да и вряд ли передадут ей. Уже трижды писал через надзирателя — ответа не последовало. Между тем в тюрьме жена бывает, передачи от нее приносят. Он просил ее не делать этого, не отрывать от детей кусок хлеба. Для ее успокоения сообщал, что кормят здесь сносно. Ему лишь сапоги нужны (валенки развалились) и брюки. Из вещей ничего не передала. Значит, записку ей не вручили.

Голос в коридоре оборвал мысли. Надзиратель выкрикивал фамилии. Вот открылась дверь камеры:

— Теснанов, выходи!

Неторопливо поднявшись, он подошел к двери, обернулся с поклоном:

— Прощайте навек, товарищи!

А в коридоре новый выкрик: «Иванов, выходи!» Матрос-радист запел «Интернационал», да так вдохновенно, как пели его на торжественных собраниях.

— Замолчать! — гаркнул тюремщик.

Но Иванов продолжал петь еще громче. И понеслось по всем коридорам:

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов...

Только выстрелом в упор тюремщик заставил Иванова прервать песню. Но не надолго. Ее, как знамя, уроненное павшим в бою знаменосцем, снова подхватили арестованные. Кажется, не было камеры, в которой не пели.

Немало времени потребовалось служителям тюрьмы, чтобы усмирить арестованных. Под усиленной стражей отобранных людей вывели со двора и погнали по Финляндской. Обреченные поняли, что ведут на болотистую окраину города, именуемую Мхами. Это место интервенты давно облюбовали для расстрелов — уже многие сложили там свои головы. Как и Мудьюг, Мхи были призваны устрашающе действовать на непокорных.

...Аня Матисон шла с опущенной головой, безразличная к тому, расстреляют ее или повесят. Она выговорила на допросах всю свою боль и ненависть к врагам, прямо заявила: да, была в комитете, вела работу, хотела гибели белогвардейцев, возврата Советской власти. Может, не стоило признаваться? Но после гибели Макара оправдываться перед врагами она считала малодушием. Кое о чем рассказал им и ее дневник.

Карл Иоганнович, шедший рядом, тронул Аню за локоть, шепнул: «Крепись, дочка».

Вот уже мелкий кустарник хватает за пальто, под ногами прогибается мягкий, как ковер, мох. По сторонам еще сохранились снежные сугробы. Наступало утро. Высланные вперед арестанты заканчивали рыть могилу.

Теснанов поздоровался с ними, как со знакомыми, сдержанно сказал:

— Передайте, товарищи, всем сидящим в тюрьме наш последний привет. Расскажите, как мы встретили праздник 1 Мая на Мхах...

Полицейский офицер хлестнул его плеткой по спине:

— Ну-ка заткнись, агитатор!

Для проформы тюремщик огласил приговор. И без того уже знавшие, для чего их поставили на краю ямы, обреченные встретили его молча.

У могилы оставили всех, лишь Аню отвели в сторону. Врач начал прикреплять на пальто каждому бумажку, прямо против сердца. Поняв, что это мишени, Аня хотела отвернуться, но ее внимание привлекла Близнина. Клавдия Николаевна сбросила с себя пальто, рванула кофточку и, откинув голову, крикнула:

— Стреляйте! Будьте вы во веки веков прокляты, палачи!

Рядом сгрудились Антынь, Розенберг, Анисимов. Стоявший посредине Теснанов, подняв кулак, крикнул:

— Знайте, палачи, мы умрем, но наше дело останется жить. Придут товарищи и отомстят за нас. Жестоко отомстят!

Теперь Аня не отвернется, не покажет свой страх врагам, собственными глазами увидит все.

О бок с Теснановым стоял Закемовский. И на краю могилы с закрученными усами. Он бросил взгляд на вынырнувшее из-за тайги солнце. Протянул руки вперед и крикнул:

— Здравствуй, свет наш солнышко! Да скроется тьма!

Все вскинули головы. Прокашев запел «Варшавянку». Вмиг голоса слились в один:

В бой роковой мы вступили с врагами...

Голос Близниной взвился надо всеми. Как вызов, зазвенела песня.

Солдаты команды дрогнули, офицер заметался вдоль строя, кинулся на правый фланг и, взмахнув шашкой, выкрикнул:

— Команда, пли!

От нестройного залпа пали не все, песня ослабела, но не прервалась.

— Команда, пли! — снова вскричал офицер.

И после второго залпа еще слышалось пение, смешанное со стонами.

— Добить! — заорал тюремщик и, выхватив револьвер из кобуры, бросился к могиле, стал стрелять в упор, приговаривая: — Вот вам «роковой», вот!..

Вернулся на свое место. Увидев ужас в глазах Ани, ухмыльнулся.

— Надо бы и тебя туда, — показал он револьвером в сторону ямы. — Но наш справедливый суд учел твое несовершеннолетие.

Аня слышала голос, но не понимала слов. Потрясенная, она глядела, как в яму сбрасывали мертвых, засыпали землей. Все еще не верилось, что это правда, думала, что видит кошмарный сон. Очнулась от грубого толчка конвоира:

— Хватит глазеть-то! Иди!

Повели, а перед глазами все равно страшная картина гибели старших товарищей. Шла, не замечая конвоиров, не чувствуя солнца, спешившего порадовать людей своим первым теплом.

Аню втолкнули в камеру, лязгнула железная задвижка. Ее окружили удивленные арестантки: они ведь знали, куда ее уводили, и уже попрощались с ней навсегда.

— Их расстреливали, а они пели, — тихо проговорила Аня. — До последнего вздоха пели.

А в это время следователь докладывал Рындину:

— Девка ошеломлена. Думаю, теперь расскажет нам все, что надо.

Направляемый Торнхиллом и обласканный Миллером, Рындин старался «выкорчевать остатки заразы», хватая людей по любому доносу, по малейшему подозрению.

Сохраняя жизнь 17-летней Анне Матисон, он руководствовался отнюдь не гуманными чувствами, делал на нее новую ставку. Рассчитывал, назовет имена остальных подпольщиков. Для начала перед ее глазами расстреляли друзей. Тут же внушили, что ее помиловали, за что должна быть благодарна властям.

Приближался момент очередного вызова Ани Матисон. Ее предварительные показания не вполне устраивали суд. Дали ей несколько дней на размышление, предупредив: от поведения на суде зависит ее участь.

Девушка лежала на топчане и напряженно думала. Требуют назвать, кто это Седой и Человек с трубкой, о которых она пишет в дневнике? Ишь чего захотели! Раскрыть Сапрыгина, принятого ими за двоих, — значит раскрыть и семью Петровых. Добиваются, чтобы она назвала, кто скрывается за кличками — Володя-грузчик (Теснанов), Черный (Закемовский), Гармонист (Рязанов). Даже теперь, после их расстрела, она сохранит в тайне эти имена. Пусть думают, что подлинные имена подпольщики и от своих скрывают, что они еще живы. Дорогую плату за сохранение жизни от нее требуют...

Ей чудился Макар Боев, всей душой стремившийся к борьбе. Закрыв глаза, слышала голос Иванова, запевшего «Интернационал», видела Близнину с обнаженной грудью перед дулами винтовок. Теснанова, Закемовского, других, гордо стоявших на краю ямы, смотревших в последний раз на солнце и павших с революционной песней на устах. Нет, она скорее пойдет к той яме, чем станет называть подпольщиков, оставшихся на свободе.

Загремела дверь камеры. И помилованная, которой расстрел заменили пожизненной каторгой, предстала перед судом по новому процессу как свидетельница. С первых же минут Матисон разбила надежды судьи, говорила не то и не так, как ему хотелось. Тот прервал ее, заявив, что она противоречит своим показаниям на предварительных допросах.

— Никакого противоречия! — резко бросила Аня. — Все, что раньше говорила, неправда. Побоями вынудили...

— Прекратить! Увести! — закричал судья. — Ты пожалеешь об этом, фанатичная большевичка. Будешь отвечать за ложные показания.

Она не реагировала на крик. Встретилась взглядом с подсудимым Наволочным, в квартире которого они с Эмилией хотели на время поселить Макара. Какой у него блеск в глазах! Благодарит? Нет, скорее хвалит, поддерживает, дескать, молодец, девка. Честный он, хороший рабочий, зря только к меньшевикам попал.

И Аня, оттолкнув стражников, попытавшихся увести ее из зала, вышла сама, высоко подняв голову.

Поведение Ани на суде как-то сглаживало семейное горе Петровых. Катя гордилась своей подругой, рассказывая о ее стойкости и бесстрашии. Братья разделяли ее чувство. Мать и до подполья поддерживала их дружбу. Вспомнила, как прошлым летом они сфотографировались. Принесли фотокарточку, словно две сестрицы: Катя сидит на стуле, Аня стоит рядом. Как только Аню арестовали, дочь спрятала карточку под пол. Вряд ли это надежно.

— Дочка, а фотографию надо бы вынуть, — сказала она и пояснила: — Взяв отца, полиция не раз может явиться с обыском.

Катя насторожилась: верно говорит мать. Но куда спрятать? Володя указал на чердак, мать отклонила: там ищейки все перевернут. В сарае-поленнице сейчас тоже небезопасно.

— Тогда остается только одно: уничтожить, — предложил Володя.

— Да ты что?! — возмутилась Катя. — У подруги жизнь на волоске, а я... Это же трусость, как ты не понимаешь!

— Чего не понимать-то? Карточка — неоспоримая улика.

Лева взволнованно произнес:

— Давай карточку, Катя! Я ее под стропила спрячу. На самый верх под крышу вскарабкаюсь. Туда ни один полицейский не залезет.

Мать похвалила сынишку за находчивость. Все согласились с ним. Катя поспешно завернула карточку в серую бумагу...

А ПОДПОЛЬЕ ЖИВЕТ И ДЕЙСТВУЕТ

С тех пор как пошли слухи о возможной эвакуации иностранных войск, генералы Миллер и Марушевский не находили себе места. Что они могут сделать своими силами?! И без конца слали письма все еще сохранявшимся послам царя и Керенского за границу — в Англию, Францию, Америку, Италию, чтобы те действовали энергичней. «Если союзники будут отозваны, наше дело проиграно», — настойчиво подчеркивали они и просили помощи.

Письма оставались без ответа. Тогда надумали послать за границу Чайковского — здесь он все равно лишний. Чаплин был прав, убирая его. Военная и гражданская власть должна сосредоточиваться в одних руках. Конечно, грубовато поступил капитан второго ранга, ссылая «правительство» на Соловки. То ли дело послать главу правительства в бессрочную командировку — туда, где он уже провел долгие годы эмиграции. Староват, правда, для путешествий, но зато какая честь — будет представляться в Европе как глава правительства Северной области России.

На сборы Чайковскому дали не много времени. Чтобы показать там, что он знаком с происходящими в мире событиями, распорядился представить ему обзор прессы. Исполнители успели приготовить лишь сводку из американской печати. Читая выдержки, он чувствовал, как его редкие волосы шевелятся на голове от возмущения. Какие же тупоумные сенаторы Джонсон из Калифорнии и Массон из Иллинойса, раз с упорством требуют отзыва американских войск из России. А руководители социалистической партии? До чего пали — считают Россию социалистическим государством, а потому, дескать, американская и союзническая помощь на руку контрреволюционерам.

Находятся, кажется, и благоразумные. Вот, например, сенатор Мак Кумбер внес на рассмотрение резолюцию, требующую немедленной посылки достаточного количества войск для подавления власти большевиков. Приятно и сообщение о посылке на север России двух американских инженерных корпусов и до двух с половиной тысяч английских пехотинцев.

А вот нью-йоркская газета «Сан» целой передовицей разразилась по поводу мелкого факта — бунта американской роты в Архангельске 30 марта. Чайковский задержался на строках обзора: «Бунт американских войск в Архангельске должен был обсуждаться в свете тех фактов, которые предшествовали этому случаю...» Для газеты «Сан» психологически понятно нежелание американских солдат воевать с большевиками. «Цель, — говорит «Сан», — для которой эти солдаты были посланы в Архангельск, уже больше не существует. Немцы побеждены. Мы были всегда среди тех, кто заявлял, что если мы и союзники в войне с большевиками, то лучше послать туда большую армию для выигрыша этой войны; если же мы не хотим воевать с людьми, которые убивают наших солдат, то мы должны отозвать свои войска из Архангельска». Газета не придает серьезного значения этому бунту, не обвиняет солдат, констатируя, что «это был не бунт против дисциплины или американизма. Это было движение против тупоумия офицеров, поставивших солдат в тяжелое положение».

Вот и напрасно, отметил Чайковский, военное министерство видит в этом факте исключительно большевистскую пропаганду. За такое объяснение уцепились многие газеты Америки, приводят фотоснимки прокламаций, которые разбрасываются большевиками на Северном фронте.

Радикальной части общества этот бунт дал лишь материал для шума о выводе войск. А республиканская печать пользуется случаем, дабы обвинить демократическую администрацию США в неправильных действиях, связанных с посылкой солдат в Архангельск.

Он, Чайковский, как народный социалист, сумеет доказать Европе вред таких утверждений.

Миллер и Марушевский тоже считали, что все дело в непонимании обстановки государственными деятелями европейских стран и Америки. Иначе чем объяснить задержку новых контингентов войск после разгрома Германии, когда у союзников высвободились силы?

Возлагая надежду на заграничную помощь, русские генералы пеклись и о создании собственной армии. Будь у них свое большое войско, не боялись бы эвакуации союзников. Но его нет. В прошлом году выступил Архангелогородский полк. Усмирив его, думали: что ж, первый блин всегда комом. Однако неприятности продолжались. Сначала к красным перебегали одиночки и небольшие группы, затем восстали две роты в Тулгасе и вот совсем недавно — целый полк на Пинеге. Айронсайд метал громы и молнии. Сам ездил к местам происшествий, поскольку восставшие убили и английских офицеров.

Можно ли считать, что беспорядкам положен конец? Во всяком случае, сделано все возможное. Зачинщиков расстреляли перед строем, подозрительных арестовали, обо всем этом широко оповестили войска. Теперь каждый солдат, где бы он ни находился, знает, какая жестокая кара ждет подстрекателей. Но полностью заглушить мысли о восстаниях и перебежках могут лишь новые контингенты союзных войск. Прибудут ли они?

Вскоре заграничные сообщения подтвердились. В Архангельском порту разгрузилась сначала 1-я, потом 2-я английские пехотные бригады.

На радостях Айронсайд решил отметить день рождения английского короля. Гвоздь программы — военный парад. Главнокомандующий продумал все его детали. Командование парадом взял на себя, а принимать парад поручил Миллеру, желая продемонстрировать, что он уважает местные власти. Не пожалел времени на то, чтобы выучить текст доклада по-русски.

Приняв от него рапорт, Миллер взял трехцветный русский флаг с изображением меча в лавровом венке и вручил его батальону. Не по уставу, правда, ведь только полкам вручаются знамена, но что поделаешь, если на полк добровольцев так и не наскребли, хотя тюрьмы почистили основательно.

Под звуки «Егерского марша», в сильно замедленном темпе, знаменосец в сопровождении ассистентов понес знамя по фронту, растягивая шаг чуть ли не на минуту. Карикатурно это выглядело, по так велел Айронсайд: именно в таком темпе сменяется караул у королевского дворца. Бывалые солдаты ухмылялись.

— Прямо как похоронный марш играют, Гриша, — толкнув локтем Визжачего, шепнул Лыткин.

— А мы его и похороним, Яша, — ответил тот.

«Его» — полк. Еще перед вербовкой в тюрьме такой уговор был, только бы получить оружие и попасть на передовые.

С такими же мыслями по соседству с ними стояли Василий Задорин и Яков Киприянов, бывшие подпольщики Усть-Вашки. В тюрьму они попали всей группой, во главе с Григорием Ружниковым. Сам Григорий наотрез отказался вступать в дайеровский батальон, считая это позором для большевика. Не убедила его и листовка подпольного комитета. Он был уверен, что лучше организовать побег прямо из тюрьмы, чем действовать окольным путем. Остальные согласились с ним, откололись лишь они двое — Визжачий и Лыткин.

Все «добровольцы» настроены, как и договорились, пустить пыль в глаза на параде. Вот последовала команда к парадному маршу. Заиграл сводный русско-английский оркестр, и взвод за взводом, рота за ротой пошли перед трибуной. Впереди английские офицеры. «Добровольцы» тоже одеты в хаки, одна лишь кокарда на шапках русская. И шаг печатали на мостовой задорно и мощно.

Айронсайд ликующе вскинул руку в приветствии. Не ожидал он увидеть такой дружный строй от недавних заключенных, набранных по его приказу. Многие из них всего два-три месяца назад были в рядах красных. Теперь все изменилось. Сомневаться в этом не приходится — по принуждению так браво по площади не пройдешь. Повернувшись к Марушевскому, он подмигнул. Марушевского, правда, все еще точило сомнение, но кивком головы он подтвердил свое восхищение строем.

Легким и широким шагом прошла и морская рота, сведенная из экипажей судов, стоящих на рейде. Затем двинулись англичане. Впереди шли генералы Гроган и Джексон, возглавлявшие бригады. На груди у них, как и у многих офицеров и солдат, награды. Значит, все с боевым опытом. Черчилль знает, кого послать в Россию. Весна и лето должны стать решающими в разгроме большевиков.

Айронсайд продолжал приветливо улыбаться. Порозовевшее лицо и голубые глаза делали его намного моложе своих сорока лет. Приветствуя пехоту, он радовался техническому оснащению своих войск — новым самолетам, мониторам, большому запасу фосфорных бомб (эта новинка ошеломит красных!), орудиям, снарядам. Скоро, скоро он бросит все это в бой, пойдет навстречу Колчаку и соединится с ним. По-другому тогда заговорит о нем Англия.

Кажется, лишь полковник Торнхилл не поддавался торжественному настроению, строго всматриваясь в шеренги. Накануне он выслушал доклад Рындина, сообщившего, что в Дайеровском батальоне не все благополучно. Обнаружены листовки подпольного комитета. Опять этот подпольный комитет!

— Вы же объявили его уничтоженным!

Вразумительного ответа на вопрос, чем объяснить продолжающееся появление листовок, он не получил, но зато ему сообщили о сговоре солдат повернуть оружие против иноземцев. Некоторых пришлось убрать, но поручиться за остальных и сейчас трудно. Был у Рындина донос на некоего Визжачего, будто он являлся комиссаром. Убедительных подтверждений не получено. Можно было бы, конечно, вернуть его в тюрьму, продолжить следствие, но это оказался тот самый солдат, с которым беседовал генерал Айронсайд и который первым изъявил желание пойти воевать. Посчитались и с тем, что в период подготовки он проявил рвение и старательность.

Как бы то ни было, несмотря на отличную маршировку дайеровцев, Торнхилл смотрел на них с сомнением. Повторяется опыт, мало что давший. Еще в июне прошлого года, готовясь к захвату Архангельска, генерал Пуль положил начало таким формированиям, создав так называемый славяно-британский легион в Мурманске. Вслед за ним возник французский легион. Командование было уверено, что легионы в скором времени развернутся в полки, но они так и остались легионами. Причем с ноября их стали пополнять обитателями тюрем и лагерей: английские и французские офицеры оказывались не в состоянии удержать русских солдат от перебежек к красным.

Торнхилл предложил обстоятельно проинструктировать личный состав о том, как и чем большевики стремятся разлагать войска. Работники отдела агитации разошлись по полкам, чтобы после инструктивных докладов для офицеров выступить перед солдатами, привести факты, подтверждающие варварство большевиков. Это профилактический курс, направленный на то, чтобы обезвредить, парализовать воздействие большевистских листовок, с которыми офицеры и солдаты наверняка встретятся на фронте.

Работники отдела агитации, будучи одновременно и сотрудниками контрразведки, вернулись с пренеприятнейшими докладами. Повсюду им задавали острые вопросы об отношении к большевикам, в ряде мест выражали сомнение насчет правильности фактов, приведенных в «Белой книге».

— А больше всего поражает вот это, — сказал один из сотрудников, подавая полковнику четыре листовки. — Их привезли из Англии!

Торнхилл с удивлением стал разглядывать листки.

— Посмотрите, как внимательно читали их солдаты, — сказал сотрудник. — Даже обвели некоторые места красным карандашом.

Полковник пробежал отчеркнутый абзац одной листовки: «Вы, солдаты, сражаетесь на стороне эксплуататоров против нас, рабочих России. Все разговоры о том, что интервенция предпринята с целью «спасти» Россию, на самом деле означают, что капиталисты ваших стран пытаются отнять у нас то, что мы отобрали у их друзей, капиталистов, здесь, в России. Понимаете ли вы, что это та же самая борьба, которую вы ведете в Англии и в Америке против господствующего класса? Вы поднимаете винтовки, вы направляете пушки, чтобы стрелять в нас, играя самую презренную роль рабов. Товарищи, не делайте этого!»

Да, вот тебе и профилактика! Тут уж предстоит большая работа. Если не пресекать такие призывы, бригады после парада не в бой бросать, а домой отправлять придется.

Проинструктировав сотрудников контрразведки, Торнхилл вызвал Рындина. Дайеровский батальон надо держать под особым наблюдением. Ведь его вместе с бригадами отправляют на Северную Двину, где развернутся основные операции. Батальону прямо нужно сказать, какая участь постигла зачинщиков восстаний в 3-м и 8-м полках.

— Не беспокойтесь, господин полковник, все важнейшие участки батальона, такие, как артбатарея, пулеметная команда, в руках настоящих патриотов.

Полковник удовлетворенно кивнул головой, вспомнив, что в подавлении восстаний на Двине и Пинеге именно надежность артиллеристов и пулеметчиков сыграла главную роль.

А тем временем возбужденные только что закончившимся парадом генералы обсуждали план весенне- летних операций. Открывая совещание, Айронсайд заявил:

— Полученные из Великобритании войска и средства усиления дают возможность в течение лета закончить кампанию на Севере, утвердиться в Котласе, захватить Вологду и Петрозаводск.

После совещания в кабинете появился Торнхилл. Оказывается, пока шло совещание, на улице разразился скандал, произошла драка между русскими и английскими солдатами. Нападение совершили русские из Дайеровского батальона. Торнхилл умышленно подчеркнул название, заставив генерала поморщиться. Семь человек увели в тюрьму, но на их защиту поднялся весь батальон. Пришлось вернуть арестованных на пристань, после чего батальон пошел на погрузку.

— Между прочим, солдат активно успокаивал тот арестант, с которым вы, генерал, вели разговор в тюрьме. Помните, еще насчет будущей своей учебы в Англии он говорил? Его фамилия Визжачий.

Айронсайд кивнул, стараясь определить, куда клонит контрразведчик.

— Так вот, — продолжал полковник, — Рындин настаивает на его аресте на том основании, что своей активностью Визжачий маскирует черные дела. Я отверг его притязания, ибо в этом случае нам пришлось бы усмирять батальон на пристани силой оружия.

— Арест этого солдата недопустим! — поднялся с места расстроенный генерал. — Это омрачило бы наш праздник, вконец сорвало бы мобилизацию.

Раскурив сигару, Торнхилл со своей обычной самоуверенностью кивнул:

— Этими мотивами определялись и мои действия, генерал. Но встает другой вопрос: можно ли оставить безнаказанным нападение на английских солдат? Пусть и не с оружием...

— Ни в коем случае, полковник! Прости кулаки, возьмутся за оружие.

— Я распорядился, — будто не слыша этих слов, сказал Торнхилл, — при выгрузке батальона на позиции семерых арестованных задержать на пароходе и ночью их расстрелять. Заодно под видом свидетеля можно оставить на судне и Визжачего.

— В отношении семерых — верно. А насчет последнего, полковник, я возражаю. Моя интуиция говорит мне больше, чем предположение Рындина. Не мог он экспромтом создать версию об учебе в Англии.

— Что ж, будь по-вашему, генерал.

— Я сам выеду в район боевых действий. Прослежу.

Полковник заговорил о нездоровых настроениях в прибывших бригадах, об изъятых большевистских листовках.

— Черт возьми, откуда?! — генерал уставился на полковника, опершись руками о стол. — Неужели нельзя изолировать солдат от общения с городом?!

В форме вопроса генерал бросил упрек в адрес контрразведки. Зная склонность генерала к критике ее действий, Торнхилл ожидал этого.

— Наши меры изоляции были бы бесполезны, генерал. Большевистские листовки привезены из Англии. — Глядя в удивленное лицо генерала, с усмешкой вынул из кармана листовки. — Полюбуйтесь: напечатаны в Москве, попали в Англию, а оттуда бригады захватили их вместе с консервами в Архангельск.

— Как это возможно? Ведь Москва отрезана ото всего мира. С чьей помощью это делается?

— Об этом нам большевики, к сожалению, не говорят.

После ухода Торнхилла генерал взял было ручку, намереваясь писать, но вскоре бросил ее, досадуя, что задуманного послания не написать. И надо же было этим инцидентам произойти именно в день рождения короля!

Несмотря на однообразно-казенный ответ: «Свидание не разрешается», — Александра Алексеевна продолжала ходить в тюрьму. Правда, надежды на свидание с мужем не было. Может, удастся выяснить, жив ли и где находится. И хотя она хорошо знает, что в прошлом иные революционеры исчезали бесследно, сердце отвергало это, звало к тюремным воротам. Как ни жесток был царский режим, но при нем все же удавалось добиться свидания с мужем или, на худой конец, получить справку о месте его нахождения. Неужели «демократы» Запада лишат ее этого законного права?

Она не плакала — еще при вступлении в брачный союз дала клятву Александру Карповичу: «Что бы ни случилось, слезами врага не радовать». И сдерживала себя. Не расслабится и теперь. Много плачущих женщин видела она у тюрьмы и вынесла убеждение, что напрасно говорят, будто слезы дают облегчение. Нет, слезы надо сдерживать, по крайней мере, перед лицом врага. Тюремщиков они только радуют. Мужьям тюрьма или смерть на Мхах, а женам моральный надлом... Всеми средствами сеют страх, не отвечают, жив ли муж, а едва сквозь зубы цедят: «Не разрешено». И на том разговор кончается.

Такой же неопределенный ответ получала и Мария Ануфриевна Теснанова. Не верилось ей, что муж расстрелян, о чем прошел слух, и она продолжала ходить к тюрьме. Вдруг летом получила письма, сразу три. На конверте чужая рука, иностранные штемпели, а листки написаны Карлом. Жадно читала и перечитывала их, не сразу разобравшись, что они трехмесячной давности. Просто надзиратель задерживал их по какой-то причине, а теперь послал. Все равно она так рада! Письма[16] вселяли надежду...

Но короткой была ее радость. На следующий день газеты объявили о расстреле на Мхах, который столько времени скрывали! Заливаясь слезами, охваченная безутешным горем, Мария прижала к груди сынишку. Рядом всхлипывали Леон с Витей[17].

Лотта Эзеринь добилась встречи с воспитанницей. При этом ей сказали, что Анна Матисон помилована, но дальнейшее зависит от ее показаний. Советовали повлиять, чтоб она не таилась. Будет откровенна, расскажет обо всем, ее выпустят, пускай живет на радость своим воспитателям, любящим ее как родную дочь.

Из наставлений следователя Лотта вынесла заключение, что они с мужем вне подозрений. Разумеется, «любезным» советом она не воспользовалась, уговаривать Аню не стала.

Аня дружила с Катей, бывала у Петровых... Что писала она об этом в дневнике? Не может ли следователь вырвать признания у расстроенной девушки? Сейчас судьба детей и всей семьи Петровых зависит от поведения Ани.

— Как ты считаешь, Катя?

— Она скорее умрет, мама, чем расскажет.

Твердая вера дочери в подругу несколько успокаивала. Тревога за детей была не только материнской. Не для красного словца они с мужем говорили: за победу революции мы не пожалеем ни своей жизни, ни жизни своих детей. Оттого и не ограждали их от опасных дел, чуть ли не с пеленок воспитывали из них борцов, не боявшихся смерти. Теперь плоды воспитания налицо. Дочь — восемнадцатилетняя большевичка, с опытом подполья, приобретенного в предоктябрьский период. А сыновья закаляются в эти страшные дни. Никто не толкал их на этот путь, дети сами, по примеру родителей, стали на него.

Трагедия Архангельского комитета не испугала детей Петровых. Катя первой принесла страшную весть:

— Ужасно, мама! В квартире Теснанова полицейские учинили разгром. Грудного ребенка выхватили из люльки, бросили на пол. Зверье!

Горевали молча, вспоминая павших, думали об отце. Может, и он сложил голову на Мхах, но вслух об этом не говорили. Катя продолжала быть связной. Осторожно, заметая следы, заходила к знакомым подпольщикам, принимала поручения, несла их другому, третьему.

Бывая в разных частях города, дочь и сыновья Петровы приносили в дом разрозненные сведения, а мать суммировала их, знакомила с ними тех, кого встречала. Больше всего Юрченкова, который временами забегал на минутку. Однажды Григорий зашел в необычно приподнятом настроении.

— Жив Александр Карпович! — объявил он.

Александра Алексеевна кинулась к нему, словно боясь, что он уйдет, не рассказав подробностей, которые ему наверняка удалось добыть.

— Закрытый суд состоялся, — пояснил он. — Вроде бы пять или восемь лет дали ему.

В другое время это огорчило бы, а тут обрадовало. Тюрьма — это все-таки не Мхи... Может, и свидание разрешат.

Однако стражники не переменились, встречая ее прежним «не разрешено». В чем дело?

Как-то с улицы прибегает запыхавшийся Лева, на нем лица нет.

— Мама, скорей, папу ведут! — закричал он с порога.

Сердце забилось в недобром предчувствии. Неосознанно она устремилась за сыном, отгоняя мысль, что мужа ведут на ту окраину, где кончается жизнь заключенных. От растерянности не сразу догадалась спросить, в какую сторону ведут.

— Туда, к пристани, — ответил на ее вопрос сын.

Она перевела дыхание. Значит, не на смерть. Только у памятника Петру I вздрогнула: огромный бронзовый царь в офицерском мундире с оружием в руках на этот раз испугал ее своим грозным видом. Стоя на пятиметровом постаменте, выставив грудь и свирепо глядя перед собой, он, казалось, стремился подавить все вокруг. Вспомнились дни, когда Саня, ведя ее под руку мимо памятника, заговорил о самодержавии, о том, что оно не так могуче, как можно себе представить по этой скульптуре...

Мысли оборвались, как только увидела толпу. Да, по набережной вели заключенных. Их несколько десятков — без кандалов, но под усиленной охраной. По левой стороне двигалась другая толпа — родственники, друзья и, как водится, любопытные обыватели. За руку с сыном она протолкалась поближе, ища мужа, и вот увидала — он оглядывался во все стороны, вероятно, искал ее и детей. Лева не выдержал и вихрем — она и ахнуть не успела — мимо конвоиров влетел в колонну, прямо к отцу.

Александр Карпович, кажется, забыл о своем положении, увидев сынишку. На ходу подхватил его на руки, прижал к груди, поднял над собой.

Бурная радость арестанта и поднятый над колонной смеющийся мальчик потрясли заключенных и толпу. Даже охрана растерялась. Только через несколько мгновений конвойный офицер истошно завопил:

— Гони мальчишку, гони!

Отец, замедлив шаг, опустил сына и расцеловал его: «Передай поцелуй маме, пусть не волнуется. Ждите меня. Беги!»

— Ишь, как напугал их мой одиннадцатилетний сынишка, — проговорил Александр Карпович, вызвав одобрительные реплики окружающих.

Петровы продолжали подпольную работу. Володя занимался распространением политических книжек и остатков тиража листовок, припрятанных в сарае. Вручал их своим надежным товарищам, а то и братишке.

— Сможешь, Лева, к забору приклеить?

Мальчик в обиде:

— Подумаешь — дело!

— Не простое, Лева. Главное, чтоб никто не заметил.

И показал, как надо мазать клеем или жеваным хлебом листок и с маху лепить на стену. Выполнив задание, Лева приходил сияющим.

После ареста отца дети как-то сразу повзрослели, стали не по летам серьезными. Исчез заразительный смех, отошли куда-то в далекое прошлое и веселые шалости. Деловито обсуждали теперь события в городе, решали, что делать дальше.

Мать беспокоило, что Юрченков давно не заходит. Не стряслась ли какая беда?

— Попробуй найти его, Катя.

— Хорошо, мама.

Девушка встретила его на улице. Шел без своих светлорусых усов. Конечно же не по доброй воле, а по необходимости лишился их. И верно. Поравнявшись с Катей, он тихонько сказал:

— В Маймаксе за мной была слежка. Малярничаю в Соломбале.

После массовых арестов под угрозой оказались и Юрченков с Чуевым. Они хорошо понимали это. Коль взяли Прокашева, председателя их профсоюза, на очереди теперь, конечно, и они. Правда, у Чуева было неплохое прикрытие: мобилизованный в армию, он служил в автодивизиопе. Но, как заметил Григорий, Виктор стал сильно хандрить.

— Ты что?

— Не могу больше, Гриша.

Оказывается, автодивизион все больше нацеливается на охрану порядка в городе. Ему даются широкие права, вплоть до стрельбы по жителям. Пока они с Андреем Звейниэком занимались распространением листовок, можно еще было кое-как мириться с положением. Теперь листовки не выпускаются, и надежд попасть на фронт нет. Спрашивается, какой же он подпольщик? Один позор, и только. И Чуев готов был дезертировать. Юрченков возражал.

— Но ведь ты же дезертировал, — настаивал Виктор. — Из царского флота, поди, не легче было убегать?

— Легче, Виктор. У меня под боком Петроград был, а тебя весь Архангельск знает, не укроешься.

Юрченков предложил ему уволиться из армии по болезни.

— На свою беду, Гриша, ничем не страдаю.

— Кури чай, быстро застрадаешь.

С того времени табак в кисете Чуева был смешан с чаем.

Юрченков укреплял связи с матросами. Настроение у них боевое. Большинство готово хоть сейчас выйти из повиновения. Через надежного матроса Григорий попробовал восстановить связь с Николаевым, прерванную после гибели Боева. Но тот ответил, что в данное время сношения небезопасны, целесообразнее вести параллельную работу, для открытого выступления срок не пришел. Юрченков было обиделся, но потом мысленно похвалил Николаева за предусмотрительность. Заметив за собой слежку, ушел из Маймаксы и изменил свою внешность.

Неожиданно за малярное дело взялся и Чуев. Курение чая вызвало сердцебиение, и врач дал Виктору двухмесячный отпуск, во время которого он решил подработать.

Однако по мере того как приближался конец отпуска, он все больше задумывался о том, что в автодивизион возвращаться нельзя. Надо бежать. Теперь и Юрченков был согласен. К нему и на новом месте вроде стали приглядываться.

— Но ты учти, Виктор. Если нас схватят, тебя будут судить как дезертира. Куда строже, чем меня.

— Я это учитываю, Григорий... Думаю о другом: допустил я большую глупость, что не вступил в партию большевиков.

— Ну, это не беда. Пробьемся к своим, рекомендацию дам. Вступишь.

— А если не пробьемся?

— Что ж, Витя, ты выдержал испытание на большевика. Дело не в оформлении...

— Однако я хотел бы оформиться.

— Чудак ты. Ведь знаешь же, что комитета нет.

— А что, если без него? — не унимался Чуев. — Я подам заявление, а знающие меня коммунисты напишут: «Считаем большевиком». И подписи поставят, а?

Юрченков уставился на него, по привычке потянулся потрогать усы, забыв, что сбрил их. Взволновал его друг. Над ним смертельная опасность, каждую минуту может погибнуть, но хочет, чтобы те, с кем он идет рядом, считали его коммунистом. Не по уставу такой прием, но разве можно отказать? Обняв его, Григорий тихо сказал:

— Неплохо ты придумал, Витя. Только письменно не нужно, лишняя улика. Произведем опрос.

В тот же день он поговорил с Катей, которая охотно согласилась обойти коммунистов. На другой день доложила:

— Все пять, с кем говорила, за. С вами и со мной будет семь.

— Я знаю еще двух товарищей, кто подал бы за него свой голос, — это Прокашев и Закемовский. Думаю, Катя, мы нс погрешим перед партией, если посчитаем голоса и их, павших в борьбе. И еще думаю, горком не осудит нас за нарушение устава.

Чуев был растроган.

— Спасибо за доверие. Теперь, Гриша, мы с тобой наверняка не погибнем. Хорошее это предзнаменование.

Они достали справки, с которыми можно выехать на пароходе в Пинегу, а там лесами — к своим. Правда, обе справки на одно имя, придется сесть в разных местах, чтобы в пунктах проверки не бросилось в глаза. Вместе с ними решил бежать и Дорогобузов. Полиция стала подбираться к нему. Уже дважды вызывали, спрашивали, кто у него квартировал. Сказал, что фамилий не запомнил, тогда спросили конкретно о Закемовском — и в могиле он не дает им покоя. Андроник, пожав плечами, ответил, что проживал какой-то господин с почты, но как его фамилия, он не помнит.

Положив на табуретку баул, Виктор прикидывал, как уложить в него вещи и продукты, предназначенные в дорогу. Но едва опустил пару белья и банку консервов, услышал стук открывшейся двери. Оглянулся — солдат в смешанной русско-английской форме. В первое мгновение подумал, что это Андрей Звейниэк. Нет, не он.

— Вам кого?

Солдат с улыбкой ответил:

— Тебя, Виктор Петрович.

Это был старый приятель Иван Тяпков. Оба обрадовались и в то же время проявили сдержанность, не обнялись, как хотелось бы. Теперь время такое — вчерашний друг, кто знает, кем стал сегодня.

— Что ж, садись, Ваня, гостем будешь, — пригласил Виктор.

Они перекинулись общими, ничего не значащими словами насчет здоровья и прочего. Настоящий разговор начался не сразу.

— Я тоже мобилизован, — желая на всякий случай застраховаться, сказал Виктор. — Сейчас в отпуску по болезни.

Тяпков криво усмехнулся и, покосившись на баул, иронически произнес:

— Вижу, в дорогу собираешься. Не думал, что служакой станешь. Эвакуироваться ведь собирался.

— Что поделаешь. Один товарищ тоже собирался...

Пропустив мимо ушей подковырку, Тяпков оценивающе поглядел на него и вдруг как-то мирно спросил:

— У тебя заночевать можно?

На минуту Виктор смутился. Скоро должен зайти Юрченков, чтобы окончательно согласовать план бегства, а тут посторонний...

— Не стесню? — переспросил гость, заметив колебания хозяина.

— Да нет, какой разговор. Располагайся, как дома. У меня три комнаты.

Вынув кисет, Виктор угостил Ивана табаком. Закурили, продолжая вглядываться друг в друга. Чуев мысленно перебирал то, что знал о Тяпкове. Активный большевик Архангельска, заведовал мастерской, потом охраной банка. Неужели он мог измениться? Не укладывалось в голове. А что, если он маскируется так же, как и я? Задержавшись на этой мысли, Виктор начал склоняться к тому, что следует пойти на откровенность. Никакой беды не будет, если даже его догадка не подтвердится. В случае чего, у него есть прикрытие — он солдат белой армии.

Пройдясь по комнате, Виктор затянулся цигаркой, присел к столу и, глядя в глаза гостю, сказал:

— Я хочу поговорить с тобой, Ваня, по-дружески, как в былые времена.

И сообщил о своем участии в подполье.

На лице Тяпкова сначала вспыхнуло удивление, потом радость. Виктор понял, что Иван остался прежним.

— Я агентурный разведчик Красной Армии, — просто и доверчиво открылся ему Тяпков.

Вот это здорово! Такое Виктору и в голову не пришло!

— Значит, пробрался тогда? Какая жалость, что нет Сергея Закемовского. Порадовался бы вместе со мною. Ведь, говоря правду, и его точил червь сомнений.

— Законно, Витя. Я видел его недоверие, осуждающие глаза, когда прощался, и мне тоже хотелось бы встретиться с ним теперь.

Помолчав, добавил:

— Завтра покажусь товарищу, у которого получал тогда пропуск.

— Учти, Ваня, если это в военконтроле, то Рындин перебил там всех, кто был связан с подпольем.

— Не всех, Витя. Мой благодетель остался.

Вон как! Тяпков больше нас знает, подумал Виктор.

Явился Юрченков, как вкопанный остановился на пороге, разглядывая Тяпкова и не зная, как вести себя.

— Неужто забыл, Гриша, своего начальника? — шутливо произнес Иван, протянув руку.

Чуев объяснил, какой гость к ним пожаловал. Тяпков обнял обоих:

— Здравствуйте, верные друзья-товарищи!

За ужином и весь вечер подпольщики забрасывали Тяпкова вопросами: им хотелось подробнее узнать о жизни Советской России, о боевых действиях Красной Армии, о том, почему задерживается освобождение Архангельска.

Глубоко затягиваясь махоркой, Тяпков как умел отвечал на их вопросы. Тяжело Стране Советов, окруженной вражеским огнем. Колчак, Юденич, Деникин... Против них брошены главные силы. Часть полков даже отозвали из 6-й армии, действующей против интервентов. Она сейчас держит оборону, чтобы не дать войскам Антанты пройти на соединение с белогвардейщиной... Архангельский губком партии работает в Шенкурске, в тесном контакте с Реввоенсоветом армии. Все силы направляет на пропаганду и агитацию. На Нижнедвинском участке агитгруппу возглавляет Иван Гагарин.

— Помните его?

— Ну как же, член губисполкома, — ответил Юрченков. — В его группе нас тридцать человек. Секретарь губкома лично руководит нашей работой... Мы и в тыл белогвардейцев проникаем с листовками. Гагарин одновременно представитель и губкома, и политотдела Северодвинской бригады.

— Позволь, а ты сказал, что агентурный? — остановил Чуев.

— Добровольно пошел я на это с агитаторов. Гагарин отговаривал: тебя-де хорошо знают в Архангельске, попадешься. А я ему: те, которые знают, не предадут. Сейчас армии позарез разведданные нужны.

— А мы все листовками занимались, — пояснил Юрченков.

— И правильно. Листовки — главное. В губкоме хвалят вас, особенно за обращение к мобилизуемым.

— Неужели и туда дошло? — поразился Юрченков.

— Как же, это обращение в армейской газете «Наша война» опубликовали.

— Мы с Сергеем ее печатали. Думали, они себя покажут — те, которых мобилизуют, — прочитав листовку.

— Уже вовсю показывают. Знаете, сколько перебежчиков сейчас? Мы их каждый день встречаем. Получены сведения, что в белых войсках готовятся к переходу целые подразделения. Вот будет дело!

— Порадок! — вставил Юрченков, выговаривая это слово с белорусским акцентом. — Недаром, значит, наши друзья кровь пролили.

— Да, мы их — идеями, а они жмут на брюхо, — сказал Тяпков. — Все наши позиции и тыл засыпали листовками. Призывают: переходите! Получите деньги и хорошую еду. Между прочим, после вашего ухода здесь останутся подпольщики?

— Останутся, — ответил Юрченков. — И наша мастерская дала кадры. Семен Грудин вошел во вкус.

— Ну? А где он, наш славный казначей?

— От беды подальше к Хруцкому я его устроил, — ответил Чуев. — Пекарем. Старик создал ему все условия для подпольной работы.

— Молодец, Сема. Кстати, Военсовет армии озабочен и пропагандой среди иностранных солдат. Из Москвы идут листовки на разных языках. С аэропланов их раскидывают, но думают и о том, чтоб регулярно их в Архангельск доставлять. Есть у вас люди?

— Есть, — заверил Юрченков. — У Эмилии Звейниэк контакт с американцами. Среди англичан Аня Матисон работала. Чуть не расстреляли ее, бросили в тюрьму. Давно обслуживает англичан Александр Золотарев.

— Вот это, как ты говоришь, Гриша, порадок, — улыбнулся Тяпков.

Утром друзья прощались. Тяпков пожелал им успешного перехода линии фронта. Сейчас на пунктах проверки не очень придираются.

— До встречи на советской земле, друзья!

Подавая руку, Юрченков с улыбкой сказал:

— Мы тебе, Ваня, одну важную вещь не сообщили: Виктора-то в партию приняли. Не по-уставному, правда...

— От всей души подаю и я свой голос за тебя, Витя! — поздравляя Чуева, проговорил Тяпков. — Скоро и по-уставному оформим.

Получив разведсведения, собранные Романом Драгуном, Семеном Грудиным и Александром Золотаревым, Тяпков благополучно возвратился в штаб Северодвинской бригады.

— Прими благодарность от Красной Армии, — выслушав его доклад, сказал начальник агентурной разведки Уколов. — Молодец. Зря тут Гагарин так шибко переживал за тебя.

Уколов с интересом выслушал рассказ Тяпкова об Архангельском подполье и согласился с его мнением о том, что оно нуждается в поддержке.

— Об этом мы еще поговорим, когда архангельские товарищи явятся. Пригласим и представителей губкома партии.

Иван начал наводить справки о Юрченкове и Чуеве, но, к огорчению, никаких сведений о приходе их не получил. Может, задержались, петляя по лесным тропам? Однако и в этом случае им уже пора бы появиться. Неужели попались?

...Пароход, на котором плыли друзья, прошел первый контрольный пункт без осложнений. Это ободрило их. Но на следующей пристани они узнали: на передовых позициях восстал целый батальон. Две роты пробились к красным, а одну окружили англичане и разбили. Остатки роты рассыпались по лесу, и теперь повсюду идут облавы. Пассажиров подвергают самой придирчивой проверке.

Беглецы задумались: стоит ли плыть до Пинеги, где введен усиленный контроль? Решили не подвергать себя риску и сойти раньше.

Углубившись в лес, они пошли по глухим местам, держа направление на юг. День ото дня настроение их падало. В деревни заходить остерегались, а продукты уже кончились. Пригодились заранее припасенные лески с крючками. В озерах и небольших речках ловили рыбу, но вскоре все крючки были оборваны. Перешли на ягоды, сырые грибы и древесную кору. Силы покидали их, еле двигали ногами. На восемнадцатый день обрадовались, увидев на озере рыбака — в лодке сидел довольно крепкий старик.

— Помоги, дед. Продай хлеба.

Оглядев скитальцев, дед ответил:

— Помогу, подождите, пока я съезжу в деревню.

Он уплыл, а они, обессиленные, прилегли отдохнуть. Старик не вернулся. Вместо него нагрянула группа солдат. («Предал старикан».) Их приняли за восставших и привезли в Пинегу. Начальник контрразведки, бросив поданную Чуевым фиктивную справку, с издевкой проговорил:

— А, художник, с чужой справочкой по лесочку вышли прогуляться. Тэк-тэк. Ну, вы свое получите сполна...

Через несколько дней Катя пришла домой грустная.

— Юрченков и Чуев в тюрьме, мама. По десять лет им дали.

Тем временем на Мудьюг с партией заключенных привезли Дорогобузова. Здороваясь с ним, Петров вздохнул:

— В каких только условиях не встречаются ныне друзья.

И стал расспрашивать, что происходит в Архангельске, не тронули ли его семью.

Вскоре заключенных разбили на две партии, подключили к ним пленных командиров Красной Армии и на двух пароходах направили дальше. Плыли по Белому морю, а когда о борт ударили большие серые волны, поняли, что вышли в Ледовитый океан. Заключенные гадали, какой же коварный план разработала контрразведка Антанты?

Скрашивали тревогу лишь матросы, не скрывавшие своего сочувствия к узникам. Несмотря на окрики офицеров, они подкармливали арестованных, делились с ними куревом.

— Мы им открыли глаза, и они оберегают нас, — говорил Петров, попавший на французский корабль.

Матросы объяснили: русских везут во Францию и Англию как заложников.

Пароходы уходили все дальше и дальше, усиливая тревогу заключенных: что-то будет с ними там, за океаном, придется ли им вернуться на свою землю, увидеть родных и близких?..

...Пекарь Семен Грудин был на особом счету у хозяина. Зная, что он подпольщик, Хруцкий давал ему поручения, связанные с посещением городских учреждений, вплоть до штаба войск. Там надо уточнить количество нужной муки, здесь получить заявку на выпечку хлеба... Бывший казначей, с помощью Чуева увернувшийся в свое время от ареста и прикрытый теперь спиной владельца пекарни, был вне подозрений. Сбор сведений военного характера, распространение листовок через надежных людей вошло в его практику. Вначале был связан с Изюмовым из военконтроля, а после его ухода — с Романом Драгуном, который помог Тяпкову с семьей выбраться из Архангельска.

Недавно Грудин провожал Чуева и Юрченкова на советскую землю, пожелал им успеха, а когда стал благодарить Чуева за спасение от ареста, тот ответил:

— Лучшей благодарностью, Сема, будет твоя работа в подполье. Выдвигайся на передний край.

А через несколько дней встретил первого заведующего мастерской Тяпкова. На улице столкнулись, еле признал его в солдатской форме. Узнал и, не подав вида, прошел мимо, радуясь, что тот его не остановил: черт его знает, каким он стал в английском френче-то. И как же поразился, когда Тяпков вечером зашел в пекарню. Какой герой! Пробрался за сведениями, ходит как дома. Похвалил за выдержку, проявленную при встрече на улице. Спросил, с кем связан, улыбнулся, когда Семен назвал Золотарева.

С большой горечью Семен узнал о неудаче, постигшей Чуева и Юрченкова, хотелось разыскать их в тюрьме, но вспомнил слова Виктора: «Выдвигайся на передний край». Нельзя обнаруживать связь с заключенными. Тогда — конец.

Крепче становился его контакт с Золотаревым. У того земляк, бывший холмогорский военком Жданов, обнаружился на Кегострове. Надо помочь ему бежать. Он восстанавливает связи с друзьями Близниной — расстрелянная сестра милосердия оставила в лагере- больнице верных борцов-союзников.

— А что потом, Семен? Как укрыть его в городе и переправить дальше?

Грудин предложил укрыть у мясоторговца Олонцева, который в дружбе с Хруцким и готов участвовать в подпольной работе. У него на рынке мясная лавка, в которой неотлучно бывает жена.

— Пусть беглец зайдет к Александре Ефимовне и скажет: «Мне пять фунтов мяса без костей». Сможешь передать ему этот адрес и пароль?

— Конечно.

...Максима Жданова привезли в Кегостровский лагерь с Мудьюга. Измучила лихорадка, и его направили сюда на лечение. Здесь в первый же день услышал от заключенных: «Не лечат, а калечат тут». Правда, ему дали хинный порошок, от которого, немного полегчало. Но главным лекарством явились слова санитара, сообщившего, что о его судьбе думают в городе.

Через несколько дней этот с виду хмурый санитар еще более обрадовал его, передав привет от Александра Золотарева. Дороже всякой хины этот привет! Но санитар предупредил больного, что все же хиной ему пренебрегать не стоит: только здоровый человек может рассчитывать на успех.

Как бы там ни было, но он быстро пошел на поправку. Сговорился с Рехачевым, который уже давно здесь и мечтает о побеге, но его не отпускает болезнь. Теперь одна загвоздка — неудобно оставлять друга по Мудьюгу Михаила Волкова, бывшего комиссара флотилии Ледовитого океана. Их вместе привезли сюда. У Михаила психическое расстройство. Надзиратели Мудьюга издевались над ним, подвергая сомнению его болезнь, били, потом все же решили направить сюда. Здешние врачи, видно, предупреждены начальством. Тоже сомневаются. Разработали целую систему истязаний. Даже иголки в тело ему загоняли, а у него ни один мускул не дрогнул. Разве нормальный человек может все это выдержать?

Санитар между тем рассказал, что администрация пытается доказать притворство Волкова, чтобы посадить его на скамью подсудимых. Кстати, с этой целью лечат и Жданова.

— О суде над двумя комиссарами пекутся, громкое дело хотят устроить.

Максим решил выразить врачам свое возмущение по поводу незаконности их действий. Однако Михаил решительно возразил.

— Не возмущение выражать, а бежать надо! — вдруг совершенно здраво заговорил он.

Как оглушенный, Максим смотрел на него.

Чтоб окончательно уверить его, Михаил добавил:

— Нормальный я, Максим. Притворялся, думал, отпустят.

Ничего себе! Это ж какую волю надо иметь!

Михаил предложил план побега.

— Ты только спроси санитара, как найти твоего земляка Золотарева...

Иван Рехачев отказался бежать, не под силу ему.

— Чем идти ко дну, я лучше помогу вам, — заявил он.

Максим тоже беспокоился, что малярия подведет его, но иного выхода не было.

Вскоре представился случай для побега. Когда охранник во время работы заключенных вынул грязный носовой платок, Рехачев ему посоветовал: «Вы бы зашли в прачечную, там вмиг его выстирают». Тот не замедлил воспользоваться советом, а арестанты — случаем. Жданов и Волков кинулись в кусты, подбежали к воде, сбросили тюремную одежду, а свою, предусмотрительно одетую под низ, привязали к головам и поплыли. Надо было перебраться на другой остров, что в полуверсте отсюда. До середины Жданов держался, а потом стал выбиваться из сил. Волков пришел на помощь, применяя все свое матросское умение. Кое-как добрались.

Но с этого острова до Архангельска верст пять, их вплавь не возьмешь. Отыскали на берегу лодку, однако были так ослаблены, что грести не было сил. Надо обращаться к жителям. Опасно, но ничего не поделаешь. Подобрались к крайней избе. На стук вышел пожилой хозяин, долго раздумывал над просьбой незнакомцев. Конечно же сообразил, кто они. Потом, махнув рукой, дескать, была не была, посадил на весла своего глухонемого сына. В полночь отплыли. Чем ближе к городу, тем больше волнений. Надо было миновать пристань, где сразу угодишь в лапы ищеек. Знали: теперь уж и погоня с Кегострова снаряжена.

Волков, ориентируясь по огонькам, направлял лодку. В конце концов сумели причалить в глухом месте, от которого недалеко до рынка.

В зарослях кустарника дождались рассвета.

...Когда Грудин заглянул в лавку, Олонцева сказала:

— Гости дома. Еле-еле душа в теле.

— Хорошо. Вечерком зайдет к вам солдат.

Возвращаясь с рынка, Семен увидел на заборах сообщение о бегстве двух комиссаров (не один, оказывается, а двое!), объявленных вне закона, и подумал: «Не испугается ли Олонцев? Ведь за их укрывательство можно дорого поплатиться». Серьезное испытание выпало на долю мясоторговца.

Олонцев не дрогнул. По городу шли розыски беглецов, а они несколько дней жили у него, набираясь сил. Золотарев передал им револьвер, три гранаты и пять банок консервов на дорогу. Учитывая горький опыт Юрченкова и Чуева, Золотарев и Грудин тщательно продумали маршрут. На помощь и тут пришел Олонцев.

— Идите лесом до села Подсосонье, — посоветовал он. — Там мой сын Алексей. Передадите ему мой поклон, он позаботится. Ну, с богом.

Едва отправили их, у Семена новые хлопоты. Из тюрьмы вырвался Иван Кочетов, бывший шенкурский военком. С тремя товарищами. Их тоже надо переправить за линию фронта. Добыл для них револьвер, лески с крючками, карту. Без нее в лесном северном массиве ориентироваться очень трудно.

А вскоре узнал, что на Мудыоге готовится групповой побег. Под руководством Никифора Левачева. Подполье получило от него песню, написанную в тюрьме. В каждой строчке — твердая вера в победу. Семену особенно понравилась концовка: «И справим тризну славную погибшим всем борцам».

Трудное дело задумал Никифор. Пока бежать с Мудьюга удалось лишь Вельможному с двумя товарищами. Многое требуется предусмотреть. Остановились на варианте побега с помощью крестьян, которые плавают на остров косить сено. Много дней убил Семен на подготовку надежных крестьян, не испугавшихся риска. Побег облегчался и тем, что Никифор опирался на поддержку французского солдата из охраны.

И вдруг тревожная весть: французский солдат арестован, у Левачева провал. Думали, солдат его выдал. Оказывается, другое. Кто-то из маймакских друзей сумел переслать ему маленькую записку, извещавшую, что его здесь ждут и встретят как самого родного. Не ожидая внезапного обыска, Никифор положил ее в карман. Обнаруженная при обыске, она-то и стала уликой его связей с городом.

Выяснилось, что и Андрей Гуляев, готовивший побег, раскрыт. Бывшего предгорисполкома бросили в яму-карцер без воды и пищи. Через десять дней его вытащили оттуда еле живого. Так и не поднявшись на ноги, он умер. А Левачева снова привезли в тюрьму. Он сумел передать записку: «Дорогие товарищи! Я еще жив, хотя очень плох. Палачи старались меня уморить, но это им не удалось, я все еще продолжаю жить и всем сердцем стремлюсь к вам, на свободную советскую землю, чтобы вместе с вами бороться с проклятыми пришельцами».

Грудин метался как в клетке, не находя новых возможностей для его побега. Как ни ломали они с Золотаревым головы, способа освобождения не находилось, и от этого было мучительно больно.

...Провал не деморализовал мудьюжан. Новые вожаки — Георгий Иванович Поскакухин и Петр Петрович Стрелков — подхватили эстафету. До интервенции они были знакомы. Поскакухин, прибывший в Архангельск на должность комиссара еще не развернувшейся дивизии, на первых порах возглавил красноармейский отряд, отправленный охранять побережье Белого моря. При прорыве вражеских крейсеров в Северную Двину отряд отступил к станции Исакогорка, но она оказалась уже занятой интервентами. В неравном бою комиссара ранили. Истекавшего кровью, захватчики бросили в тюрьму, потом увезли на Мудьюг.

Здесь, в неволе, подружились. Стрелков смотрел на Поскакухина как на героя: сражался под Мукденом, прошел германский фронт, участник вооруженного восстания во Владивостоке в 1905 году. Не раз сидел в тюрьме. И на острове смерти головы не вешал.

Уж в который раз, уединившись, они обдумывали способ побега. Люди истощены, а тяготы выпадут огромные: надо парализовать вооруженную охрану, состоящую из сотни человек, переплыть пролив, так называемое «Сухое море», шириною в семь верст и потом лесами идти до своих...

Трудности велики, но одолимы. Нужно исподволь сорганизовать людей, подготовить морально. Ведь сумел же бежать Вельможный. Главное — решительно налететь на охрану и переплыть. Кто на баркасе, кто на плотах.

— А я и вплавь могу, — сказал Стрелков. — Матросскую закалку не потерял...

Однажды взволнованный Золотарев забежал к Семену Грудину.

— Добрая весточка с Мудьюга: не все группы заговорщиков раскрыты. Подготовка к побегам продолжается.

— Значит, хорошо, Саша, что мы не расстроили договоренность с крестьянами. Надо, чтобы у них хотя бы один баркас под каким-нибудь предлогом все время на Мудьюге оставался. Вроде дежурного, готового принять беглецов в любой час дня и ночи.

С волнением обсуждали положение. Лютуют враги, сея смерть, но подполье живет и действует. Если они не могут покончить с сопротивлением даже среди истощенных мудьюжан, то в городе и подавно, ибо подполье неистребимо, оно сильно своими светлыми идеями, которые никаким оружием не погубить.

ВЕРНУВШИСЬ СО СЪЕЗДА...

Еще большую уверенность в победе вселил VIII съезд партии, делегатами которого были и северяне — секретарь Вологодского губкома партии, он же член военного совета 6-й армии М. К. Ветошкин, председатель Архангельского губисполкома С. К. Попов, военком Н. Н. Кузьмин и начполитотдела И. К. Наумов. Съезд подтвердил линию на усиление пропагандистской деятельности как внутри страны, так и за рубежом, по разложению войск противника. В отчетном докладе В. И. Ленин особо отметил работу иностранных групп, сказав, что она «составляла одну из самых важных страниц в деятельности Российской коммунистической партии».[18] Его слова подтвердил и обстоятельный отчет Федерации иностранных групп при ЦК РКП(б), представленный съезду.

Вернувшись со съезда, делегаты усилили пропагандистскую работу как среди советских людей, так и среди войск противника. Кузьмин в Вологде продолжал беседы с военнопленными. Пошел к французам, рассказал о съезде:

— На нем внеочередное заявление сделал представитель секции французских коммунистов Жак Садуль. Он сообщил трагическую весть, полученную из Одессы: 2 марта там вместе с двумя французскими товарищами расстреляна Жанна Лябурб. Она учительствовала в Москве, а когда в Одессе, так же как и в Архангельске, высадился десант, Жанна поехала туда, чтоб вести агитацию среди моряков. Садуль сказал ей перед отъездом: «Будьте осторожны». Жанна ответила: «Умирают ведь только один раз». И вот вместе со своими друзьями- подпольщиками она разоблачала ложь Антанты, писала статьи в газету «Le Communiste», выступала устно. В дружбе с нею были французские солдаты и моряки... — Полистав блокнот, военком прочел фамилии: — Франсуа Бассэ, Ренэ Жуанио, Луи Лафарг, Эмиль Ле Скон, Андре Марти, Луи Минэ, Люсьен Терион, Луи Тома, Марсель Тондю. Вскоре поднялось восстание.

— Храбрая мадемуазель!

— Настоящая Жанна д’Арк.

Выслушав реплики, Кузьмин печально произнес:

— Вы правы. Она, как Жанна д’Арк, только схватили ее не англичане, а свои же французы и расстреляли. Жак Садуль справедливо сказал: «Кровь Жанны Лябурб теснее спаяла французских коммунистов с коммунистами России». Съезд почтил ее память вставанием. Прошу сделать то же самое...

Подготовленные военкомом пленные решили возвратиться в свои части, чтобы вести агитацию. Он пригласил их на городской митинг трудящихся и красноармейцев. В воскресный день вологодский театр был переполнен. Там и тут запевали революционные песни, которые подхватывал весь зал. Вместе со всеми пели и пленные.

Первым выступил Ветошкин. Он говорил о том, как в ответ на решения съезда коммунисты и советский актив Вологодчины пошли на самые трудные и опасные участки борьбы. Кузьмин познакомил собравшихся с положением на фронтах, затем стали выступать военнопленные. Бурными аплодисментами зал встретил шотландца Лафама, чье письмо оказало сильное воздействие на однополчан. Он низко поклонился залу и рассказал, о чем писал своим товарищам, которые поверили ему и перешли линию фронта.

— Нас как будто целый век разделял, и теперь мы соединились.

Отметил, что разобраться во всем ему помог комиссар и большевики в Москве. Он подошел к президиуму, протянул руку Кузьмину и по-русски произнес:

— Спасибо!

Зал еще не стих от бури аплодисментов, вызванных этой трогательной сценой, как на трибуне появился американский солдат Джон Альберс. Сначала представился: он из батальона, которым командует майор Никольс, прибыл из Ньюкасля, что в Англии. Их полк входил в 685-ю американскую дивизию. Потом повел речь о том, как мучает американских солдат вопрос: для чего их привезли в Россию? Никто — ни офицеры, ни генералы — вразумительного ответа не дает.

— Совсем недавно я нашел этот ответ. Он вот здесь, в этом письме к американским рабочим. — Альберс подпил газету «The Call». — Смотрите, как просто отвечает Ленин: в 1898 году американский империализм душил Филиппины под предлогом «освобождения» их, а в 1918 году душит Российскую социалистическую республику под предлогом «защиты» ее от немцев. А как метко вы, большевики, назвали нашего Вильсона: президент архангельского набега!

Помолчав, Джон заключил:

— Ваш Ленин — это и наш Ленин!

Сухопарый француз Жак в синем полинявшем френче говорил о волнующих чувствах, которые охватили его сегодня:

— Я и мои товарищи не удержали слез, когда вы запели «Марсельезу» — наш гимн. Все тут смешалось: и радость, и восторг, и обида на себя за то, что причиняем вам большие страдания. И как же не могли мы разобраться! Поддались клевете на вас. Но верьте: французские солдаты уже начали разбираться всерьез.

Он рассказал, как в конце ноября один французский отряд, прочитав большевистские листовки, ушел с железнодорожного участка, подняв красное знамя. Около 90 солдат были брошены за это в архангельскую тюрьму.

Митинг закончился пением «Интернационала».

Будучи уверен в пленных, Кузьмин обратился к Ленину за разрешением удовлетворить их просьбу вернуться в свои части. 16 апреля 1919 года Ленин ответил: «отпустить пленных разрешается»[19]. К тому времени военком написал от имени Советской власти обращение к солдатам Франции, Англии, Италии и Америки, присланным на русский Север. Объясняя сущность революции, совершенной в России, и ненужность затеянного иностранной буржуазией кровопролития, он писал: «Ваши братья уехали из Одессы. Юг чист от врагов. Мы умеем биться. Но мы не хотим воевать, мы хотим жить со всеми мирно. Нам с вами нечего делить... Мы вас считаем за братьев. Это говорю вам я, комиссар армии... Меня знают ваши по октябрьской операции на Двине, январской операции под Шенкурском. Вспомните Б. Озерки. Пленные, взятые в этих боях, сейчас в Москве, живы и здоровы. Переходите к нам, и я вас отправлю в Москву, а оттуда поедете домой».

Между тем военком взволнованно думал: «Иные, может, поплатятся жизнью...» Но ведь все они об этом знали еще до того, как стать добровольцами возвращения. Вот только судьбу их узнать вряд ли удастся: Кузьмин уезжал на Восточный фронт.

Председатель Архангельского губисполкома Попов поспешил в Шенкурск, где его с нетерпением ждали. На объединенном заседании губкома и губисполкома был поставлен его доклад. Он подробно рассказал о ходе VIII съезда, о принятой им новой программе партии.

— В заключительном слове Владимир Ильич указал, — подчеркнул Попов, — что наша программа будет сильнейшим материалом для пропаганды и агитации. Из этого должна исходить наша Архангельская парторганизация во всей своей работе.

Тут же наметили конкретные задачи. Составили и отпечатали обращение к рабочим и крестьянам Северной области, мобилизованным в белую армию. Поручили Никандру Пластинину написать текст листовок.

Он выполнил задание — его листовки «Обманутые братья» и «Свинья во френче» имели большой успех. И не удивительно. Автор широко известен на Севере. Сын шенкурского купца, он с юности порвал с отцом, вступил на путь революционного движения в 1905 году. Будучи солдатом 2-го Финляндского полка, Никандр в девятьсот шестом году участвовал в Свеаборгском восстании. Из крепости они, группа арестованных, совершили побег, организованный юной революционеркой Ревеккой, ставшей потом его женой. Много лет скитались в эмиграции. В Швейцарии познакомились с Лениным.

Северяне гордятся Пластининым. Еще бы! Их земляк — член ВЦИК, выезжает на заседания в Москву, вместе с Лениным решает большие дела государства. В листовке «Долой Грогана!», составленной Пластининым, сказано о том, что на Северной Двине уже не один английский генерал пытал свое военное счастье и провалился. Гроган, обосновавшись в Березнике, будет последним таким генералом. В другой листовке Пластинин рассказывает о положении на фронтах Республики: «Урал наш! Колчак бежит в Сибирь. Бежит быстро, мелькают адмиральские пятки». В третьей, сообщая о подготовке союзников к бегству с Севера, он призывает еще крепче помогать Красной Армии: «Долой их! В Ледовый океан!»

Большую ставку сделали интервенты на прибывшие из Англии бригады. Одна из основных задач — пробиться к Котласу, о чем помышляли с первого дня захвата Архангельска. Начало наступления обнадеживало врагов: с помощью гидросамолетов и фосфорных бомб, прорвав первую линию, они захватили немало пленных. Но затем красноармейцы оправились от удара и резко замедлили вражеское наступление.

Не помогает и генерал Айронсайд, поспешно явившийся к месту боев. С гидросамолетов разбрасываются листовки за его подписью с призывом сдаваться в плен. Перед этим главком лично проинструктировал летчиков, которым предстояло выполнять это задание. Однако в плен никто не сдавался — словно в пустоту улетали призывы. Зато большевистские листовки офицеры ежедневно изымали у солдат и матросов.

Вместе с политотделением Северодвинской бригады губком партии еще весной отправил во вражеский тыл агитотряд, возглавляемый членом губисполкома Гагариным. Через месяц возвратившийся Гагарин рассказывал о нелегком пути отряда.

С вещмешками, набитыми листовками и брошюрами, агитбойцы, разбившись на четыре группы, пробирались сквозь лесные чащи и болота. Все они родом из этих мест, и все же нередко попадали в топи, приходилось петлять по тайге, чтобы не столкнуться с разведкой противника. К деревням и селам подходили скрытно. Прежде чем зайти, устанавливали связи с надежными людьми. Те показывали, в каких избах квартируют офицеры и солдаты. Поселялись агитаторы, как правило, в овинах, на чердаках и скотных дворах. В них устраивали тайные собрания и совещания активистов, которым давали брошюры с речами Ленина и листовки, обращенные к крестьянам, к русским и иностранным солдатам. Покидая деревни, приклеивали листовки на заборах и общественных домах.

Смелый поход в тыл противника осуществил Николай Селиванов. Сначала он решил пробраться в свое родное село Кургомень, оккупированное противником. Гагарин предупредил Николая: его там каждый знает, легко попасться. «Да, это верно, — сказал тот. — Но и я, Иван Яковлевич, знаю всех, как облупленных. Стало быть, могу определить, кому можно довериться». Селиванов взял с собой Михаила Косцова. Окольными путями они достигли села Кургомень, обосновались там, а потом стали совершать выходы и выезды на попутных подводах в соседние села. Побывали в Конецгорье и Ростовском. Бедняки-крестьяне не только сами читали листовки, но и охотно брались распространять их. Вскоре Селиванову и Косцову удалось установить связь с солдатами так называемого Дайеровского батальона. Некоторые из них тут же захотели перейти на сторону Красной Армии. Селиванов сказал: «Пора одиночных перебежек кончается. Надо целыми подразделениями переходить, как это сделал, например, Тулгасский батальон». И солдаты стали прикидывать, каким образом осуществить коллективный переход к красным...

Губком и политотделение, признав деятельность агитотряда Гагарина успешной, поставили перед ним новую задачу. Теперь он разбивался на две группы: одна остается на Северной Двине (ее возглавит Селиванов), вторая под руководством Гагарина будет действовать на Пинеге — притоке Северной Двины.

«Самое важное сейчас, — говорил секретарь губкома Яков Тимме, — создать в тылу противника, главным образом в воинских частях, постоянные ячейки сочувствующих красным. В определенный момент они должны произвести панику в стане врага путем взрывов, поджогов, восстаний, порчи орудий, блиндажей».

Гагарин повел свою группу, нагруженную литературой, в далекий путь. Опять по лесам, через речки, озера и болота — сколько их впереди! Шли сначала по правому густо населенному берегу Двины. От Усть-Ваеньги свернули на северо-восток, взяв курс на деревню Земцово, что невдалеке от села Карпогоры. Расстояние в несколько сот верст лишено населенных пунктов. Сплошная тайга, кишащая комарами. Вот уткнулись в озеро. Как быть? Обойти его — много времени потеряешь. Решили строить плоты. Заработали топорами, предусмотрительно взятыми с собой...

А тем временем стало известно, что так называемый Дайеровский батальон восстал. Правда, не всем удалось перейти линию фронта. Вожак восстания Григорий Визжачий был недоволен: «Несогласованность — наша беда».

Он сообщил такие подробности. Батальон нес тыловую службу в селе Троицком. Впереди на передовых позициях стоял 11-й полк, а левее в трех-четырех верстах — 4-й полк. Иначе говоря, батальон был зажат. Следовало либо заручиться поддержкой полков, либо выждать, когда батальон окажется на передовых позициях. Последнее грозило опасностью: заговор могли раскрыть. Батальон с самого Архангельска на подозрении. Ведь за учиненную там драку семерых солдат расстреляли, объявив, что их послали воевать на Пинегу. Разоблачив обман, батальон вскипел. Связались с 4-м полком, там обещали поддержку.

Будучи в 1-й роте, Визжачий, Лыткин и другие сговорились с 3-й, где организатором выступил унтер-офицер Песочников. Связь держали через денщика командира 1-й роты Зюзина. Сигнал для выступления — выстрел. Его дала 3-я рота в час ночи, придя с заставы. Обе роты кинулись на офицеров, убив пять английских и четырех русских. Штаб батальона — в центре села под охраной пулеметной команды, к нему не пробиться. Поднялась стрельба. Офицеры выскакивали из домов в чем были, вообразив, что на батальон напали красные. Однако скоро разобрались и начали сигналить ракетами.

Во главе разрозненных солдат Визжачий с Лыткиным рванулись к передовым позициям. Еще до этого они послали связных к красным и теперь не боялись, что, проскочив свои позиции, будут встречены огнем. Песочников с солдатами потянулся за ними. Какую-то группу провели Задорнов и Киприянов, но тут огонь пулеметов и орудий преградил дорогу. Сотни две или три солдат залегли на ржаном поле, отстреливаясь из винтовок. Песочников ожидал поддержки 4-го полка, но ее не последовало. Унтер-офицер, очевидно, смалодушничал или растерялся, услышав треск пулеметов и грохот орудий. Песочников пытался поднять людей и бежать к позициям, однако было уже поздно. Давно наступило утро: повстанцы как на ладони, да и у опушки леса, куда намечали идти, уже развернулся английский батальон, вызванный на помощь.

— Ты о себе-то скажи, как не расстреляли с теми семью?

— Я под защитой самого генерала Айронсайда был, — горько усмехнулся Визжачий. — Поверил он, что мечтаю об учении в Англии.

Остатки восстававшего батальона, как выяснилось потом, привезли в Двинский Березник, затем переправили на правую сторону реки в Осиново. Час или два держали па площади под усиленной охраной, потом вывели из строя 11 человек. Первым подвели к виселице, поставленной у реки, Песочникова. Он до последнего мгновения выкрикивал: «Не убьете правду, не убьете!»

В разгар лета гагаринский отряд вернулся. Под воздействием его листовок поднялось восстание в 8-м белогвардейском полку, разлагались американские части, действовавшие на Пинеге.

Агитбойцы вошли во вкус. Иван Тяпков, совершив опасный поход в Архангельск, попросил оставить его в штабе Пинежской бригады. Обещал архангельским подпольщикам снова прийти к ним. Комиссар бригады Кулаков поддержал эту просьбу. Тяпков выработал свою манеру обводить полицейских. Прикидывался глухим, когда требовали документы для проверки. Нарочито громко переспрашивал полицейских, указывая на уши, прежде чем полезть в карман и вынуть справку.

— Возвращаясь из Архангельска, он по моему заданию побывал в Пинеге, куда я послал Василия Большакова, хорошо владеющего английским языком, — рассказывал Гагарин. — И принес оттуда новость: в Пинеге активно действует американец Майкл Смит. Я сначала встревожился: не провокатор ли? Но Павел Нартин, командир роты, успокоил, рассказав интересную историю...

Летом 1914 года, когда разразилась мировая война, был интернирован немецкий коммерческий пароход, находившийся в Архангельском порту. На всякий случай пароход отвели в Пинегу, а его команду через некоторое время отправили в деревню Немнюгу для расквартирования. В этой команде находился американец Смит. Его привели в избу Павла Нартина. Объяснялись жестами, и хозяин понял только, что постоялец из Лос-Анджелеса, по профессии моряк, ему 45 лет. В молодости работал на лесоразработках в Орегоне, где растут гигантские сосцы. Незадолго до войны нанялся к немцам.

Смит очень приветлив и услужлив. Кто ни позовет, придет помочь в работе, особенно тем, у кого нет в доме мужчин. Убирал урожай, пилил лес, точил топоры и пилы, делал деревянную посуду. Благодаря этому завоевал симпатии у жителей.

К концу 1914-го Нартина мобилизовали на фронт. Вернулся домой только после Октября 1917 года. Смита уже было не отличить от русского северянина. Освоил говор, привычки. Только в политике почти совсем не разбирался. Знал лишь, что царя свергли, а дальше все партии у него путались — эсеры, меньшевики, большевики. Подолгу просиживали вечерами. Павел Нартин учил его на своем опыте. Рассказывал, как листовками и живым словом большевики открывали глаза солдатам на фронте, о своем участии в Октябрьской социалистической революции в Петрограде, о Ленине, которого видел и слушал на съездах Советов.

Под влиянием Нартина Смит начал читать газеты, ходить на собрания и заседания местного Совета, выражать симпатии к большевикам. Первым испытанием для него явилась отправка команды в Германию после заключения Брестского мира. Не захотел он уезжать. Затем последовала интервенция. Смит как-то замкнулся, и Павел было засомневался в прочности его убеждений. Однажды Нартин почистил винтовку, с которой вернулся домой, и начал собираться в партизанский отряд. Пригласил и Смита, но тот сначала отмалчивался, потом пробурчал, что уедет в Пинегу.

Это совсем обескуражило Нартина. Ведь в Пинегу пришли войска интервентов. Правда, туда Майкла тянуло и раньше. Квартировал он там — до присылки команды в Немнюгу — у Марфы Серебренниковой, с которой сдружился. Говорили, что в Пинегу вместе с другими явился и американский отряд.

— К родичам, значит, потянуло? — поинтересовался Нартин.

Тот не смутился:

— Да, ты угадал — потянуло.

И глядя в глаза удивленного Павла, горячо заговорил. Он уверен: солдаты Америки пришли в Россию по недоразумению, их обманули. Если рассказать им обо всем, открыть правду — не будут воевать.

— Этим я и займусь в Пинеге. Сам же ты, Павел, говорил, как вел агитацию, как изменялись настроения солдат, когда им открывали глаза.

Нартин облегченно вздохнул:

— Черт ты этакий, чего ж сразу не сказал!

В день отъезда Майкл протянул руку:

— Знай, Паша, отныне родина моя — новая Россия.

Они обнялись.

Что ж, подумал Гагарин, выходит, Большаков подобрал себе надежного помощника. Ни Нартин, ни Гагарин не догадывались, что ведут речь об одном и том же человеке.

Молодая вдова Марфа Серебренникова встретила Майкла как родного. Много дум о нем передумала. Когда Смит квартировал у нее, чувствовала, что нравилась ему. Да и ей он понравился. Но у нее муж был на фронте. Вынула фотографию своего фронтовика, стала объяснять. Смит понял и потускнел взглядом. Таким и уехал. А через год пришло извещение о гибели мужа.

Все хотела как-то сообщить Майклу, да повод подходящий не находила. Останавливало и то, что он американец, рано или поздно уедет.

И вот теперь пожаловал сам, да еще как пожаловал-то — с порога объявил:

— Я к тебе совсем, Марфуша.

Они проговорили долго, зашла речь и об американских солдатах, прибывших сюда. Майкл оживился, начал расспрашивать, где они бывают, где живут, что поделывают.

Смит выбрал себе работу грузчика на пристани. Здесь почти все время бывали солдаты. Нередко их приводили, чтобы ускорить работы.

Вот пришли строем американские солдаты. Выгружали ящики с продовольствием и снаряжением. Смит таскал вместе с ними, прислушиваясь к разговорам. Уже до обеда определил, что многие солдаты недовольны своим пребыванием здесь. Наиболее активен был коренастый солдат, которого звали Ричардом. Он прямо говорил: пусть русские сами разбираются. Кое-кто поддерживал его, но нашлись и несогласные: большевики, мол, заодно с немцами, значит, воевать нужно.

Подхватывая ящики и тюки, солдаты подтрунивали друг над другом. Смит при острых словечках не в силах был сдерживаться и прыскал вместе со всеми.

— Слушай, Ричард, мне кажется, — этот русский грузчик понимает нас, — сказал один из солдат, кивая на Смита. Ричард отмахнулся и, похлопав Смита по плечу, произнес:

— Ты понимаешь, что наш смех сквозь слезы?

— Америка хорош, — по-русски ответил Смит, вызвав общий смех.

В конце разгрузки, когда солдаты пошли строиться, а Ричард укладывал последний тюк, Смит подошел к нему и ошеломил английской речью.

— Ричард, — сказал он, будто своему знакомому, — я — американец.

Солдат отдернул руку, чуть тюк не свалился, удивленно уставился на грузчика:

— Откуда? Как? Чего ж ты дурака валял?

— На твои вопросы я отвечу. Давай вечерком встретимся.

Смит назначил место и время встречи и попросил никому об этом не говорить.

Они встретились, и Смит пригласил солдата к себе. По дороге рассказывал, как служил на германском судне, был застигнут войной в Архангельске, интернирован, а теперь нашел подругу жизни.

Марфа напекла шанежек, поставила на стол квашеную капусту и бутылку самогона. За беседой они посидели часа три, пока позволяло солдатское время. Больше говорил Смит, объяснявший положение в России.

— Вот послушай, что заявил для печати глава американской миссии Красного креста полковник Томпсон. — Смит прочел: — «Россия не анархична. Россия не беззаконна. Ненавидимые большевики не друзья германцев и никогда такими не были».

— Это надо записать, Майкл.

— Запиши и прочти товарищам.

Вскоре американский отряд ушел на фронт. С Ричардом Майкл встретился под Новый год. Сидели опять за столом. Теперь говорил больше Ричард. Он потихоньку, как советовал Майкл, знакомил людей с новой Россией. Солдаты и раньше не горели идти в бой, а сейчас и подавно. Офицеры уговаривали их наступать, чтобы соединиться с белочехами, которых будто бы обидели большевики, и пугали законом военного времени. Ни до каких чехов, конечно, не дошли — красные повсюду давали отпор. Еще пуще страдали от мороза. Несмотря на теплую одежду, он пронизывал до костей. Есть обмороженные и раненые, поэтому отряд направляют на отдых в Архангельск.

— Твою науку, Майкл, я не забуду, — говорил Ричард, прощаясь.

Думали, больше не встретятся, но весной американцев вновь привезли в Пинегу. У Ричарда было много новостей. В казармы им кто-то подбрасывал листовки, читали их, передавая по цепочке. У них в отряде побывал военный корреспондент Кьюдахи. Материал для книги собирает. Расспрашивал про Пинежский участок, как настроены люди. Ричард прямо ему говорил обо всем. Корреспондент рассказывал о своей встрече с большевиками. Говорит, интересные они люди. У американских солдат растет недовольство, многих осудили за разговоры против войны. До этого говорили, как судоходство откроется, домой отправят, а теперь — приказ на лето остаться.

— Но вояк из нас все равно не сделать, — говорил Ричард.

Майкл задумывался: он — эдакий кустарь-одиночка. Все ли он делает, что нужно? Очевидно, правильней связаться с командованием Красной Армии, может, оно подскажет что-то. У него созрел план. С открытием навигации ему выправили пропуск, и он отправился вверх по Северной Двине, делая остановки в деревнях.

Почти везде, где бы ни останавливался, Смит видел иностранных солдат, среди них легко узнавал американцев — в желтоватых френчах с накладными карманами, в ботинках с металлическими подковками.

Те радовались, встретив человека, хорошо говорившего по-английски и притом с американским акцентом. Узнали, что, как моряк торгового флота, он много раз бывал в Америке и теперь пробирается домой. Представляясь русским, Смит не врал. Так сложилась его судьба. Еще несовершеннолетним ушел он, безземельный крестьянин, из своей деревни Болтинской, что возле Пучуги на Северной Двине. Нанялся на американский корабль, много лет плавал и принял американское подданство. Затем перешел на службу в германский флот. Будучи интернирован, порывался было вернуться в родную деревню, но тут же охладел. Зачем? Отца с матерью давно уж не было на свете, родственников — тоже. Напрасно только мучиться придется, доказывая, что он — русский, Василий Николаевич Большаков. Ведь более четверти века прошло с тех пор!

После возвращения Нартина с фронта, особенно после его рассказов о революции, хотел ему во всем открыться, да не представилось подходящего момента. Все откладывал, пока не началась интервенция. Пусть Павел Иванович так и считает его американцем Майклом Смитом, разве в этом дело? Сейчас все зависит от поведения, а не от подданства.

Много было всяких злоключений, пока наконец не вышел к красным.

Обстоятельно беседовал с ним начальник разведки Уколов. Стремясь быстрее включиться в работу, Большаков не счел нужным говорить, что после странствий принял американское подданство. Зачем осложнять дело, вызывать ненужные подозрения? В сущности, он русский северянин. Было приятно: ему поверили, что общался с американскими солдатами в Пинеге, проявили к этому особый интерес.

— Настраивайся на Пинегу, — сказал Гагарин, зачисляя его в свою группу.

Находясь невдалеке от Пучуги, Большаков испытывал волнение, вспоминая родные места, детство и раннюю юность. Захотелось побывать в родной деревне, пройтись по тем улицам, где бегал с ребятами. Но нельзя. Вдруг встретится такой, что узнает его. Кончится война, с Марфой приедут. С этой мыслью и пошел назад.

Вернувшись в Пинегу, решил снова стать американцем Майклом Смитом. Опять работал на пристани, общался с английскими и американскими солдатами, сеял ненависть к войне, подбрасывал листовки.

Лишь одной Марфе он открыл свою тайну. Как удивилась она! Крепче обычного обняла. Но называла по- прежнему — американушкой.

В разгар лета в избу Марфы неожиданно нагрянул Ричард. В побелевшем от солнца френче, грязный, но в приподнятом настроении. Смит вопросительно поглядел на него.

— Добились, Майкл! Нас отправляют домой.

— С победой, Ричард! Я верил и еще в прошлом году своему другу-большевику говорил, что мои земляки разберутся.

Смит слушал невеселый рассказ солдата о прошедших боях. Весь июнь американцы вместе с англичанами и белогвардейцами бились за Усть-Почу. Их поддерживали самолеты и артиллерия, однако большевистские рубежи не взяли. Многих ребят схоронили.

— Но после каждой неудачи, Майкл, мы радовались. Через поражение пробивали путь домой.

С минуту он помолчал, потом горько произнес:

— Наших солдат мучит чувство стыда перед Россией. Ни с того, ни с сего набросились на мирных людей. Вечно проклинать будут тех, кто послал их в Россию с оружием в руках.

— Ничего, Ричард, за отказ воевать ваши грехи простятся. А потом, большевики знают, кто виноват в том, что вы стреляли.

Майкл передал пачку листовок Ричарду, чтоб дорогой почитали, а в Архангельске другим ротам подсунули.

На пристани Ричард сказал:

— Ты не раздумал, Майкл? Смотри, можем захватить тебя в Америку.

— Спасибо, Ричард. У меня глубокие корни в России. Советы победят, и будем мы с Марфушей жить счастливо.

Долго смотрел вслед уходящему пароходу. Он терял друга и был взволнован, но думал о том, что если вот так же уберутся восвояси солдаты и других стран, то война быстро закончится.

Вскоре пришло письмо от Ричарда. Он сообщал о близком возвращении домой, заметив при этом, что поручение Майкла выполнил, надумал даже повезти «гостинец» в Америку. «Сейчас по рукам ходит письмо сержанта Уокера, опубликованное в одной из американских газет, — писал Ричард. — Молодец! Здорово осуждает нашу экспедицию, все мысли солдатские выразил». Далее в письме говорилось, что они покидают Архангельск с надеждой, что Россия если не сейчас, то в будущем простит их. Всей душой желает он, чтобы исполнились желания Майкла и чтобы у них с Марфой была счастливая жизнь. Он их никогда не забудет.

...С парохода, причалившего к Пинежской пристани, среди других, опираясь на палочку, неторопливо сходит солдат в смешанной англо-русской форме. Два военконтролевца требуют у него документы.

— Иван Мохов! — оглушительно громко заявляет солдат.

— Тебе говорят — документы! — повышает голос патруль.

— Из лазарета! — громче прежнего отвечает тот.

Недовольный задержкой, патрульный, ругаясь, показывает руками, что требуется.

— A-а, понял! — кричит солдат и не спеша роется в кармане, подает свернутый листок. Замечает грузчика Смита и — ему: — Эй, Майкл, здорово! Земляки твои тут?

Смит сразу узнал солдата, назвавшегося Моховым.

— Здравствуй, Иван. Нет, они в Архангельск проехали.

— Я так и знал, что тут. Вместе воевали. Повидать хочется!

Патрульный с ухмылкой возвращает справку и поясняет своему напарнику:

— Оглох на фронте. Подальше от него, с американцами знается.

Дома вечером Смит удивлялся, как просто обходится Тяпков с контролерами.

— В простоте, Майкл, и сила разведчика, — смеясь, ответил Иван. Он был доволен сведениями, которые передал Смит, и рассказал о Нартине. — Хорошо воюет Павел Иванович. Большой-большой привет просил передать тебе. — Взглянув на часы, проговорил: — Ой, как быстро летит время! Мне ведь еще у Большакова побывать надо. И ему листовки передать. В тот раз не сумел найти его, Гагарин недоволен остался. Теперь наказал строго. Ты сведи меня, познакомь.

Смит смущенно развел руками и молчал.

— Ты что — не знаешь, где он живет?

— Да нет, знаю...

— Так в чем же дело? Что-нибудь случилось? — заметив растерянность Смита, добивался Тяпков.

Смит решил наконец открыться:

— А то случилось, Ваня, что Смит и Большаков есть одно лицо, это — я.

От поразительного признания у Тяпкова чуть цигарка не выпала из рук.

— Ну и судьбина ж у тебя, Майкл — Вася!.. То-то удивлю я Гагарина с Нартиным!

И ОТНЯЛИ СОЛДАТ...

Вместе с агентурными разведчиками агитбойцы действовали на всех участках, стараясь проникнуть в белогвардейские полки. Крепкое ядро сложилось в 6-м полку, стоявшем в районе Обозерской. Влияние инициативной группы обещало здесь вылиться в куда более крупное дело, чем восстание Дайеровского батальона.

И вдруг в самый ответственный момент матрос-большевик С. Ф. Медведков, солдаты Александр Телятьев, Евсей Анисимов, Леонтий Ермолин и Иван Мызгин были схвачены.

Никому не пришло в голову, что провал — результат доверчивости одного из активистов, недавно заболевшего и отправленного в архангельский госпиталь. Словоохотливому соседу по койке, поделившемуся подробностями своей подпольной работы в городе, он назвал имена руководителей будущего восстания в полку, не подозревая, что это был агент контрразведки. Получив нужные сведения, генерал Марушевский на самолете отправился в Обозерскую, понимая всю опасность выступления 6-го полка: железнодорожное направление — ворота в Архангельск.

Одновременно он послал приказ командиру 5-го полка, действовавшего на Онежском участке, направить в Обозерскую одну надежную роту.

Между тем подпольная работа в войсках не прекращалась. С первых дней интервенции Федор Зыков через Онежский участок с листовками доходил до Чекуево и Архангельска, забирал здесь, в Архангельске, сведения у Ани Матисон. Он создал целую сеть агентов в деревнях и воинских частях. Контрразведка тщетно искала его, обещала крупное вознаграждение за поимку «преступника».

Зимой по онежским лесам начал совершать рейды агитотряд Петра Агапитова. Он доставлял листовки в близлежащие деревни и в город Онегу. Отсюда их переправляли в Архангельск. Впоследствии контрразведка все же раскрыла явочные квартиры.

Немало солдат-агитаторов из 5-го полка было брошено в тюрьмы и расстреляно за распространение листовок. Но на место павших вставали новые. Наиболее активная группа сложилась во второй роте, которую по приказу Марушевского направили на укрепление 6-го полка.

Поздно вечером эта рота, следовавшая из Чекуева, вошла в село Усолье. Утомленные переходом солдаты улеглись спать. Не до сна было лишь инициативной группе, насчитывавшей теперь до 20 человек. Они собрались в сарае. Разговор затянулся до полуночи. Все сходились на том, что надо поднять восстание. Но когда?

Приняли предложение унтер-офицера Александра Катышева: начать восстание без промедления, арестовать офицеров, вернуться в Чекуево, подняв 6-ю и 7-ю роты, захватить штаб полка. Тут же решили, кому произвести арест ротных офицеров. Быстро собрали солдат. Те одобрили действия инициаторов и избрали командный состав. Ротным был единогласно выдвинут Катышев, взводными — Лукин, Агафонов, Рогачев и Пятков.

Забрав подводы, груженные винтовками и патронами, двинулись назад. Выслали связных, чтобы они оповестили подпольщиков ближайших рот и пулеметной команды о происшедшем.

Было четыре часа утра. К подходу 2-й роты в двух других уже были арестованы офицеры. 6-я рота несла в Чекуеве тыловую службу полка. Во главе ее стал Павел Попов.

— Плохо, что штаб полка сейчас полупустой, — говорил он Катышеву. — Вчера офицеры праздник устроили, всю ночь пьянствовали, сегодня спят либо опохмеляются.

— Это как раз нам на руку! По квартирам легче брать.

Создали две группы: одна во главе с Кабиковым (полтора взвода и пулеметная команда) должна была захватить полковую связь и пристань. Другая — под командованием Шадрина (два взвода) — занять штаб, арестовать всех офицеров, где бы они ни находились.

Вместе с 6-й ротой действовала и 2-я. Операция заняла не более часа и прошла без единого выстрела. Многие офицеры с трудом приходили в себя, принимая арест за кошмарный сон. Командир полка Михеев вышел с полотенцем на плече и, щурясь от солнца, направился к речке. И тут как гром среди ясного неба: «Вы арестованы!»

Одновременно с русским штабом арестовали и английский во главе с полковником Лаури. Под охрану взяли 70 офицеров.

На площади, перед церковью, открыли короткий митинг. Три роты окаймили прямоугольник, в центре которого стояли руководители восстания. Прежде всего надо было выбрать командира.

— Предлагаю Василия Ефимовича Щетинина, как одного из зачинателей восстания, — подняв руку, произнес двоюродный брат Василия Никита Щетинин.

Все согласились. Каждый понимал, что положено лишь начало. Восстание произошло в глубоком тылу, в 70-80 верстах от передовой. Надо как можно дольше скрыть происшедшее в полку от белогвардейского командования, связаться с другими ротами, сообщить командованию Красной Армии.

После митинга в кабинете бывшего командира полка Василий Щетинин собрал инициаторов восстания — командиров рот и взводов. Сошлись на одном: немедленно послать гонцов в Клещево и Онегу. Их проинструктировали, с кем связаться по прибытии. Нелегкая задача стояла перед двумя солдатами, которые должны были пересечь линию фронта и доложить обо всем командованию Красной Армии.

Не успели разойтись, как прибежал Шадрин: к пристани подошли пароходы «Феликс» и «Онега», оба задержаны.

— Вот это кстати, — оживился Щетинин. — В то время как гонцы помчатся на конях, отряды отчалят пароходами. Если обслуга заартачится, применить силу.

— Думаю, мы и без силы общий язык найдем, — ответил Попов, командир отряда, направлявшегося в Клещево.

Вдруг пришла телеграмма из... Архангельска. Марушевский предупреждал, что, по полученным сведениям, в районе между Чекуевом и Онегой появилась группа красных, одетых в форму солдат белой армии.

За фиктивной подписью Михеева составили ответ: «В Чекуеве все спокойно, о появлении красных сведений нет». Телеграмму отправили и стали гадать: в чем дело? Может, какие-то сигналы в штаб поступили? Вскоре пришла шифровка. Повертели ее в руках, разобрать ничего не смогли, а опасение возросло. Настойчивость генерала наводила на размышления.

Лишь позже выяснилось, что одному из белогвардейских офицеров удалось выскользнуть из Чекуева, переодевшись в женское платье. Добравшись до Онеги, он рассказал о появлении красных. Английская радиостанция, стоявшая в городе, подала сигнал в штаб.

А тем временем восставшие делали свое дело. Поздно вечером пароход «Феликс», на котором плыл отряд Попова, достиг Кялованги, где стояло два взвода 4-й роты. Сошли на берег, беспрепятственно арестовали спящих офицеров.

Вернулись на пароход вместе с унтер-офицером Захаровым и солдатом Починковым — они примкнули к восставшим.

— Отправь арестованных в Чекуево, — приказал Попов Захарову. — Под строгой охраной. А сами займите оборону, пока мы в Клещеве будем.

— А вы Починкова возьмите, у него там друзья, — сказал Захаров, прощаясь.

Глубокой ночью достигли устья реки Кернешка. Попов выслал связных в деревню Кернешка. Вскоре на пароход явились активисты 3-й роты. Они сообщили: часть офицеров спит на квартирах, ротный капитан Евсеев проверяет позиции.

— Начнем, — сказал Попов. — Берите под арест спящих.

Сам с основными силами направился к позициям. Уже рассвело. Хотелось нагрянуть неожиданно, но Евсеев мог помешать. Так и есть — он заметил приближавшуюся группу. Почувствовав опасность, кинулся к блиндажу.

— Нельзя допускать его к блиндажу, там пулеметы! — крикнул кто-то. Раздался выстрел, и капитан рухнул на землю.

— Хватай офицеров!..

В считанные минуты из блиндажей вывели обезоруженных офицеров, тут же избрали своих командиров.

К этому времени из Клещева вернулись разведчики. Они связались с активистами 1-й роты, с пулеметчиками и артиллеристами. Поддержка обещана.

И «Феликс» отчалил в сторону Клещева. Там офицеры, конечно, давно уже встали. Может быть, командир боевого участка Мациевский выйдет встречать пополнение? Однако причал был пуст. Мациевский почувствовал неладное, еще когда звонил в Чекуево, подозрительным показалось ему отсутствие полковника Михеева, с которым так и не смог связаться по телефону.

Заметив на пристани высадку солдат без офицеров, бросился в штаб. Пока вертел ручку телефона, к дому подбежали солдаты. Заслышав шаги на лестнице, выхватил револьвер и, когда открылась дверь, приставил его к виску... Остальные офицеры сдались.

Попов распорядился вызвать по телефону Чекуево и подчеркнуто громко докладывал:

— Товарищ командир полка! В Клещеве полный порядок. Фронт открыт!

...Ничего не подозревая, агитотряд Петра Агапитова пробирался по тылам противника. На лесной опушке остановились, увидев деревню Кялованга. Теперь можно идти смелее — в населенных пунктах английская форма менее всего вызывала подозрения. Поправив вещмешки, отрядовцы свернули к дороге, но, едва сделали несколько шагов, были остановлены окриком: «Стой, кто идет?» Из-за куста показались двое солдат.

— Чего дурака валяете. Из третьей роты мы, — недовольно пробурчал заранее приготовленное Павел Каменев.

К удивлению, эта фраза обрадовала солдат, подскочили с вопросом:

— Ну что у вас там?

— Нормально, — уклончиво ответил Николай Уловский. — Вот с гостинцем к вам. — Он протянул листовку, призывающую арестовывать офицеров.

Взглянув на листовку, солдаты небрежно бросили:

— Э, с этим вы опоздали. Мы офицеров еще ночью в Чекуево отправили.

— То есть как?

— Да очень даже просто. Своих командиров выбрали.

Ошеломленные новостью, агитаторы застыли на месте.

— А теперь наш ротный вон, Захаров, — указали солдаты на проходившего мимо унтер-офицера с красной повязкой на рукаве френча.

Агапитов вышел навстречу, представился. Ротный приветствовал посланцев губкома и Красной Армии. Торопливо рассказал им о делах минувшей ночи.

На лошадях, выделенных Захаровым, агитаторы поскакали в Чекуево. У двухэтажного штабного дома, который зимой они обходили с опаской, спешились. Агапитов вошел в дом. Здесь, в штабе полка, Щетинин, Катышев, Костин, Лукин и другие обсуждали обстановку. В Клещево входят красные войска. Под Онегой вражеское сопротивление сломлено. Белогвардейские и английские офицеры арестованы.

Телефонный звонок прервал разговор. Выслушав доклад, Щетинин произнес: «Подожди минутку, Вася», и объяснил:

— Катышев сообщает: к Онежской пристани подошел английский монитор, навел орудия и пулеметы. Требуют передать им арестованных офицеров, иначе будут стрелять.

Посоветовавшись, решили выполнить ультиматум, но при этом выставить свое условие: если англичане начнут обстрел, все их офицеры в Чекуеве и других местах будут расстреляны.

Агапитов, кстати, спросил, как ведут себя арестованные офицеры.

— Наши сидят тихо, — ответил Щетинин. — Полковник Михеев просил наган и один патрон: дескать, для него пуля легче, чем позор. Я ответил: «Жалко на тебя патрон тратить». Англичане шумят насчет ответственности за оскорбление. Но Аким Шадрин без слов приводит их в чувство. Пошлепает ладошкой по ложе винтовки, и утихают.

В Чекуево вошел 154-й полк Красной Армии, вместе с которым прибыли восставшие солдаты 1-й и 3-й рот и два взвода 4-й роты, открывшие фронт.

— Теперь лишь про одну пятую роту мы ничего не знаем, — докладывает Щетинин. — Она за Кожмонастырем. По телефону вызвали ее сюда.

На другой день 5-я рота вошла в Чекуево. К удивлению восставших, и офицеры шли в строю.

— Не бросать же их там, — объяснил унтер-офицер Вялков, избранный ротным.

Оказывается, как только слух о восстании в Чекуеве донесся туда, рота поднялась. Избрала ротного и комитет из трех человек — Александр Вялков, Михаил Коротких и Петр Харитонов. Кинулись в дом, где квартировали офицеры, уверенные, что они окажут сопротивление. Но у них на столе лежали наганы, приготовленные к сдаче.

— Что будет с нами? — спросил капитан.

— Забирайте сумки, идем в Чекуево, там разберемся, — ответил Вялков.

По дороге присоединился взвод 4-й роты и саперный взвод, располагавшиеся в монастыре.

Уполномоченный губкома Петр Попов, прибывший с полком, предложил Агапитову составить донесение в разведотдел армии. Но это непростое дело. Кого назвать инициатором восстания? В каждой роте их было по 15-20 человек.

— Петр Алексеевич, как быть? — спросил он у Попова.

Подумав, тот ответил:

— Давай без фамилий, просто напишем: «По почину 2-й роты». Коллективный подвиг.

На церковной площади митинг. Командир полка Мулин поздравляет солдат с успехом восстания, в результате которого весь Онежский уезд возвращен Советской власти. Командование армии намерено создать из восставших красный полк.

— Надеемся, не подведете?

В ответ раздалось «ура!».

От повстанцев выступил Григорий Курицын:

— Главную долю в наше дело внесли агитаторы, которые, ничего не боясь, говорили правду, иногда прямо, иногда намеком, и распространяли большевистские листовки.

Вынув из кармана листовку, он поднял ее над головой:

— Вот что направляло нас к цели, давало силы и энергию!

Потом тихо сказал:

— Предлагаю почтить память агитаторов, сложивших свои головы за этот наш светлый день, пением «Вы жертвою пали в борьбе роковой».

На притихшей площади послышались голоса запевал. Песню тотчас подхватили бойцы и жители села.

Митинг продолжался. На трибуне Костин. У него в руках резолюция, подготовленная руководителями восстания. Он громко читает:

— «Мы, восставшие солдаты 5-го северного полка, свергли иго хищников международного капитализма и приветствуем Красную Армию и всю Советскую рабоче-крестьянскую власть, борющуюся за освобождение всего человечества. Мы клянемся, что вместе с ней доведем до конца начатое дело и раз навсегда покончим со всеми угнетателями.

Да здравствует Российская Социалистическая Советская Республика! Да здравствует социализм! Да здравствует восстание!»

За эту резолюцию поднялся лес рук. Собравшиеся дружно запели «Интернационал».

К Мулину подбежал ординарец, дежуривший на узле связи: бильдаппарат принимает Плесецкую...

На проводе Уборевич. Мулин кратко ответил на его вопросы и, получив распоряжение — поспешить в Онегу, продиктовал: «Есть идти на Онегу, товарищ начдив!»

А в Чекуево прибыл Третьяков, назначенный командиром создаваемого 156-го стрелкового полка.

— А почему ж без комиссара? — спросил Агапитов.

— Им назначены вы. Вот предписание.

Основу формирующихся подразделений составляли солдаты восставшего полка. Командирами взводов и рот назначали инициаторов восстания.

На очередном заседании в Шенкурске члены губкома горячо поздравляли друг друга с победой на Онежском участке.

Радовали и побеги узников, осуществляемые с помощью подпольщиков. В самые последние дни среди освобожденных из тюрем оказались три военкома — Кочетов, Жданов и Волков. Последний выразил желание стать агентом по доставке иностранных листовок в Архангельск. Секретарь губкома Яков Тимме отговаривал его. И на заседании губкома сказал:

— Вы знаете, товарищи, какое страшное испытание Михаил Васильевич перенес в лагерях. Считаю, с него достаточно. Но моя «агитация» не убедила его.

— Мы восхищаемся вашим поведением, товарищ Волков, — подхватил предгубисполкома Степан Попов. — Но вы и без того уже много рисковали. А у нас сейчас есть кого послать с листовками.

— Два товарища уже отправлены, — вставил Тимме. — На днях уходят еще двое... Так что вполне обойдемся...

— Братцы, не могу, — прервал его Волков. — За издевательства и пытки, за иголки, которые они в меня втыкали, я им отомщу. Может, иные и подумают, что распространение листовок — это чересчур мало, что врагам нужно головы рубить за их чудовищные злодеяния, но я уверен, что окончательное разложение войск Антанты сейчас куда важнее генеральских голов...

Он обвел взглядом членов губкома и остановился на Суздальцевой, как бы ища у нее поддержки. Бывшая московская студентка, ставшая секретарем горкома, а теперь заместителем начальника поарма, должна понять его. В ее широко открытых глазах он увидел глубокое сочувствие. Но сказала она другое:

— Михаил Васильевич, дорогой, вы перенесли в полном смысле слова сверхчеловеческие испытания, проявили несгибаемую волю и хотите снова в пекло. Да нам просто покоя не будет. Мы хотим рекомендовать вас комиссаром полка или даже бригады. Как вы на это смотрите?

Волков поблагодарил за добрые слова, но продолжал настаивать на своем.

— Учтите, что я иду добровольно, Валентина Ивановна, — с улыбкой произнес он, обращаясь к Суздальцевой, и, взглянув на худого, бледного Тимме («Тревожится о других, а сам нездоров!»), добавил: — Не хочу принижать посланных товарищей, Яков Андреевич, но уверен, что в одиночку много листовок не пронесешь. У меня же другой план. Я договорился с Алексеем Олонцевым. Сын мясоторговца, как и его отец, порядочный человек. Мы развернем большое дело... Прошу также учесть: я продолжаю считать себя комиссаром флотилии Ледовитого океана. Да-да. Меня никто не снимал, я был схвачен врагами — это совсем другое дело. Но моряки, те, что не успели эвакуироваться, сейчас на оккупированной территории. Уверен, что они не забыли меня. Я завяжу с ними связи... Александр Золотарев и Семен Грудин помогут...

Члены губкома поняли, что этот отважный человек сознательно идет на самое опасное дело и не может изменить велению сердца. С дружеской теплотой пожелали ему успеха.

Суздальцева передала Волкову довольно большое количество листовок на русском и иностранных языках. Одному их не донести. Начальник разведки Уколов, заметив недоумение на лице Волкова, пояснил:

— До деревни вас будут сопровождать два разведчика.

...Разведчики Федор Некрасов и Петр Фокичев уверенно шли таежными тропами. Добрались без происшествий.

Алексей Олонцев поздоровался не без удивления — наверно, не ждал такого быстрого возвращения Волкова.

— Храбрый ты, однако, комиссар. Ведь только-только из пасти зверюги вырвался... Ну ладно, отдыхай, а я принесенное припрячу. — Подняв вещмешок, поразился: — Ого, какую тяжесть тащил!

— Приходится, если дело требует, — ответил Волков.

Олонцев улыбнулся:

— Небось провожатые были и только перед самой деревней в твой мешок сложили все... Со мной не хитри, закупщик!

Михаил подтвердил. Хозяину понравилась его откровенность.

На другой день Олонцев вручил Волкову документ, удостоверяющий, что он — закупщик скота, и отправил его в ближайшие деревни.

Там Михаил занялся вербовкой агитаторов и распространителей листовок. В селе Хоробрицы староста Воробьев заметил пристрастие закупщика к встречам с людьми и сказал ему об этом. Волков не смутился.

— Союзники начинают смываться, — сказал он. — Скоро ты, староста, будешь ответ держать перед Советами.

— Чую, закупщик, да что поделаешь.

— Было б желание, а вину можно загладить...

И объяснил, в каких сведениях нуждаются красные, как надо тормозить заготовки продуктов для белых войск и обслуживание их гужевым транспортом.

Воробьев долго теребил окладистую бороду, прежде чем произнес: «Согласен». Два дня прожил заготовитель у старосты, собирал нужные сведения. При прощании тот попросил охранную грамоту:

— Уедешь, кто мне на слово-то поверит?

Волков не знал, что бы придумать — ни бланков, ни печати у него не было. Вынул из кармана свою фотографию (еще в шляпе и при галстуке снимался), на обороте написал: «Я, нелегальный представитель Советской власти в Архангельске, прошу ту Советскую власть, которая столкнется с тов. Воробьевым, считать его своим работником, ибо при моем возвращении из Архангельска я нашел у него приют и все необходимое. М. Волков. В штаб 6-й армии. Уколову».

Михаил верил в искренность старосты, но, вручая фотографию[20], все же сказал:

— Предупреждаю: задумаешь предавать, разговор будет короткий. Ты под надзором товарищей.

— И не сомневайся, — заверил староста. — Вину свою заглажу.

В Подсосонье Волков и Олонцев вернулись с тремя бычками. Их тут же зарезали. Голову, печенку и две ножки Алексей отнес попу Силантию.

— Чего это ради? — недовольно спросил Михаил.

— Для маскировки. Я его уже давно подкармливаю.

С вечера затолкали в туши листовки. Только позавтракали, пришел поп с просьбой взять его в Архангельск.

— Батюшка, мы вдвоем едем, — начал отговариваться Алексей.

Но тот не отступал, ссылаясь на неотложные дела. Он-де готов рядом с подводой идти. Михаил мысленно поругивал Алексея — удружил, дескать. А тот вдруг произнес:

— Ну что ж, батюшка, в тесноте да не в обиде. Садись...

И еще сена в телегу подбросил.

Всю дорогу Михаил сердился. Немного отошел лишь при въезде в город, когда на контрольном пункте, увидев попа, даже не остановили подводу. Впрочем, контролеры поклонились и Алексею. Знакомы.

Иван Олонцев всплеснул руками, увидев комиссара, которого недавно переправлял из города.

— Неужто другого не могли найти? Опознать тебя ведь могут! Объявления на заборах все еще висят...

— Никто меня не принуждал, Иван Александрович. Сам захотел.

Утром туши вывезли на рынок, заняли места за прилавком. Михаил заметил, что к Алексею подходили разные люди, и торгуясь, что-то говорили ему. Когда один, наклонившись через прилавок, что-то рассказывал Алексею, подскочил высоченный парень и со словами: «Ага, попался!» — ухватил его за руку.

— Об чем он тебе говорил? — спросил Алексея.

— Ножки на холодец просил... Чего ты в него вцепился? Отпусти!

— А, заступник нашелся! — заорал верзила. — Мы и тебя заодно с ним...

— Руки коротки. Говорю тебе — ножки просил. Отпусти парня!

Шпик закричал еще громче. Подошел военный патруль. Старший протянул руку к Алексею:

— Ну-ка, ваш документ...

— Да вы что, в своем уме? — закричал Алексей. — Честного торговца притеснять!

Старший патруля в повышенном тоне повторил свое требование. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в этот момент не появился поп Силантий. Он накинулся на патрульных:

— Куда вы лезете, кого хватаете? Моего прихода человек. По городу разные супостаты шляются, форменные антихристы, а они нашли кого брать...

Военный патруль стушевался. Священник ведь, он зря не вступится. Старший извинился перед Алексеем и обернулся к шпику:

— Чего шум поднял, людей собрал?

— Подозрительный человек, господин начальник, — кивнул он на того, кого держал за руку.

— Спросил у меня ножки на холодец гражданин, — пояснил Алексей, — а этот и схватил его.

В толпе зароптали.

— Отпустить! — распорядился старший патруля.

Алексей облегченно вздохнул и взялся за топор, рубить мясо. Хоть и вел он себя уверенно, а побаивался. Не за себя, конечно. Сам-то отбился бы. Могли к отцу пойти, листовки обнаружить.

— Батюшка-то все-таки пригодился, а? — подковырнул Алексей Михаила.

— Согласен. Еще пару голов и ножек не жаль отдать.

Вечером «торговцы» побывали в пекарне Хруцкого, интересовались: как «насчет печеного хлеба и кренделей»? Хозяин и его пекарь Семен Грудин подтвердили, что американцы готовятся к эвакуации.

— Это первая ласточка, — сказал Семен. — Листовки делают свое. А сейчас, получив новые, заставим собираться и других.

Не менее важно и второе сообщение. Временное правительство Северной области усилило пропаганду против большевизма. Еще зимой оно учредило для этой цели спецкомиссию. На дело пропаганды отпущено 50 тысяч рублей.

— В общем, допекли мы своих и иностранных противников, — заключил Грудин.

— Тут не только это, Семен Афанасьевич, — заметил Волков. — Поняли они: большевизм одними тюрьмами и расстрелами не возьмешь. Сети обмана раскидывают, у хозяев-пришельцев учатся.

Затем перешли к организации встречи с представителем моряков Николаевым.

На следующий день Николаев пришел. Не сразу в стриженом мужичке признал он своего комиссара, о тяжелой участи которого слышал и поведением которого восторгался. А какое мужество требуется, чтобы снова прийти сюда! Понимая, что засиживаться долго нельзя, они говорили только о деле.

— Ваш опасный труд, тезка мой, Михаил Васильевич, губком высоко ценит, — сказал Волков.

Польщенный этим неожиданным сообщением, Николаев смутился. Он и не подозревал, что о его делах известно за линией фронта. На вопрос Волкова о матросах ответил:

— Вокруг меня надежная группа матросов. Давно связаны с охраной радиостанции в Исакогорке. Об этом еще с Боевым вели разговор. В подходящий момент захватим ее.

— Значит, моряки готовы подняться?

— Не только моряки, но и рабочие. Координировать действия будет Петров.

— Петров? — удивился Волков. — Александр Карпович?

— Нет, его однофамилец, Иван Дмитриевич. Он пока ничем себя не проявляет, сжался, как пружина. Но только пойдет вперед Красная Армия, мы себя покажем. Выступление, не связанное с продвижением Красной Армии, я отрицаю. Об этом говорит и горький опыт ледокола «Святогор», пытавшегося противодействовать союзникам. В результате провала многие из команды погибли. Командира ледокола Дрейера подвергли бесчеловечным пыткам, после чего на носилках доставили к месту казни. И так как он не мог встать на ноги, его привязали к столбу и расстреляли.

— Жаль святогорцев, — вздохнул Волков. — Дрейера я хорошо знал. Из дворян, а без колебаний на сторону революции стал. Вот почему они так расправились с ним. Как же, классу своему изменил.

Волков одобрил план Николаева.

— Ждите, готовьтесь. Теперь уж недолго. Колчака погнали, Юденичу по зубам даем. Вот только Деникин прет напролом, на него пока все силы идут.

Они попрощались. Алексей завернул ему большой кусок мяса. Николаев стал отказываться, а тот:

— Берите. В случае чего, заходил, мол, раздобыть мяса.

С чувством облегчения старик Олонцев провожал «мясодобытчиков».

Посланцы губкома приходили регулярно, сменяя друг друга. Это было большой моральной поддержкой подполью. Люди чувствовали, что о них думают в губкоме и губисполкоме, в штабе армии, что они не одни.

Отвага агентов вселяла новые силы в подпольщиков, и они укрывали своих шефов, помогали им выполнить задание. Один из подпольщиков, Роман Драгун, даже сумел остаться в военконтроле. Однако, почувствовав придирки со стороны начальника, решил бежать на советскую территорию. Зашел к Марухиной, работнице канатной фабрики, через которую обычно передавал сведения. Сказал ей:

— Ну, Ольга Степановна, прими последние данные и прощай.

— Что случилось, Роман?

— Ухожу на линию фронта, а там — переход в Красную Армию.

— Дай бог благополучия. Кланяйся моему Сереже.

— Поклонюсь обязательно и расскажу, какая ты смелая.

— Ну уж ты скажешь... Какая тут смелость... Дрожу от каждого стука. От кого теперь получать сведения буду?

— Придет товарищ, пароль прежний.

Муж Ольги, агентурный разведчик Красной Армии, уже дважды приходил. Жена добровольно согласилась быть связной-передатчицей.

Через некоторое время Алексей Басин принес ей привет от мужа и Романа, успешно перешедшего линию фронта с группой солдат.

Его товарищ, Иван Рекст, в это время зашел к Эзериням. Ян с Лоттой всполошились, увидев солдата в английской форме. Оба они продолжали оставаться распространителями листовок — она в столовой английских офицеров, а он в порту, но опасности с этой стороны не ждали, больше беспокоили их происки контрразведчиков вокруг дела племянницы Ани. Когда же Рекст сказал по-латышски, что он друг Ани, и произнес пароль, которым она пользовалась, они успокоились.

Собранные сведения разведчики переслали в штаб армии, а сами еще некоторое время оставались в городе. Изредка встречаясь, согласовывали действия. Вскоре Басин заметил слежку и предупредил товарища:

— Пора сматываться, Иван.

Разошлись, но уйти не успели. В тот же день Басина схватили и после пыток отвели на Мхи. Не зная об этом, Рекст искал встречи с другом. Неожиданно Лотта Эзеринь увидела его на противоположной стороне улицы. Шел он довольно быстро, все время ускоряя шаг. Его нагоняли два патрульных и один гражданский. Лотта поняла, что Иван заметил их и пытается уйти. А может, это совпадение, успокаивала она себя, и они вовсе не его догоняют? Нет, вот они его остановили. О чем-то говорят, наверно, спрашивают документ, а гражданский нетерпеливо взмахивает рукой. Патрульные попытались схватить Ивана, но Рекст выхватил что-то из кармана. Грохнул взрыв. Сквозь пороховой дым Лотта увидела, как все четверо повалились на дощатый тротуар. Хотелось подойти, но к месту происшествия уже спешили патрульные.

— Дорогой ценой они заплатили за его жизнь, — произнес Ян, выслушав печальный рассказ жены. — Геройски погиб. Надо передать за линию фронта. Таких народ не должен забывать.

Запертые в казармах, американцы продолжали радоваться скорому возвращению на родину. Эмилия Звейниэк наблюдала это и в госпитале. После завтрака и обеда больные и раненые обычно выходили во двор. Подсаживалась к ним и обслуживающая команда. Вместе они шумно обсуждали, как вернутся домой, встретятся с родными, друзьями. Офицерам приходилось то и дело разгонять их. Морис Либерман и повар Джордж подали мысль — обратиться в военный суд с ходатайством об освобождении Джона. Все поддерживали его.

Выпросив разрешение у начальника, пошли в суд. Все ждали их возвращения. Были уверены — освободят Джона. Не так велика его вина. Эмилия тоже надеялась увидеть смелого американца, хотела пожелать ему счастливой встречи с невестой.

Посланцы вернулись ни с чем.

— Никакой скидки Джону не будет, — заявили они. — За побег пленных простили бы, а за листовки — нет. Дескать, ничем не доказано, что он подобрал их случайно.

Госпитальный двор притих. Морис зашел к Эмилии и рассказал, как грубо разговаривал с ними следователь. Ваш госпиталь, говорит, был рассадником большевистской литературы. И, наверное, не один Джон этим занимался — если бы не эвакуация, нашли бы всех.

Что ж, пусть это будет оценкой и ее, Эмилии, труда. Жалко Джона. А как он мечтал встретить свою невесту! В то же время Эмилию охватывала гордость за него. Значит, твердо усвоил то, что читал в листовках. И никого не выдал.

Эвакуация американцев радовала Эмилию, но вместе с тем и тревожила. Ведь работа в военном госпитале спасает ее от ареста. А что будет потом? Полицейские агенты спешат найти знакомых Ани Матисон. Наверняка доберутся до Эмилии, а затем схватят.

Ее позвали к начальству. Вошла в кабинет расстроенная. А они, капитан Гринлиф и майор Лонглей, встретили шуткой, предложили ехать с ними в Америку. Ну и ну! Будто знают о грозящей ей опасности.

— Документы на тебя уже заказаны, — сообщил Гринлиф.

Значит, и мысли не допускают об отказе. Прачка им понравилась, и они думают взять ее с собой как вещь.

— Что молчишь? — со смехом проговорил Лонглей. — Ты поняла: тебя берут в Америку!

— Спасибо, но у меня тут муж...

— Ах, вон что, — засмеялся капитан. — Я совсем забыл. Возьмем и его. Только он приедет после... Когда их будут эвакуировать.

— Разве и русские эвакуируются? Кто же с большевиками воевать будет? — вырвалось у нее.

Офицеры переглянулись. Гринлиф сказал:

— Если русские с нашей помощью ничего не достигли, без нас вообще долго не удержатся.

Она неожиданно улыбнулась и, чтобы не вызвать подозрений, сказала:

— Тогда скорее и муж ко мне приедет.

Весь вечер думали с Андреем о предложении американцев. Оставаться здесь опасно, ехать в Америку — позорно. Работала в подполье и — на тебе! От стыда сгоришь. А товарищи? Что они подумают?

Учитывая настойчивость приглашения, супруги решили прямо не отказываться, чтобы не вызвать подозрений.

— Соглашайся, Миля, и говори, что прежде должна заехать на родину, а уж оттуда с первой оказией — в Штаты.

На другой день она получила документы на себя и на мужа. Андрей тоже решил не откладывать свой отъезд. Уедет на пароходе вслед за женой в Латвию.

Имея заграничные документы, Эмилия без боязни пошла на свидание с Аней, взяв с собой и тетю Лотту, которая с мужем уезжала в Ригу.

Уже более трех месяцев Матисон в тюрьме, и мало кто ходил к ней, боясь угодить под арест. Аня была удивлена: кто же отважился навестить ее сегодня? И остолбенела, увидев Эмилию.

Эмилия поняла ее и сразу объявила:

— Зашли попрощаться, Аня! Мы уезжаем в Латвию.

Матисон качнулась и, чтобы не упасть, схватилась за решетку. Лицо у нее серое-серое, как и тюремный халат. Тетя Лотта прислонилась к решетке, зашептала по-латышски:

— Крепись, дочка, молчи. Вернешься на родину и ты.

Заметив, что стражник прислушивается, перешла на русский:

— В Домский собор сходим, богу за тебя помолимся.

Аня поняла: тетушка дает совет, как вести себя, и боится, как бы их посещение не ухудшило ее тюремную жизнь. Аня рада, что тетя на свободе! Следователи настойчиво добивались сведений о Лотте. Но, кроме того, что она заменила Ане мать, ничего не узнали. Разве можно сказать, что ее тетя — участница революции 1905 года в Риге, член партии большевиков и вместе с дядей Яном работает в подполье?

Наполненные слезами, ввалившиеся глаза Ани заблестели.

— Поклонитесь от меня родной Латвии, — прошептала она и, не дождавшись команды, повернулась и медленно побрела по коридору.

Вид подруги так удручил Эмилию, что она вышла за ворота Финляндки, едва сдерживая слезы. И вдруг крик:

— Миссис Эмилия!

Вздрогнув от неожиданности, обернулась. Стража выводила из ворот человека в смятой войлочной шляпе, в перемазанном френче и рваных брюках.

— Это ж я, не узнаешь?

Боже мой, Джон! Эмилия кинулась к нему, но была остановлена охраной. Только теперь, вблизи, разглядела, что левый глаз у него затек, и вскрикнула.

— Ничего, миссис, ол райт! — произнес он фразу, с которой часто входил в прачечную.

Его подтолкнули. По мостовой застучали деревянные подошвы ботинок. Четыре конвойных по бокам — как самого страшного преступника ведут.

— Прощай, Джон, прощай! — прокричала Эмилия по-русски.

— Просчай, миссис! — повернув голову, отозвался он.

Окаменевшая, она стояла, пока конвойные не свернули на Поморскую, в сторону пристани, и только тогда тетя Лотта тронула ее за локоть. Придя домой, Эмилия упала на кровать и разрыдалась.

Надежда Айронсайда на чудо рухнула, когда в Архангельск прибыл в качестве эвакуатора генерал Роулинсон — бывший командующий армией на Западном фронте. Власть перешла в его руки. Помимо пехоты у него были мониторы и пять танков. О положении на родине рассказывал скупо. Сквозь зубы процедил, что правительство направило полковника-демократа Мелона к Ленину. Возможно, последует признание большевистского правительства. Генерал Миллер пассивно относился к эвакуации союзников. Тешил себя мыслью, что на смену им все же придут наемники, завербованные Марушевским. Пока он еще может держаться. На Северной Двине, у Шипилихи, с помощью иностранных инженеров созданы мощные укрепления. На Мурманском участке большевикам придется пройти много сотен верст, что позволит маневрировать живой силой и техникой, выиграть время. Сильно укреплена Северная железная дорога, куда брошены бронепоезда и пять танков.

Как будто все налаживалось, и вдруг ошеломляющее сообщение: на Мудьюге восстание!

— Что вы сказали?! — не поверив своим ушам, переспросил Миллер.

Смущенный Рындин вынужден был повторить:

— На Мудьюге восстание, ваше превосходительство.

— Что за чушь?! — вскочил он с кресла. — Безоружные люди, на необитаемом острове... Где же была охрана?

Рындин ответил:

— К счастью, ваше превосходительство, команда сумела удержать позиции и перебила изрядное количество голодранцев.

— А остальных проучить надо! Зачинщиков — к расстрелу! Перед строем арестантов...

Рындин молчал, и генерал почувствовал, что тот еще не все высказал.

— Да, конечно. Все сделаем, чтобы казнь надолго запомнилась всем. И первым повесим главарей — уездного советского председателя Стрелкова и военного комиссара Поскакухина. Как только поймаем...

— Поймаем? — перебил генерал. — С Мудьюга и мыши трудно убежать.

— Это верно. Но главари убежали. На крестьянских баркасах. С ними несколько десятков человек.

— Безобразие! Не охранники у вас, а ротозеи. Как можно было отпустить баркасы?..

— Охранники вели вооруженную борьбу с восставшими, а тем временем...

— Что ни говорите, оправданий нет. Любой ценой всех выловить!

— Меры приняты, ваше превосходительство. Усилили проверку в городе, дали команду на все контрольные пункты, выслали дозорных в лес. Как волков, обложили эту рвань. Далеко не уйдут.

Обещая генералу в ближайшее время устроить публичную казнь руководителей восстания, Рындин не рассчитывал, что поимка их может затянуться. Однако шли дни, а беглецы все еще не были обнаружены. Он беспрерывно вызывал подчиненных, требовал, ругался. Не по дну же Северной Двины и не под землей пробирается эта шайка. Искать! Искать и найти! Важнее нет задачи.

Его обуяло чувство азартного игрока. Только бы поймать главарей, а там... Он их даже па Мудьюг не повезет, повесит в городе, и повисят дней пять, а то и всю неделю... Пускай людишки Архангельска полюбуются, как их председатель с веревочным галстуком на перекладине болтается.

Утром Рындину последовал звонок из Пинеги: в Архангельск направлен пойманный беглец. Всего один, но Рындин и ему был рад. Важно уцепиться за кончик, а уж потом весь клубок размотается. И вот задержанного ввели... Ознакомившись с поданной ему запиской и окинув взглядом изможденного человека в потрепанной красноармейской форме, Рындин недоуменно уставился на начальника следственного отдела. Тот пояснил:

— В Пинеге эту справку подвергли сомнению.

На вопросы Рындина человек уверенно объяснил, что он, Чарушев, действительно красноармеец, как указано в справке, дезертировал с фронта, не выдержав притеснений со стороны комиссара. Хочет воевать на стороне белых. Долго скитался по лесу и обрадовался, когда наконец вышел к своим. Однако тут его оскорбляют, требуют, чтобы признался в каком-то бунте на острове. Перебежчик клялся, что он и названия-то такого острова не слыхивал.

Рындин прервал его:

— Хватит!

Видя, что его собираются увести, перебежчик взмолился:

— Господин начальник, а как же насчет службы-то? За тем и шел, чтоб с антихристами биться. Листовки ваши читал...

— Посмотрим. Разберитесь, — кивнул он начальнику следственного отдела.

Перебежчик, конечно, явление редкое, достоин внимания, но сейчас нужнее всего преступники Мудьюга. Этот же на них не похож.

В одной из камер тюрьмы почти одновременно появилось два новеньких — один угрюмый, неразговорчивый, вроде ничем не интересующийся, а второй — в истертой красноармейской форме, словоохотливый, назвал свою фамилию и что-то принялся рассказывать. Сидевшие на топчане Юрченков и Чуев сначала не обратили на него внимания, но потом голос рассказчика показался им знакомым. Они обернулись и поняли, что не ошиблись: в человеке, назвавшемся Чарушевым, они узнали Федора Лесукова. Но удивления не выразили. Федор тоже было широко раскрыл глаза, но тут же перевел взгляд, продолжая свой рассказ о дезертирстве из Красной Армии. И когда это он, подпольщик, друг Левачева, мог туда попасть? — недоумевали друзья. Они хорошо знали, что Лесукова арестовали вместе с Левачевым и отправили на Мудьюг.

— За что ж в тюрьму-то тебя, раз с красными воевать хочешь? — спросил один из арестантов.

— А за одно то, что, на мою беду, что-то произошло... На каком-то Мудюге.

— Мудьюге, — поправил кто-то.

— Может и так, на хрена он мне сдался.

Узники заинтересовались, что же на этом острове произошло.

— Откуда мне знать. В дороге, пока везли сюда, я об том прослышал. Будто бы охрана там арестантам не по нраву пришлась. Напали, несколько винтовок у часовых отобрали и в схватку вступили. Потом на баркасах уплыли. Ныне за ними по лесам гоняют.

Подробности, рассказанные Чарушевым — Лесуковым, открывали многое. Чуев и Юрченков живо представили картину неравной схватки на острове и с благодарностью смотрели на рассказчика, поняли, что Федор специально для них рассказывает, чтобы сообщить о товарищах по борьбе. Но пришли в замешательство, когда он заговорил о том, как просился в команду по ловле беглецов.

Несколько дней Федор распространялся в таком же духе. Его уводили на допросы. С последнего он пришел расстроенным.

— Убегал, надеялся, а оружие мне не доверяют. Берут лишь на окопные работы.

Прощаясь, сказал:

— Не поминайте лихом, братцы, — и печально посмотрел на Чуева и Юрченкова.

Военному контролю удалось выловить нескольких беглецов, но это не удовлетворило Рындина. Пойманные были мелкой сошкой. Правда, их показания, что где-то в лесу скрывается группа Поскакухина—Стрелкова, подстегивали его на продолжение розыска.

Одновременно у Рындина созрел план, одобренный Миллером: ликвидировать мудьюжский лагерь, а вместо него создать новый — на заполярном полуострове Иоканьге... Такой, чтобы Мудьюг заключенным представлялся раем. Оттуда уж не убежишь. И порядки ввести другие: за малейшее непослушание — расстрел на месте.

Внезапно городская тюрьма была поднята на ноги. Заключенных построили, повели на пристань и спешно погрузили на пароход. В трюмы, набитые до отказа, бросили по три английские галеты на брата. Только к концу вторых суток причалили к страшному полуострову. Для заключенных тут уже приготовили бараки и землянки, в каждой из которых самое большее можно разместить по 50 человек, а запихивали в них по 150-170.

— Это вам в награду за Мудьюг, — издевался тюремщик.

...Грудин с тревогой выспрашивал у Золотарева, ставшего писарем штаба белогвардейских войск, кого поймали, нет ли среди них бывших подпольщиков или советских руководителей. Но и тому мало что удавалось узнать — все дела вел военконтроль.

Однажды Золотарев сообщил:

— Сергей Марухин в городе. С документом солдата-фронтовика, получившего отпуск по болезни. Ты не представляешь, Сема, какие новости он принес! Слушай. Первая: группа Поскакухина—Стрелкова на советской земле...

— Вот это молодцы!

— Да, почти месяц шли без куска хлеба. Пришлось отбивать атаки ищеек. Так что не зря ты крестьян с баркасами подговаривал.

— Это пустяки, Саша. Но они-то какие отважные!

— Безусловно. В пути часть откололась, посчитала, что лучше пробираться поодиночке. Их-то и ловили. Второе: Федор Лесуков тоже отшельником был, форму и справку красноармейскую раздобыл, это и помогло ему избежать Мхов. К счастью, сумел он и с окопных работ сбежать. Шлет поклон, просит сказать Чуеву и Юрченкову, чтоб не считали его подлецом.

— На Иоканьгу им не передашь.

— Я так и сказал Сергею. И наконец, третье, самое главное: Красная Армия готовится к наступлению на Архангельск. Военком армии Кузьмин вернулся с Восточного фронта. Вот так-то, пекарь!

Грудин долго тряс руку Золотарева.

— Как себя чувствуют беглецы, не говорили?

— Некоторых положили в лазарет. Поскакухина, говорят, Ленин к себе приглашал, слушал его страшный рассказ. Теперь они со Стрелковым выступают перед красноармейцами на передовых позициях. Те клянутся пойти в наступление с таким же мужеством, с каким восставали и пробивались сюда мудьюжане.

— Надо, Саша, чтобы весь Архангельск узнал об этом...

ВЫСШАЯ НАГРАДА

Вернувшись с Восточного фронта после разгрома Колчака, Кузьмин попал на VIII Всероссийскую партийную конференцию. Шел последний месяц девятнадцатого года. Рассматривая причины нашей победы, Ленин в политическом докладе назвал ее «чудом»[21]. Он сказал, что сначала Антанта рассчитывала удушить Советскую Республику силами своих армий. Но попытка эта потерпела полное крушение. Антанте пришлось убрать войска с Архангельского фронта и Черноморского побережья. Вся коммунистическая и революционная пресса Англии и Франции осуждает расправу над французскими матросами, восставшими в Одессе, рассказывает о Жанне Лябурб. На страницах английских газет обсуждались письма солдат, побывавших на Архангельском фронте.

Член Военного совета Орехов толкнул локтем Кузьмина, напомнив, что не зря военком возился тогда с теми солдатами.

«...Мы смогли победить врага, потому что в самый трудный момент сочувствие рабочих всего мира показало себя»[22], — говорил Ленин.

Слово «сочувствие» Кузьмин подчеркнул и поставил три восклицательных знака.

Владимир Ильич отметил, какую опасность для империалистов представляли солдаты, брошенные против большевиков: «...оказалось, что французские и английские войска действительно нельзя держать на территории России: они не воюют, а доставляют Англии и Франции бунтовщиков, поднимающих английских и французских рабочих против своих правительств»[23].

В. И. Ленин продолжал анализировать причины провала интервенции Антанты и на VII Всероссийском съезде Советов: «...французские и английские солдаты привезли из России... язву большевизма... Вот что было причиной того, что великолепно вооруженные, никогда не знавшие поражений войска Англии и Франции не смогли разбить нас и ушли с Архангельского севера и с юга.

Это — наша первая и основная победа, потому что это не только военная и даже вовсе не военная победа, а победа на деле той международной солидарности трудящихся, во имя которой мы всю революцию начинали... мы победили Антанту тем, что отняли у нее рабочих и крестьян, одетых в солдатские мундиры»[24].

Взволнованные и обогащенные выступлениями Ленина, уезжали северяне на фронт борьбы против войск Миллера. Всю дорогу продолжали разговор о выводах и обобщениях, сделанных Владимиром Ильичем в докладе. Говорили, что именно непосредственное участие Ленина в пропаганде сыграло решающую роль в разгроме интервентов. Ленинские письма рабочим Европы и Америки открыли им глаза на действительное положение вещей, вызвали широкое движение солидарности со Страной Советов. Его листовки, обращенные к иностранным солдатам, и практические указания по разложению войск противника, которыми руководствовались Военный совет армии и северные губкомы партии, имеют неоценимое значение.

— Должен признаться, Николай Николаевич, что вначале я скептически смотрел на ваше участие в пропаганде и агитации, — произнес Орехов, откинувшись к стенке купе.

Кузьмин ответил:

— Ничего удивительного, Александр Михайлович. Я тоже очень удивился, когда летом восемнадцатого Енукидзе, направляя меня на Север, заговорил об этом. Причем со свойственной ему прямотой и откровенностью сказал, что и он сомневался, пока Владимир Ильич не разъяснил значение пропаганды в условиях огромного численного и технического превосходства противника.

— Поначалу действительно в голове не укладывалось, — включился в разговор Пластинин, — как убедить иностранных солдат, которым буржуазная пропаганда твердила: большевики и немцы — одно и то же? Если бы не Ленин, может, и не додумались бы...

— Верно, Никандр Федорович, — подхватил Кузьмин. — Ведь именно Ленин показал, что рабочая солидарность не ограничивается словесным выражением симпатий и дружбы. Рабочее сочувствие — это единомыслие плюс активная деятельность. Во время нападения Антанты на Страну Советов благодаря ленинским письмам рабочие всех стран думали, чувствовали и действовали одинаково. На опыте нашей борьбы Владимир Ильич раскрыл могучую силу рабочей солидарности, показав, что не зря на знамени коммунизма горит призыв Маркса и Энгельса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Кузьмин продолжил свою мысль:

— В «Коммунистическом манифесте» Маркс и Энгельс бросили обвинение в адрес русского царизма, шедшего в авангарде душителей революции. А 70 лет спустя к России обращен взор всемирного пролетариата с надеждой и верой. Империалисты как огня боятся распространения наших идей. Еще задолго до интервенции Владимир Ильич указывал, что у них одна мысль: как бы искры революционного пожара не попали на их крыши. На днях, друзья, у меня была интересная беседа с Джоном Ридом.

— Что вы говорите?! Каким образом?! — воскликнул Пластинин. — Я познакомился с ним еще в Смольном. Перед штурмом Зимнего. Между прочим, о его книге «10 дней, которые потрясли мир» я узнал летом от пленных американцев. Рид говорил, что там, в Америке, вышло уже два издания.

— Значит, разрешают? — спросил Орехов.

— Нет. Автор как бы через проволочное заграждение пролезал...

Кузьмин рассказал, что полиция не раз изымала у Джона материалы, привезенные из России, но ему удалось вернуть их. А сколько препятствий с изданием пришлось преодолеть! Шесть раз, говорит, погромщики врывались в издательство, хотели отобрать рукопись. Недаром Рид посвятил книгу своему издателю Горацию Ливерайту, «едва не разорившемуся при печатании этой книги».

— Джон сейчас в восторге: предисловие для нового издания написал Ленин. Автор принял это как высшую награду. С воодушевлением готовит новую книгу о России. Расспрашивал меня о Восточном фронте, о том, как мы распространяли листовки на Севере. Говорил, что прогрессивные американцы тоже делают это самоотверженно.

Наступил 1920 год. Сергей Марухин готовился к переходу линии фронта. За полтора месяца он переправил ряд донесений. Есть о чем рассказать. Трудовой Архангельск расправляет плечи. Готовы к выступлению моряки и рабочие города, они ждут сигнала.

— Ну, Оля, жди меня с частями Красной Армии, — прощаясь говорил он жене. — Уже не агентом приду, а красноармейцем.

Трижды переходил он линию фронта и теперь даже не допускал мысли о провале. Только чистая случайность столкнула со знакомым купеческим отпрыском, шпионом и доносчиком. Его схватили. Жизнь Сергея, как и многих подпольщиков Архангельска, закончилась на Мхах.

Каратели свирепствовали, все еще надеясь на прочность своей обороны. Но телеграмма из-под Плесецкой лишила многих равновесия: в момент наступления большевиков восстал 3-й полк. Миллер долго размышлял над приказом по этому поводу, подбирал осторожные формулировки. «В доблестном 3-м Северном полку произошло несчастье, — писал он. — Под влиянием большевистской агитации и катившихся волной из нашего тыла на фронт преступной болтовни и политиканства подстрекаемые проникнувшими в полк большевистскими шпионами отдельные группы 3-го Северного полка 8 февраля начали мятеж...»

В конце приказа генерал не удержался от угрозы: «Не только мятеж, но малейшая попытка к предательству мною будут прекращены немедленно самыми решительными мерами».

Свой штаб он решил перенести в Мурманск. Командующим Архангельским участком фронта оставляли полковника Костанди.

Миллер вызвал контр-адмирала Иванова, тревожно спросил:

— Сумеем ли пробраться в Мурманск?

Тот ответил утвердительно: ледоколы мощные, вполне способны прорезать льды.

Но Миллер боялся не столько льдов, сколько народа. Уточнил:

— Надо обеспечить строжайшую тайну.

Однако практически соблюсти скрытность было невозможно. Ведь даже предупреждение командирам кораблей не поможет — матросы по сборам догадаются о предстоящем походе и неизвестно, как поведут себя. Главари контрреволюции не подозревали, что подпольщикам уже все известно. Писарь штаба Золотарев сумел передать Кате Петровой «исключительно важную новость», а та — брату Володе, и цепочка сразу протянулась дальше.

Собралась инициативная группа, взявшая на себя функции ревкома. Ее решения были короткими и точными: матросам — выйти из подчинения начальства, рабочим порта — отказаться от погрузки угля, рабочим заводов и трудящимся города — готовиться к восстанию.

Едва началась эвакуация, команды ледоколов «Канада» и «Сусанин» вышли из повиновения, а на «Чесме» матросы арестовали офицеров. Портовые рабочие так и не взялись за погрузку. Лишь с помощью солдат удалось снарядить два ледокола — «Минин» и «Русанов» и яхту «Ярославна». Но они не в состоянии были вместить весь штаб. Пришлось отказаться от многого. Даже пулеметы бросили у пристани. Из толпы, хлынувшей на набережную, неслись возмущенные крики, угрозы. Кто-то вдруг открыл стрельбу по ледоколам.

Разъяренный контр-адмирал Иванов, стоявший на палубе «Ярославны», крикнул: «Разогнать толпу, да так, чтобы помнили нас!» Орудия ударили по набережной. В гуще людей стали рваться снаряды. Но на пристани рабочие уже выкатывали пулеметы и вскоре застрочили из них по «Ярославне». Одним из первых упал раненый контр-адмирал...

Флагманский «Минин», в трюм которого забился Миллер, торопливо ломал северодвинские льды, прокладывая путь в море.

Задыхаясь от волнения, Катя Петрова пробиралась сквозь толпу. Давно улицы Архангельска не видели такого шествия. Словно половодье прорвало плотину. Ей хочется быть со всеми, но у нее срочное задание, как и у брата Володи: надо оповестить актив об экстренном собрании. Сама из-за обстрела опоздала, пришла, когда предревкома Иван Петров уже заканчивал свою речь:

— Итак, трудовой Архангельск по нашему зову восстал. Но мы должны помнить, что находимся пока в тылу белых... и наша задача — продержаться до прихода наших войск, не уступить власть в городе никому.

Все зааплодировали.

Слово взял Николаев, принявший командование над матросами Белого моря. Он сказал:

— Миллер собирался перенести свой штаб в Мурманск тайно. Но это ему не удалось. Вчера, как только получили сигнал о его бегстве, мы решили: час пробил. И дали команду на пароходы.

Грудин, толкнув локтем Золотарева, шепнул:

— Молодец ты, Саша!

Николаев продолжал:

— Так что моряки уже второй день в подчинении ревкома. В наших руках радиостанция. Через нее мы сообщили командованию Красной Армии о восстании и попросили помощи.

Горячее одобрение разнеслось по залу.

Николаев выразил сожаление, что ревком по смог взять под контроль экипажи тех трех судов, на которых ушел Миллер со своим штабом.

— Есть опасность, что по пути он зайдет на Иоканьгу и учинит расправу над заключенными, — бросил реплику Петров.

— Да. Поэтому я покидаю собрание и возглавляю погоню...

Прямо с трибуны Николаев направился к выходу. В зале закричали:

— Арестовать полковника Костанди!

Предревкома поддержал это предложение. В это время вбежал связной:

— Радиограмма из армии.

Зал затих. Петров, пробежав глазами листок, объявил:

— Арест отменяется, товарищи. Военком армии Кузьмин вызывает меня в Обозерскую. Вместе с полковником Костанди. Наверно, сомневается в нашей радиограмме.

— Поди, полковник-то не согласится ехать? — крикнул кто-то. — И через линию фронта поезду не пройти...

— Думаю, военком и предвидел это, вызывая меня с командующим, — сказал Петров. — В общем, я пойду к полковнику с охраной и поставлю вопрос ребром: либо пусть едет с нами добровольно, либо возьмем под арест.

Полковник решил ехать. После восстания 3-го полка, очевидно, не верил в прочность белогвардейских позиций.

После отъезда председателя ревком организовал освобождение заключенных. Рабочие отряды стали снимать тюремную охрану. Катя пошла с ними. Ведь она там увидит Аню... Увидит ли? Никаких сведений с прошлого лета, когда Эмилия Звейниэк ходила прощаться с подругой, о ней не поступало. Жива ли?

...Почти целый год продолжались истязания Ани Матисон, не раз приносили ее с допроса без сознания, но молодая коммунистка выдержала все испытания.

Когда в лютый февральский день 1920 года в тюрьму пришла весть, что город восстал, Аня рванулась с топчана, хотела бежать на улицу, в ряды восставших, несмотря на то что еле держалась на ногах. Подруги по камере едва удержали ее: ведь пальто совсем развалилось, а на улице больше 30 градусов мороза. Аня подошла к окну, подышала на стекло, как год назад, когда ждала Макара. Стекло не оттаивало. Охваченная воспоминаниями, она продолжала стоять у обледеневшего окна. «Милый Макар, как ждал ты сигнала из Москвы, как жаждал пойти в первых рядах восставших! А после ареста радиста Иванова ты мечтал прийти с красноармейским отрядом и поднять меня на Соборной площади высоко-высоко...»

Горячий ком подступил к горлу девушки, и она судорожно зарыдала, словно вся боль, скопившаяся за год, вырывалась наружу. Женщины, знавшие тяжкую судьбу девушки, бережно уложили ее на топчан и, успокаивая, нежно гладили ее руки, голову.

Не скоро она затихла, а когда глаза ее просохли, решительно сказала, показывая на улицу:

— Я должна быть там!

Женщины стали советоваться, во что ее одеть.

— Сошьем пальто, — предложила одна, показав на байковое одеяло.

Аня просияла. Действительно! Схватила одеяло со своего топчана. Нашлись кое-какие, ранее припрятанные, предметы для шитья — иголка, моток суровых ниток. Кроили на глазок. Словом, работа закипела. К ночи Аня уже была в мешковатом пальто с накладными карманами и самодельными пуговицами.

Всю ночь Аня так и не заснула.

Утром в камеру вбежала Катя. Молча обнялись и долго стояли без слов, будто замерли.

Бережно укутав Аню своим пуховым платком и надев на нее нескладно сшитое пальто, Катя повела подругу к себе домой. Там ее встретили как родную. Александра Алексеевна уложила помывшуюся и переодевшуюся девушку в постель.

Некоторое время в Архангельске волновались: удалось ли делегации проехать к красным? Но вот пришла радиограмма: все в порядке, помощь идет.

Красноармейские отряды прибыли на белогвардейских бронепоездах во главе с военкомом армии Кузьминым. Крутила метель, но люди, кажется, не замечали ее — радостные стояли они на Соборной площади...

Катя птицей влетела в дом — ей не терпелось поделиться впечатлениями. Отряхиваясь от снега и сбросив пальто, стала рассказывать: такого митинга Архангельск еще не видывал. Запушенный снегом, коренастый, в кожаном пальто и красноармейском шлеме с большой звездой из красного сукна, комиссар Кузьмин походил на героя северного сказания. Как пламенно говорил, какая прекрасная у него дикция! Словно стихи читал, когда рассказывал о победах Красной Армии. И сердечно благодарил подпольщиков за их мужественную борьбу и за порядок в городе, за то, что не дали Миллеру вывезти награбленные им ценности и имущество. Кате очень понравились его слова, обращенные к вышедшим из тюрем:

— Последний раз, товарищи, вы сидели за великую правду, которая теперь победила навсегда!

Люди покрыли эти слова рукоплесканиями и криками «Ура!». Потом грянул «Интернационал».

Александра Алексеевна смотрела на дочь. Возбуждена, щеки алеют, с виду кажется здоровой, а на самом деле нервишки стали подводить. Хоть она и не подверглась пыткам, на ее глазах никого не расстреливали, не истязали, все равно страшно переживала за товарищей и сама ходила как по горячим углям. Слава богу, все теперь кончилось.

Военком армии Кузьмин, пока не прибыл губком и губисполком, олицетворял в городе власть и военную и гражданскую. Впрочем, военная сторона дела уже не волновала — по его настоянию полковник Костанди еще в Обозерской отдал приказ своим войскам о прекращении сопротивления. Основное внимание теперь направлено на дела гражданские. А их так много! Чего стоят трофеи, доставшиеся от интервентов и белогвардейцев. В порту стоят пароходы из Англии, Франции, Италии, Америки с грузами для правительства Миллера, который бежал так стремительно.

Трофеи... Ведь решающая роль в их захвате принадлежит подпольщикам — они отняли у Миллера пароходы. Приходящие из-за рубежа корабли по приказу военкома задерживаются в порту. Кузьмин телеграфировал Ленину: «Необходимо сюда прислать представителя Наркоминдела, Наркомфина и Наркомвнудел... Особенно важен представитель Совнархоза, ибо очень много имущества...»

В кабинет вошел взволнованный предревкома Петров.

— Восстание на Иоканьге, товарищ военком. Узники обезоружили охрану, создали исполком в составе Бечина, Цейтлина, Тищенко, Юрченкова. В каторжной тюрьме много больных и доведенных до полного истощения людей.

— Каким образом узнали?

— Вот радиограмма. Отряд Иоканьгского исполкома сумел пройти до Александровска и захватил там радиостанцию.

Военком задумался. Как оказать помощь восставшим узникам? Новая радиограмма вывела его из задумчивости: по примеру Архангельска восстал и мурманский пролетариат.

— Радируйте Мурманскому Совету о необходимости оказания помощи Иоканьге. Одновременно передавайте туда мое распоряжение об организации погони за Миллером. Пусть немедленно высылают ледоколы для захвата его флотилии.

Петров поспешил на радиостанцию. А Кузьмин заходил по кабинету. Организовать восстания в Архангельске и Мурманске тяжело, но осуществить их в каторжных тюрьмах Мудьюга, Иоканьги?! Уму непостижимо. Поистине, твердокаменная порода большевиков!

Он поглядел на часы — сейчас должны подойти приглашенные им девушки-подпольщицы.

— Заходите, заходите! — позвал, увидев их в дверях.

Катя первой назвала себя. Военком крепко пожал ей руку.

— Будем надеяться, что скоро встретим вашего отца, — сказал он. — По имеющимся у нас сведениям, Александр Карпович с группой заложников отправлен в одну из западных стран.

Потом обернулся к стоявшей в сторонке Ане. Сколько раз заходила о ней речь, когда в Архангельск отправляли связного или агента! Это имя называл даже английский лейтенант, отправленный через Финляндию домой.

— Так вот ты какая, Аня Матисон! — с улыбкой шагнул Кузьмин к ней, приготовившись обнять, будто родную дочь.

А у нее перехватило горло, она собрала все силы, чтоб не разрыдаться, но вдруг в глазах потемнело, и ей показалось, что она летит в пропасть.

Николай Николаевич успел подхватить ее на руки. Катя помогла уложить Аню на диван. Из стакана военком легонько побрызгал водой ей на лицо. Аня зашевелилась, открыла глаза, поднялась и, протянув руки к военкому, словно во сне, заговорила:

— Макарушка, миляйс, ты пришел, пришел...

Кузьмин увидел, что ее взгляд устремлен куда-то поверх него, и понял: у нее глубокое нервное расстройство.

В город возвратилось губернское руководство.

Вскоре в братскую могилу перенесли останки подпольщиков, расстрелянных на Мхах. Состоялся траурный митинг, играла музыка, пели «Похоронный марш». С высокого берега Северной Двины неслись скорбно-торжественные слова:

Прощайте же, братья, вы честно прошли

Свой доблестный путь благородный...

А через несколько дней Архангельск встретил присланную Лениным правительственную комиссию. Как и перед интервенцией, ее возглавлял Кедров. Комиссия помогла не только наладить жизнь в городе, но и провела расследование совершенных интервентами злодеяний.

Прошло немало времени, прежде чем Архангельск увидел заложников, за возвращение которых по указанию Ленина настойчиво хлопотал первый советский посол Литвинов.

Семья Петровых ликовала. Изможденным, но живым вернулся из Франции муж и отец. Александр Карпович обнимал жену и повзрослевших детей.

— Ого, какой ты большой, Лева. Теперь тебя не поднять над головой!

Владимир с гордостью доложил:

— А я, папа, комсомолец!

Отец заметил перемены и в Кате — посерьезнела. А у жены прибавилось столько морщинок на лице...

Сам дома не задержался. Чуть-чуть окреп и — в губком. Начал работать в горисполкоме, выступал на заводах и в учреждениях. Многие знали его давно, но только теперь полностью осознали, какой путь он прошел в царских тюрьмах и ссылках, в застенках белогвардейщины и в тюремных крепостях Франции. И несмотря на это, Александр Карпович оставался в строю.

Временами у него начинались головокружения. Может, рановато включился в работу? Но теперь не до отдыха. У секретаря губкома Якова Тимме последняя стадия туберкулеза, а работает по 16 часов в сутки!

Приезд Сапрыгина развеял тяжкие мысли. Радостной была встреча старых друзей.

— Не буду портить тебе настроение своим рассказом, Коля, — сказал Петров, когда тот спросил его о жизни в заточении. — Скажу лишь: нас, заложников, увезли на французском корабле «Кондэ», том самом, который Боев собирался взорвать. Помнишь? Расскажи-ка лучше о делах печорских.

— Что ж, Саня, наша артель действовала в подполье неплохо. Подняли восстание задолго до прихода Красной Армии, создали ревком. Сейчас он стал объединенным, Печорским. И председателем его избрали знаешь кого? Ивана Гагарина.

Петров сообщил о последнем совещании в губкоме. Речь шла о подготовке сборника Истпарта, посвященного революционной и подпольной деятельности в губернии.

— Я, Коля, начал писать мемуары. Начинаю с дореволюционного периода. И знаешь, в качестве эпиграфа я взял строки из нашей любимой песни: «В бой роковой мы вступили с врагами...»

— Одобряю, Саня. Меня губком тоже для этого с Печоры вызвал.

К Петрову продолжали поступать приглашения выступить, и он не отказывался, хотя из-за этого приходилось откладывать работу над мемуарами. Однажды во время выступления на лесопильном заводе, где еще до революции Александр Карпович вел партийную работу, ему стало плохо...

Он был отправлен в Москву на длительное лечение.

ИХ ИМЕНА БЕССМЕРТНЫ

После выздоровления Петров остался в столице, где и завершил первую часть мемуаров, которая была напечатана в журнале «Пролетарская революция». Его воспоминания привлекли внимание читателей, в том числе и сестры Владимира Ильича Ленина — Анны Ильиничны Ульяновой-Елизаровой. Вместе с Ф. Я. Коном она подготовила их к изданию отдельной книжкой под названием «Рабочий большевик в подполье»[25].

Ободренный этим, Петров решил написать вторую и третью части воспоминаний о павших и живых товарищах по борьбе. «Пускай всем нам высшей наградой будут слова Ленина о том, что мы отняли солдат у Антанты», — говорил он.

Но здоровье не позволило писать.

В фонде Общества старых большевиков Центрального партийного архива хранится автобиография А. К. Петрова. К сожалению, о 1918-1920 годах в ней сказано очень мало: «При эвакуации большевиков из Архангельска был выделен для подпольной работы... Вместе с Сапрыгиным и другими товарищами (Боев, Теснанов, Закемовский, Рязанов) был арестован без улик (маленький сын спрятал печать подпольного комитета большевиков в снег) и передан военно-окружному суду». О жене: «Дважды она рисковала своей жизнью — в 1907 году, когда заведовала архивом партийной организации, и в 1918-1919 годах во время интервенции, когда заведовала квартирой Архангельского комитета большевиков, хранила печать и партийные деньги». О детях: «Дочь моя, Екатерина, с 16 лет вошла в партию в апреле 1917 года, в которой работает до сих пор. Сын Владимир[26] вошел в комсомол во время интервенции, участвовал, при революционном штабе во время переворота в 1920 году, был первым организатором пионерской организации в Архангельске и одним из организаторов комсомола. Последний сын мой — Лев вошел в комсомол с 12 лет».

Активным собирателем материалов об Архангельском подполье для сборника губернского Истпарта был заместитель председателя губисполкома Иван Васильевич Боговой. Однако его непосредственная помощь в этом деле продолжалась недолго[27].

В восстановлении некоторых деталей подпольной борьбы помогла и Катя Петрова[28].

Спустя более полувека после описанных в повести событий по моей просьбе младший сын Петрова — Лев Александрович, ветеран Отечественной войны, профессор, заведующий кафедрой философии Иркутского университета, рассказал мне о некоторых фактах из истории борьбы Архангельского подполья.

Давно начатую работу и ныне совместно продолжают товарищи из двух областей — Архангельской и Вологодской. Работники партийных архивов обкомов и краеведческих музеев ведут поиски материалов, документов, воспоминаний. В изданных сборниках наряду с героями вооруженной борьбы рассказывается и о тех, кто действовал оружием слова. Об этих людях в 1924-1926 годах в сборнике воспоминаний и периодической прессе Архангельска поведали Н. Е. Сапрыгин, А. Д. Метелев, Г. С. Юрченков, П. М. Агапитов, И. Я. Гагарин. С отдельными книгами выступили М. В. Рихачев и В. П. Чуев. Из Пинеги в Центральный партийный архив прислал свои воспоминания П. И. Нартин, рассказавший о Майкле Смите. Прочитав их, автор данной повести обратился за разъяснением к Ивану Яковлевичу Гагарину. Тот сказал:

— Да, в мой агитотряд Смит включался как Большаков. Лишь много позже я выяснил его судьбу. Большие дела творил этот русский человек американского подданства. Безмерно жаль, что всего несколько дней не дожил он до светлого дня победы: в феврале двадцатого расстрелян. Его прах покоится в братской могиле Пинеги, среди жертв интервенции.

Опустив седую голову, Гагарин печально добавил:

— И в последнюю зиму много славных борцов пало. Немало зверски замучено, спущено в проруби на реке. Лишь весной растаявший лед раскрыл эти преступления. Владимир Маяковский верно написал: «Как Двина река, трупы вытая, с ношей страшной шла в Ледовитый».

Однажды я получил глубоко взволновавшее меня письмо. От Эмилии Яковлевны Звейниэк из города Вентспилса. Не один год продолжалась наша переписка. Она отвечала на мои вопросы, прислала фотографии. И вот мы встретились в Риге. Передо мной еще довольно бодрая женщина с седыми волосами и большими глазами, сохранившими свою выразительность. Может, по ним я и узнал ее на перроне вокзала среди встречавших поезд. К этому времени предполагался приезд в Ригу и Анны Карловны Матисон, но ее болезнь, к сожалению, не позволила нам встретиться.

Несколько дней продолжались паши беседы с Эмилией Яковлевной. Я читал ей то, что написал об Архангельском подполье, а она частенько останавливала меня и вносила уточнения, поправки, поражая меня своей памятью. Она вспоминала имена подпольщиков, тогдашние адреса, приводила новые или интерпретированные по-новому уже известные факты.

— Пускай это вас не удивляет, — заметила Эмилия Яковлевна. — После Архангельска мы, те, кто остался в живых, собирались в Риге и много раз обсуждали происшедшее. Первое время была с нами и Аня Матисон, которая лет пять лечилась в Москве. Интервенты хоть и не расстреляли ее, но изуродовали на всю жизнь.

Помолчав, Эмилия Яковлевна с грустью добавила:

— Мы сходились на том, что если бы Макар сразу пошел с Аней в нашу квартиру, он бы уцелел.

Эмилия Яковлевна рассказала о судьбе латышей, бывших подпольщиков Архангельска.

— Многое пережито, особенно после фашистского переворота в Латвии в 1934 году, когда мы снова вынуждены были уйти в подполье. Как правило, наша группа собиралась в рижской квартире Андрея Индриксона. На наши собрания нередко приходил и товарищ Герман (Штейнерт), бывший член бюро Архангельского губкома партии, ставший работником советского посольства в Латвии. Однажды он привел к нам красивого юношу и, не называя фамилии, весело сказал: «Познакомьтесь! Наш сотрудник». Наверно, от неожиданности мы не сразу узнали гостя. Лишь вглядевшись, почти одновременно закричали: «Володя Петров!» — и кинулись обнимать его. Такая радостная встреча была! Договорились видеться регулярно, но шпики прервали наши связи...

Не буду распространяться об этой борьбе, продолжавшейся шесть лет. Скажу лишь, что частица и нашего труда есть в победе, одержанной в июне 1940 года, которая ознаменовалась созданием Латвийской Советской Социалистической Республики. При нападении фашистской Германии мы с мужем и сыном успели эвакуироваться. Эзерини остались и включились в подпольную борьбу уже в третий раз. Ян был схвачен и расстрелян фашистами...

Андрей Карлович Индриксон был капитаном торгового судна, не так давно умер. Его жена Минна, пережившая большие страдания с двумя детьми в Архангельске, когда Андрея увезли во Францию, жива.

В 1970 году Эмилия Яковлевна поехала в Архангельск. Это было путешествие в далекое прошлое. Она подолгу останавливалась у памятных ей мест... Вот «Казармы восстания», к которым приходила на «свидания» с Сергеем Глазковым. В этом доме не раз бывала у Теснанова. Постояла около обветшавших зданий, где помещался американский Красный крест, вспоминала то, что здесь происходило...

В городе свято хранится память о борцах подполья. Над широкой синевой Двины высится одиннадцатиметровый обелиск — четырехгранный столб из серого гранита, суживающийся кверху. С набережной В. И. Ленина можно подойти к основанию памятника, где расположены братские могилы, подняться на квадратную трехступенчатую площадку к чашам для цветов. Здесь в лицевую грань пьедестала вмонтирована бронзовая доска с изображением склоненных красных знамен, лавровых и дубовых ветвей. На остальных трех гранях постамента — чугунные доски с именами погребенных.

Волнующий памятник создали скульптор М. С. Алещенко и архитектор М. Д. Насекин (по типу Стены парижских коммунаров), а специалисты подмосковного Мытищинского завода художественною литья воспроизвели его. Установлен он на Кузнечихском кладбище, на месте расстрела руководителей подполья.

Слева мемориальная доска с текстом, справа — изображение вечного огня. В центре, в углублении стены из серого гранита, отлитые из бронзы в натуральный рост с сохранением внешнего сходства на фоне развернутого красного знамени — руководители подполья в последнюю минуту перед расстрелом[29].

К памятнику то и дело подходят экскурсанты, в одиночку и группами. Прослушав экскурсовода, молча вглядываются в бронзовые фигуры, в их лица. О чем думают эти люди? О мужестве и отваге борцов? О том, как смело они вступали с врагами в бой роковой? Осмотрев памятник, читают фамилии и надпись на мемориальной доске: «Бессмертие и слава героям — несгибаемым борцам за Советскую власть и независимость нашей Родины!»

Да, имена их стали священными для всех советских людей. И от этого Эмилии Яковлевне стало легче. Город теперь мало похож на прежний. Выглядит молодеющим, день ото дня поднимает этажи жилых домов, школ, больниц. Неузнаваема и Кузнечиха. И железнодорожный мост через могучую реку переброшен. Без устали трудится порт, заполненный иностранными пароходами — английскими, французскими, американскими, канадскими, итальянскими. Не танки и пушки разгружают с них, как когда-то, а товары, нужные человеку. Хороша она, мирная жизнь, за которую самоотверженно бился наш трудовой народ, его Красная Армия, борцы подполья, действовавшие оружием живого и печатного слова...

Думая о чем-то своем, Эмилия Яковлевна заметила:

— Моей настольной книгой стала повесть американского писателя Эптона Синклера «Джимми Хиггинс»... Особенно привлекают меня страницы, показывающие, как солдат Джимми связался с архангельским подпольщиком, как получал от него листовки и распространял их среди своих товарищей. Какая правдивая картина! Читая книгу, я живо вспоминаю Джона — каким он был в госпитале и каким выходил из архангельской тюрьмы. Не он ли явился прототипом героя этого произведения? Не его ли постигла такая страшная судьба?..

Она глубоко задумалась, глядя из окна гостиницы на Западную Двину, или Даугаву, как ее называют латыши, мирно несущую свои воды в Рижский залив. А видела, наверное, Северную Двину — свидетельницу геройских дел подпольщиков.

Кузьмин все чаще задумывался над тем, что неплохо было бы написать книгу об агитации и пропаганде среди войск противника. У него собрался большой материал — образцы листовок на всех языках, документы, письма, блокноты с дневниковыми записями бесед с пленными, с работниками Федерации иностранных групп. Представляли интерес очерки и мемуары иностранных и бывших белогвардейских деятелей, обильно выходившие за рубежом.

Немало материалов давали беседы с боевыми соратниками и друзьями по Северному фронту — Кедровым, Петиным, Ореховым, Пластининым и другими.

Представилась возможность получить кое-что в заграничных поездках. Летом 1925 года Кузьмин как комиссар Балтийского флота был с визитом советских кораблей в Италии. Неожиданно у него произошла здесь приятная встреча. «Синьор комиссар!» — услышал он возглас при посещении кораблей очередной группы итальянцев. Перед ним стоял человек средних лет в рабочей блузе: «Не узнаете?» Кузьмин пытался вспомнить: не знакомый ли по Капри нашелся? «Вологда, Вологда!» — напомнил знакомый.

На второй день итальянец привел еще несколько человек, из тех, кто был в плену на русском Севере, и в каюте целый вечер шел нескончаемый разговор.

Через пять лет аналогичная встреча произошла в Париже, куда Кузьмин попал как генеральный консул СССР. Устроил он как-то вечер для детей эмигрантов, изъявивших желание вернуться в Россию. На него пришли и французы — из тех, что были у нас в плену. Одного из них Кузьмин сразу узнал — это он выступал на митинге в Вологде, рассказывал о французском батальоне, который первым отказался воевать, покинув позиции.

Разговорились старые знакомые и «Марсельезу» спели, как тогда, в Вологде. Дочь Кузьмина Лена, комсомолка, была запевалой. «Мы часто вспоминали вас, господин комиссар, нашего первого учителя», — говорили французы. Бывший военком разволновался. Еще сильнее захотелось ему взяться за книгу.

А когда вернулся в Москву, зашел к Уборевичу, ставшему уже членом Военного совета при Наркомате обороны СССР. Поделился с ним своей задумкой:

— Ведь большое дело делали, стоит о нем рассказать. Тем более, что на Западе вынуждены признать эффективность нашей, большевистской пропаганды. Вот одна из книг с коротким заголовком «Архангельск», ее автор укрылся за псевдонимом Хрониклер[30]. Есть все основания полагать, что это тот самый американец, с которым я встречался на переговорах.

Раскрыв книгу, Николай Николаевич сказал:

— Здесь много о нашей пропаганде сказано. Вот, например, послушай: «Тысячи листовок, объявлений, манифестов, словом, всякой зажигательной литературы разбрасывалось по протоптанным союзными патрулями лесным просекам. Временами это буквально была бумажная бомбардировка на русском, французском, английском языках. Многие такие заряженные огнем ненависти обращения — в этом надо искренне сознаться — находили отклик у истомившихся солдат и иногда даже вызывали дезертирство».

Кузьмин взял другую книгу: Айронсайд. «Кампания на русском Севере».

— Эту читал.

— Обратил внимание, Иероним Петрович, на такие слова: «В минувшую войну... большевики в полной мере пользовались оружием пропаганды. Каждое дерево за нашими линиями было оклеено прокламациями на всех языках».

— И о восстаниях в войсках пишет, — добавил Уборевич. — Видно, всерьез задумался генерал над прошлым.

— В общем, Иероним Петрович, па десятом съезде партии Ленин справедливо сказал: наши противники признают, что мы сделали чудеса в развитии агитации и пропаганды. Весьма убедительна и его отповедь врагам. Вот...

Вынув свой блокнот и полистав его, Кузьмин прочитал строки из доклада Ленина на I Всероссийском съезде трудовых казаков: «Разве вы, господа капиталисты, не применяли таких средств?.. Разве вы... не развили агитации? Разве у вас не во сто раз больше бумаги и типографий? Если сравнить наше количество литературы с вашим, разве не получится горошинка на нашей и горы на вашей стороне? Однако ваша агитация провалилась, а наша одержала победу»[31].

— И вот неопровержимый вывод вождя: «Почему же все-таки и французские и английские солдаты доверяли этим листкам? Потому, что мы говорили правду, и потому, что, когда они приходили в Россию, то видели, что они обмануты»[32].

Бывший военком задумался. Затем, укладывая книги в портфель, проговорил:

— Свою книгу я хочу назвать словами Ленина: «Главная победа» или «Как мы отняли солдат у Антанты».

— Стоящая тема, Николай Николаевич. Твое участие в этом деле общеизвестно. Может, все же лучше не ограничиваться одним Севером? Захватил бы и Юг и Восток. Я вспоминаю трогательное письмо чешских солдат, опубликованное во владивостокской газете «Красное знамя». Они с благодарностью отметили, что большевистская пропаганда открыла им правду о грязном деле мятежа их корпуса, и просили прощения у русского народа за принесенное ему несчастье... Давай-ка зайдем к Михаилу Николаевичу...

Тухачевский обрадовался приходу друзей. Намерение Кузьмина он поддержал, заметив, что политическая деятельность партии в годы гражданской войны у нас вообще исследуется слабо, и в частности работа по разложению войск противника. Сказал о своей 5-й армии на Восточном фронте. Ее личный состав — боевая семья интернационалистов. Помимо представителей народов России в ней были немцы, венгры, югославы, чехи, поляки, австрийцы.

— Замечательный пример интернациональной пропаганды показал работник поарма Ярослав Гашек. На каком только языке не печатались его статьи и памфлеты! — восторженно сказал Тухачевский. Говоря о прокламациях, он вспомнил свой плен у немцев и как взволновала их ленинская листовка «К товарищам, томящимся в плену», проникшая в лагерь в 1917 году.

Вскоре в периодической печати стали появляться статьи Н. Н. Кузьмина. Однако сесть за книгу ему так и не пришлось...

Много лет спустя, собирая материалы о борьбе с интервентами на Севере, я с волнением зашел в небольшой московский домик, что на Малой Бронной, 31/13. Здесь на втором этаже жил Кузьмин. Здороваясь с женой покойного Юлией Ивановной и его дочерьми Еленой Николаевной и Светланой Николаевной, я бросил взгляд на сундук, окованный железом. Слышал, какое богатство оставил в нем хозяин.

И как горько было, когда узнал, что сундук пуст. В годы Великой Отечественной войны бумаги сохранить не удалось.

По счастливой случайности сохранились вырезки статей Николая Николаевича, опубликованные в разное время в газетах. Я взял их с надеждой хоть в какой-то мере осуществить несбывшиеся замыслы славного военкома-публициста. Ибо подвиг пламенных агитбойцов, сражавшихся с врагом оружием слова, так же велик и бессмертен, как и подвиг советских воинов на поле боя.

Н. Н. Кузьмин

Я. А. Тимме

М. К. Ветошкин

И. Я. Гагарин

П. М. Агапитов

А. К. Петров

Заседание подпольного комитета на конспиративной квартире. Выступает К. И. Теснанов. Слева от него С. А. Закемовский и матрос С. Иванов, справа — М. М. Боев, К. Н. Близнина, солдат И. М. Склепин, Д. А. Прокашев, Н. М. Рязанов, Г. С. Юрченков (наблюдает за улицей), Н. Е. Сапрыгин (с листовками). С картины художника М. С. Баранчеева

Ф. А. Зыков

А. А. Терехин

С. С. Глазков

Ф. Э. Антынь

В. П. Чуев

Г. И. Поскакухин (в арестантской одежде)

Американские солдаты Джон и Джордж, вовлеченные в подпольную борьбу против оккупантов

Э. Я. Звейниэк с американскими солдатами, сочувствовавшими большевикам

И. Г. Боговой

А. К. Матисон в пальто, сшитом в тюремной камере из одеяла

А. К. Матисон (справа) и Э. Я. Звейниэк в Риге. 1929 г.

Группа подпольщиков, взятых заложниками во Французскую тюрьму

П. К. Теснанов (слева) и В. Д. Прокашев у стены памятника на Мхах, где были расстреляны их отцы

Примечания

1

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 50, с. 136.

2

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 37, с. 25.

3

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 240.

4

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 37, с. 64.

5

12 августа 1918 года секретарь Архангельского горкома партии В. И. Суздальцева сообщала в ЦК РКП(б): «Адрес в Архангельске есть, пока не проверено, остался ли на свободе тот товарищ, который живет в той квартире. Деньги, которые получил т. Метелев от ЦК, 5000 руб., распределены так: 500 оставлено в Архангельске у одного из товарищей — А. К. Петрова, 1000 израсходованы на литературу и часть оставлена на конспиративной квартире».

6

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 46, с. 115.

7

Так случилось, что имена павших солдат, казалось, были утрачены. Лишь через 40 лет члены исторического кружка архангельской средней школы № 14 под руководством преподавателя В. Н. Пузина восстановили их. Это — П. А. Пустошный из Глинника, Е. И. Миронов из Лодьмы, П. П. Сынков из Лаи, В. М. Яковленков из Конецдворья, М. П. Анкудинов из Вагино, Н. Ф. Вологдин из Лисестровья, Н. А. Хвиюзов и Н. П. Дорофеев из Бакарицы, К. А. Мосев из Княжостровья, Г. А. Ермолин и А. С. Колагриев из Неноксы, В. И. Окладников из Мезени и П. И. Воробьев из Шенкурского уезда.

8

Только в 1920 году, после освобождения Архангельска, Никитин был пойман и, как предатель, расстрелян по законам военного времени.

9

Почти 50 лет спустя И. В. Окаемов, проживавший в Ростове, описывал автору этой повести встречу посланцев Архангельска, а москвич И. Ф. Куприянов рассказал о том, что было с ними дальше.

10

В Вологде тогда действовал эвакуированный Архангельский горком партии. Архангельский губком был создан несколько позже, в освобожденном Шенкурске.

11

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 50, с. 210—211.

12

Дежуривший тогда по Главному штабу ныне генерал-майор в отставке А. Д. Чаромский так рассказал автору повести: «Часа в три ночи принял я телеграмму и сразу в Кремль. Владимир Ильич только что ушел отдыхать. В коридоре встретил Якова Михайловича Свердлова, который с интересом прочел донесение. Очень большое внимание они уделяли тогда вопросу братания».

13

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 37, с. 48.

14

Канчар (латыш.) — предатель.

15

Ныне эта машина — экспонат Архангельского краеведческого музея.

16

Через 60 лет сын Теснанова — Павел Карлович принес эти письма автору книги, и мы вместе с волнением читали их, поражаясь мужеству физически истерзанного борца-революционера

17

Леон Карлович в 1932 году окончил Архангельский лесотехнический институт. В нем же преподавал математику. Затем был доцентом Йошкар-олинского лесотехнического института. Умер в 1942 году. Виктор Карлович, отслужив в армии, работал на Шпицбергене мотористом бота. В 1932 году во время шторма погиб.

18

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 148.

19

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1976, т. 7, с. 89.

20

Эта фотография экспонируется в Архангельском краеведческом музее.

21

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 343.

22

Там же, с. 346.

23

Там же, с. 348.

24

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 391, 393.

25

В 1969 году книга была переиздана Политиздатом.

26

С 1923 года В. А. Петров был на дипломатической работе. С начала Великой Отечественной войны добровольно вступил в Красную Армию. Погиб в 1942 году на Калининском фронте.

27

По предложению Марии Ильиничны Ульяновой И. В. Боговой был выдвинут в редакцию «Правды», где работал помощником ответственного секретаря, а затем заместителем главного редактора

28

Е. А. Петрова окончила Московский государственный университет и до ухода на персональную пенсию была на преподавательской работе.

29

При создании образа Теснанова позировал его сын Павел Карлович, такой же плечистый и рослый, как отец. Он ветеран войны и труда. Солдатом прошел путь от Волги до Берлина. Потом много лет служил в Министерстве обороны СССР, откуда ушел на заслуженный отдых.

30

Настоящее имя автора книги «Архангельск» — Д. Кьюдахи.

31

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 40, с. 178.

32

Там же, с. 171.

Content

Максим Иванович Сбойчаков
В БОЙ РОКОВОЙ...

СЧИТАТЬ ЗАДАНИЕМ ЦК

ПОДПОЛЬЕ — БОЙ ОСОБЫЙ

НЕВИДИМЫЕ ГЕРОИ

АРХАНГЕЛЬСКИЙ ПОДПОЛЬНЫЙ

ОКРЫЛЯЮЩАЯ СВЯЗЬ

ПО ЛИЧНОМУ ПОРУЧЕНИЮ ЛЕНИНА

В БОРЬБЕ С КОНТРРАЗВЕДКОЙ

НЕУСТРАШИМЫЕ

А ПОДПОЛЬЕ ЖИВЕТ И ДЕЙСТВУЕТ

ВЕРНУВШИСЬ СО СЪЕЗДА...

И ОТНЯЛИ СОЛДАТ...

ВЫСШАЯ НАГРАДА

ИХ ИМЕНА БЕССМЕРТНЫ

Примечания