Юлия Цыпленкова

По ту сторону мечты

Глава 1

Холодно. Странно… Темно, холодно и странно. Еще тесно. Возможно, я умерла… Тогда нет ничего странного, потому что смерть — это холод. А тесно, потому что я в саркофаге, только почему-то узком. Хм… Что такое саркофаг, и откуда я знаю это слово? Хотя красиво, конечно — саркофаг. Сильное слово, внушительное. Слово внушительное, но тесное, давит на плечи. Неприятно. Неприятно и даже больно. Хм…

Нет, все-таки странно. Если я умерла, то почему мне холодно, тесно и больно? Кажется, мертвецы ничего не чувствуют. Или чувствуют? С чего я вообще взяла, что знаю что-то о мертвецах? Ну, хотя бы с того, что я, наверное, умерла и теперь тоже мертвец. Но если это так, то живые — лжецы. Они ничего не знают о нас, мертвецах, однако смеют толковать о тех, кто умер, и верят, что это истина. И я была живой, и верила… Стоп!

А кто я? Что я такое? Человек или зверь? И есть ли у меня имя? Может, кличка? Может, я собака, и меня сунули в узкий ящик, когда я сдохла? Нет, я все-таки человек. Отчего-то я это точно знаю. Я человек, и я женщина. Да, я человек-женщина. Наверное, старая, раз умерла…

— Жалко…

Стоп! Это ведь я сказала, да?

— Жал-ко…

Чего жалко? Того, что я умерла, или что меня положили в узкий саркофаг?

— Странно… — и голос хриплый, совсем тихий, но, кажется, живой.

Я открыла глаза и уставилась на каменный потолок. Все-таки я ошиблась. Здесь не темно, сумрачно, но не темно. Я даже вижу черные линии, будто нарисованные сажей, на каменном потолке. Осторожно повернула голову. Нет, саркофага точно нет, есть большие камни, между которыми я застряла. Они давят на плечи. Вроде там уже ссадины… Нужно сесть.

Тело слушалось плохо. Оно задеревенело от холода и неподвижности. Наверное, я долго здесь лежу, раз всё занемело. Нужно заставить его слушаться, или я умру на самом деле. И выбираться отсюда.

— Кстати, — срывающимся хрипящим голосом произнесла я, чтобы разрушить тишину. — А где я? И… кто я?

Неожиданно пришла мысль, что в пещере может находиться еще кто-то. Возможно, кто-то опасный и голодный. Эта мысль показалась здравой, но исчезла под натиском следующей, казавшейся более важной и весомой — я вообще ничего… не помню? Нахмурилась, но в голове была пустота. Все-таки не помню. Похоже, что так.

— Ай!

Неожиданно ослепила боль в правой ноге. Я с криком дернулась и все-таки вырвалась из каменных тисков, содрав кожу на обнаженных плечах. Мир пошатнулся, подернулся красноватой дымкой, но она рассеялась от новой вспышки боли. Я дернула ногой и воззрилась на зверька. Мучительно поморщилась, и в голове всплыло одно слово — крыса.

— Ты не крыса, — не очень уверенно прохрипела я.

Зверек обнажил тонкие острые зубы в оскале, зашипел и отскочил в сторону. Нет, точно не крыса. То, что вдруг явилось внутреннему взору, выглядело похоже, но все-таки иначе. Этот зверь был величиной… с собаку, да. С маленькую собаку. Его шерсть была длинной и густой, словно покрытой налетом инея. Короткий лысый хвост, нервно дергался по каменному полу… Пещеры? Похоже на то.

Я устремила взгляд вперед, туда, откуда лился свет. Зверек, решив, что я забыла о нем, снова подскочил, постукивая коготками о камни, и отлетел с возмущенным визгом, когда я пнула его. В конце концов, я не приглашала его на ужин, и ногу свою не обещала, как главное блюдо. Поток сознания удивил. Я его понимала, даже представляла, о чем думала. Только вот на этом мои воспоминания и закончились.

— Так нечестно, — просипела я, и зверек, жалобно скуливший за камнем, снова зашипел.

Но на него я не обратила внимания, потому что терпеть холод было уже невозможно. Меня колотило крупной дрожью. Зубы выбивали дробь, и мысль, что если я сейчас не начну двигаться, то замерзну насмерть, заставила кинуть тело вперед, и встать на четвереньки. Занемевшие колени даже не почувствовали неровности каменного пола, и то, что ободрала их и ладони, я поняла только тогда, когда попыталась встать на ноги, но завалилась на бок и посмотрела вниз.

— Встану, — пообещала я сама себе.

Зверек выглянул из-за камня. Теперь он не спешил нападать на меня, только смотрел своими красными глазками, скалился и шипел. Мазнув по нему взглядом, я снова села. Уцепилась пальцами за валун и повторила попытку.

— Встану, — упрямо твердила я, вновь и вновь безуспешно падая на пол.

От обиды и вернувшейся боли в ободранном теле, я расплакалась. Горячие слезы обожгли заледенелые щеки, и я зло стерла их тыльной стороной ладони, размазав по лицу кровь.

— Встану! — выкрикнула я, и зверек юркнул под укрытие камней.

Эхо прокатилось по пещере и унеслось куда-то в темноту позади меня. Тут же вернулась мысль о том, что здесь может обитать кто-то поопасней пушистого красноглазого шарика, напоминавшего крысу. Страх, паника и упрямое желание выбраться из ловушки всё же сделали свое дело, и я вдруг осознала, что стою на ногах. Закусив до крови губу, я сделала первый шаг. Затем второй. Это оказалось непросто. Меня мотало из стороны в сторону, пол уходил из-под ног, перед глазами вновь появилась уже знакомая пелена, но я заставила себя идти. Чтобы не ждало впереди, я хотела вырваться из ледяного каменного мешка.

Брела, продолжая шататься, несмотря на то, что оперлась рукой на стену пещеры, а когда вышла к небольшому округлому выходу, зажмурилась, потому что по глазам ударила ослепительная белизна. Налетел ветер, бросил в лицо снежную пыль.

— К-к-к-как-к ж-же х-х-хол-лод-д-дно, — выдохнула я, глядя сквозь ресницы на снежную равнину за пределами пещеры.

Кое-где торчали голые скелеты низкорослых деревьев. Ветер крутил по белоснежной пустыне поземку, то присыпая каменные плиты, то вновь очищая их. Я стиснула себя за плечи, что было сил, понимая, что все-таки замерзну здесь. Очень быстро замерзну. Теперь пещера уже не казалась мне такой негостеприимной. Я обернулась назад, и зверек, который, оказывается, всё это время шел за мной, отскочил назад и угрожающе зашипел. Мой взгляд прошелся выше него, уткнулся в темноту, и я мотнула головой. Нет, туда не вернусь. Ни за что.

Снова посмотрела вперед и невольно усмехнулась пришедшей в голову мысли — я стояла на границе тьмы и света. Позади была непроглядная чернота, впереди ослепительно-белый свет. Мне оставалось лишь выбрать, и я свой выбор сделала, шагнув за пределы пещеры. То, что изменить уже ничего не выйдет, поняла сразу же, когда босая ступня соскользнула по обледенелому камню, и я полетела вниз, обдирая кожу там, где еще не успела это сделать. То, что на мне было надето, а я узнала в этом сорочку, нещадно затрещало. Кажется, хрустнуло плечо, а может, мне это только показалось… Боли всё равно уже не было.

Я полежала немного, уткнувшись лицом в снег. Наконец, перевалилась на спину и уставилась в бело-серое небо. Мне вдруг стало безразлично, что со мной будет дальше. Мне подумалось, что такая смерть не столь уж и плоха. Я, наверное, даже не замечу, когда всё закончится. Нужно только еще немного подождать. Закрыв глаза, я попыталась сосредоточится на своем дыхании, чтобы понять, когда сердце начнет замедлять бег, чтобы уловить момент перехода…

Рев над головой заставил меня распахнуть глаза. Я не увидела того, кто ревел, но услышала отчаянный писк знакомого зверька. Он скатился по камням вниз, упал рядом со мной, но, даже не обратив в этот раз внимание, рванул прочь. И желание ждать смерть исчезло. Даже представить того, кто рычал в пещере, было жутко. Я была согласна тихо отойти в мир иной, но не хотела делать это в муках.

Не знаю, что двигало мной, наверное, все-таки упрямство, но я поднялась на ноги и побежала. Хотя, может, это только мне казалось, что я бегу, но делала я это на пределе последних сил, не замечая ни ветра, ни снега, ни лютого холода. Не оборачивалась, просто было невозможно страшно. Бежала и бежала, пока не спотыкнулась обо что-то и не полетела на новые камни. На этом силы иссякли.

Перевернувшись на спину, вновь посмотрела на небо и зажмурилась, потому что услышала торопливые шаги. Похоже, меня нагнали.

— Анат тыор ахэй?

Это был женский голос, уже немолодой, даже, наверное, старческий. И я ни слова не поняла из того, что мне сказали.

— Помогите, — сипло выдавила я. Попыталась открыть глаза, но лишь судорожно вздохнула, когда теплая ладонь закрыла мне их.

— Шархын, — сказала женщина, и я провалилась в пустоту небытия…

Не знаю, сколько я была без сознания, наверное, долго, но очнулась в этот раз от жары. Всё мое тело горело огнем. Хотелось содрать даже кожу и мясо, лишь бы появилось облегчение, и изматывающий зной ушел. Но он не уходил, продолжая плавить меня до костей. И я даже не могла сказать, что мне нравилось больше: когда я леденела от холода, или горела от жара? Кажется, мне не нравилось ничего. Наверное, мне тяжело угодить…

Беспокойно заерзала и поняла, что не могу сдвинуться с места. Тут же щеки коснулось что-то прохладное, и я замерла, жадно прислушиваясь к этому приятному ощущению. Прохлада коснулась второй щеки, затем лба, и губы стали вдруг влажными. Я разлепила их, облизала сухим шершавым языком, и влага исчезла.

— Еще, — попросила я, но не уверена, что вообще это сказала. Возможно, слово было всего лишь мыслью.

Губы снова стали влажными, только теперь я не спешила облизывать их, опасаясь растратить единственную каплю воды в той раскаленной пустыне, которой стала я сама. Замерев, я лежала некоторое время, вдруг осознавая, что сквозь закрытые веки я вижу отсветы, кажется, огня. Еще через мгновение ощутила смесь запахов, в которых я опознала дым и травы. Был еще какой-то запах, въедливый и резкий, он быстро перебил все остальные, и я поморщилась:

— Фу.

А следующим открытием стало монотонное бормотание надо мной, в которое изредка вплетались глухие удары. Бум… бум… бум. Бормотание было тихим, чем-то напоминая песню, только скучную, похожую на длинную унылую дорогу. Я даже представила, что иду по этой дороге. Вокруг серая пыль, камни и сухая трава. А над головой солнце. Жаркое, невыносимое, изнуряющее.

Я застонала и открыла глаза. Надо мной стояла пожилая женщина. Жуткая. Лицо ее было испещрено глубокими морщинами, веки нависли, и глаза из-за этого казались узкими. На лбу и щеках старухи я рассмотрела рисунок, но что он означает, не смогла разобрать. И всё же, несмотря на видимую дряхлость женщины, взгляд ее был ясным и острым, будто у хищной птицы. Крючковатый нос еще больше усиливал это ощущение.

На голове старухи был надет странный головной убор с нашитыми на него костяными пластинами. Седые косы лежали на плечах, укрытых чем-то вроде красного балахона, и стянутого на поясе плетеным кушаком. Я поняла, что не знаю такой одежды, никакой аналогии в голову не пришло. Перед внутренним взором мелькали мимолетные образы, на которые сознание откликалось узнаванием, вроде той же хищной птицы, но вот женщина осталась за пределами моей памяти. Если я что-то и знала о ней, то благополучно забыла.

Старуха в очередной раз подняла над головой круг, обтянутый потемневшей кожей, с боков которого свисали меховые хвосты и нитки с разноцветными бусинами, ударила по нему короткой толстой палкой и замолчала. Кажется, она проводила какой-то ритуал. «Колдунья», — отозвалось сознание.

— Ыргын? — спросила она.

— Не понимаю, — шепотом ответила я.

Колдунья отложила круг и палку и поднялась с колен. Только сейчас я заметила, что лежу на полу, спеленатая с головы до ног в ткань. Женщина отошла куда-то за пределы моей видимости, но быстро вернулась с глиняной кружкой в руке. Она снова опустилась рядом со мной, приподняла голову и прижала кружку к губам. Настой, полившийся в раскрытый с готовность рот, оказался холодным и горьким. Но жажда была столь велика, что я, толком не заметив горечи, жадно выпила всё, что мне дали.

Затем кружка исчезла, и женщина прижала узкую сухую ладонь к щеке. Она заговорила. Задумчиво, неспешно, словно рассуждала. Я не понимала ни слова. Вслушивалась, но язык был мне незнаком. Он казался грубым и гортанным. Не знаю, на каком языке говорила я, но, похоже, и колдунья никогда его не слышала.

— Я не понимаю, — сипло повторила я, и старуха махнула рукой.

Что-то коротко произнеся, она вновь встала на ноги и ушла, оставив меня в одиночестве. Шаги я слышала, хозяйка осталась в доме, но ко мне уже не подходила. Мне осталось только прислушиваться и думать. Но это выходило плохо, мешали растерянность и жар. Впрочем, последний постепенно сходил, и мой разум медленно, но верно, начал проясняться. Когда из неудобств осталась только ткань, не дававшая мне шевелиться, я перестала слушать шаги и редкое бормотание старухи, и начала размышлять.

Некоторое время я терзала разум попытками вспомнить: кто я, откуда, и как появилась в той пещере. Однако, в конце концов, отказалась от этой затеи, ощутив легкую головную боль. После этого я сосредоточилась на том, что знала точно — моя одежда. То есть та сорочка, в которой я была одета. Откуда-то я точно знала, что она была жутко неприличная, потому что длинна невесомого одеяния едва достигала колен.

Предположений о том, почему на мне была надета вещь, выходившая за рамки приличий, было несколько. Я замужем, я чья-то любовница, я… куртизанка. Точно знала, что вещь дорогая, и значит, дешевой шлюхе принадлежать не могла. Значения всех этих слов я понимала, и потому решила остановиться на замужестве, оно мне казалось наиболее привлекательным. Из этого следовало, что я не девица. Впрочем, женщина, надевшая короткую сорочку, девицей быть не могла. Слишком развратно.

Остановившись на этом, я перешла к окружающему миру. Я знаю такого зверька, как крыса, знаю о собаках. Знаю, как выглядит хищная птица, знаю о приличиях… хотя бы про длину сорочки. Я понимаю запахи, могу различать предметы гардероба… О, знаю слово — гардероб! Еще саркофаг. Еще я разбираюсь в окружающем пространстве. Узнаю снег, ветер, деревья. Выходит, я помню почти всё, кроме того, кто я, где жила, на каком языке разговариваю, и как я оказалась в пещере, зажатая между камнями. И любая попытка вспомнить, приводит к тому, что начинает ломить в висках.

Недалеко от меня послышались шаги. Я скосила глаза и увидела старуху. На ней уже не было ни красного балахона, ни шапки с костяными бляхами. Теперь женщина была одета в серую рубаху, поверх которой красовался жилет с меховой оторочкой, и юбку, доходившую длиной до щиколоток. Обувь колдуньи была мне незнакома. Она представляла собой нечто вроде коротких кожаных сапожек, только без подметок и каблуков. Оттого шаги женщины выходили тихими и шаркающими. По краю обуви тоже шла тонкая меховая оторочка.

Колдунья бросила на меня короткий взгляд, что-то сказала и опять исчезла из поля моего зрения. Я поджала губы. Ищут ли меня? Найдут? Сколько мне придется пробыть здесь? Хотелось надеяться, что старуха не выгонит меня, как только я оправлюсь. Если я окажусь в этом царстве снегов и холода, то долго не протяну. Я ничего и никого здесь не знаю… по крайней мере, не помню. И тогда мне лучше остаться рядом с человеком, который уже принял во мне участие. К тому же, если она колдунья, значит, может помочь мне вернуть память. Но как я ей объясню, что мне нужно помочь вспомнить? На пальцах не объяснишь, значит, нужно научиться ее понимать. Да, разумная мысль. Первый мостик к взаимопониманию — это язык. Нужно приглядеться к старухе, понравиться ей…

— Предусмотрительная… — прошептала я и нахмурилась.

Кажется, когда-то где-то я слышала такое. В голове тут же всплыл мой собственный ответ: «Я просто знаю, чего хочу». Хм… И кому я это говорила? Виски тут же отозвались легкой болью. Даже не удалось вспомнить, кто называл меня предусмотрительной: мужчина или женщина? Хорошо, всему свое время. Раз мелькнуло один раз, значит, появится в другой. Возможно, что-то большее, чем одно слово. Не стоит изводить себя попытками вспомнить утраченное, дело это не ускорит.

Расслабившись, я прикрыла глаза и сосредоточилась на шагах колдуньи. Они приблизились и замерли рядом. Глаз я открывать не стала. Зашуршала ткань, и моего лица коснулась сухая ладонь. Я продолжала упрямо жмуриться, когда тонкие пальцы старухи вдруг ухватили меня за нос. Это было не больно, но от неожиданности я охнула и возмущенно посмотрела на женщину.

Она рассмеялась. Смех у пожилой женщины был хрипловатый, низкий. Она откинула полог полотна, сковывавшего меня, и подала руку. Колдунья разговаривала со мной, продолжая посмеиваться. Я по-прежнему не понимала и рассматривала ее, точней, рисунок на ее лице. Эта была вязь символов, плетение которых причудливо складывалась в фигуры, похожие на животных. А может мне это только казалось, но однажды заметив это, я уже не могла отделаться от ощущения, что смотрю на фигурки зверей, бежавших друг за другом.

— Ата, — колдунья оторвала меня от созерцания и поманила за собой. — Ата-ата.

— Идем? — переспросила я. — Идем-идем. Наверное, так.

— Ата, — повторила колдунья, улыбнувшись.

На удивление у нее были все зубы, крепкие, чуть пожелтевшие, но без налета гнили. Она всё манила меня, повторяя свое «ата», и я, ухватившись за ее руку, поднялась на ноги. Оглядела себя. Единственный покров, скрывавший мою наготу, остался лежать на деревянном полу. Вдруг ощутив смятение, я закрылась собственными волосами. Женщина хмыкнула, покачала головой и потянула меня за собой, сказав уже знакомое:

— Ата.

Наверное, это все-таки можно было перевести, как идем, потому что ничего иного в голову не пришло. Я послушно шагала сзади, разглядывая сундуки, стол, две скамьи, полки, очаг, в котором весело потрескивал огонь. Глиняные горшки и миски, пучки сушеных трав — всё это было мне понятно и знакомо. А вот зверь, растянувшийся у дверей, вызвал оторопь. Он чем-то напоминал пса и овцу одновременно, только ростом чуть превосходил кошку. Зверь поднял округлую голову, оскалился, но старуха грозно замахнулась, и странное животное перевернулось на спину, поджало лапы и издало урчащий звук.

— Кто это? — вырвалось у меня.

— Турым, — ответила колдунья.

— Его так зовут?

Женщина махнула рукой, кажется, решив не отвлекаться на мой лепет, сдвинула ногой животное в сторону и толкнула дверь. Мы оказались в полумраке маленького помещения, но разглядеть его я не успела, потому что моя спасительница сдвинула в сторону кожаную завесу, и на меня дохнуло паром и травяным ароматом. Старуха слегка подтолкнула меня:

— Ат.

«Иди», — перевела я для себя. Ата — идем, ат — иди. Кажется, я верно поняла. За завесой были камни. Они устилали пол, стены, потолок. От камней шел жар, но что нагрело их, я не увидела. Как не увидела углубления в полу, заполненного водой, от которой поднимался ароматный пар. Я сделала несколько шагов, озираясь по сторонам, и под окрик старухи полетела в воду. Тут же в спину мне раздался хриплый смех. Колдунья веселилась.

Я забарахталась, хлебнула воды и, вскочив на ноги, отчаянно закашлялась. Затем ожесточенно стерла с лица влагу и сердито взглянула на старуху. Она продолжала хохотать. Полусогнувшись, мотала головой и хлопала себя ладонями по бедрам, сейчас напоминая не хищную птицу, а обычную курицу.

— Не вижу ничего смешного, — проворчала я и передразнила женщину: — Ат-ат.

Старуха затряслась от нового приступа смеха. Ощутив прилив жгучей обиды и гнева, я размахнулась и плеснула в нее водой. От неожиданности колдунья замолчала, заморгала, с удивлением глядя на меня, а после… опять развеселилась. Ударив по воде ладонями в бессильной злобе, я уселась в воду, скрывшую меня по шею, скрестила на груди руки и насупилась, словно маленький ребенок.

Женщина приблизилась ко мне, что-то приговаривая, погрозила пальцем и опустилась на колени. Она подцепила прядь моих волос, пропустила между пальцами и снова заговорила, только, кажется, теперь размышляя вслух. Я сидела, глядела перед собой и делала вид, что не замечаю смешливой хозяйки дома, но слушать продолжала, надеясь, что вновь смогу хоть что-то понять, однако в негромкой речи я не смогла уловить даже «ат».

Пока я слушала ее ворчание, женщина опустила в воду руку с пучком сухой травы, потерла его, и на поверхности соломы появилась пена. Дальше меня мыли. Ворчание сменилось пением, впрочем, ничем не напоминавшим того бормотания, которое я услышала, придя в себя. Эта песня не была монотонной, она была напевной, приятной, и старухин голос звучал как-то завораживающе. Я застыла, вслушиваясь в мотив, и даже не заметила, как колдунья, набрав в деревянный ковш воды, осторожно вылила ее мне на голову, смывая пену. Затем показала жестом, чтобы я встала, снова зачерпнула из большого ведра и полила на тело. С последними словами песни, она кивнула на занавесь и сказала с улыбкой:

— Ат.

Я послушно выбралась из углубления, вышла за занавесь и увидела кусок ткани, расстеленный на лавке. Хотела было взять его, но старуха отрицательно покачала головой. Он указала подбородком на лавку:

— Тан.

— Лечь? — переспросила я.

— Тан, — кивнула женщина.

Заинтригованная, я улеглась на живот. Колдунья ловко скрутила мне мокрые волосы в узел на макушке, затем накрыла вторым куском ткани, и начала мять плечи, спину, ноги, стопы. Движения ее были умелыми и быстрыми, порой причинявшими почти боль. После мне велели подняться на ноги. Старуха откинула верхний кусок ткани, затем нижний, постелила сухой и указала на него взглядом.

— На спину? — поняла я.

Женщина похлопала меня по спине, подтверждая догадку, и как только я выполнила ее пожелание, возобновила мять меня. Когда она добралась до стоп, я уже готова была зашипеть и обругать свою спасительницу за ее странную заботу, но колдунья отошла в сторону и велела подниматься. Кажется, мучить меня закончили. Вернувшись в ту часть дома, где имелся очаг, я оглядела себя при свете огня и изумленно охнула — на моем теле не было ни синяков, ни ссадин, ни ран от зубов того зверька из пещеры, которого я назвала крысой. И чувствовала я себя необычайно бодрой и здоровой. Я рассмеялась. Хозяйка дома с улыбкой покачала головой и сунула мне в руки одежду. Разбираться с ней мне предоставили уже самостоятельно.

Однако заметив долгое затишье с моей стороны стола, колдунья, возившаяся у очага, обернулась, внимательно посмотрела на мое недоумение, с которым я крутила непонятную мне одежду, прикрыла рот ладошкой и опять рассмеялась. Одевали мы с ней меня вместе. Странные сероватые штуки с завязками оказались нательным бельем. Странным в них было то, что штанины существовали по отдельности. То есть сначала я надевала первую штанину, обвязывала ее вокруг талии, затем вторую, тоже обвязывала ее вокруг талии. Между ног ткань шла внахлест и стягивалась тонкой тесемкой. Но сразило меня другое. Моя хозяйка, указав на мое белье, присела, изобразив, будто справляет нужду, потянула воображаемую тесемку и «раздвинула» ткань между ног. Я сказала только одно:

— Какой ужас.

Однако это было меньшей из моих бед, потому я решила сначала опробовать это «приспособление» в деле, потом делать окончательные выводы. После на меня натянули рубашку с узкими рукавами, она приятно легла к телу. Рубашка мне понравилась. Затем были штаны более привычного кроя. Дальше еще одна рубаха, длинная. Затем жилет, отороченный мехом. И ноги я сунула в такие же мягкие башмаки, как у колдуньи. После того, как волосы высохли, старуха сама расчесала их и заплела в косу, стянув ее снизу кожаным ремешком. Мои волосы ей особенно нравились. Она часто посматривала на них, порой трогала, что-то приговаривала и вздыхала. Это она делала, как мне показалось, удрученно. Ну, может, у нее какое-то особое отношение к рыжим волосам. Ничего, поживу и всё узнаю. Начали мы вроде неплохо.

— Благодарю, что не оставили меня, — произнесла я, когда женщина отошла.

Она вопросительно приподняла брови, и я, прижав ладонь к груди, склонила голову, жестом повторив свое «спасибо». Колдунья улыбнулась, кивнула в ответ и отошла, чтобы заняться своим делом. А я села за стол, подперла голову ладонью и протяжно вздохнула. Теперь, когда я чувствовала себя защищенной, вопрос с моим беспамятством вновь занял первое место.

— Кто же я? — спросила я зверя, не сводившего с меня взгляда.

Зверь почесался задней лапой и лег на свое место. Разбираться с моими бедами он не собирался. Придется это сделать самой.

Глава 2

Последующие тридцать пять дней были похожи один на другой. Я просыпалась, вырезала черточку на полене, которое раздобыла у моей спасительницы, после прятала его под свою лежанку и вздыхала: наступил еще один день. После этого я шла умываться, приводила себя в порядок и присоединялась к Ашит — так звали колдунью, приютившую меня. Мы завтракали тем, что она готовила, а потом я делала то, что она мне говорила — помогала по хозяйству, а заодно учила новый для меня язык.

Мы уже даже немного разговаривали. Запоминать новые слова оказалось не так сложно, когда нет возможности слушать родную речь. А может, дело было в самой Ашит. Она зачастую проговаривала свои действия, а я повторяла, потому быстро начала правильно понимать ее задания.

— Ат ишь карых, — говорила она, и я, взяв в руки веник, начинала подметать пол под одобрительную улыбку колдуньи.

И так во всем. Она проговаривала, совершая какое-то действие, и я повторяла за ней. Теперь я знала, что «турым» — это название зверя, а не его кличка. Звали кудрявое недоразумение, которое пристрастилось спать у моей лежанки, — Уруш. Ашит поначалу гоняла его, но когда увидела, что мы поладили, турым стал моей тенью.

Поначалу он за мной наблюдал. Ходил следом и смотрел, что я делаю. Если я прикасалась к чему-то, зверь начинал порыкивать. Но стоило сунуть ему кусок тушеного мяса, пока Ашит отходила от стола, как Уруш стал меньше подозревать меня в недобрых намерениях. А когда я начала чесать ему брюхо, турым и вовсе проникся ко мне живейшей симпатией. Наша хозяйка его почти не гладила. Кинет поесть, выпустит погулять, не забудет позвать обратно. Иногда могла почесать ему ногой брюхо, пока сидела в деревянном кресле у очага — вот и вся ее суровая ласка. Я же играла с Урушем.

Мы бегали с ним по снегу, играли в догонялки. А еще я, слепив снежок, кидала его в зверя, и тот, подпрыгнув, ловил ледяной комок зубами. Эта игра до того понравилась турыму, что он сам начинал рыть носом снег, показывая, что я должна сделать. Ашит смотрела на наше веселье со стороны. Иногда улыбалась, иногда качала головой, иногда даже прикрикивала, если видела, что Уруш, снеся меня с ног, навалился сверху, и я, визжа, пытаюсь освободиться от его небольшой тяжести. Мне было весело, турыму тоже, а Ашит ворчала и грозила нам пальцем.

— Слабая, — говорила она мне, пытаясь достучаться до сознания. — Замерзнешь, пойдешь в Ледяную пустошь. Могу не вернуть.

Ледяная пустошь — это было моим собственным переводом того, что говорила колдунья. Я уже знала слово «лед», а еще «пусто». И в том, что она мне рассказывала о своих верованиях, были слова, где улавливалось знакомое звучание. Так я поняла, что души умерших уходят в эту Ледяную пустошь, и их там встречает Белый Дух. Он сотворил этот мир, он царствовал в нем, и он устанавливал законы. Впрочем, это тоже были мои догадки, и они могли быть неверны или просто неточны. Я делала их, слушая то, что говорит мне Ашит, улавливала уже знакомые слова, следила за жестами и делала примерные выводы.

Так проходил очередной день, и наступала ночь: черная и безлунная. Я ни разу не видела в этих местах ночного светила, не видела звезд — они всегда были скрыты облаками, щедро застилавшими небосвод дымчатой мглой. Как не видели ни разу солнца. Мне даже начало казаться, что здесь никогда не бывает иных красок. Только белый. Никогда не бывает тепло. Что там, куда меня занесло, царит вечная зима, снег и лед.

Снегопадов тоже не было. Впрочем, была метель, но всегда ночью. Я слушала ее завывания и куталась в толстое лоскутное одеяло. В такие минуты мне казалось, что я обязательно должна хоть что-то вспомнить из своей прошлой жизни, но нарочно воспоминания никогда не появлялись, словно кто-то навесил замок на дверь, ведущей к ним.

Однако они просачивались во сне, и тогда я видела смутные образы, больше напоминавшие горячечный бред. Видения были хаотичными, рваными, и сложить из них полноценную картинку не получалось. Я терялась в этой круговерти, словно стояла посреди завывающей метели, и больше хотелось зажмуриться и закрыть лицо руками, чтобы защитить от колючих ледяных иголок, чем продолжать всматриваться в обрывки былого. И я просыпалась, тяжело дыша. Садилась, стирала с лица обильный пот и потом долго лежала, слушая завывания за стенами дома Ашит.

За все тридцать пять дней я не видела ни одного человека, кроме моей спасительницы и себя. Мне уже начало казаться, что и людей здесь тоже нет, но они были. Об этом я узнала пять дней назад. К Ашит пришли трое мужчин, однако ни они меня, ни я их так и не увидели. И всё дело в колдунье. Она узнала о приближении гостей, когда тех еще не было видно.

Мы с Урушем дурачились на улице. Он опять завалил меня в снег и упал поперек, радостно повизгивая вместе со мной. Дверь в этот момент открылась, и на пороге появилась колдунья. Она приложила ладонь козырьком ко лбу и устремила взгляд вдаль. После этого прикрикнула на турыма, и он нехотя сполз с меня. Ашит, подзывая, махнула мне рукой. Я поднялась на ноги, начала отряхиваться, но старуха неожиданно резко прикрикнула:

— Иди в дом!

Опешив, я все-таки послушалась, но оторопь почувствовала. За всё это время, что я жила у Ашит, она ни разу не кричала на меня, не бранила, даже не отчитывала, а сейчас явно сердилась. Когда я прошла мимо нее, колдунья закрыла дверь и указала мне рукой в сторону умывальни (так я назвала место для омовений), и велела:

— Сиди там. Позову.

— Что случилось? — спросила я на родном языке, но сразу же поправилась, заменив вопросом на языке снежного мира: — Зачем?

— Гости. Не должны смотреть, — она подобрала наиболее понятные мне слова в ответ. — Сиди там. Позову.

И, повторив уже сказанное ранее, отвернулась. Я ушла не сразу. Сначала приблизилась к окну, вытянув шею, посмотрела в том направлении, куда глядела на улице Ашит, и увидела вдалеке три черные точки. Они постепенно приблизились настолько, что уже можно было различить — это всадники, и едут они на еще неизвестных мне длинношерстных животных.

— Уходи! — вдруг рявкнула за спиной Ашит, и я вздрогнула.

После этого кивнула и направилась в сторону своего укрытия. Оставалось лишь гадать, почему колдунья не хочет показывать меня. В любом случае, пока она только заботилась обо мне. Возможно, и ее тон, и приказ были тоже заботой. Потому ни оспаривать, ни нарушать ее повеление я не стала.

Из умывальни, чуть сдвинув кожаную занавесь, я слушала, как в дверь постучались и вошли только тогда, когда Ашит разрешила. С ней поздоровались, как мне показалось, с уважением. А потом говорил только один из троих. Его голос был низким и хрипловатым. Я уловила просящие нотки и чуть высокомерный ответ колдуньи. Поняла я совсем мало, всего лишь отдельные слова, потому что разговаривали бегло. Вот тогда я оценила доброту моей спасительницы. И ее нарочито неспешный говор, и короткие фразы, и жесты, и повторы, когда я не могла сообразить, чего она от меня хочет. Она обучала меня, терпеливо и заботливо, не ругая за ошибки, не сердясь за неверно понятые слова. Да, общаться с кем-то еще мне было рано.

Незваные гости ушли достаточно быстро. Благодарили и прощались с колдуньей они опять все вместе. Она благословила их, и дверь скрипнула во второй раз. Мужчины ушли, а Ашит позвала:

— Возвращайся.

Смотреть в окно она мне не запретила, потому что гости не обернулись ни разу. Правда, и я почти ничего не увидела, кроме теплых шуб и белых прядей, которые трепал ветер.

— Кто это? — спросила я.

Ашит, стоявшая у очага, обернулась. Она скользнула по мне взглядом, после перевела его на окно, однако увидеть тех, кто приходил к ней, со своего места не могла. Я ждала ответа, колдунья с ним не спешила. Возможно, думала, как лучше сказать, чтобы я поняла.

— Тебе не надо, — наконец, ответила она, и я возмущенно округлила глаза.

Хорошо, мне не нужны эти люди, с этим я была склонна согласиться, но понять, кто они — было полезно. Хотя бы ради того, чтобы больше узнать о новом для меня мире.

— А звери? — плохо скрыв раздражение, спросила я, вновь глядя вслед трем черным точкам.

— Рохи, — сразу же ответила старуха.

Ну, и на том спасибо. Теперь я знала, что здесь есть ездовые животные, и их называют рохами. Однако о людях узнать всё равно хотелось. Покусав губы, я обернулась к колдунье.

— Зачем я ушла?

На самом деле мой вопрос прозвучал не так гладко. «Зачем я иди?» — вот, что я спросила, но Ашит даже не улыбнулась. Она приблизилась ко мне и взяла в ладонь косу, подержала ее и вернула на плечо.

— Твои волосы — огонь, — сказала она. — Мужчины будут желать тебя. Они могут обидеть. Ты не захочешь, он не услышит.

Я помолчала, обдумывая ее слова, затем понятливо кивнула. Значит, рыжие волосы у них редкость, а то и вовсе в новинку. Тогда, Ашит была права, когда спрятала меня. Насилия над собой я не хочу.

— Ашит, — позвала я, и колдунья опять посмотрела на меня. — Как защитить? Меня.

Она указала на умывальню и усмехнулась, заметив очередной всплеск моего возмущения. Затем вздохнула и указала на себя:

— Шамана никто не тронет. Кого защищает Белый Дух, того боятся обидеть. Учись.

— Хорошо, — кивнула я. — Я согласна.

— Сначала это, — она указала на свой рот.

— Хорошо, — снова кивнула я. — Но учить ты можешь и сейчас.

Колдунья хмыкнула и вдруг указала на свое лицо.

— Это будет твоим.

Вот эта новость мне понравилась намного меньше. Уродовать себя татуировкой мне совсем не хотелось. Эти рисунки, которые Ашит назвала «слова Духа», показались мне лишним украшением. Женщина всегда должна оставаться женщиной… Кто же это говорил? Я поморщилась из-за глухой стены в моей голове, которая прятала скрывала ответы на мои вопросы, а после спросила:

— Как еще защитить?

— Лихур, — ответила она, снова указав на умывальню, и рассмеялась, увидев, как на моем лице отразилась досада. Сидеть всю жизнь за занавеской мне не хотелось.

— А это надо? — я обвела пальцем свое лицо.

Колдунья кивнула, но добавила:

— Здесь можно, — и указала на плечо. — Но никто не увидит. Так делают мужчинам. Женщинам на лицо.

— Надо подумать, — пробормотала я на родном языке. Возможно, надо просто увериться, что мое лицо станет мне защитой.

А чуть позже я даже пришла к выводу, что такое лицо даст мне необходимую власть. Я слышала, с каким уважением говорили мужчины с Ашит. Это хорошо. Это рычаг для управления своей жизнью. Если я буду держать такой рычаг в руках, то смогу сама решать, как мне жить и что делать. Да, наверное, стать шаманкой — недурной выход.

— Ашит, я хочу быть шаманом, — сказала я, когда за окном завыла метель. — Учи.

— Белый Дух слышит днем, завтра спросим, — ответила она, и я поняла, что мое обучение — вопрос еще не решенный. Всё будет зависеть от Духа.

— Расскажи про людей, — попросила я.

— Сначала язык, — ответила женщина, и мне пришлось смириться. Ее упрямство я уже знала. Хотя не понимала его.

Это были просто знания, и они мне были необходимы, чтобы выжить. Я должна была понимать, как вести себя, как не попасть в глупое, а то и вовсе опасное положение. Однако Ашит моих мыслей не разделяла. А так как она оставалась единственным знакомым мне человеком, пришлось смириться с ее молчанием и ждать, что будет дальше.

А дальше было новое утро. Моя спасительница подняла меня, когда за окном еще царил сумрак. Метель уже улеглась, но нанесенный ею снег всё еще летал в холодном воздухе. Стараясь не глядеть на унылую картину за окном, я послушно привела себя в порядок и села к столу, но Ашит отрицательно покачала головой и указала на уличную одежду.

— Белый Дух ждет нас, — сказала она. — Его глаза лучше видят, когда ночь встречает день. Свет и Тьма — это… — она замолчала, подбирая слово, а затем махнула рукой и произнесла до боли знакомое: — Ата.

И мы пошли. Уруш остался сторожить дом, и как он не упрашивал взять его, хозяйка осталась непреклонна. Мы ушли без турыма. И пока мы шагали по ровному слою снега, обновленному за ночь, колдунья не издала ни слова. На мою попытку заговорить, Ашит ответила строгим взглядом и приложила палец к губам. Протяжно вздохнув, я покорилась и этому требованию.

Признаться, меня иногда раздражало то, что я полностью завишу от Ашит и совершенно не властна над своей судьбой. Нет, не так. Как раз воли меня никто не лишал. Я бы могла одеться, выйти за порог и покинуть гостеприимный дом шаманки. Она бы не стала противиться и удерживать, предоставив мне право выбора. В этом я была уверена. Однако я понятия не имела, что меня ждет за порогом. И вот в этом была моя слабость и зависимость, а женщина упорно избегала разговоров о людях и о своем мире. И вот это раздражало. Порой от безысходности приходила волна возмущения и даже гнева, но их я давила. Здравый смысл оставался со мной, и он велел быть терпеливой.

Зла в шаманке не было, как и коварства — я это чувствовала. Да и вряд ли кто-то стал бы столько возиться со мной, как эта одинокая женщина. Как бы там ни было, но она все-таки обучала меня языку, пусть по капле, но открывала передо мной незнакомую действительность, и уже только за это стоило быть благодарной. Не говоря о спасении моей жизни.

От моих мыслей меня отвлек далекий вой. Беспокойно оглянувшись, я поискала взглядом зверя и с удивлением обнаружила целую стаю. Этих зверей я тоже не знала. Может, Ашит и рассказывала мне про них, но не всё из того, что она говорила, я могла понять, пока в это не тыкали пальцем. А рычала и скалилась она, произнося разные названия животных, так что какое-то из них отнести к стае я не могла.

— Ашит, — с тревогой позвала я.

— Не пойдут, — ответила она, так и не обернувшись. — Путь закрыт.

Ну, раз закрыт… Я еще раз обернулась, но звери так и не перешли невидимой черты. Может, и вправду эта земля была для них закрыта. И я вздохнула с облегчением. А понаблюдав еще немного, я поняла, что рядом вообще нет никаких зверей. В небе можно было разглядеть черный силуэт большой птицы, однако она парила слишком высоко, чтобы заподозрить ее в недобрых намерениях. На этом я окончательно успокоилась и сосредоточилась на окружающем пейзаже.

Он не менялся. Белая пустыня без единого чахлого деревца, без камней и чьих-либо следов. Уныло и однообразно до невозможности. А мы всё шли и шли, и мне казалось, что наш путь никогда не закончится… Но он закончился неожиданно, когда из утреннего грязно-белого марева навстречу нам выскользнула небольшая гора. Скалы, такие же безжизненные и унылые, как и всё вокруг.

А вскоре стал виден грот, к нему мы и направились. Еще через несколько шагов у меня открылся рот и уже не закрывался, потому что впервые за то время, что я находилась в белом мире, я увидела красоту. Она не была рукотворной, готова в этом поклясться. Не была нарочитой, вычурной или тяжеловесной, подобно безвкусно обставленному дорогой мебелью дому. О нет! Красота этого места была невесомой и почти нереальной. Она переливалась тысячами маленьких искорок, сиявших в тончайшей ледяной паутине, оплетавшей вход в скалу.

— Ох, — восторженно выдохнула я. — Как же восхитительно прекрасно…

Ашит не поняла меня, потому что говорила я на родном языке. Она обернулась, кажется, хотела поругать меня, но только улыбнулась, глядя на мой детский восторг, и поманила за собой. И мы прошли под радужным переливом ледяных искр, на которые не падало ни единого луча солнечного света. А когда вошли в грот, то оказалось, что и он наполнен сиянием. Не нужно было ни фонарей, ни факелов, чтобы разогнать мрак — его попросту тут не было. Да и грот оказался целой пещерой.

Мы шли по ледяной дороге, мимо прозрачных сверкающих наростов, порой казавшихся настоящими колоннами. Если честно, я перестала следить за временем. Оно просто исчезло, растворилось в блике ледяных искр. Мне даже стало казаться, что в намороженных узорах скрыты фигуры сказочных существ, потому что ни одно из их очертаний не было мне знакомо. Конечно, скорей всего это были игры моего воображения, но они не отменяли чудес пещеры, и я продолжала ими любоваться.

Наконец Ашит остановилась. Перестав озираться по сторонам, я посмотрела вперед и охнула, потому что вдруг увидела самого прекрасного во всем свете мужчину, сидевшего на ледяном троне. Я ясно увидела его пронзительные серые глаза, и длинные белоснежные пряди, а еще высокую корону на чистом челе. Задержав дыхание в немом восхищении, я сделала к нему шаг и… растеряно моргнула. Передо мной не было мужчины. Была наледь, спускавшаяся по камням, словно застывший в одно мгновение водопад. И сколько бы я снова ни моргала, мое видение так больше и не появилось.

— А где же он, где?! — воскликнула я, и эхо прокатилось под сводами, зазвенев множеством ледышек. Их чистый перезвон на мгновение заполнил пещеру, а затем всё стихло.

— Что ты видишь? — спросила меня Ашит.

— Здесь был мужчина, — уже тише произнесла я, слабо отдавая себе отчет, что вновь перешла на родной язык. Слишком сильны были эмоции, чтобы следить за тем, что и как я делаю. — Он был невероятно прекрасен! Я таких в жизни не видела. Я так хорошо рассмотрела его, а потом он исчез. И теперь я вижу застывшую воду. Ах, как бы мне хотелось говорить на твоем языке, Ашит! Ты ведь ни слова не понимаешь, а я так хочу услышать ответы на свои вопросы. Ашит, что же это такое? Куда делся мужчина в короне? Я же видела его, видела!

И вновь хрустальный перезвон наполнил пещеру, почти заглушив мои последние слова. А когда воцарилась тишина, шаманка улыбнулась:

— Белый Дух услышал твое желание. Я понимаю тебя.

— Но куда он делся? Я же видела… Желание? — осеклась я. — То есть я могла попросить, о чем угодно?

— У молитв и просьб нет границ. Лишь Отец решает, какие из них исполнить, — ответила Ашит.

— И я могу еще попросить? — насторожилась я.

— Можешь. У людей всегда есть много просьб, но Белый Дух слушает лишь те, которые идут от сердца. Твое желание было именно таким, и Повелитель его исполнил. Попробуй попросить еще раз, но не обижайся, если Он тебя не услышит.

Итак, что я заполучила? Знание языка. Неплохо, но не то, чего бы мне хотелось на самом деле. Не совсем то. Больше всего, мне хочется понять, что со мной произошло, и как я тут очутилась. А лучше всего — вернуться домой. Да, это было бы просто замечательно. И я, поклонившись, заговорила:

— О, Повелитель снегов и льдов, молю тебя исполнить мою просьбу. Верни меня туда, откуда я пришла.

И замерла, ожидая чуда. Его не случилось. Я осталась стоять там, где стояла. Ашит развела руками, показав, что ничего не вышло, но это я поняла и без нее.

— Я говорила, — улыбнулась шаманка.

Раздосадованная неудачей, я едва не плакала. Мне ведь и вправду хотелось бы вернуться домой. Поджав губы, я некоторое время пыталась справиться с раздражением, а потом воскликнула:

— Я прошу тебя! Верни мне память! — ничего не изменилось. — Верни! — закричала я, едва не плача, и несколько сосулек, упав на пол пещеры, разлетелись с противным дребезжанием, ничем не напомнив тот мелодичный перезвон, который я слышала раньше.

— Не гневи Его! — Ашит схватила меня за руку. — Нельзя приказывать Отцу всего сущего. Можно просить, можно молить, можно надеяться, но нельзя приказывать. Он — весь мир, ты — снежная пыль под его стопами. Проси прощения, проси!

— Не буду, — буркнула я, но это было больше обидой, почти детской, чем упрямством.

Я и вправду захлюпала носом. Затем стерла со щеки слезу, скользнувшую из-под ресниц, и прошептала:

— Прошу, верни мне воспоминания. Помоги понять, кто я, откуда, и почему оказалась здесь. Мне это нужно.

Иней, до того лежавший на стенах, вспорхнул, закружился в воздухе и осел на моих волосах. Я продрогла в один момент, и также быстро согрелась. Что бы это ни было, память не вернулась. И, разочарованно вздохнув, я склонила голову:

— И на том спасибо. Хотя бы могу теперь разговаривать.

— Идем, — шаманка взяла меня за руку. — Повелитель дал тебе всё, что посчитал нужным. И если мы чего-то не поняли, однажды его ответ станет ясен. Идем.

Не возражая, я бросила взгляд на застывший водопад, но мужчина так больше и не появился. Да и был ли он вообще? Или это мираж, которое соткало мое воображение? Оставалось только гадать… или дождаться, когда Ашит решит объяснить мне произошедшее. И из пещеры я выходила, больше не любуясь на ее красоты. Хотелось вернуться в уютный дом шаманки, сесть у очага, обнять Уруша и немного пожалеть себя. Так что дело я себе нашла на ближайшее будущее. А что делать с моей жизнью в этом белом мире, я подумаю, когда буду готова двигаться дальше. А пока мне было горько, обидно и стыдно за свою вспышку.

Шаманка не укоряла меня, даже не покачала головой. Та ее небольшая речь о величии Белого Духа так и осталась единственной. Она вообще не спешила заговорить, лишь пару раз обернулась, скользнула взглядом по мне и чему-то довольно улыбнулась. Я заметила это, но пока спрашивать не стала — было не до этого. Однако стоило нам покинуть сверкавшую пещеру, как я вспомнила о стае неизвестных мне тварей, ждавших у границы запретных земель… или священных, раз тут находилась обитель хозяина снежного края.

Ощутив прилив беспокойства, я всмотрелась вдаль, звери никуда не делись. Мне даже показалось, что их стало больше.

— Наша зима сурова, — вдруг произнесла Ашит, словно подслушав мои мысли. — Зверью приходится нелегко. Они рады даже грызунам, а уж человек — настоящее пиршество. Нас двое.

— А-а… — протянула я и закрыла рот, не зная, как реагировать на слова шаманки.

Она полуобернулась, хмыкнула и сказала:

— Не бойся. Мы им не по зубам.

Мне оставалось лишь довериться. Только это и оставалось. Не бояться не могла, звери были большими, голодными, а значит, злыми. И их было много, слишком много на двух женщин, одна из которых была стара, а вторая не в своем уме и совсем не жаждала умирать. В эту минуту я отчаянно жалела, что не прихватила с собой даже ножа. Отдавать свою жизнь просто так было еще обидней, чем неисполненное желание.

Я сверлила взглядом спину Ашит, потом переводила его на зверье, и мое сердце трепетало. Чем ближе мы подходили, тем отчетливей я видела их рост — в холке каждый из них достигал моей талии, а я была, хоть и невысокой, но и миниатюрной меня вряд ли можно было назвать. У этих хищников были мощные лапы, и силы им было не занимать. Наверняка и когти тоже были мощными. Я видела их лобастые головы и оскаленные морды. Могу признаться честно, при виде крепких клыков я испытала уже не трепет — это был настоящий страх.

— Иди за мной, Ашити, — не обернувшись, велела шаманка. — Не вздумай закричать или сбежать от них. Только за мной. Ты поняла, Ашити?

— Кто? — переспросила я, почти прослушав, что она сказала.

— Дочь Ашит — Ашити, — ответила женщина. — Теперь это станет твоим именем. Белый Дух позволил тебе войти в его мир и начать жить среди его детей. Велика милость Белого Духа.

Ну, вот я и обзавелась матерью и именем, а еще благословением местного божества. Можно, наверное, сказать, что сегодня я родилась во второй раз. И какой бы ни была там, здесь мне предстоит начать свой путь заново.

— Ашити.

Я вскинула голову и едва не вскрикнула, потому что стояла одна в окружении диких тварей. Они принюхивались, скалились, порыкивали, но не трогали. Задумавшись, я не заметила, как мы пересекли границу, за которой заканчивалась священная земля.

— Ашит, — позвала я дрогнувшим голосом. — Ашит, что мне делать?

— Иди, — ответила она. — Просто иди и всё. Они тебя не тронут. Только не беги, помнишь?

Я гулко сглотнула, и один зверь придвинулся ближе. Я опустила взгляд на его лапу и уверилась в своей догадке — она была мощной, когти тоже. Если он хоть разок ударит меня, то снимет мясо с костей. Зверь оскалился и зарычал громче. Медленно выдохнув, я подняла голову и встретилась взглядом с светлыми, почти прозрачными глазами.

— Ашит, — позвала я, чувствуя нарастающую панику. — Мне страшно.

— Просто шагни, — твердо произнесла шаманка. — Сделай шаг. Давай, Ашити, подними ногу и шагни вперед. Иди! — вдруг выкрикнула она, и я послушно шагнула.

Словно в кошмарном сне я протиснулась между двумя мохнатыми телами, даже ощутила касание серой шерсти к тыльной стороне ладони. А еще их запах. Он был резким и въедливым. Скривившись, я задержала дыхание и сделала последний рывок, изо всех сил стараясь не сорваться на бег.

Ашит, ждавшая меня позади стаи, одобрительно кивнула и зашага дальше. Я шла за ней, и мне всё казалось, что морозный воздух пропитался вонью зубастых тварей.

— Как они называются? — спросила я, продолжая кривиться.

— Рырхи, — ответила шаманка. — Они чувствуют силу Белого Духа. А если подружишься с вожаком, приручишь всю стаю, но летом. Зимой они помогают только за еду. Не накормишь после, сожрут тебя.

— А сила Белого Духа? Разве она не защитит?

— Не знаю, — пожала плечами Ашит, — я рырхов не приручала и не обманывала.

Я фыркнула и на время отстала с вопросами. Только обернулась, увидела, что стая идет за нами, и поспешила поравняться с шаманкой. Потом и вовсе обогнала ее — так было спокойней. А затем подул ветер, он бросил выбившуюся из-под теплого капюшона прядку мне в лицо, и я застыла на месте, разглядывая ее в ошеломлении.

Не выдержав, я скинула с головы капюшон, мотнув головой, перебросила вперед косу и вскрикнула:

— Что это? Ашит, они же белые!

— Это дар Отца признанной дочери, — ответила женщина, вновь обогнав меня. — Теперь ты одна из его детей.

— Но мне нравились мои волосы! — возмутилась я.

— Возможно, они вернутся, — снова пожала плечами шаманка. — Я же говорила, что не всегда можно понять Его замысел, но однажды истина откроется. Не гневи Отца, принимай его дары с благодарностью, и Его милость останется с тобой и впредь.

— А учить ты меня будешь? Что сказал Белый Дух об этом?

— Всему свое время, Ашити. Я расскажу тебе о травах и отварах, остальное, если пожелаешь душой. У каждого есть выбор, время твоего еще не настало. Отец велел не спешить.

— И когда успел? — проворчала я себе под нос.

— Он ведь Создатель, — лукаво улыбнулась Ашит.

Мы приблизились к нашему дому, и стая рырхов отстала. Я вздохнула с облегчением и поспешила скрыться за надежными дверьми. Позже, когда мы сидели за столом, я задала последний мучавший меня вопрос:

— Я и вправду видела его, Ашит?

— Если веришь своим глазам, то зачем спрашиваешь? — усмехнулась шаманка.

— Он так красив, — вздохнула я. — Невероятно красив. На нем была корона…

— Что такое — корона? — с интересом спросила Ашит.

— То, что надето на голове Белого Духа, — ответила я, глядя на нее с удивлением. — Разве ты не видела?

— У Него много лиц, — улыбнулась женщина. — Каждый видит то, что хочет. Мне Он явился даже не человеком.

— Да? А кем?

— Это наш с Ним секрет, — ее улыбка снова стала лукавой, и я поняла, что не успокоюсь, пока не узнаю этот секрет.

Глава 3

Моя жизнь изменилась… Хотела бы я это сказать, но — нет. Ничего не изменилось, кроме того, что мои волосы стали белыми, как снег, и нового имени, которое мне даже нравилось. Не знаю, как звали меня раньше, но теперь я была Ашити — белокурая дочь шаманки Ашит. В остальном, жизнь текла по-прежнему размеренно и однообразно.

Впрочем, я кривлю душой, когда говорю это, потому что теперь мы разговаривали с моей названной матерью. Не так, как раньше, когда мне приходилось додумывать смысл. Я, наконец, начала понимать каждое ее слово, и речь Ашит изменилась. Она больше не говорила короткими фразами, стараясь употреблять слова, которые я успела выучить. Наши беседы стали походить на полноводную реку, чьи неудержимые воды, омывая берега, бегут к своему руслу, чтобы наполнить его и слиться в единое целое, не позволяя оскудеть.

Таким руслом была я, и Ашит щедро вливала в меня знания о новом доме. Она рассказывала мне легенды, сказки и истории, из которых я черпала необходимые сведения о порядках и укладе жизни в человеческих поселениях. Об их иерархии, о законах и наказаниях. И это было странное сплетение строгости и свободы нравов. Например, девицы не обязаны были блюсти свою невинность для супруга. Близкие отношения не порицались, и на них смотрели спокойно. Лишь бы девушка вошла в ту пору, когда ее считали взрослой. И пусть я не помнила законов своей земли, но внутреннее изумление подсказало мне, что для меня это неправильно. Однако спорить и негодовать я не стала, просто приняла, как данность.

А вот измена каралась строго. Блудницу изгоняли на край поселения, лишая ее права участия в жизни общины. Она не получала пропитания, не имела права приближаться к своим родным… да они и сами переставали ее замечать. Женщина превращалась в призрак. И если она приближалась к домам, то односельчане имели право гнать ее прочь камнями и палками. Выжить такая изгнанница могла, лишь продавшись в добровольное рабство. Тогда она могла надеяться на то, что будет одета и накормлена, но о новой семье уже мечтать не смела.

Что до мужа-блудника, то его не гнали, его привязывали к столбу за пределами поселения на пять дней. Если тому посчастливилось, и бедолагу-сластолюбца не сожрал дикий зверь, если он не умер от истощения, то гулену возвращали в поселение, и он был обязан заплатить жене и ее семье за нанесенное оскорбление. Впрочем, зимой старались брать плату перед наказанием, потом было поздно: мороз и звери делали свое дело быстро.

— Верность — добродетель, — важно кивнула я, однако Ашит не поняла последнего слова, произнесенного на моем родном языке. Чуть подумав, я чуть переиначила свою фразу: — Верность — это важно.

— Истинно, Ашити, — одобрила шаманка.

Законы у здешних обитателей были так же суровы, как и их земля. Прощение и покаяние для них были незнакомыми понятиями. И мне как-то предстояло здесь выжить. Хотя оставалась та же возможность перенять у названной матери ремесло шамана, и тогда я должна была оказаться вне законов в поселениях. Правда, это не избавляло от законов Белого Духа, а в его существовании я уже имела честь убедиться лично. И они были еще суровей, чем у его детей. Шаман, нарушивший их, умирал в страшных муках, если не успевал найти себе иного покровителя, а такие тут тоже имелись. Но, как сказала Ашит, месть отступнику никто не отменял. Создатель не прощал предательства. А если Отец не умеет прощать, то откуда взять это искусство его детям?

— И куда я попала? — с тоской иногда вопрошала я себя, но тут же отмахивалась от сожалений. Что в них толку, если уже ничего не изменишь?

Ашит выполнила обещание, она начала знакомить меня с травами, которые имелись у нее в изобилии. Рассказывала, какая от чего лечит, и как правильно ее собирать. Я слушала, кивала и понимала, что почти ничего не могу запомнить, потому что моя голова была занята вовсе не травами. Я не была уверена, что хочу одинокой жизни шаманки. Татуировка на лице была сущей мелочью в сравнении с существованием отшельника, судьба которого в служении Белому Духу. Его мир на моих плечах казался ношей, которую я не желала нести. Потому я готова была признать справедливость слов своей матери насчет обучения — душой я к этому была не готова.

Она, словно читая мои мысли, одобрительно кивала головой и продолжала рассказывать свои истории, знакомя с обитателями земель Белого Духа. Так и протекали день за днем. Даже с Урушем я теперь мало играла, к нашему с ним сожалению, просто времени на забавы почти не оставалось. Моя мать учила меня готовить, рассказывала об узорах на одежде, и что они означают. Это было важно, потому что от орнамента зависело положение человека в обществе. И цвет одежды, и прическа, и количество украшений — это всё показывало статус того, с кем мне придется столкнуться. Из всего этого я сделала вывод — больше прятать меня не будут. Это даже принесло некоторое волнение и предвкушение от встречи с кем-то, кроме Ашит.

Однако дни чередовали один другой, а к нам никто не спешил прийти, ни за советом, ни за помощью. А сама шаманка никуда не выбиралась — ей это было не нужно. Ее кладовые были полны, а для общения появилась я, хотя уверена, что и без меня она бы не страдала от одиночества. А вот мне ее одной уже было мало…

Но было еще кое-что новое — сны. В них начал появляться смысл. Они уже не казались мне метелью, сводившей с ума хаосом образов. Рваные клочья видений вдруг превратились в картинки, которые можно было рассмотреть и вникнуть в то, что они мне показывают. И пусть пока это были лица, казавшиеся смутно знакомыми, какие-то места, где я, кажется, бывала, но они были ценны уже тем, что давали надежду на то, что однажды я пойму, кем являюсь, и что произошло со мной. И я благодарила Белого Духа за то, что услышал мою просьбу, потому что первый такой сон я увидела в первую же ночь после того, как мы побывали в его пещере. Сон-воспоминание и сегодня решил побаловать меня новым образом…

— Да быстрей же ты, копуша, — ворчала черноволосая девушка, сердито смотревшая на меня.

— Успеем, — ответила я, пожав плечами.

После обернулась к большому напольному зеркалу, отразившему девушку с волосами, похожими на пламя. Она самодовольно улыбнулась, рассматривая себя — девушка была прелестна. Ее ресницы и брови были темными, и это делало черты лица четче и ярче, несмотря на цвет ее волос. Ярко-зеленые глаза светились лукавством, и губы приоткрылись в улыбке, явив ровные белоснежные зубы.

— Какая же ты все-таки красивая, — вздохнула черноволосая девушка. — Если не будешь глупой, то сможешь удачно выйти замуж и получить всё, что захочешь.

Девушка в отражении чуть сузила глаза и едва заметно хмыкнула. Не над той, что стояла за ее плечом, но над ее словами, потому что думала она совсем иначе…

— Ашити, оденься.

Приказ, прервавший мой сон, прозвучал неожиданно, разорвав нить узнавания того, что явила ночная греза. Я испытала легкое раздражение, но села на лежанке, спустила ноги на пол и потревожила турыма. Он легонько цапнул меня за щиколотку, но боли не причинил, а я не обратила на него внимания.

— Что случилось, мама? — спросила я, потерев глаза.

— Оденься, — повторила она. — Мне будет нужна твоя помощь.

В это мгнвоение даже померкли мысли о коротком сновидении, потому что теперь я изнывала от любопытства. Я видела, как она надевает ритуальные одежды, но никак не могла понять — для чего. Однако расспрашивать не стала. За то время, что жила с шаманкой, я привыкла слушаться ее, потому вскоре стояла перед Ашит, готовая делать то, что она скажет.

— Набери снега, раздуй очаг и вскипяти воду, — велела шаманка.

— Что случилось? — с вдруг объявившейся тревогой спросила я, схватив металлические ведра.

— Я чую запах крови, и он всё ближе, — ответила Ашит. — Поспеши, дочка.

Это напугало. Однако медлить я себе не позволила и направилась на улицу, где уже вовсю завывала метель. Уруш выскочил следом за мной, и это придало немного уверенности. Я благодарно взглянула на зверя, шагнула за порог, а в следующую минуту охнула, ослепленная белой завесой.

Ледяной ветер едва не сбил с ног — метель брала своё. Это было ее время, и человеку не стоило выбираться за пределы теплого жилища. Дышать в этой круговерти оказалось тяжело. Мне чудилось, что мои легкие покрылись коркой льда всего за долю мгновения. Но напугало другое — я не увидела турыма.

— Уруш, — просипела я. — Уруш, ты где?

Он не отозвался. Почти задохнувшись, я все-таки набрала снег в ведра и повернула назад. Ветер, словно взбесившийся пес, налетел на меня и отогнал от порога. Нагнувшись, я упрямо зашагала к двери, но ветер вновь и вновь отталкивал назад. Меня било крупной дрожью от холода, паника, уже зародившаяся в душе, разрасталась с каждым новым мгновением.

— Мама! — закричала я, в отчаянной попытке бросившись к двери, и она открылась.

Ашит поймала меня за шиворот и втянула в дом. Сила у нее была совсем не старушечья. Шаманка, несмотря на видимую дряхлость, была женщиной крепкой. Она забрала у меня ведра, а я опять взялась за ручку, собираясь вернуться на улицу.

— Куда?! — строго рявкнула Ашит.

— Там Уруш, — ответила я хрипло.

— Никуда он не денется, — отмахнулась шаманка. — Турым не боится метели. Скоро сам придет. Раздевайся, сейчас дам отвар. Согреешься и вернешь себе силы.

Я еще немного постояла у двери, прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за нее. Я надеялась, что Уруш поскребется, просясь домой. Однако ничего, кроме воя ветра, я так и не услышала.

— Ашити.

Вздохнув, я сняла теплую шубу и прошла к очагу. Шаманка сунула мне в руки деревянную кружку с отваром и велела:

— Выпей всё. Он горький, пей сразу.

И пока я давилась снадобьем, Ашит вернулась к своим приготовлениям. Я посматривала на нее, но продолжала ждать турыма. Даже то неведомое, ради чего мы встали посреди ночи, отошло назад, уступив место тревоге за моего любимца. Бросив на меня взгляд, Ашит что-то проворчала и направилась к двери. Она открыла ее и гаркнула, перекрыв рев ветра:

— Уруш!

И в дом вкатился снежный комок, сверкая бусинами довольных глаз. Он стряхнул снег на Ашит, а затем помчался ко мне. Налетел, едва не сбив со скамейки, и отскочил от нового окрика хозяйки.

— Успокоилась? — строго спросила Ашит.

— Да, — кивнула я, потянувшись, потрепала турыма и погрозила ему пальцем: — Ты меня напугал. Как тебе не совестно?

Не знаю, насколько турымам бывает стыдно и бывает ли вообще, но Урушу это чувство явно было незнакомо. Он снова встряхнулся, обдав меня брызгами растаявшего снега, и ушел к лежанке, кажется, собираясь спать дальше. Я тихонечко позавидовала ему, потому что борьба с ветром вымотала меня всего за несколько минут, а снадобье еще не начало действовать. И я скрыла зевок за ладонью, памятуя из прошлой жизни, что распахивать зев при наличии чужих глаз неприлично.

— Уже близко, — произнесла вдруг Ашит. — Как много крови… Ох… Смерть идет по пятам. Если не поторопятся, она настигнет.

— Кого? — я обернулась к шаманке.

— Танияр ранен, его кровь. Я чую.

— Кто такой Танияр?

— Уйди, — вместо ответа велела мать. — Уйди, Ашити. Позову.

Насупившись и ворча себе под нос, я ушла в умывальню. Там уселась на пол и закрыла глаза, решив, последовать примеру турыма. Однако зелье и стук в дверь заставили меня вскинуть голову и прислушаться.

— Кладите сюда, — велела Ашит. — И уходите.

— Мы должны знать… — начал неизвестный мне мужчина, но шаманка прервала:

— Узнаешь, когда наступит день. Сейчас идите, Смерть почти нагнала его. Уходите!

И больше никто не спорил. Я слышала шаги нескольких человек, затем скрипнула дверь, сделав на мгновение громче вой ветра, а после снова закрылась, и в доме воцарилась тишина. Ненадолго. Дальше зазвучал хот. Его глухие мерные удары показались мне ударами сердца. Бум… бум… бум… Обряд начался.

Я сидела, прижавшись спиной к стене, и слушала тихий монотонный напев Ашит. Слов было не разобрать, но они и не предназначались для меня. Моя названная мать говорила с Белым Духом, вымаливая у него жизнь для мужчины, который истекал кровью. И только удары хота продолжали оставаться самыми четкими и понятными звуками. Бум. Бум. Бум.

Снаружи продолжал завывать ветер. Он поднимал с земли снег, кружил его в стремительном вихре и снова кидал на землю. Холод, словно громадный коварный змей, полз по стылой земле, отыскивая себе жертву, чтобы накинуться на нее, поглотить и заморозить в своей ненасытной утробе. А где-то там, в этом снежной безумии, шли люди. В их сердцах была тревога за того, кто сейчас лежал в доме шаманки. И Смерть была всё еще где-то поблизости. Но куда она пойдет после того, как Ашит отнимет ее добычу? Быть может, за одним из мужчин, спешивших вернуться в поселение? Или же змей Холод опередит ее и заберет себе тепло живой плоти?

Прикрыв глаза, я облизала вдруг пересохшие губы и начала раскачиваться под звук ударов в хот. Бум. Бум. Бум.

— Беги, охотник, беги, пока не стал дичью, — прошептала я, представляя тех, кто сейчас боролся с обезумевшим ветром.

Не знаю, что говорила Белому Духу Ашит, я по-прежнему не разбирала ее слов, но мотив уловила и теперь мычала его себе под нос, всё более уходя от реальности, жившей своей таинственной жизнью за стенами лихура. Я перестала думать о людях, оставленных в царстве снега и холода, их образы скрыла от меня белая пелена. И о раненом я тоже не думала, ему принадлежали мысли шаманки. И даже к Белому Духу я не взывала, у него сейчас были иные заботы. Я просто плыла по реке из звуков, растворялась в метели, бушевавшей снаружи, таяла, как снег, занесенный на ногах в теплое жилище…

— Ашити…

Я разлепила отяжелевшие веки и короткое мгнвоение смотрела в пронзительные серые глаза, склонившегося надо мной мужчины. Губы его приоткрылись, и я услышала голос, больше похожий на шелест:

— Ашити…

И в этом мгновение я охнула, вдруг осознав, что уже однажды видела это восхитительное лицо. Я моргнула и… очнулась на полу лихура. Никого рядом не было, кроме турыма, уткнувшегося во сне носом мне в бедро. Не знаю, когда он пришел, я не слышала. Я погладила его по еще влажным кудряшкам, и Уруш, издав звук, похожий на тихий скрип, перевернулся брюхом кверху.

— Ашити. Иди ко мне, Ашити.

Это был не Дух, и не греза — меня звала шаманка. Может, и до этого тоже звала, а Создатель мне просто привиделся. Наверное, так… Но это было настолько реально, что полной уверенности так и не появилось. Однако эти мысли я откинула, потому что была нужна своей матери. И я поспешила туда, где меня ждали. А перешагнув порог единственной жилой комнаты, застыла, не в силах отвести взора от того, кто лежал на окровавленном полотнище, окутанный терпким ароматом тлевшей травы в медной плошке.

— Подойди, — велела Ашит. — Возьми таз с теплой водой, налей туда отвар из кувшина и возьми ткань со стола. Еще нож. Я хочу, чтобы ты срезала с него одежду и обтерла.

— Х… хорошо, — запнувшись, ответила я и ощутила, как горло сдавило спазмом.

Прикасаться к израненному телу было страшно и, не скажу, что эта мысль меня обрадовала. Смотреть на раны совсем не хотелось.

— Ашити, время уходит, помоги мне.

Я снова посмотрела на названную мать и направилась к очагу, где в подвешенном на крюк котелке, нагрелась вода. Выполнив всё, что велела шаманка, я вернулась к мужчине, чьи волосы были бы такими же белоснежными, как у меня, если бы пряди не почернели от пропитавшей их крови.

— Срежь с него одежду, — намного мягче, чем раньше, произнесла Ашит. — Срезай осторожно, но не медли. Я с трудом удерживаю его душу. Помоги мне, дочь.

И я принялась за дело. С одеждой я справилась быстро, это оказалось не так сложно, и не настолько противно, как мне думалось. Ашит вновь ударила в хот и неспешно пошла по кругу. От каждого ее шага костяные пластины, нашитые на головной убор, тихонько постукивали друг о друга, и это отвлекло от мыслей о ранах. И обмывать раненого я начала для того, чтобы избавиться от тошнотворного запаха крови. Он витал в воздухе, перебивая аромат трав. Подавлял и вселял первобытный ужас перед смертью.

Шаманка продолжала свою монотонную песнь, но, даже оказавшись рядом, я не понимала того, что она говорит. Язык был иным, и я была уверена, что он намного древней того, на котором мы разговариваем. Язык богов, так сказала однажды Ашит, когда я спросила ее, как она беседует с Создателем. И теперь я знала как.

Смочив тряпку, я коснулась ею мужского лица. Бережно провела по щеке, затем по второй и замерла, рассматривая Танияра, о котором не знала ровным счетом ничего, кроме того, что он умирал у меня на глазах. Он был молод, крепок и бледен до синевы. Невозможно было понять, хорош он собой, или нет. Мужчина тяжело дышал, хрипло и прерывисто. Казалось, еще мгновение, и его грудь замрет, больше не в силах принимать в себя воздух.

— Танияр, — прошептала я, смакуя его имя.

Веки его дрогнули, и взгляд мутных глаз остановился на мне. Я некоторое время смотрела на него, после протянула руку, поддавшись порыву, провела ладонью по щеке и охнула, когда он сжал мое запястье. Рука Танияра оказалась неожиданно сильной для того, кто стоял в шаге от края своей могилы. Он не позволил мне убрать ладонь, и она осталась прижатой к его лицу.

— Кто ты? — хрипло спросил мужчина.

— Ашити, — ответила я.

— Ашити… — повторил Танияр, и пальцы его разжались.

Рука, ослабев, скользнула на пол и больше не поднималась. Глаза закатились, веки смежились, и я даже вздохнула с облегчением. После этого снова смочила тряпку и продолжила свое дело, время от времени поглядывая на лицо мужчины, однако глаза его больше не открывались.

— Я поменяю воду, — сказала я шаманке, но она меня не услышала, продолжая свое пение.

Раненый так больше и не очнулся. Но кровотечение прекратилось неожиданно, и раны начали затягиваться. Вот так, прямо на моих глазах, они стали заметно меньше. Я даже помотала головой, думая, что это усталость сыграла со мной злую шутку. Однако зрение меня не обмануло. Страшные раны не стали выглядеть приятней, но ощущение, что исцеление идет, было столь явным, что не заметить его было невозможно. А к исходу ночи дыхание Танияра стало более ровным.

— Хвала Создателю, — сипло произнесла Ашит. Она опустила хот и судорожно вздохнула. — Смерть ушла.

Шаманка была измотана, и я поспешила к ней, чтобы отвести к скамье и усадить.

— Рано, — она отвела от себя мои руки. — Нужно закрыть раны.

— Что мне сделать? — спросила я.

— Я сама, — сказала Ашит и направилась к своим горшкам, в которых хранила готовые снадобья.

Она зачерпнула из одного, затем из другого и смешала буро-зеленую кашицу. После, покачиваясь, подошла к раненому и, присев, какое-то время занималась им, не позволяя помочь ей. Я стояла за ее плечом и слушала, как шаманка что-то нашептывая, смазывает рану за раной. Затем накрыла мужчину большим куском белой ткани и протянула руку, наконец, позволив приблизиться.

— Тебе плохо, мама, — с тревогой сказала я, глядя в разом осунувшееся и посеревшее лицо.

— Ушло много сил, — сказала Ашит и зевнула, не прикрыв рта, но на это я не обратила внимания. — Я стала слишком стара, а Смерть сильна, как и прежде.

— Тебе надо отдохнуть. Скажи, что делать, и я буду приглядывать за ним, пока ты спишь.

Шаманка некоторое время смотрела на меня, а затем кивнула:

— Хорошо, Ашити. Будь с ним рядом. Я расскажу, что надо делать.

А вскоре она легла и уснула, наверное, даже раньше, чем коснулась головой свернутой шкуры, заменявшей подушку. Я укрыла Ашит, поправила седую прядь, упавшую женщине на лицо, и отошла к окну. Метель уже затихала. Она не оставила ни единого следа тех, кто приходил ночью. Двор устилал ровный слой снега. А вместе с метелью отступала и ночь.

Серый сумрак разлился за стенами дома, словно кто-то выплеснул из огромного ведра грязную воду, и теперь она стекала по окошку, туманя взор. Сцедив зевок в ладонь, я поднялась со своего места, взяла еще один кусок ткани: зеленый, с затейливой вышивкой — и направилась к двери. Приоткрыв ее, я перекинула сверху ткань, дверь закрыла и вернулась к окну — это мне велела сделать Ашит, когда ветер уляжется.

— Они будут знать, что Танияр жив, — пояснила шаманка. — Им этого хватит, чтобы отнести добрую весть его брату.

И сейчас я ждала, когда появится гонец, чтобы посмотреть, вывешен ли знак, и какой. Красное полотно означало, что раненый умер, а голая дверь — исход пока неясен.

— Ашити…

Я порывисто обернулась, но никого за спиной не было.

— Создатель? — спросила я пустоту, однако ответа не было.

— Ашити…

Я отошла от окна и присела рядом с мужчиной. Его глаза были приоткрыты. Склонившись над ним, я встретилась взглядом с Танияром, и он прошептал:

— Не показалось.

— Спи, — тихо велела я, и он закрыл глаза.

А потом я почувствовала касание. Его рука сжала мое запястье. Танияр затих, и я попыталась освободить свою руку, но хватка еще недавно умиравшего мужчины оказалась железной.

— Просто восхитительно, — проворчала я.

Время шло, капкан, в который я угодила, не слабел. А потом я уронила голову на грудь, вскинулась, попыталась бороться со сном, но проиграла и вытянулась рядом с раненым.

— Просто немного полежу, — решила я и провалилась в сон.

Глава 4

Я проснулась от негромкого позвякивания посуды… Нет, не так. Позвякивание я услышала не сразу. Сначала было громкое сопение, затем я ощутила прикосновение чего-то горячего и влажного, а уже затем была посуда. Открыв глаза, я уставилась в черные глаз турыма. Он снова лизнул мою щеку и недовольно заворчал, глядя за меня. Я повернула голову и посмотрела на мужской профиль. Уруш заворчал на порядок громче, и Ашит, обозначив свое присутствие, замахнулась на него.

Я перевела взгляд на нее. Шаманка уже возилась у очага.

— Доброе утро, мама, — хрипло со сна сказала я. — Тебе лучше?

— Лучше, — улыбнулась она. — Ты можешь встать. Он уже просто спит, потому не удерживает тебя рядом.

Приподнявшись на локте, я поняла, что меня и вправду уже не держат в капкане сильных пальцев. И все-таки я не ушла сразу. Сев, я скрестила ноги и с интересом посмотрела на Танияра при дневном свете, щедро лившемся в окно.

— Мы так мало спали? — спросила я, не отрывая взгляда от спавшего мужчины.

Теперь грудь его поднималась ровно, дыхание было спокойным и глубоким. Исчезли хриплые рваные вздохи, и бледность не отдавала уже синевой. Искривленные болью черты, разгладились. Я подалась вперед и нависла над раненым воином, упершись ладонями по обе стороны от его головы.

— А ты вовсе недурен собой, — шепотом отметила я, прослушав ответ Ашит. — Не так хорош, как Белый Дух, но весьма недурен. И даже, кажется, немного похож на него.

— Ашити, — недовольный голос шаманки вырвал меня из созерцания.

— А? — рассеянно спросила я.

— Оставь его дочка, — велела Ашит. — Внимание женщины мужчина может принять за призыв. Наши мужчины не те, с кем стоит играть. Хватит того, что ты стала для него огоньком, который помог найти путь во тьме.

— Что?

Я тут же потеряла интерес к раненому. Шаманка как-то удрученно покачала головой и вернулась к готовке.

— Мы проспали целый день и ночь, — сказала она, не обернувшись, — это новый день. Ритуал забирает много сил, поэтому шаман вывешивает ахтон. Его не должны беспокоить, даже если он не сумел вырвать душу у смерти.

— Ты сказала, что я стала огнем, на который он вернулся, — напомнила я, не желая оставлять свой вопрос без пояснений. Теперь меня мало волновало, сколько времени мы проспали, мне нужно было услышать другое. — Что ты хотела сказать этим, мама?

Ашит отложила ложку, которой мешала варево в котелке и обернулась. Ее взгляд стал чуть насмешливым, таким, каким смотрят на несмышленое любопытное дитя, и женщина ответила:

— Я отогнала смерть, Ашити, но вернула Танияра ты, когда позвала его. Тебе нужно было просто избавить его от одежды и крови, но ты стала частью ритуала. Ты назвала его имя, он услышал и вернулся на твой зов.

— То есть я теперь тоже шаманка?

— Нет, — Ашит негромко рассмеялась. — Ты не шаманка, но ты смогла войти в ритуал. Не понимаю, как это вышло, но ты разделила со мной то, что делала я одна.

И мне вдруг вспомнилось, как я слушала стук хота и голос шаманки, а еще завывание ветра. Как я, раскачиваясь, погрузилась в странное состояние, похожее на сон, и мне явился Белый Дух. Он позвал меня…

— Ох, — прерывисто вздохнула я, кажется, догадываясь, как я стала из стороннего свидетеля участником действа. — Белый Дух заставил меня очнуться, а потом позвала ты…

Ашит некоторое время смотрела на меня в молчании, а затем кивнула, приняв то, что я сказала, и единственное, что произнесла моя мать, было:

— На всё воля Создателя.

Вот и всё. Ни гнева, ни удивления, ни одобрения. Она просто приняла волю Белого Духа, если таковая и вправду была. Ашит вернулась к своему вареву, а я еще некоторое время смотрела ей в спину, раздумывая над тем, что мне было позволено принять участие в ритуале, который недоступен взору простого смертного. Даже больше, меня пригласили в нем поучаствовать. Означает ли это, что Создатель одарил меня своим доверием, или это какое-то испытание, уготованное мне хозяином ледяных земель? Быть может, это откроет передо мной дорогу домой?

Мотнув головой, я откинула эту мысль. Нужно прежде вспомнить мой прошлый дом и понять, почему я оказалась в холодной пещере в одной сорочке, не зная даже своего имени. Возможно, дома меня ждет враг…

— Возможно, — прошептала я и поднялась на ноги.

Мой задумчивый взгляд опустился вниз, и я в последний раз посмотрела на мужчину, краем сознания отметив, что Танияр и вправду недурен собой. А еще в нем ощущалась сила. Это было странное животное чувство, больше инстинктивное, чем основанное на каких-то наблюдениях и выводах. Для последних не было оснований. Кроме того, что он удерживал меня рядом мертвой хваткой даже в бессознательном состоянии, в остальном я этого человека совершенно не знала, даже кто он такой, и какому роду принадлежал. И хотелось познать эту внутреннюю мощь, прикоснуться к ней, насытиться. А еще хотелось держаться от него подальше, по той же причине…

— Ашити.

Я посмотрела на шаманку, кивнула на ее укоризненный взгляд и отправилась приводить себя в порядок. Впереди был еще один день, и я нацарапала на своем полене сразу две черточки, потому что предыдущий день я попросту проспала, но он был и минул в вечность, оставив о себе память зеленым полотном на двери дома моей названной матери. День благой вести и радости для тех, кто ждал исхода ритуала.

Уруш увязался за мной в лихур, но я, строго погрозив ему, оставила турыма за кожаной занавесью. Зверь заскрипел, выражая неодобрение, но послушно уселся на пол и приготовился ждать, когда я буду готова обратить на него внимание. А мне было не до него. Что-то смутное туманило сознание.

— Что же такое… — проворчала я, раздеваясь.

После шагнула в горячую воду, над которой вился ароматный парок, и закрыла глаза. Я думала о Танияре, даже не о нем, а о том, что ощутила в нем. И это ощущение было мне в чем-то знакомым…

Он стоял на дорожке, ведущей к искусственному пруду, где сейчас собрались гости, приглашенные на праздник. Его ждали, готовились с особым тщанием. Прислуга стоптала ноги, спеша выполнить тысячу приказаний своих хозяев. Дом еще никогда не был так чист и наряден, как в эти дни. И сейчас все собрались там, куда он должен был выйти прямо от въездных ворот, но…

Он стоял и смотрел. На меня. А я смотрела на него, изучая того, чей приезд устроил настоящий переполох. Он не был высок, не казался крепким, но внутренняя сила ощущалась так ярко, что я даже затаила дыхание и опустила глаза под прямым взглядом, направленным в мою сторону. В нем была властность, как в человеке, привыкшем к тому, что его приказы исполняются неукоснительно. А еще в нем совершенно не было красоты, но она ему и не была нужна. Резкость черт только еще больше усиливало желание склонить в почтении голову. Хищник в человеческом обличье, и он был мне нужен…

— Ох, — хрипло вздохнула я, очнувшись от своей грезы.

Перед внутренним взором стоял мужчина из видения. Я не помнила, кем он был, и как его звали, но могла теперь в точности воспроизвести в памяти его образ: от черных, словно ночная темнота, волос, до носков начищенных до блеска щегольских туфель. И это я тоже вспомнила. Его глаза были голубыми, как полуденное небо в ясный день, а голос… голос низким, с легкой хрипотцой, завораживавшей и пугавшей — всё зависело от того, что и кому он говорил. Но я этого мужчину не боялась.

— Муж? — спросила я саму себя и не нашла ответа. Протяжно вздохнув, я проворчала: — Проклятое беспамятство. — Однако опомнилась и даже склонила голову, обратившись к Создателю: — Благодарю.

Когда я закончила омовение, оделась и вышла, Ашит сидела за столом. Она указала мне на миску, ждавшую моего появления, и я, кивнув, направилась к своему месту. Уже усевшись, я перевела взгляд на Танияра и спросила:

— Кто он такой? Откуда? Что с ним произошло?

— Твои мысли о другом мужчине, — заметила шаманка. — Я вижу.

— Да, — кивнула я, не став спорить. — Я вспомнила его. Не знаю, кто тот мужчина, но я хорошо его знала. Чувствую.

— Всему свое время, — философски ответила Ашит и снова указала взглядом на миску: — Ешь.

Мы завтракали в молчании. Я еще какое-то время думала о темноволосом мужчине, но так толком ни до чего и не додумалась. И все-таки это было первое воспоминание, которое пришло не во сне. Это давало надежду, что теперь видения из прошлого станут посещать меня чаще. Было бы неплохо. Жить с белой пеленой в голове, мне не нравилось.

Я вдруг усмехнулась невольной аналогии. Это словно и вправду ночная метель промчалась в моем сознании, скрыв следы прошлого.

— Танияр — брат каана Архама, — вдруг заговорила Ашит. Я посмотрела на нее, разом забыв о своих размышлениях. По рассказам шаманки я уже знала, что кааном называют главу общины или племени. — Таган Архама — Зеленые земли, — продолжала рассказывать мне мать. — Хорошие земли, многие смотрят на них с жадностью. Летом там богатые пастбища. Танияр — первый помощник своему брату и его лучший воин.

— Приближенный правителя, правая рука, — машинально отметила я и бросила взгляд на раненого. — Когда он проснется?

— Когда завоет ветер, — ответила Ашит, наблюдавшая за мной. — Ты любишь силу, Ашити.

— Сила привлекает, — я пожала плечами. — Но меня привлекает не сила в руках, а вот здесь, — я постучала кончиком пальца по виску. — Вот, что завораживает по-настоящему — ум.

— Ум и сила — это могущество, — улыбнулась шаманка. — Натопи побольше снега, Танияру нужно будет помыться.

— Хорошо, мама, — кивнула я и встала из-за стола.

День промчался незаметно, но не хозяйственные заботы украли у меня часы жизни, истаявшие вместе с дневным светом. Время пожрало мое сознание, теперь стремившееся вернуть утраченное воспоминание, связанное с черноволосым мужчиной. Он был таким же мостиком в прошлое, как и девушка, ждавшая меня… когда? Быть может, перед его появлением? Что за праздник царил в том доме, на дорожке перед которым мы встретились с властным незнакомцем? Это ведь мог быть тот же самый день. И дом тоже мог быть моим.

— Кто я? — спросила я у огня, когда наступил вечер.

Я сидела перед очагом и смотрела в его жаркую сердцевину, страдая от досады и раздражения. От бесконечных размышлений у меня разболелась голова, что не добавило мне доброго расположения духа. Я мучительно покривилась, потерла виски и вздрогнула, когда передо мной появилась старческая рука, державшая глиняный стакан.

— Выпей, — велела шаманка. — И не мучай себя. Наберись терпения и просто живи.

Ничего не ответив, я забрала у Ашит стакан, выпила его и, прикрыв глаза, откинулась на спинку стула. Живи… Наверное, так и вправду лучше. Почему я вцепилась в прошлое? Потому что оно — это я, и потому что однажды я могу вернуться… Куда? Это интересный вопрос. Как я попала в пещеру, да еще в одной рубашке? Меня привезли туда, раздели и оставили умирать от холода и зубов зверя, рычавшего во мраке? Тогда я должна была совершить нечто страшное, если мне уготовили столь жуткую смерть. Я — убийца?

Внутренний протест подсказал, что это не так. Хотя… Это я могу расценивать некий поступок, не как убийство, а к примеру — воздаяние. Я кому-то мстила, или мстили мне?

— Прекрати, — послышался голос Ашит.

Бросив на нее сердитый взгляд, я протяжно вздохнула и снова посмотрела в огонь. Он, как и прежде, не принес новых ответов на вопросы, которые множились так быстро, что я не успевала даже обдумать некоторые из них. Единственное, что я сейчас могла сказать о себе, что моя семья не из бедных, и что черноволосый мужчина — значимая фигура в том месте, где я жила еще не так давно. Я явно образована. А еще я не девица, в этом я была уверена. Но пока на этом мои выводы заканчивались.

За стенами дома пробудился ветер. Его вой стал мне так же привычен, как треск поленьев в очаге, как плеск воды и звук чужого дыхания. И даже как мое имя, хоть его я получила позже, чем впервые услышала завывание метели.

— Ашити…

Я повернула голову и увидела, что раненый лежит, глядя в потолок широко распахнутыми глазами. Но позвал ли он меня, или просто мое имя сорвалось с его языка в момент возвращение в белоснежную реальность — я не могла бы сказать точно. Наверное, не сказал бы и сам Танияр. Он еще какое-то время не двигался, осознавая, где оказался, а после сел и повернул голову в мою сторону.

И вдруг я снова оказалась на ухоженной дорожке, только у того, кто глядел на меня, сейчас были совершенно белые волосы, и глаза его тоже были синими, того насыщенного глубоко цвета, какой бывает у вечернего неба, когда небосвод темнеет в преддверии заката. И взгляд был пронзительным настолько, что казалось — он проникает под кожу, в самую душу. Завораживающие глаза…

Судорожно вздохнув, я все-таки чуть склонила голову и учтиво произнесла:

— С возвращением, Танияр. Создатель рад, что его сын не отправился в Ледяную долину.

Он не ответил. В молчании продолжал сидеть и рассматривать меня. Я повела плечами, пытаясь сбросить оковы изучающего взгляда.

— Ашити, — позвала меня шаманка. — Подойди.

И мужчина, наконец, повернул голову к ней, отпустив меня из капкана. Он приложил ладонь к груди и склонил голову.

— Благодарю, вещая Ашит.

— Благодари Отца, — ответила шаманка. — На всё его милость и воля. Ашити.

— Я здесь, мама, — произнесла я, уже стоя напротив нее.

— Помоги.

Она наклонилась, взяла Танияра за руку, я хотела сделать то же самое с другой стороны, но он отодвинулся и отрицательно покачал головой.

— Я могу подняться сам.

— Ты еще слаб, Танияр, — возразила Ашит.

— Я встану сам, — твердо произнес мужчина и поднялся на ноги.

Теперь я могла оценить его рост в полной мере, и он был не маленьким. Черноволосый из моего воспоминания был едва выше плеча нашего раненого. Я бы не назвала Танияра мощным, но тело его было мускулистым. Глядя на него, можно было смело сказать, что мужчина обладает немалой физической силой, и у него нет времени проводить дни свои в лености и насыщении утробы.

Мой взгляд ощупал широкую мужскую грудь, опустился на плоский живот, затем на узкие бедра, и… я отвернулась, потому что Танияр был полностью обнажен. Той ночью, когда снимала с него одежду, я не обратила внимания на то, что представало моему взору, а сейчас ощутила, как к щекам прилила краска смущения. Но почувствовала стеснение, похоже, только я. Ашит была к мужской наготе равнодушна, ей на такое приходилось смотреть после многих исцеляющих ритуалов, а Танияру на то, что он стоит перед нами без одежды, кажется, было попросту плевать. А может, ему вообще было не до этого, потому что раненый оказался слишком самоуверен. Он был пока еще слишком слаб и поплатился за отказ от помощи, почти сразу пошатнувшись.

— Упрямый килим, — буркнула Ашит.

Шаманка подставила Танияру плечо и повела в сторону лихура. Меня она не звала, наверное, пожалев. Однако я нагнала их и подставила второе плечо раненому, но он на мое желание помочь внимания не обратил, однако и гнать меня никто не стал. Я шла рядом с Танияром и не слышала ни хриплого натужного дыхания моей матери, ни кряхтения, ни ворчания на тяжесть мужского тела. Кажется, она вовсе не замечала его веса, словно не была древней старухой. И от этого я еще больше ощущала свою уязвимость и зависимость. Это… раздражало.

Ашит сдвинула кожаную занавесь и ввела Танияра в умывальню. А я остановилась, не понимая, зачем иду за шаманкой и ее пациентом, они справлялись без моей помощи. Внутренний протест от осознания собственной никчемности в эту минуту был столь яростным, что ударила кулаком по деревянной стене…

— Ашити, иди сюда!

Я вздрогнула от окрика матери. Тряхнув волосами, я задавила раздражение и поспешила к шаманке. Танияр уже опустился в воду. Ашит стояла рядом с ним, но как только я появилась, она направилась к выходу.

— Помоги Танияру, — сказала мать. После взглянула мне в глаза и добавила: — Помни, что я говорила об играх.

Я кивнула и приблизилась к мужчине. Он сидел, закрыв глаза, и казалось, не обращал внимания на то, что происходило вокруг него. Прихватив всё, что мне должно было понадобиться, я присела у края углубления, заполненного водой. Зачерпнув ковшом воду из ведра, я аккуратно полила ею на Танияра. Он глаз не открыл. И лишь когда я провела пучком мыльной травы по его плечу, перехватил руку и посмотрел на меня.

— Я тебя помню, — сказал он, не сводя взгляда с моего лица. — Я помню тьму, в которой блуждал. А потом был огонь. Я протянул к нему руки, и тогда огонь обернулся женщиной, только волосы ее продолжали пылать. Это была ты. Я чувствовал твой жар, он согрел меня. А потом ты произнесла мое имя и взяла за руку.

— Это всего лишь сон, — ответила я с улыбкой, опустив взгляд на свою руку, всё еще сжатую сильными пальцами.

— Кто ты?

— Она — моя дочь, — шаманка вернулась в лихур.

Танияр отпустил меня и перевел на нее взгляд.

— У тебя не было дочери, — сказал он, а я поднялась на ноги, уступив свое место матери.

— Теперь есть, — сказала Ашит, и разговор прекратился.

Я еще какое-то время постояла в лихуре, но вскоре вышла, не услышав возражений. Шаманке я была не нужна, а смотреть на то, как она помогает Танияру смыть с себя остатки крови, пота и мази, я посчитала бессмысленным занятием. Вернувшись в жилую комнату, я рассеянно потрепала по голове Уруша и села к очагу. Мои мысли вернулись на прежний путь и побежали по кругу:

— Что же я сделала? Что я сделала такого, что привело меня в пещеру?

Пустота ответила молчанием. Интересно, сколько всего она могла бы поведать, если бы обладала даром слова? Усмехнувшись этой мысли, я прерывисто вздохнула и заставила себя не думать о прошлом. Это всё равно, что разговаривать с пустотой — совершенно бессмысленное занятие.

А вскоре вернулись Ашит и Танияр. Я обернулась на звук шагов и в удивлении приподняла брови. Воин шел самостоятельно, моя мать больше его не поддерживала. Походка еще не была твердой, но ему уже не требовалась опора. Мужчина бросил на меня взгляд, однако в этот раз его не задержал. Он кивнул тому, что сказала ему шаманка, и направился к лавке, на которой стоял узел с одеждой. Его принесли еще вчера, пока мы спали, и оставили под дверью в кожаном чехле, который привязали к ступеням крыльца, чтобы метель не унесла его.

Танияр скинул полотно, в которое был завернут. И вновь смутилась только я. Ашит подошла к воину, смазала раны и, перевязав их, велела:

— Одевайся.

— Мне нужна помощь, — ответил воин. — Пусть твоя дочь поможет мне одеться. Тебя, вещая, просить и дальше быть мне служанкой, я не смею.

— Я не прислуживаю тебе, Танияр, — сухо ответила шаманка. — Я забочусь о тебе, как велит Белый Дух. Ашити, — вдруг обратилась она ко мне, — приберись в лихуре.

Признаться, я выдохнула с облегчением, потому что… потому что просьба раненого всколыхнуло волнение. И это был вовсе не страх перед мужской наготой, это было предвкушением. Да, я и вправду не была девицей.

— Хорошо, мама, — ответила я и поспешила исполнить ее повеление.

И уже выходя, я услышала слава, сказанные мужчиной:

— Ты оберегаешь ее, будто Ашити еще малое дитя.

— Она и есть дитя, — ответила шаманка. — Придет время, и она сделает выбор. Садись, я помогу тебе одеться.

— Сам, — сказал воин, и я, скрывшись за кожаной шторой умывальни, тихо рассмеялась.

Глава 5

Сон, еще мгновение назад лелеявший меня в своих объятьях, отступил. Я открыла глаза и некоторое время смотрела в потолок, раздумывая над очередным лоскутом на дырявом полотне моей памяти. Мне снился большой дом, богатый. Мой. Дом, в котором я провела свое детство и юность — это я поняла, как только оказалась в нем. Там не было людей, но я и не искала их. Бродила по коридорам, по лестницам, заглядывала в комнаты, узнавая их. Потом вышла на улицу и прошлась по саду, нашла беседку и некоторое время сидела там, рассматривая пруд.

После, осмотрев хозяйственные пристройки и домик привратника, я вышла за высокую литую ограду. Здесь меня окутал туман, за которым я лишь угадывала очертания других домов и деревьев. Только ветер летал вокруг меня, вороша волосы. Он не разгонял мутную пелену вокруг, лишь колыхал ее клубы и ни на миг не оставлял меня в одиночестве, став моим бесплотным сопровождением.

Наконец я добралась до реки, на берегу которой остановилась и некоторое время озиралась, но вновь не увидела ни единой живой души. Только лодка покачивалась в воде, привязанная к колышку, который не позволял ей уплыть. Отвязав лодку, я забралась в нее, и река понесла мое маленькое суденышко по своим неспешным волнам. Я стояла и смотрела на силуэты, скрытые от меня стеной тумана, но так и не смогла опознать по смутным очертаниям хоть что-то. Лишь ветер оставался рядом со мной. Он толкал лодку, и она неспешно скользила по водной глади. Я подняла руку, ощутила легкое касание моего незримого спутника. После закрыла глаза, пытаясь понять, отчего на душе моей вдруг стало так спокойно, будто мою ладонь сжал добрый друг, а когда вновь их открыла, то вновь оказалась в доме шаманки. Я проснулась.

— Благодарю, Отец, — прошептала я, как делала после каждого воспоминания, и поднялась со своей лежанки.

Я обулась, накинула на плечи одеяло и направилась к очагу, чтобы вновь затеплить почти угасший огонь. Мой взгляд остановился на раненом. Он спал на том же месте, где провел прошлую ночь. Только теперь под ним лежала толстая мягкая шкура, голова покоилась на мешке, набитом травами, чей запах продолжал исцелять воина, и он больше ничем не напоминал умирающего. Лицо его дышало умиротворением и здоровьем, и через два дня Танияр должен был покинуть нас.

Мне вдруг захотелось присесть рядом с ним, провести по щеке ладонью, поправить разметавшиеся волосы, но, тряхнув головой, я прошла мимо. Кажется, меня влекло к воину. А может, дело было в том, что он был вторым человеком в этом белом мире, с кем мне довелось разговаривать, и я была ему интересна. Наверное, я соскучилась по мужскому вниманию, по касаниям. А может просто видела в нем защиту. В любом случае, Ашит была права — я еще малое дитя, мое знакомство с новым домом не закончилось.

Подбросив на краснеющие угли несколько щепок, я раздула огонь и дала ему новую пищу, более основательную, чем щепки. После уселась рядом с очагом прямо на пол, подтянула к груди колени, обняла их и воззрилась в жаркую сердцевину, снова переживая свое путешествие в мир прошлого…

— Ты так часто ищешь у огня ответы, — услышала я голос шаманки и обернулась к ней, — но не он даст их тебе.

— Белый Дух послал мне сон, мама, — ответила я. — Я была дома.

— Я знаю, Ашити, — улыбнулась женщина и села в кресло рядом со мной. — Отец связал нас, пока ты познаешь себя, и я могу видеть твоими глазами. Потом нить ослабнет.

Она замолчала, и я отвернулась к огню. За окном еще царила ночь, и метель выла и в своей необузданной ярости налетала на стены нашего маленького одинокого дома. Но тепло пламени отгоняло ее злобу, согревало и дарило уют.

— Мама, — позвала я, — расскажи мне про богов. Кто еще правит этим миром?

— Белый Дух, — строго ответила Ашит, однако быстро смягчилась и добавила: — Есть еще Духи, но не про всех стоит говорить в темноте. О них я расскажу тебе днем. Не о каждом можно говорить ночью, но нельзя помянуть об одном, не вспомнив другого. Духи мстят. Только Отец превыше всех мудростью и силой.

— Я поняла, — кивнула я, чувствуя разочарование. Мне не хотелось, чтобы шаманка снова ложилась, и я осталась одна. — Мама, расскажи мне что-нибудь.

Ашит склонилась и провела по моей щеке сухой ладонью.

— Ложись, дочка, Белый Дух милостив, он исцелит душу добрым сном, — сказала она с улыбкой. — Теперь ты будешь спать спокойно.

Я кивнула. Сидеть в одиночестве не хотелось. Мысли об исчезнувшем прошлом утомляли и тревожили. Уж лучше и вправду лечь и послушать колыбельную, которую поет метель. Может, действительно засну и дам разуму отдых. Придя к этому решению, я поднялась на ноги и нечаянно задела бедром кресло, стоявшее рядом. Его скрип по полу показался оглушительным в тишине ночи. Я порывисто посмотрела на Танияра, но раненый даже не пошевелился.

— Сон-трава уносит так далеко, что даже Духи не докричаться сейчас до Танияра, — произнесла Ашит, и в глазах ее сверкнуло знакомое лукавство. — Пусть лучше бродит в долине сладких видений, чем по моему дому. — Я усмехнулась, поняв, о чем говорит шаманка. Она улыбнулась в ответ и посмотрела на воина. — Танияр — большой человек в тагане брата. Его дом богат, его уважают и боятся. Танияр силен и здесь, — она указала на свое плечо, — и здесь, — палец женщины переместился ко лбу. — Ты любишь силу, и ты смотришь на него с желанием.

Я тоже посмотрела на мужчину. Он, безусловно, привлекал меня. В нем было то, что заставляло сердце биться чаще. Танияр может дать мне защиту, но…

— Я не готова покинуть тебя, мама, — ответила я. — Этот мир хорошо мне знаком, но только внутри твоего дома, а за стенами он чужой. Я хочу узнать его лучше до того, как уйду отсюда. Танияр мне нравится, но не настолько, чтобы сменить крыло матери на плечо мужчины.

Шаманка потрепала меня щеке, она одобрила мои слова — я это видела.

— Я поняла тебя, Ашити. Да будет так.

На этом разговоры о раненом прекратились. Ашит вернулась на свою лежанку, и я, больше не медля, последовала ее примеру. Вновь улегшись, я закинула руки за голову и прислушалась к пению метели. И опять я мысленно вернулась к своему недавнему сну о родном доме. Он был большой и красивый, и парк тоже, и пруд. Но что за люди жили в нем? Какими были мои родители? Кто мне та черноволосая девушка? Наверное, сестра. А мужчина из парка?

— Хватит, — проворчала я себе под нос. — Надоело.

Из сумрака донесся тихий шорох, а после вздох. Неясное бормотание указало не того, кто дал о себе знать. Танияр. И мысли изменили свое направление. Теперь мне вспомнились его слова об огне, который оказался моими волосами. Любопытно… Выходит, Отец показал ему мой истинный облик? Или же в том мире забытья, где блуждал умирающий воин, невозможно скрыть правду? Очень любопытно. Надо бы спросить у Ашит, она, наверное, знает. Если расскажет, конечно. Упрямая, как килим… И кто такой это таинственный килим? Надо и это спросить…

Это было последней связной мыслью, а потом мой разум угас, и я погрузилась в сон.

— Танияр. Ты словно голодный рырх вынюхиваешь добычу.

— Я просто хотел рассмотреть поближе, — ответил мужской голос.

— Вчера не насмотрелся?

— Нет. — А затем добавил совсем тихо, вряд ли обращаясь к шаманке: — У нее глаза, как молодое лето.

Я посмотрела из-под ресниц и успела увидеть удаляющуюся спину раненого. После снова смежила их, но тут же вновь распахнула глаза, поняв, что ночь уже закончилась. За окном было светло.

— Уруш, — сурово произнесла мать, и от лежанки теперь с тихим ворчанием отошел турым, ждавший моего пробуждения. Я решила пока «не просыпаться». Послушать, о чем еще будут говорить шаманка и ее гость, было невероятно любопытно.

— Откуда она? — в который раз задал этот вопрос Танияр. — Из какого тагана? Я хочу знать, вещая. Ответь.

— Ты смеешь приказывать мне, Танияр? — высокомерно вопросила Ашит. — Кто ты, сын Вазама, чтобы приказывать той, чьими устами говорит Отец?

Не выдержав, я повернула голову и увидела, как Танияр опустился на одно колено и склонил голову:

— Прости, вещая, я не желал тебя обидеть, — произнес он уважительно, но, как мне показалось, без особого раскаяния. Почтение, но не почитание… И я снова прикрыла глаза. — Я просто хочу узнать, откуда пришла Ашити.

— Она — дар Белого Духа, — ответила моя мать. — Ашити!

— Да, мама, — машинально отозвалась я и увидела, как она усмехнулась.

Решив не сдавать позиций, я села, потянулась и скрыла фальшивый зевок ладонью.

— Ох, уже день, — делано изумилась я. — Почему ты не разбудила меня раньше?

Теперь усмехнулась не только шаманка, на губах Танияра мелькнула едва приметная улыбка, кажется, меня разгадали. Ну и ладно. Откинув одеяло, я спустила ноги с лежанки.

— Танияр! — рявкнула Ашит. Воин, так и не вставший с колен, отвел от меня взгляд и поднял его на шаманку. — Принеси снега, — велела она.

Раненый распрямился и бросил на вещую взгляд исподлобья.

— Скоро у тебя будет столько воды, что твой дом превратится в пруд и замерзнет, — ответил он. — В куске льда жить не сможешь.

— Белый Дух и тогда будет со мной, — с иронией возразила Ашит. — И его дар тоже. Иди.

Танияр надел привезенную ему шубу, взял ведро и направился к двери, ворча себе под нос:

— Словно малое дитя. Было бы лето, еще и за орехами бы отправила.

Шаманка проводила воина насмешливым взглядом, затем обернулась ко мне и велела, указав на лихур:

— И ты иди.

После того, как я привела себя в порядок и поела, всё вернулось на свои места: мать указывала, я исполняла. Танияр переливал в бочки натопленный снег, потом наколол дрова и, взяв чурку, что-то вырезал, поглядывая на нас с Ашит время от времени, а потом совсем перестал обращать внимания, полностью уйдя в свое занятие. Только раз он оторвался от чурки, когда шаманка позвала его к столу, после вручила настой и велела выпить. Воин посмотрел на нее, кивнул и… отставил стакан в сторону, обещав выпить позже. Он вернулся к чурке, а Ашит покачала головой и, вздохнув, прошептала:

— Упрямый килим.

Она села за стол и взялась за кусок кожи, я присела напротив, не зная, чем еще заняться. Уруш улегся у моих ног. Он потыкал меня носом, зазывая играть, и я скосила глаза на Танияра. При нем не хотелось бегать по двору и визжать, как малое дитя, но и сидеть, томясь без дела, было тягостно. Воин по-прежнему был занят своей чуркой, кажется, совсем не замечая происходящего вокруг него.

Потом я поглядела на Ашит, но и она перестала обращать на меня внимание, поглощенная своим занятием. При воине мы мало разговаривали о моем новом доме. Открывать кому-то, что я чужая здесь, ни моя мать, ни тем более я сама, не собирались. Выходит, и поговорить нам особо было не о чем. Так что единственный, кому до меня было дело, остался турым. А раз так, то я не могла обмануть доверие своего маленького кудрявого друга. И я поднялась из-за стола. Степенно приблизилась к двери, бросила вороватый взгляд на шаманку, затем и на воина. Оба поглядели на меня, но останавливать не стали. И я, подхватив шубу, позвала:

— Уруш! — а потом вышла из дома вместе со счастливым до невозможности турымом.

На улице мы с Урушем остановились. Я снова обернулась, задумчиво посмотрела на окно и решила, что дурачиться я все-таки буду вне мужского поля зрения. И мы свернули за угол дома. Я слепила снежный комок, подняла руку, чтобы бросить его турыму, да так и застыла с поднятой вверх рукой.

Мне пришла в голову совершенно неожиданная мысль — как танцуют в Белых землях? Какие песни поют? На каких инструментах играют? Мать рассказывала мне много историй и сказок, но никогда не пела песен, которые были в ходу среди обитателей таганов. И теперь мне показалось это досадным упущением. Вопросов становилось всё больше, и я неожиданно осознала, что впервые почувствовала интерес к своему новому дому. Не ради выживания, а из любопытства и желания научиться и этому. Почему нет? Умение танцевать — это одно из обязательных правил хорошего тона. Это этикет!

— Это глупый танец, и я не буду ему учиться!

— Это один из обязательных танцев, моя дорогая госпожа.

На меня из отражения смотрит девушка, еще почти девочка. На ней платье, пока не скрывающее щиколотки, милые туфельки с кокетливыми бантиками. Рыжие волосы девочки спускаются на плечи крупными локонами. В глазах упрямство. Неподалеку застыла другая девочка, черноволосая, кажется, более послушная. Она глядит на рыжеволосую и качает головой. В ее глазах укоризна.

— Моя госпожа, — снова произносит невысокий худощавый мужчина с тонкими усиками, концы которых подвиты вверх, — вам не может быть неизвестно, что благородная дама обязана знать каждый танец, а лагстом — один из первых танцев при Дворе нашего великого правителя. Это модный и очень веселый танец.

— Я не хочу, чтобы меня хватали и поднимали вверх, — упрямлюсь я. — Это нехорошо… и нескромно. И я устала!

— Я буду вынужден сообщить о вашем упрямстве, — отвечает учитель танцев. — Ваша матушка будет недовольна, а батюшка…

— Какой же вы все-таки ябеда, — фыркаю я, топнув ногой. — Ну, хорошо, учите меня вашему глупому лагстому.

— Этикет не может быть глупым, — с едва заметной улыбкой отвечает мужчина. — Он придуман для умных и образованных людей. И вам это должно быть известно не хуже, чем мне. Приступим…

— Ох, — выдохнула я и замерла на месте, рассеянно глядя на облачко пара, вырвавшееся из моего рта. — Лагстом…

Этот танец вдруг так ярко предстал перед моим внутренним взором, каждое па. Танец, который я не танцевала ни разу с тех пор, как ему научилась… кажется, потому что он вышел из моды еще до того, как я оказалась на своем первом балу…

— Благодарю, — машинально прошептала я. Правда, это воспоминание, как и предыдущие было, по сути, пустым. Ничего особо важного оно мне не сказало, кроме того, что я была, пожалуй, несколько своенравна и упряма

И только сейчас я поняла, что Уруша рядом нет. Отбросив снежок, я огляделась и заметила борозду, оставленную турымом. А затем я услышала его ворчание и пошла по следу. Так я обошла вокруг дома, время от времени подзывая зверя, но он не спешил ко мне. Я всё еще была поглощена последним воспоминанием, хоть и не видела в нем толка, но это было моей жизнью, а значит, даже малозначимый эпизод нужно было обдумать и сберечь. Теперь это было моим сокровищем.

Я так и шла по дорожке, которую проделал турым своим телом, но почти не замечала ее. И только новое ворчание зверя заставило меня очнуться. Вскинув голову, я воскликнула:

— Что за игры ты сегодня затеял, Уруш? Прячешься от меня?

Однако турыма рядом не было. Покрутив головой, я приставила ладонь козырьком к глазам, прячась от слепящей белизны, и увидела его шагах в десяти от дома. Зверь не обернулся. Он смотрел перед собой и порыкивал.

— Что там, мальчик? — спросила я, приблизившись.

И турым заревел. Я еще никогда не слышала от него этого хриплого гулкого звука, разнесшегося по окрестностям трубным гласом.

— Да что… — начала я и осеклась, закончив сиплым: — Боги…

Снег вдруг зашевелился и осыпался с трех мохнатых тел, поднявшихся на лапы. Рырхи. Три зверя слажено шагнули в нашу с турымом сторону, и он заревел снова, а затем сорвался и помчался прочь, оставив меня наедине с хищниками. Я судорожно выдохнула и сделала шаг назад. Рырх, шедший на острие живого треугольника, зарычал и оскалился. Он пригнул голову к земле, став еще более опасным и пугающим.

— Со мной Белый Дух, — срывающимся голосом произнесла я, продолжая пятиться. — Со мной Белый Дух, вы не можете меня тронуть. Отец со мной! Отец…

И я закричала, более не в силах сдерживаться, потому что рырхи бросились, все разом. Нас разделало всего несколько мгновений, когда из-за моей спины вылетел турым. Он кинулся к вожаку, прыгнул и вцепился в шею, но рырх, кажется, этого даже не заметил. Хищник сжался, готовый к последнему прыжку… И я полетела в снег.

— Уходи! — рявкнул Танияр и встретил рырха.

Всё произошло стремительно. Воин перехватил свободной рукой морду прыгнувшего на него зверя, задрал ее вверх и вогнал в горло нож.

— Уруш! — вскрикнула я, думая в это мгновение лишь о турыме, висевшим где-то там, куда ударил Танияр.

Мой наперсник в играх уже стоял на земле и скалился на двух оставшихся рырхов, вдруг замерших на месте. Воин отбросил в их сторону тело вожака:

— Жрите.

Звери обнюхали мертвого рырха и накинулись на того, кто только что вел их к добыче. Крепкие зубы сомкнулись на еще теплой плоти, и снег обагрился кровью. Зажав рот ладонью, я отвернулась, ощутив, как к горлу подступила тошнота — зрелище было мерзким. И пока я боролась со спазмом, ко мне подскочил турым. Он лизнул меня в щеку и исчез. Я попыталась встать на ноги, но они так дрожали, что я снова повалилась в снег. И тогда мои плечи сжали сильные руки.

— Ашити, — позвал Танияр. Судорожно всхлипнув, я обернулась, и он поставил меня на ноги. — Они больше не кинутся. Испугалась?

Кивнув, я вцепилась дрожащими пальцами ему в плечи и спрятала лицо на груди. Воин был в одной рубахе. Явно торопился. И нож был тем, которым он строгал чурку. Выходит, сразу бросился на помощь. Я подняла голову и с благодарностью взглянула на своего защитника и спасителя.

— Идем, — неожиданно мягко произнес он.

— Х… хорошо, — и голос мой подрагивал после пережитого испуга. Однако сразу с места я не сдвинулась. Беспокойно оглянулась и позвала: — Уруш…

Турым заворчал впереди. Я повернула голову на звук и увидела зверя, сидевшего у ног шаманки. Она стояла неподалеку и смотрела на рырхов. Взгляд Ашит был задумчивым, но не тревоги, ни удивления, что хищники подобрались так близко к ее жилью, в глазах моей матери не было. Что-то пробормотав себе под нос, она развернулась и направилась к двери, мы с Танияром последовали на ней.

Воин поддерживал меня, приобняв за плечи, и я была ему благодарна и за это тоже. Пережитый ужас только начинал отпускать, и идти на подрагивающих ногах было сложно. Разум еще находился в прострации, однако осознание того, что меня едва не растерзали три голодных зверя, постепенно становилось всё отчетливой. Перед внутренним взором стояла картина того, как рырхи рвут тело своего вожака, и от мысли, что на его месте могла быть я, что их зубы вонзались бы в мое тело, отчаянно зажмурилась и замотала головой, отгоняя жуткое видение.

— Мама, — всхлипнула я и повалилась на Танияра, более не в силах удерживать себя на ногах. Он подхватил меня и отпустил с рук только тогда, когда усадил в деревянное кресло у очага.

А дальше была истерика. Меня теперь трясло всем телом, и прерывистые всхлипы вскоре перешли в надрывное рыдание. Не знаю, что я переживала в прошлом, но, кажется, настолько животный ужас испытала впервые. Воин присел на корточки рядом. Он не утешал, наверное, просто не умел этого делать, а может, не считал нужным. И не был растерян — женские слезы не могли привести в смятение сильного мужчину. Просто оставался рядом и ждал, когда возьму себя в руки. А потом подошла Ашит, она протянула стакан с отваром, но я его не увидела, слишком занятая своими переживаниями. Снадобье забрал Танияр.

— Ашити! — неожиданно гаркнул он, и я, перестав рыдать, захлопала мокрыми ресницами. Воин протянул мне стакан: — Пей.

Кивнув, я забрала стакан, но больше из-за оторопи после вскрика, чем от послушания. Однако руки всё еще тряслись, и выпить отвар я смогла только после того, как Танияр забрал стакан и сам поднес его к моим губам. Сделав несколько глотков, я закашлялась и отодвинула руку воина. После снова всхлипнула и… так и не заплакала больше. Снадобье действовало быстро, и вскоре я сидела, отупело глядя перед собой, однако и это состояние прошло всего через несколько минут — я совершенно успокоилась.

— Спасибо, — сказала я сразу и шаманке и воину.

Ничего не ответив, Танияр отошел от меня. Для него инцидент был исчерпан. Воин отставил стакан на стол и после этого направился к скамейке, на которой осталась лежать его чурка. Впрочем, продолжить свое занятие сразу не смог — нож остался в горле убитого хищника. Раненый, не спрашивая разрешения, подошел к полке, где лежали другие ножи шаманки, выбрал нужный ему и вернулся назад, не услышав ни слов возмущения, ни раздражения. Для него и Ашит подобное было обычным делом. «Гость может взять всё, что пожелает, — как-то говорила мне шаманка, — если он пожелает то, что ему не готовы дать, хозяин скажет об этом. Если гость станет настаивать, его выгонят». Разумеется, нож не входил в число запретов. И воин продолжил строгать чурку.

Я перевела взгляд на мать. Ашит надевала свою шубу. Она полуобернулась, бросила на меня взгляд и вышла из дома. Я недоуменно пожала плечами, но тут же вскочила на ноги и воскликнула:

— Рырхи! — воин посмотрел на меня. — Танияр, там же рырхи! Мама пошла одна, если они нападут…

— Нет, — отрицательно покачал головой мужчина. — Никто не тронет шамана, даже голодный рырх. Сила Отца защищает. Зверье ее чует. — Он отложил чурку и нож и бросил взгляд в окно. — Не понимаю, почему они пришли. Дом шамана стоит на священной земле, рырхи не переходят границу. — Танияр опять обернулся ко мне. — Почему ты спрашиваешь? Разве не знаешь?

— Знаю, — соврала я. — Просто опасаюсь за мать.

Чтобы прекратить этот разговор, я поднялась с кресла и постаралась вообще не смотреть на воина, не желая провоцировать на новые неудобные вопросы. Повесив шубу, я ушла в лихур, где стояло ведро с холодной водой. Там ополоснула горящее от слез лицо, распрямилась и застыла, глядя перед собой. Истерика уступила место стыду…

— Дитя мое, благородная дама должна быть изящна даже в слезах. Недопустимы эти вульгарные всхлипы и икота. Подобное можно позволить себе только где-нибудь в лесу, когда вокруг одни дикие звери. Они хотя бы никому не выдадут вашей слабости и невоспитанности. Но вы вряд ли будете мчаться в лес каждый раз, когда захочется разрыдаться. Потому учитесь плакать изящно. Лицо может исказить страдание, но кривить рот и издавать эти ужасные звуки вроде «ыхы» и «а-а» недопустимо!..

— Тьфу, — в сердцах произнесла я и отмахнулась от нравоучительного воспоминания.

Мотнув головой, я отогнала размышления, готовые накинуться на меня. Не хочу. Не хочу опять строить предположений. Воспоминания приходят, и это уже хорошо. Права Ашит, нужно просто жить, а прошлое однажды сложится из обрывков в единое целое. Плевать на то, что я делала там, нужно думать о том, что буду делать здесь. А это уже решено — учиться, набираться знаний и привыкать к новому дому, остальное приложится. И я, наконец, покинула лихур.

Ашит еще не вернулась, мы с Танияром были по-прежнему одни, если, конечно, не считать Уруша, но он был занят костью, потому остальной мир для него сейчас не существовал. Я подошла к двери, приоткрыла ее и выглянула на улицу, шаманки не было видно. Ощутив тревогу, я шагнула за порог, но быстро замерзла и вернулась в теплое нутро дома, уже ставшего родным.

Чтобы отвлечь себя от тревожных мыслей, я подошла к очагу. Присев перед ним, подкинула поленце и постаралась занять голову чем-нибудь, хотя бы последним поучительным воспоминанием или уроками танцев, но тревога, поселившаяся во мне после того, как ушла шаманка, только укрепилась, и ни о чем ином думать уже не получалось.

Перед внутренним взором стояла картина, где три рырха поднимаются из-под снега. А что если эта троица не была единственной, что если там еще остались хищники? И что может сделать против них одна старая женщина, пусть и наделенная недюжинной силой? Вдруг именно в эту минуту звери рвут тело моей названной матери?!

— Нет, — зажмурившись, что есть силы, я мотнула головой и больше не могла усидеть на месте.

Вскочив, я порывисто обернулась, уже намереваясь бежать на улицу, но застыла, так не сделав и шага. Танияр стоял передо мной. Бесшумный, будто тень, воин успел приблизиться, а я не услышала ни звука. От неожиданности я не нашлась, что сказать. Впрочем, воин, придержавший меня, когда я едва не налетела на него, отстранился. Выдохнув, я передернула плечами, стряхнув оцепенение и оторопь, и отошла к окну.

— Ашити, — позвал меня Танияр.

— Что? — отозвалась я несколько недружелюбно, но виной тому было вернувшееся волнение за шаманку и последствия неловкости от столкновения.

— Расскажи о себе.

Я обернулась и устремила на воина чуть удивленный взгляд. Он держал в руках стакан с отваром из ягод, который Ашит готовила для утоления жажды. Выходит, он не подкрадывался, это я налетела на раненого, когда он направлялся за напитком, чтобы промочить горло. Снова отвернувшись к окну, я скрыла усмешку, а затем и улыбнулась, ощутив облегчение, потому что к дому шла моя мать.

— Кто ты, Ашити? — снова спросил меня Танияр. — Откуда появилась? Почему никто из нас не слышал о тебе? Кто твои родители? Из какого тагана? Твои волосы белого цвета, но таких глаз нет ни у кого, кто живет в этих землях.

— Как много вопросов, — отозвалась я и опять посмотрела на воина. — Я — Ашити, дочь шаманки Ашит, и, как и ты, — дитя Белого Духа.

— Это мне известно, но откуда ты пришла?

В это мгновение открылась дверь, и Ашит шагнула в дом. Танияр, оставив меня в покое, устремил взор на шаманку.

— Почему они пришли, вещая? — спросил раненый.

— Кто ж их знает? — ворчливо ответила женщина. — Если бы рырхи могли говорить, то рассказали бы об этом. Что-то пригнало их, — она пожала плечами. — Больше не придут. Отвадила я зверье.

— Ты уже не юна, вещая. Я заберу вас с собой…

— Что еще придумаешь? — фыркнула Ашит. — Кто я, по-твоему? Старуха Сурхэм? Здесь моя земля, здесь силен голос Отца. — Она посмотрела на стол и произнесла: — Ты не выпил снадобье, Танияр.

— Позже, вещая, — ответил воин.

— Сейчас, — приказала шаманка. — Или ты лучше меня знаешь, как исцелить тебя? Тогда можешь уйти, в моем доме двух шаманов быть не может.

Танияр ожег ее взглядом, но все-таки ответил:

— Ты — шаман, вещая. Я лишь сын Белого Духа. — После взял стакан со снадобьем и выпил почти залпом, так и не поморщившись. А когда отставил стакан, глаза его на мгновение прикрылись, и Танияр произнес с нескрываемой укоризной: — Так и знал. Ну… вещая.

Он едва успел перебраться к своей лежанке. Лег и, еще раз бросив на мою мать суровый взгляд, мгновенно уснул. Ашит хмыкнула:

— Нашел, с кем спорить. — И добавила с иронией: — Килим.

— Кто это — килим? — спросила я.

— Зверь, — ответила шаманка. — Упрямей него не найдешь. Да ты его видела. Тот, что кусал тебя в пещере. Только охо и боится, но всегда идет в его логово. Что охо не сожрал, килим доест. Тебя бы охо всю съел, уж больно дохлая, — серьезно закончила Ашит и вдруг рассмеялась.

— Ну, вещая, — повторила я с интонацией поверженного воина, а затем легко рассмеялась в ответ.

Глава 6

Бежит река, течет вода,

Катится вода по серым камням.

Звенит река, поет вода,

А слова ее ветер слушает.

Отнесет он их в даль далекую,

Где нет реки, но стоит гора.

Голова горы от снегов бела…

Ашит сноровисто скользила по дому, напевая песню о мудрой горе, которая знала про всё на свете, потом что дружила с ветром. Он летал по свету и возвращался к горе, чтобы поделиться новостями. И никто на свете не знал столько, сколько знала гора. Даже ветер знал меньше, потому что не видел того, что происходило у подножия горы в его отсутствие.

Это даже не было песней, скорей, напевным сказанием. О рифме шаманка явно никогда не слышала, так что, наверное, это было всем сразу: и песней, и сказанием.

И пришел к горе охотник Каюм.

Ты скажи, мне гора, что бывает,

Когда я глаза закрываю и слепну на миг…

Я почти не слушала слов, потому что уже знала эту историю, но вскоре мычала себе под нос незамысловатый мотивчик. По сути, песня была монотонная и однообразная, но чем-то мне нравилась. Может, просто попался хороший исполнитель. У Ашит ее песенные сказания получались интересными. Как-то она подходила этим песням, ну или они ей. В общем, гармония имела место.

И пока шаманка готовила свои целебные варева, я занималась собственным делом. Да-да, теперь и у меня появилось занятие. Я готовилась к первому посещению человеческого поселения. И для этого я шила головной убор ученика и подручного шамана — кулуз. Он должен был защитить меня от любопытных глаз. Этот убор носили до обращения, пока тело не покроют знаки Белого Духа. И заглядывать под кулуз было строго запрещено, потому что выбор всё еще оставался не сделан.

Уже готовы были стройные ряды башит — подвески, состоявшие из красных и белых бусин, и теперь я крепила их к кожаной полоске, которая надевалась на голову, и ее концы связывались шнуровкой. На этой полоске уже был нашит узор из маленьких бусин и бляшек, напоминавших монеты.

Признаться, мне было сложно представить, как я буду глядеть на мир сквозь эту занавесь из длинных рядов башит. Наверное, это должно быть раздражающе. При ходьбе они должны мотаться перед глазами, беспрестанно стукаясь друг об друга. Впрочем, узорами и нитками с бусинами мой головной убор не заканчивался. Еще имелись два хвоста, но с их хозяевами мне пока не довелось познакомиться только в рассказах матери. Я по этому поводу не огорчалась. Мне хватило и рырхов.

Кстати, эти твари к нашему дому пока больше не приближались. Я тоже, как и Танияр, спрашивала у Ашит, почему они пришли? Но ее ответ был лаконичен и предсказуем:

— На всё воля Белого Духа.

— А если опять придут? Танияра рядом уже нет, спасти нас некому.

— Не придут, — отмахнулась шаманка.

— Почему?

— На всё воля Белого Духа, — вот и поговорили.

Да, наш пациент покинул нас еще десять дней назад. На следующий день после нападения рырхов, когда утром воин открыл глаза, шаманка осмотрела его раны и удовлетворенно покивала — от них остались лишь шрамы.

— Хвала Отцу, ты можешь вернуться к брату, — сказала Ашит.

Танияр надел рубаху и кивнул, принимая ее слова. После прошел к столу, который я как раз закончила накрывать и, усевшись, посмотрел на меня.

— Доброго утра, Танияр, — улыбнулась я.

— И тебе милости Отца, Ашити, — сказал он, и я поспешила отойти от стола, пока воин не вспомнил, что так и не получил ответов на свои вопросы. Однако Танияр о допросе не вспомнил. Он обернулся к шаманке и произнес: — Вещая, я снова предлагаю тебе и твоей дочери свою защиту. Я прошу вас поехать со мной в таган моего брата.

Я перевела взгляд с гостя на мать, ожидая, что она ответит.

— Нет, — ответ шаманки был кратким.

— И в наших землях есть заповедные места, где ты сможешь жить, — продолжил Танияр. — Но там мы сможем прийти тебе на помощь…

— Танияр, сын Вазама, — надменно оборвала его шаманка, — не мнишь ты себя выше Белого Духа?

— Ты знаешь, что нет, — спокойно ответил воин.

— Тогда ты знаешь, что не дашь мне большей защиты, чем Отец.

— Но Ашити — не шаман, — возразил Танияр. — Если бы я не бросился ее искать, как только заревел турым, ты бы нашла ее обглоданное тело.

Меня передернуло от его слов, и я снова посмотрела на Ашит, но шаманка не собиралась сдаваться — это я видела по ее упрямому взгляду.

— Нет, — снова повторила моя мать. — Здесь Ашити защищена лучше, чем в тагане. Мы останемся тут. Разговор окончен. Ешь. Скоро за тобой приедут.

— И все-таки подумай, вещая.

Они отвернулись друг от друга, и я услышала, как воин и шаманка одновременно произнесли себе под нос:

— Килим. — Теперь я поспешила отвернуться, чтобы скрыть смешок.

А вскоре после завтрака прибыли пятеро всадников на тех мохнатых верховых животных, которых Ашит назвала рохами. Шестой послушно шел за ними без всякой привязи. Я наблюдала за приближением всадников из окна. И чтобы разглядеть их лучше, я привстала со скамейки и почти прижалась к окошку.

— Ашити, отойди, — прозвучало почти одновременно. Я обернулась, с удивлением посмотрела сначала на строгую мать, после на не менее строгого Танияра. Вы поглядите, какое удивительное единение у вечных спорщиков! Пожав плечами, отошла от окна. Им видней.

Воин вышел из дома раньше, чем его сопровождение приблизилось. Он встретил их, забрал мешки у одного из мужчин, а потом вернулся назад. Это оказались дары от его брата — Архама — свежее мясо и горшки с солениями. В этом суровом мире съестные припасы ценились выше золота, зимой так уж точно. Поставив на стол мешки, Танияр склонил голову перед Ашит, затем посмотрел на меня и, кивнув, ушел уже совсем.

Признаться, я даже ощутила грусть. Всего за несколько дней я успела привыкнуть к беловолосому мужчине с синими глазами. Его молчаливая основательность и внутренняя сила чем-то напомнили мне несокрушимую крепость, за стенами которой можно было чувствовать себя в безопасности. Однако мне было, чем занять свою голову, и потому мысли о Танияре терзали меня недолго.

Шаманка продолжала обучать меня. Я внимательно слушала про травы, запоминала их названия и назначение. Оказалось, что учиться мне нравится, и я с удовольствием впитываю новые для себя знания.

— Ирхыз только на полную луну собирай, — говорила мне мать, держа в руке сухую веточку с широким листом. — Как только цветы появятся, смотри на небо. Раньше сорвешь, силы не будет. Позже — толку, больше вреда. А если всё верно сделаешь, от морозной хвори, что дитя, что взрослого исцелишь. Жар снимет, сон добрый даст. Запомнила?

Если бы она вываливала на меня все свои знания о травах разом, я бы не запомнила ничего. Однако Ашит была мудрой и учить умела. Показав два-три вида травы, она прекращала говорить о сборах, давая мне возможность рассмотреть и повторить всё, что она рассказала. Шаманка слушала, поправляла и хвалила меня. Это было приятно.

После травоведения, как я сама назвала наши уроки, мы переходили к следующему. Мама учила, где нажать, а где погладить, чтобы унять боль. Она называла это «лечить руками», а у меня всплыло в голове слово «массаж». Но как не назови, а знания были полезными. Ашит даже дала мне себя на растерзание, указав на поясницу.

— Ноет, — сказала она. — Лечи.

Скажу честно, мне было страшно. И пока я осторожно нажимала на спину матери дрожавшими от волнения пальцами, она вывернулась и с ехидством спросила:

— Хочешь упрямством взять? Будешь гладить, пока само не пройдет? Или руки слишком нежные? Так сейчас найду дело, сильней воина станешь.

— Красота женщины не в силе, но в ее изяществе и хрупкости, — наставительно произнесла я, вдруг вспомнив очередной изречение кого-то из прошлого.

— Так с тебя красивой только пыль смахивать, — усмехнулась шаманка и велела: — Делай, как учила.

Когда я закончила, Ашит поднялась с лавки, покривилась, держась на спину, а потом улыбнулась:

— Легче стало. Постаралась, дочка.

— А чего кривишься?

— Так не девушка юная с лавки-то прыгать. Прошла спина.

Вот так и проходили наши дни. А еще я шила кулуз. Рукоделие, как выяснилось в процессе, я любила меньше учебы. Оно меня раздражало. К тому же, нашивая бусины и пластины на кожаную полоску, я исколола пальцы. Бранилась себе под нос, сыпля ругательствами на родном языке, но продолжала работать, потому что Ашит ответила на мой вопрос о том, когда же мы поедем к людям:

— Как дошьешь кулуз, так и начнем собираться.

— Я его уже почти дошила.

Шаманка посмотрела на меня и улыбнулась:

— Значит, скоро и пойдем. Агыль недолго уж ждать осталось.

— Агыль? Кто такой Агыль, мама?

— Как закончишь кулуз, так и узнаешь, — лукаво ответила шаманка. — Не томи Агыль.

И вот что пришло мне в голову — все-таки странная вещь память. Бранные слова я помнила отлично, хоть и точно знала, что не пользовалась ими раньше. А кто я и что со мной произошло — нет. Несправедливо! Однако факт остается фактом, ругалась я, как какой-нибудь пьянчужка, пока ранила себе пальцы, но даже имя, данное мне от рождения, оставалось скрыто пеленой забвения.

А к ночи я закончила свою работу. Но это не было единственным предметом одеяний ученика шамана. Еще полагался бесформенный красный балахон. Но тут мне повезло. У Ашит осталось ее платье со времен обучения. Ростом она была немногим ниже меня, потому балахон оказался чуть выше щиколотки, но ноги скрывали меховые сапоги, так что покров тайны не был открыт.

Да и рукава… Белый Дух! Они были длинным, с прорезью для ладони, которую скрывал кусок материи, нашитый сверху. Представив, как я буду ходить с завесой из висюлек на лице и в платье, в котором должна запутаться в первые же несколько минут, признаться, меня захлестнули сомнения, что такой наряд вообще предназначен для ношения.

— Не убирай кулуз, Ашити, — велела мать, когда я сложила в опустевшую миску свой головной убор и собралась унести ее. — Так быстрей его надеть.

— О чем ты говоришь, мама? — спросила я, опустив миску на стол.

— За нами уже спешат, — ответила шаманка, глядя в белую пелену, взметнувшуюся за окном. — Орсун не справится.

— А это кто? — нахмурилась я.

— Знахарка, — Ашит направилась к сундуку. Оттуда она достала свои ритуальные одеяния, мое платье и кинула его мне. — Одевайся сейчас. Потом будет поздно. Будешь мне помогать.

Уже скинув меховой жилет, я подняла на нее взгляд:

— Что мне нужно делать?

— Что скажу, то и сделаешь. Но главное, ты будешь учиться.

— Чему? — спросила я с любопытством.

— Как принять дитя, — ответила шаманка, и я поперхнулась.

— Что? — опешила я.

— Ты хочешь посмотреть, как живут наши люди, — сказала Ашит. — Я не хожу в поселения без дела. Или ты остаешься, или идешь, как мой ученик. Иначе быть не может.

— Белый Дух, — гулко сглотнула я.

Рвение мое значительно снизилось, да и любопытство тоже, как и желание ехать к людям в поселение. Я даже с тайной тоской взглянула на свою лежанку, вспомнив ее удобство. Это было восхитительно — лежать и слушать вой ветра… Однако повела плечами, стряхнув оторопь и, решительно поджав губы, продолжила переодеваться.

Вскоре мою повседневную одежду, кроме штанов, сменило ученическое платье. Я просунула руки в прорези, поплевалась ядом и пришла к выводу, что работать руками рукава мне не мешают. Прорезь была ближе к кончикам пальцев, и они легко скользнули наружу, тут же попав под защиту ткани, нашитой сверху. Рукава не натянулись, и свисающая их часть оказалась даже незаметной. В общем, к платью я отнеслась милостиво.

Следом я накрыла голову красным покровом, легшим на лоб странноватым утолщением, назначения которого я сразу не поняла. Но когда надела кулуз, он лег поверх утолщения, и башит свободно повисли над лицом, скрыв его плотной завесою. Завязки кулуза затянула шаманка, закончив с собственным одеянием. Я покрутила головой, фыркнула на перестук бусин, однако признала еще одну вещь — смотреть сквозь узкие щелочки было не так уж и сложно. Хотелось, конечно, отвести их в сторону, но этого я не стала делать — нужно было привыкнуть к новому видению мира.

— Наклонись, — велела Ашит.

Я послушно склонила голову, и она надела мне на шею ожерелье, собранное из тех же бусин, звериных зубов и бляшек, с похожей чеканкой, как на кулузе. Покров шаманка расправлять не стала, так и оставив его прижатым ожерельем, а я не спорила, понимая, что она лучше меня знает, как должен быть одет ученик.

— Может, скажешь, что мне делать? — спросила я.

— Слушать и подавать, что велю, — ответила шаманка. — Надевай шубу, они уже близко.

— Хорошо, мама, — согласилась я и вдруг ощутила сильнейшее волнение.

И это даже было хорошо, что я не должна разговаривать. Этакое безмолвное никто за спиной шамана. Просто замечательно! Если бы мне довелось разговаривать, мой голос бы, наверное, подрагивал. И, протяжно выдохнув, я взяла у матери мешок, который она мне протянула. В ее руках остались только собственное достоинство и надменность, в одно мгновение застывшее на добродушном лице Ашит. Я приосанилась за ее спиной. Шаман и ученик — это вам не с турымом в снегу валяться. Мы — сила! Ух!

И в то же мгновение в дверь постучали. Никто не ждал позволения войти — свет в окнах уже был приглашением. И когда на порог шагнул мужчина в шубе с длинным мехом, я невольно затаила дыхание, почему-то ожидая увидеть воина, хорошо знакомого мне. Однако это был не Танияр. Совсем незнакомый мужчина с широкоскулым лицом глядел на Ашит, и в глазах его читалась мольба и упрямство, словно он был готов утащить шаманку силой, если она вздумает отказать. Но моя мать не отказала.

— Идем, — сказала она и шагнула к дверному проему, который полностью заслонила фигура визитера. Он гулко сглотнул, кажется, только сейчас расслабившись, и Ашит сурово произнесла: — Что стоишь, Ильд? Или пришел спрятаться в моем доме, пока твоя жена борется за себя и сына?

— Сын? — хрипло спросил Ильд.

— Никто, — сухо ответила шаманка. — Если не отойдешь с дороги.

И мужчина очнулся. Он развернулся и первым вышел туда, где бушевала метель. На меня он, кажется, совсем не обратил внимания, словно я была лишь тенью матери, а не новым для него человеком. Хотя… так оно и было. Ученик — это тень шамана, без лика и голоса.

— Идем, — это уже относилось ко мне, и я поспешила за Ашит.

Уруш даже не поднял головы, когда мы выходили, лишь перевернулся на спину и блаженно заскрипел. Турыму было хорошо, а вот мне не очень. Стоило шагнуть за порог, как порыв ветра взметнул все башит разом, застучал ими друг об друга и швырнул мне в лицо колючий снег. Ледяной воздух мгновенно сковал легкие, и, наверное, остаться бы мне лежать в сугробе, сбитой с ног яростью Белого Духа, ослепленной и обездвиженной, но крепкая рука древней старухи ухватила меня за запястье. Она потащила меня за собой к возку, который ожидал нас всего через несколько шагов.

Разглядеть его я не смогла бы, даже если бы мои глаза вылезли из орбит, — мешал проклятый снег и не менее проклятые башит, мотавшиеся из стороны в сторону, словно взбесившиеся змеи. Они лупили меня по лицу, по макушке, по шее, и весь мой путь в несколько шагов был овеян бранью и борьбой с собственным кулузом. Так что про возок я узнала только тогда, когда Ашит, схватив меня за шиворот, втолкнула в него, будто котенка.

Я еще какое-то время отфыркивалась, пока шаманка не толкнула меня кулаком в плечо. После этого я обернулась в ее сторону, но не увидела в кромешной темноте возка. Недовольство матери было понятно, я нарушала правила. Впрочем, голоса тени за воем ветра не было слышно, однако тычок был необходим — я опомнилась и прикусила язык.

А после этого ощупала пространство вокруг себя, так я поняла, что возок совсем небольшой. Ашит сидела впритык ко мне, а упиралась плечом в стенку коробки, в которой мы находились. Или ящика, что будет ближе к истине. Спереди нас закрывал полог, и, похоже, он был закреплен, потому что ветер шевелил ткань, бился в нее, но внутрь прорывался лишь сквозняком. Хотя и этого хватило, чтобы прижаться к шаманке еще сильней.

И все-таки любопытство проснулось, как только бешеный стук сердца унялся и дыхание выровнялось. Стены возка внушили чувство безопасности, а это пробудило желание подглядеть в щелочку. Однако, стоило мне податься вперед, как Ашит одернула меня.

— Сиди, — велела она.

Фыркнув, я застыла, больше не проявляя любопытства. Оно никуда не делось, но было оставлено до поры, когда мы выберемся наружу. Так мы и ехали весь путь: в тишине и почти не шевелясь. Не могу сказать, сколько времени заняла дорога, мне казалось, что мы ехали целую вечность. Даже думала, что когда сани остановятся, метель уже стихнет и забрезжит рассвет. Ошиблась.

Я начала клевать носом, а после и вовсе задремала под монотонный вой за стенами возка, потому пропустила момент, когда движение прекратилось, и вздрогнула, ощутив толчок в плечо. Открыв глаза, я услышала вой метели, и он был столь же силен, как и в начале пути. Полог откинулся, тут же впустив в нашу темноту ледяной ветер и снег, и Ильд прокричал:

— Вещая, приехали!

Мать первой выбралась из возка, я последовала за ней, но в этот раз прижала россыпь башит ладонью к шее. Так оказалось намного удобней. Они больше не извивались и не лупили меня по лицу, даже дышать, кажется, было легче, чем у дома шаманки. Впрочем, здесь метель и вправду была потише. Она бушевала, но не ревела с таким остервенением. Должно быть, причиной тому были дома, стоявшие преградой на пути ветра.

Дверь дома, открывшаяся нам на встречу, стала спасительным маяком и тем пламенем, на который летят мотыльки. И я была таким мотыльком. Мне невозможно сильно хотелось оказаться подле огня и протянуть к нему свои крылышки. Но позволить себе такой вольности я не могла, сейчас писалась моя будущая жизнь среди этого народа, потому опозорить себя невоздержанностью было недопустимой роскошью. В дом я входила за шаманкой, с той же надменностью и степенностью, правда, за кулузом их совсем не было видно.

И сразу нас окутал жар пылающего очага, а еще был запах — тянуло горящим деревом, жженой травой и немного потом. Сразу стало нестерпимо душно и захотелось поскорей избавиться от шубы, а лучше от всей одежды разом. Однако сделать это было невозможно, даже намекнуть, чтобы ненадолго открыли дверь и изгнали жар из дома — тоже. От меня требовалось стоять и ждать, что скажет Ашит.

Шаманка прошла к широкой лежанке, на которой лежала женщина, чье лицо лоснилось от пота. Ее белые волосы слиплись в неопрятные сосульки, губы кривились, и глаза покраснели, словно их изнутри заполнила кровь. Жуткие глаза, жуткая женщина… Но кроме оторопи я ощутила жалость. Она страдала.

Мой взгляд скользнул с лица Агыль на ее объемный живот, на котором собрался складками задранный подол рубахи. Женщина судорожно комкала сероватую ткань. Ее обнаженные ноги были разведены в стороны, и мне вдруг подумалось, что удовольствие и расплата за него приходят в одной и той же позе… Мысль была неуместной и пошлой, однако вызвала нервный смешок, который мне удалось подавить.

Рядом с лежанкой стояла пожилая женщина. На ее голове была надета матерчатая шапочка, похожая на перевернутую миску. Волос из-под шапки совсем не было видно. Название этого головного убора я вспомнить так и не смогла. От духоты уже начало подташнивать, а раздеться пока никто не предложил. Ашит еще оставалась в шубе, и я вместе с ней. Если честно, я чувствовала себя глупо. Даже порадовалась кулузу, за которым могла скрыть досаду и недовольство.

— Подойди, — не обернувшись, махнула рукой шаманка.

Я приблизилась, стараясь не смотреть на лежанку и на женщину, кривившуюся на ней. Мать скинула мне на руки шубу и велела:

— Готовься.

Нас ждал очередной ритуал, но я совершенно не представляла, что мне придется делать. Голова плыла от жары, мешая соображать. Я обернулась, держа шубу шаманки, и тут же увидела за своей спиной хозяина дома. Ильд протянул руки, и я с облегчением отдала ему верхнюю одежду: сначала Ашит, затем и свою. После выдохнула с облегчением и опять взяла в руку мешок, который мы привезли с собой.

— Орсун, накрой пол, — снова заговорила шаманка, надев свой головной убор. — Ильд, положишь туда жену.

Знахарка, послушно кивнув, поспешила к лавке, на которой лежало свернутое покрывало, сшитое из шкур. Ильд сдвинул всё лишнее, освобождая место, и Орсун споро расстелила покрывало на полу. Еще одна женщина, которую я не заметила сразу, шагнула из тени, откуда всё это время смотрела на нас. Она достала чистую простынь, такую же серую, как сорочка Агыль, покрыла ею шкуры, и Ильд перенес жену.

— Теперь уйдите, — велела Ашит.

Ильд и женщина послушно покинули нас. Они скрылись за полотняной занавесью, больше не мешая шаманке. Я проводила их взглядом, но больше смотрела на женщину. Судя по возрасту, она была матерью одного из супругов, но чьей, сейчас вникать не стала. Я посмотрела на Орсун, однако знахарка только отошла в сторону, а моя мать ее не гнала. Значит, она тоже нужна — поняла я.

— Разложи на столе, — теперь приказ относился ко мне.

Сообразив, что мать велит подготовить то, что мы принесли, я направилась к столу. Опустевший мешок я положила на лавку и теперь смотрела на то, что мы взяли. Передо мной стояли три деревянные фигурки. В них не было изящества — просто грубовато вырезанные человечки. Их явно делали даже не год назад. Мне подумалось, что они сменили уже не одного хозяина. Быть может, были старше самой Ашит.

Одной из фигурок была женщина с большим животом. Она сидела, скрестив короткие ножки, чьи ступни едва выглядывали из-под объемного чрева. Женщина накрыла его руками такими же короткими, как и ноги. А вот голова ее была почти такой же большой, как и живот. Непропорциональное и не особо приятное создание. Но когда Ашит взяла его и поставила в голове Агыль, Орсун почтительно поклонилась фигурке, и я осознала, кто это. Дух, покровительница женщин — Илсым.

Ашит описывала ее прекрасной, как летнее утро, но неизвестный резчик по дереву явно имел свои взгляды на красоту. Единственное, что не расходилось со словами шаманки — это вечная беременность Илсым. По рассказам моей матери, этот Дух-женщина рожала всё, что видит взгляд: деревья, траву, облака, реки… Совершенно сумасшедшее верование, но я его приняла, раз приняла и свой новый дом. Помимо этого, она была сестрой Белого Духа, а высмеивать родню своего покровителя было бы дикой неблагодарностью. Потому я преисполнилась трепета и благоговения перед Илсым.

Впрочем, рожала она не только природу, но и детей. Отца у них не было, по крайней мере, о нем Ашит не сказала. Вроде как сама решила, сама родила и отправила беречь другие свои создания. Ее детьми были менее значительные в своей грандиозности духи. Один приглядывал за растениями, другой за животными, третий за реками, ну и так далее.

Что до людей, то тут легенда не оставила пробелов. Первого человека Белый Дух слепил из снега, а чтобы он наполнился жизнью… правильно, его выносила Илсым. И это не было кровосмешением. Кстати, первой была женщина. Но, в отличие от Богини, она не смогла самостоятельно продолжить человеческий род, и тогда Белый Дух слепил мужчину, а его сестра дала ему жизнь. Эту легенду я тоже приняла безропотно. Из снега, так из снега. Зато понятно, почему все дети Белого Духа беловолосы и светлокожи.

Но вернемся к ритуалу. Вторая фигурка была мужской. Его руки были пусты: ни оружия, ни предметов обихода. Только на плече можно было угадать в странном наросте птицу. И это подсказало, что я вижу Духа, повелевающего сменой дня и ночи — Нушмала. На его плече сидел арзи — остроглазый гонец и мудрый помощник. Об этих птицах Ашит мне тоже рассказывала. На время зимних холодов арзи перебирались за Каменную стену — скалистую гряду, где не выли такие суровые ветра, и, по словам шаманки, правил младший брат Белого Духа — Илгиз, но о нем не стоило говорить в темноте. Эту статуэтку мать поставила по левую руку от Агыль.

Третьей фигуркой оказалось нечто жутковатое и недружелюбное с виду. Лицо его казалось месивом. Это был Дух добрых снов — Увтын. Он был уродлив до безобразия, но лишь потому, что должен был стать страшней ночного кошмара. Только так можно было отогнать ужас недобрых сновидений. Увтын, добрейший из всех Духов, имел самую жуткую наружность и светлую душу. Когда Ашит мне рассказала про него и предложила поставить в изголовье, я отказалась. Статуэтку мать тогда не показала, но мне хватило ее рассказов. И сейчас я его легко узнала. Увтын встал по правую руку от женщины, продолжавшей стонать и кривиться от боли.

Следующим шаманка взяла небольшой, но туго набитый мешочек. В нем оказалась трава. Какая, я не поняла, потому что она была перетерта почти в труху. Бормоча себе под нос, Ашит неспешно шагала вдоль подстилки Агыль, по пути рассыпая траву, и когда она закончила, роженица оказалась внутри круга.

Последним предметом из мешка была глиняная лампа, наполненная пахучим маслом. И поработать с ней пришлось уже мне, когда шаманка велела:

— Зажги.

Я отошла к очагу, зажгла лучину от огня, а после и фитилек лампы. И сразу же ее плотный запах пополз по дому. Он не был неприятным, просто въедливым, но скрыл под собой все остальные запахи. И это было даже неплохо.

— Дай, — Ашит протянула руку, и я отдала ей лампу.

Больше приказов не было, и я осталась стоять в стороне, наблюдая за тем, что делает мать. Шаманка опустилась на колени между ног Агыль. Продолжая что-то бормотать на древнем языке, Ашит водила лампой над животом женщины. Голос матери то набирал силу, то вновь превращался в едва слышное монотонное бормотание. А потом она встала, вознесла над головой сосуд и начала раскачиваться из стороны в сторону. Кажется, теперь она пела, но не могу сказать точно, просто звучание вдруг стало напевным.

Я перевела взгляд с матери на Агыль и увидела, что лицо ее больше не скривлено, словно на женщину снизошло успокоение. Она задышала ровней, даже немного расслабилась. Похоже, боль, терзавшая ее, уходила, подвластная воле шаманки. А потом Ашит обошла женщину, опустила лампу к травяному крошеву, и я охнула, потому что трава загорелась. Однако никто не спешил ее тушить, только Орсун сделала шаг ближе.

Шаманка распрямилась и протянула руку в мою сторону. Поняв, чего от меня ждут, я поднесла матери хот и било, как называлась короткая палка. Ашит отдала мне лампу, и я снова отошла, не зная, что делать дальше. Но мать на меня внимания уже не обращала. Она подняла над головой хот и пошла по кругу, следуя за язычком пламени на полу. Бум… Бум… Уже привычно глухие удары понеслись по дому. Я прикрыла глаза и медленно выдохнула, слушая звук хота. Мне вдруг подумалось, что если я смогу, как и в ночь спасения Танияра, войти в обряд, то увижу Белого Духа. Смогу еще мгновение полюбоваться идеальными чертами благородного лица.

Удивительно, но его облик не будил во мне влечения, только чистый и искренний восторг. Преклонение и трепет — вот, что я чувствовала. И мне вновь хотелось заглянуть ему в глаза, быть может, услышать свое имя из его уст, понять, что Он всегда рядом… Но не вышло. Я просто слушала глухие удары, голос шаманки и вновь появившиеся стоны Агыль. В транс я так и не впала.

Открыв глаза, я увидела, что лицо женщины вновь исказилось. Удары в хот участились. Шаманка теперь не просто расхаживала. Ее движения напоминали своеобразный танец, сплетенный из раскачиваний, кружения и наклонов. И всё это она совершала, не останавливая своего хождения вокруг Агыль. И голос стал звучать громче и напористей. Я смотрела, и мне не верилось, что всё это может делать древняя старуха. Она ни разу не оступилась, не сбилась, не запнулась, и даже дыхание не подвело свою хозяйку.

А потом Агыль застонала громче, чем раньше, стиснула зубы и приподнялась, заметно напрягшись.

— Ы-ы-а-а! — надрывно выкрикнула она и снова растянулась на подстилке.

Вот теперь Орсун отлепилась от своего места. Она опустилась между ног Агыль, сдвинула ее подол повыше, и женщина снова поднатужилась.

— А-ах! — выдавила бедняжка, и знахарка что-то негромко сказала ей. — Я стараюсь, — прохрипела в ответ Агыль.

И мне стало не по себе от вида чужих мучений. В это мгновение я вдруг поняла, что ни шаманом, ни даже знахаркой быть не желаю. Мне хватит знания трав, это всегда может пригодиться. А то, что творилось на полу… бр-р.

— Ну-у же-е, — натужно протянула Агыль. — Пусть он вы-ыйдет, пу-усть… А-а! — громко выдохнула она и обессилено упала навзничь.

— Помоги, — махнула мне Орсун.

Я несмело приблизилась. Во рту в одно мгновение пересохло от кучи предположений, что я должна буду делать. Если бы не кулуз, то скрыть испуг мне бы не удалось, потому что глаза мои были широко распахнуты.

— Подними ее, — велела знахарка.

И я стала спинкой кресла, в которую Агыль уперлась плечами и головой. Ее ступни Орсун прижала к своим коленям. А за нашими спинами продолжала свои песни шаманка. Голос ее звучал теперь на пределе, удары слились в непрекращающуюся череду, и, казалось, сами движения превратили Ашит в смазанную тень. Я скосила на нее глаза, но тут же забыла о матери, потому что в мою руку вцепились мертвой хваткой пальцы Агыль.

— М-м-м, — замычала я, стараясь справиться с неожиданной болью.

Моих страданий никто не заметил, потому что Агыль натужно закряхтела. Орсун часто закивала, одобряя происходящее. Пальцы на моей руке сжались с новой силой и мое:

— А-а! — слилось с вскриком Агыль и плачем младенца.

— О-ох, — протяжно выдохнула женщина, и я выдернула руку из ослабших пальцев.

Мне хотелось выругаться ровно до того мгновения, как я увидела его. Маленький, красный, сморщенный, облепленный какой-то гадостью… Младенец сейчас совсем не выглядел так, как я представляла. Он разевал беззубый рот в надрывной крике, а на моем плече улыбалась женщина, кажется, готовая потерять сознание.

— Сын, — прошелестел ее голос. — Ахтыр.

И в тот же миг потухли последние тлеющие крошки травы, оставив на полу черный след, и оборвалось пение шаманки. Она согнулась пополам и тяжело дышала, постепенно приходя в себя. Отстранившись, чтобы уложить Агыль, я с тревогой смотрела на мать. Вот теперь она была похожа на древнюю старуху. Не знаю, как в молодости, но сейчас ритуал дался ей тяжело, как и тогда, когда она отбила Танияра у Смерти. Освободившись, я поспешила к ней, уже не обращая внимания на мужа и женщину, появившихся рядом с измученной родами матерью.

Подступив к Ашит, я бережно взяла ее за плечи, но шаманка покачала головой, убрала от себя мои руки и тихо произнесла:

— Я должна закончить.

Мне осталось только наблюдать. Шаманка распрямилась, потому что к ней шел Ильд с сыном на руках. Ашит снова подняла хот, ударила в него и произнесла несколько слов. После склонилась к Ахтыру и что-то зашептала. Младенец замолчал, будто прислушиваясь к словам шаманки, а когда она отстранилась, чмокнул губками и заснул. А Ашит направилась к Агыль. Я машинально потерла ноющую руку и тихо фыркнула.

Женщина еще лежала на полу. Моя мать что-то шепнула и ей. Затем подняла фигурку Илсым, и Агыль с явным благоговением прижалась к ней губами, благодаря за помощь. Шаманка бережно собрала статуэтки богов, склонила голову, что-то негромко пробормотав им. А после махнула мне рукой, подзывая.

— Собери, — коротко велела она.

А вскоре мы уже вновь сидели в возке. Мне казалось, что прошло не больше часа с тех пор, как мы приехали, но когда вышли на улицу, там уже не было метели. Лишь легкие снежинки, оседавшие на ровный белоснежный наст, напоминали, что ночь закончилась совсем недавно. Тьму сменил всё более светлеющий сумрак, и усталость после бессонной и тяжелой ночи, наконец, дали себя знать. И всё, чего хотелось сейчас, — это поскорей добраться до дома и упасть ничком на лежанку.

Глава 7

Весна… Я не думала, что она вообще бывает в этом белом холодном мире. Да, знала, что однажды она наступит, но не верила. По насечкам на моем полене, я жила в доме Ашит уже девяносто девять дней, и все это время я слушала завывание метели ночью и скрип снега под ногами днем. И до того свыклась с этими звуками, что в ночь на сотый день открыла глаза и не поняла, что же меня встревожило. А потом догадалась — тишина.

На миг испугавшись, что оглохла, я подошла к окошку и увидела то, чего еще не было ни разу за предыдущие девяносто девять ночей — свет луны. Он серебрил снежный наст, рассыпал белые сияющие искры, и я захотела увидеть это не через окно. Я накинула на плечи шубу и приоткрыла дверь…

— Ох, — сорвалось с моих уст, и больше я не сумела произнести ни слова.

Завороженная красотой этой ночи, я подняла взгляд к небу и увидела там сияние звезд. Кристальная чистота воздуха превратила их в мириады бриллиантов, переливавшихся множеством граней. А после я снова посмотрела на землю и уже не отрывала взора от снежного перелива.

А потом за моей спиной заворчал Уруш. Он протиснулся мимо моих ног и уселся рядом, не спеша сбежать на прогулку. Турым не зазывал меня поиграть, не просил вернуться в дом, просто сидел и любовался вместе со мной волшебством. Не знаю, сколько прошло времени, я не чувствовала его, но очнуться нас заставил голос шаманки:

— Ашити, вернись в дом. Заболеешь.

— Мама, мне не холодно, — отозвалась я и вдруг поняла, что и вправду мороза больше нет. И я спросила, вновь глядя на россыпь белых искр: — Мама, что это?

Она подошла к нам с турымом, шире открыла дверь и улыбнулась:

— Это весна, дочка.

— Весна, — эхом откликнулась я. — Как же красиво.

— Красиво, — согласилась шаманка, но тут же строго велела: — Вернись в дом, простынешь.

Вздохнув, я послушалась ее, но не смогла лечь. Сна не было. Вместо лежанки, я снова подошла к окну, села на лавку и устремила взгляд на улицу. Не было сил оторваться и забыть о чудесном видении. Оно было подобно тому, что я видела в пещере Белого Духа, но там сияние было холодным, стылым, а сейчас я видела, словно пробуждение жизни. Ее предвестие.

Уруш вновь был рядом со мной. Он запрыгнул на лавку, уселся рядом и тоже глядел на улицу.

— Доброе предзнаменование — встретить первую весеннюю ночь, — произнесла Ашит.

Она подошла ближе и присела рядом со мной и Урушем.

— Больше не будет метелей? — спросила я.

— До следующей зимы не будет, — кивнула шаманка.

— У меня дома бывают метели весной, а зимой оттепель, — сказала я, снова поглядев в окно. О природе в родном мне мире я помнила отлично, в отличие от людей, окружавших меня.

А утром выглянуло солнце. Солнце! Увидев его, я поняла, как нестерпимо соскучилась по яркому свету и теплу. Я прекрасно помнила цветущий сад и солнечные лучи, скользившие сквозь кроны деревьев, покрытые свежей зеленью. Восхитительные цвета! И по ним я тоже соскучилась.

— Всему свое время, Ашити, — сказала мне шаманка, когда я стояла на следующий день посреди вдруг уплотнившегося снега. — Подожди еще немного.

— Иного не остается, — ответила я.

А потом снег начал таять. С каждым днем его становилось всё меньше и меньше, и спустя всего пять дней я увидела сквозь проталины черную землю. И когда Ашит выглянула из дома, я танцевала. Уруш носился вокруг меня, подвывая, а я, подставив лицо солнечным лучам, кружилась рядом с дровяным сараем, умудряясь совмещать движения, которые мне показала шаманка с теми, которые всплыли в памяти из прошлой жизни. Мой танец был дик и прекрасен в своей искренней необузданности. Мать стояла на пороге и с улыбкой наблюдала за моими замысловатыми, но в высшей степени странными коленцами. После я остановилась, раскинула руки и выкрикнула в голубое небо:

Бог наш Верховный, Бог-вседержитель,

Жизни земной ты — первый хранитель!

В вечные веки восславим тебя,

Отец всего сущего, Бог Бытия!

И вдруг застыла, в одно мгновение осознав, что вспомнила песнь совсем из другой религии, и она предназначалась совсем иному богу, им которого я забыла. На миг задумавшись, я вскоре мотнула головой и улыбнулась, потому что посвятила ее своему покровителю. Надеюсь, он принял мой маленький дар.

— Что это ты такое говорила, Ашити?

Я обернулась и посмотрела с улыбкой на шаманку, подошедшую ко мне.

— Это было для Него, — ответила я и снова посмотрела на небо. А потом мне пришла в голову мысль, и я спросила: — Мама, а какой бывает Его пещера летом?

— Такой же, как и зимой, — ответила Ашит. — Лед там никогда не тает.

— Наверное, удивительно войти туда посреди цветущего лета, — мечтательно произнесла я. — За спиной зеленая трава и солнце, а впереди искрящийся лед. Мне бы хотелось еще раз побывать там.

— В пещеру нельзя войти, когда захочется, — ответила шаманка. — Он решает, кого впустить, а кто не сможет сделать и шага. Если на то будет воля Отца, ты войдешь к нему еще раз, а пока Он не ждет ни тебя, ни меня.

— Но Он всё равно с нами, — улыбнулась я.

— Верно, дочка, — с ответной улыбкой кивнула Ашит. — Отец всегда рядом со своими детьми.

А через несколько дней проклюнулась зелень. Я глазам своим не верила, глядя на ровный ковер нежно-зеленой травы, покрывший двор шаманки всего за одну ночь. И солнце грело уже настолько, что я вышла на улицу даже без мехового жилета. Хотела и сапожки снять, но строгая мать погрозила мне пальцем даже раньше, чем я решилась воплотить свою мысль.

— Проклятая связь, — проворчала я, Уруш согласно заскрипел в ответ. Он понимал меня лучше шаманки и поддерживал. Настоящий друг.

— Дети, — хмыкнула Ашит и ушла в дом.

Мы с турымом проводили ее взглядом и поспешили скрыться за домом. Здесь нам никто не грозил пальцем и не следил за тем, что на нас надето. Воспоминание о рырхах уже притупилось, они, как и сказала шаманка, больше не приближались к дому. Да и с наступлением весны хищники уходили в места, наполнявшиеся дичью. К тому же теперь я научилась понимать по поведению Уруша, когда есть опасность, а когда нет. А сейчас он деловито перебирал лапами рядом со мной, не спеша убежать — его ничего не настораживало.

— Турым — зверь небольшой, но полезный, — как-то сказала о своем домашнем питомце шаманка, когда я ее спросила, почему она не завела сторожа помощней. — Он в метели не пропадет, след и под снегом почует. Об опасности предупредит, а еще верней его не найдешь. Хороший сторож, другого не надо.

— Уруш лучше всех, — согласилась я, глядя на самодовольную морду нашего турыма.

Так что рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Жаль, только говорить не умел, иногда мне этого очень не хватало, но слушал всегда с интересом и вниманием. Однако обувь я все-таки снимать не стала, решив послушаться матери. А за домом меня ожидало еще одно открытие. Увидела его не сразу, даже чуть не наступила, но заворчал турым и, опустив взгляд вниз, я охнула и замерла, с восторгом глядя на цветок. После опустилась на колени и тронула нежные лепестки местного первоцвета.

Он был синего цвета с желтой сердцевинкой. Порывшись в памяти, я выудила название наиболее подходящего по внешнему вида цветка — колокольчик. Только этот цветок не опускал стыдливо головку вниз, он смело глядел на яркое солнце.

— Какой красивый, смотри, Уруш, — сказала я и отодвинула любопытную морду турыма, когда он сунул нос к цветку. — Не помни, пусть цветет.

Опустившись еще ниже, я вдохнула едва уловимый чуть сладковатый запах, мечтательно вздохнула и села на пятки.

— Цвет, как у глаз Танияра, — сказала я, продолжая рассматривать свою находку.

— Уа, — заскрипел Уруш.

— Что? — я посмотрела на него и округлила глаза: — Ты о чем? Я просто больше никого здесь не видела… — Турым снова заскрипел, и я отмахнулась: — Да ну тебя. Агыль и ее муж не в счет. Там мне было не до их глаз. Мы, знаешь ли, роды принимали. То еще действо, скажу я тебе. Бр-р. И не спорь со мной. — Я легонько щелкнула его по носу. — Ты, Уруш, животное и ничего не понимаешь. — Он фыркнул, а я повторила: — Не понимаешь.

— Уа, — ответил турым и, встряхнувшись, ушел обратно во двор.

— Тоже мне, поглядите, какой гордый, — хмыкнула я, а затем, бросив последний взгляд на цветок, шепнула: — Точь-в-точь, как глаза Танияра, — и поспешила за Урушем.

Когда я вернулась во двор, Ашит уже сидела на ступенях крыльца, подставив лицо солнечным лучам. Поднявшись к ней, я уселась на ступеньку ниже и умиротворенно вздохнула.

— Как же хорошо, — сказала я, щурясь от яркого света.

— Да, — ответила шаманка. — Хорошо.

Мы некоторое время молчали, но вскоре мне стало скучно просто сидеть в тишине, и я заговорила:

— Мама, за домом расцвел синий цветок. Как он называется?

— Аймаль, — ответила Ашит. — Скоро их будет много. Сначала один вытянется, за ним второй. Переплетутся, а там и третий поверх полезет. Все стены оплетут. Издалека глянешь, а дом стал синим.

Я улыбнулась, представив себе описанную картину. Красиво…

— Скоро в поселениях праздновать лето начнут, уж совсем оно близко, — продолжила рассказывать Ашит, и я порывисто обернулась к ней.

— Праздник лета? — переспросила я.

— Он, — усмехнулась шаманка. — На большой поляне столы составят, кушаньями уставят, хмельной буртан рекой польется. Песни запоют. Мужики с парнями удалью хвастаться станут. То на кулаках, а то скачки на саулах затеют. Летом на саулах ездят, они быстрей и проворней рохов. Зато зимой лучше роха не найдешь.

— Скачки, — эхом повторила я и зажмурилась от неожиданно яркого образа.

Мне вдруг представилось, что я сижу в седле, и что мой скакун несет меня быстрее ветра. Я услышала, как дробно стучат копыта по дороге, увидела, как взлетает грива в такт стремительному галопу. Скачки…

— Да, скачки, — повторила Ашит. — А еще на саулах в тиру играют. Разложат на земле шкуры, а всадники ловкость свою показывают. Кто быстрей на скаку шкуры соберет, тот и молодец. Много чего там бывает, но это всё днем. А как стемнеет, огонь разожгут. Старики по домам разойдутся, мужья с женами тоже с поляны уйдут. У этих свой праздник продолжится. А те, кто молод еще и без пары, да зелень подросшая танцевать у костра станут. Горячие танцы, сильней буртана пьянят.

— А ты танцевала? — с интересом спросила я.

— А как же, — усмехнулась шаманка. — До того, как в ученики к шаману пошла, успела повеселиться. Бывало за меня и дрались после танцев этих. — Я округлила глаза, а мать проворчала: — Не всегда же старухой была. Я, знаешь ли, красавицей слыла в своем тагане. Многие хвостом ходили, только меня Отец позвал. Всё веселье тогда забыла и к шаману ушла.

— И никогда не жалела? — спросила я с улыбкой.

— Глупая, — Ашит открыла глаза и погладила меня по щеке, — зов Отца — это честь великая. Тот шаман больше силы имеет, кого Белый Дух выбрал. А меня выбрал.

— А как позвал?

— Во сне приснилось, что иду по ледяной тропе, а впереди свет нестерпимый. Я глаза руками закрыла, отвернуться хотела, да имя свое услышала, и сияние будто на двое разделилось. Так я по тропе прошла и средь пещеры ледяной оказалась. Смотрю, а передо мной Белый Дух стоит. Большего тебе знать не надобно. Не каждому дано Отца увидеть, а тебе показался. Вот и думай, какую честь тебе оказали.

— Но меня он не звал…

— Не звал, — кивнула шаманка. — Но меня к тебе на помощь отправил, когда в снегу лежала, а потом позволил войти в пещеру, показался, языком одарил и волосы выбелил. А меня к тебе защитой приставил. Видать, и в тебе какую-то пользу увидел.

— Какую?

— То только Отцу ведомо.

Мы снова замолчали. Ашит продолжала нежиться в солнечных лучах, а я думала об ее словах, и вовсе не о Белом Духе. Тут я названной матери верила — каждой задумке Отца свое время. Но вот другое меня занимало всё сильней, и вскоре я уже ерзала, снедаемая любопытством.

— Мама, а мы на праздник пойдем?

Она снова посмотрела на меня и отрицательно покачала головой:

— Нет, дочка. Шаманы на такие праздники не ходят. Нам не место за хмельным столом. Меня позовут после, когда придет время урожай заклинать. На обряд пойдем. А праздник без нас пройдет.

И мне стало обидно. Душа просила развлечений, шумного праздника. От однообразия я, признаться, устала. А сейчас, когда природа ожила, игр с Урушем уже не хватало. Хотелось действий, движения, какого-то занятия, но найти себе что-то подобное в доме шаманки было сложно.

— Молодая ты, кровь кипит, — усмехнулась Ашит. — Скучно тебе подле старухи. Понимаю. Но отпустить одну не могу. Рано. Надо больше о людях узнать, своей им стать…

— Да как же я им своей стану, если мы к ним близко не подходим? — возмутилась я. — То я в лихуре сижу, то под кулузом прячусь.

— Всему свое время, — ответила шаманка. — Начнется торговля, тогда и будем в поселения наезжать. Пусть не по слухам, а сами увидят, с кем ты, и кто ты.

— А когда торговля начнется? — снова оживилась я.

Ашит рассмеялась и поддела мой нос согнутым пальцем:

— Скоро.

Я взволнованно вздохнула и прижала ладонь к груди, вдруг ощутив, как забилось сердце. Неужто и вправду к людям выйду? С открытым лицом, с именем, с возможностью говорить? Это было бы замечательно! Хотелось познать их не по рассказам шаманки, а на деле. Посмотреть на уклад своими глазами. Послушать разговоры и окунуться с головой в новый для меня мир. Я желала стать своей. Не диковинкой, а равной среди равных, чтобы, наконец, распахнуть крылья и найти для себя дорогу.

Быть может, у меня появятся новые знакомства, и я найду тех, кого могла бы назвать добрыми знакомцами, а может, и вовсе друзьями.

— Скорей бы, — прошептала я.

А потом, зажмурившись, я вдруг представила, что в толпе незнакомых лиц я смогу увидеть и того, кого уже знаю. Было бы недурно встретить его, улыбнуться и сказать… И я распахнула глаза, возмущенная собственной мыслью. Что за новости? Да и что бы я сказала воину, которого не видела с того дня, как он покинул наш дом? Он не объявлялся, продолжать знакомство не спешил, а я раскланиваться стану?

И тут же хмыкнула. Конечно, стану, потому что так велят правила хорошего тона. Мы ведь знакомы. И с чего вдруг это раздражение? Люди приходят, после уходят, и никто не неволит их возвращаться, если им этого не надобно. А не надобно, то и сердиться не на что. Так ведь? Так. Но почему-то всё равно раздражает. Наверное, потому, что говорил о нашей безопасности с матерью, но даже не пришел проверить, как мы прожили конец зимы. Разве же это хорошо? Вовсе нехорошо. А еще смотрел… Разумеется, смотрел! Он же расследование вел — откуда я взялась.

Но если это был исследовательский интерес, то к чему мне видеть в нем доброго знакомца? Пациент он и есть пациент. Вот пусть первым и кланяется. Верно? Верно. Стало быть, так тому и быть. И я независимо повела плечами.

— Глянулся, стало быть, Танияр, — усмехнулась за моей спиной Ашит.

— Мама! — возмущенно воскликнула я, спугнув этим Уруша, дремавшего рядом. — Это же мои мысли! Сколько можно подслушивать?

— Так ты думаешь, будто в лесу кричишь, — улыбка шаманки стала шире.

— Никто мне не глянулся, — проворчала я, независимо поведя плечами.

— Ну и правильно, — деловито кивнула Ашит. — Что на них глядеть? Сами пусть глядят.

Обернувшись, я с подозрением взглянула на мать, но она хранила на лице невозмутимость. Однако уже через мгновение я заметила, как дернулся уголок ее рта, и поняла — насмехается. Без издевки, но я насупилась и отвернулась. А через пару минут и вовсе направилась в дом, вдруг утратив легкое расположение духа. Осталось только раздражение.

Я уже взялась за деревянную скобу, служившую ручкой двери, когда Ашит произнесла:

— Танияр подолгу дома не сидит. Брат его по другим таганам гоняет. Опасается.

— Чего опасается?

Я вернулась на прежнее место и с интересом посмотрела на шаманку. Она погладила меня по волосам и снова подняла лицо к небу.

— Архам брата боится. Слабый он, духом. Нехороший человек Архам, не люблю его. Глаза змеиные, язык, что жало. Танияр другой. В нем сила есть. Честный он, но брата слушается, а тот бы и рад от Танияра избавиться, но не может, потому что ягиры его слушаются. Они его алдаром выбрали, за ним стеной стоят. И пока Танияр брату служит, и они служить будут. Обидит брата Архам, ягиры дом каана сметут, самого к саулам привяжут и порвут без жалости.

Ягирами называли воинов. Алдар — военачальник, которого назначал каан. Но, как говорила Ашит, бывало, что ягиры не принимали ставленника своего правителя и выбирали сами того, кто будет ими командовать. Доверие алдару было выше послушания каану, потому что именно военачальник вел свою рать в бой, от него зависели их жизни, и потому воины имели право отказаться от ненадежного с их точки зрения человека. Каану оставалось надеяться на верность алдара. Если послушен он, то послушно и войско.

— Но право на трон… на главенство у Архама, верно? — уточнила я. — Если он наследный каан, то власть его по праву. Почему он боится Танияра, если тот верен брату?

— Когда Вазам пал, совет старейшин принял решение, кто станет кааном, — ответила шаманка. — Меня не призывали. Если есть сомнения, то зовут шамана, чтобы он указал волю Отца и выбрал каана. Но несколько старейшин были в сговоре с матерью Архама, потому выбирали сами, вот Архам и надел челык. — Головной убор правителя, перевела я для себя. — Старейшины могут выбирать, закон Белого Духа не запрещает, потому я лишь благословила нового каана.

— Подожди, мама, — мотнув головой, прервала я ее. — Ты сказала, что старейшины были в сговоре с матерью Архама. Выходит, Танияр не ее сын? Или нелюбимый сын?

— Не ее, — кивнула шаманка. — Каан может иметь трех жен, если пожелает. У Вазама было две. Среди жен нет старшей или младшей, они равны. И дети их тоже равны. Мать Архама прежний каан взял первой. Но она двух дочерей родила, потому Вазам привел в свой дом Эйшен — мать Танияра. Она быстро понесла, а вскоре после нее и Селек тягость ощутила. Танияр родился первым, Архам после него, потому все знали, что быть кааном старшему сыну.

Вазам к Танияру душой тянулся. Он всегда впереди Архама был. Умней, смелей, сильней. Его отец с собой первым на охоту взял, а когда вернулся, всем зверя убитого сыном показывал. Гордился старшим сыном Вазам. И мать его больше любил. С ней ночи коротал, к ней возвращался. Детей у них больше не было, Танияр единственный. Мальчишку ягиры еще сызмальства полюбили. Учили своим премудростям, тайны мастерства рассказывали. А потом Танияр их испытание прошел, саула дикого поймал и приручил. Кому дикий саул поклонится, перед тем и ягиры голову склонят.

— А Архам?

— Архам брату завидовал. Отец учил быть брату поддержкой, а мать в уши шептала, что Эйшен с Танияром у них каана забрали. Дурная женщина, и в сыне ее та же кровь. Эйшен ей дурного не сделала, а только Вазам за порог Селек соперницу обижает, гадости делает, и прислужниц тому же подучивает. Эйшен слова о том мужу не говорила, терпела, не жаловалась, потому что детей матери лишать не хотела. Каан бы не стерпел, она это знала. А потом Эйшен умерла. Танияр еще мальчонкой был. Извела ее злыдня Селек.

Сильно Вазам горевал, по любимой жене убивался. Танияра тогда совсем от себя не отпускал, уж больно он на Эйшен похож. После того еще больше к сыну прикипел. Но меня позвал, чтоб дозналась, кто жену погубил. Не поверил он в хворь. Я дух Эйшен пробудила, она на Селек и указала. Та на колени перед мужем, рыдает, ноги Вазаму целует, а он с того дня оглох для первой жены. А меня просил молчать, чтобы промеж сыновей вражды не было, чтобы Танияр за мать мстить не стал.

А потом Селек из поселения увез, на суд Отцу отдал. Есть у них в тагане местечко одно — Каменный лес называется. Каменные столбы, будто деревья стоят, далеко этот «лес» тянется. А там и болота есть, и твари кровожадные, каких ни в одном лесу настоящем не встретишь. Потом тебе о них расскажу. Так вот в этом Каменном лесу суд высший вершится, если каан сам решения принять не может, или же хочет наказать страшней. Туда Вазам жену-погубительницу отвез, там и оставил, а сам решения Белого Духа ждать принялся.

И то ли Отец Селек пожалел, то ли Илгиз — Черный Дух убийце помог, но выбралась она из леса. Израненная, в крови, едва живая, а выползла змея. Вазам решение Создателя принял и забрал жену домой. Ее выходили, но муж больше никогда на Селек не взглянул, ни одной жалобы и просьбы не услышал. Она из леса живой выбралась, а для каана умерла. Детей привечал, а жену забыл. И она притихла… пока муж живой был.

А как Вазама мертвым привезли, тут Селек власть и почуяла. В старейшинах дядя ее, а к нему другие прислушиваются. Вот и стал ее сын кааном. Если бы не змея, править бы Танияру. Он и старше, он и сын любимый, он и отцом был выделен, да не успел старый каана нового провозгласить.

— Убийство? — я вскинула голову и посмотрела на мать.

— Кто ж скажет, — она пожала плечами. — Его соседний каан позвал на выручку. Пагчи одолевали, вот в бою и пал. А уж меч пагчи или подосланный кто сразил, то только Отец знает. Меня не спрашивали, а сама я мертвых трогать не стану. Но ко времени случилось, сыновья уже подросли, окрепли. Танияр с отцом был, как обычно, а Архам за таганом присматривал.

Так потом старейшины и сказали, мол, Танияр отца не защитил, а Архам таган сберег. Он, стало быть, более мудрый правитель. Они уж и алдара назначили — племянника Селек, да тут ягиры встали. Достали ленгены и у ног Танияра сложили. Этот выбор не отменить, не оспорить. Пришлось змее с сынком ее смириться. С тех пор Архам старается брата подальше от тагана держать.

И к нам его принесли, после того, как каан послал с кийрамами разобраться, племя рядом с Зелеными землями живет. Когда я тебя в первый раз в лихур отправила, от Архама пришли за советом. Я им сказала, что тогда нельзя было идти, велела лета ждать. А Архам отправил брата. Видать, надеялся, что того кийрамы убьют, а ягиры отбили своего алдара, ко мне принесли.

— Разве Танияр этого не понимает? — изумилась я.

— Понимает, дочка, — ответила Ашит. — И ягиры понимают, потому и выбрали алдаром, потому и продолжают беречь. Им иного каана не надо, но против воли старейшин пойти не могут, и алдара слушают. А он клятву брату дал, что будет верно ему служить, вот и служит. Танияр науку отца чтит. Это Архам — сын змеи, а Танияр — сын своего отца. Вазам был честным человеком. Суровым, иногда жестоким, но честным и справедливым. Вот алдар и служит лживому и хитрому каану. Да только добром та служба не закончится.

Я встала со ступеньки и спустилась вниз. Турым поднял голову, посмотрел на меня и засеменил следом, но мне сейчас было не до Уруша. Мысли, найдя пищу, закружились вокруг рассказа Ашит. Негодование, взметнувшееся в первые минуты, улеглось. Что в нем толку, если неправое дело уже свершилось? Теперь нужно было искать выход из создавшегося положения. И я, не замечая этого, пошла по кругу, потирая подбородок.

В голове одна за другой всплывали статьи законов, которые я откуда-то знала. Не отдавая себе отчета, я повторяла в голове их строки, отыскивая лазейку. Однако на третьем круге остановилась и выругалась. Какие статьи?! О чем я вообще думаю?! Это будто я пыталась примерить свое платье на того же Танияра. Ничего из того, о чем я вспомнила, не подходило к данной ситуации по одной простой причине — эти законы принадлежали иному миру и иному государству.

А какие вообще законы в мире Белого Духа? Почему решают старейшины, а не закон о престолонаследии? Ну, хотя бы потому, что престола тут нет, как такового. Да и Свод законов вряд ли кто-то писал. А старейшины — своего рода законодательный орган власти, вступающий в силу, когда отсутствует глава государства… тагана.

— Отсталые люди, — буркнула я и устыдилась.

Здесь история шла своим чередом и не перешагнула порог существования маленьких разрозненных княжеств. Там, где я жила прежде, цивилизация опутала людей тысячей условностей, навесила на женщин кандалы правил — это я знала и без мучительных воспоминаний. Просто знала и всё. Здесь же у женщин была воля. Они могли без боязни вступать в добрачные отношения, и никто после этого не станет тыкать в них пальцами и позорить. По сути, женщины моего нового дома были равны мужчинам, и после мужа занимали его место, иногда и среди ягиров. И охотились, и дома свои защищали, и старейшинами становились. Впрочем, зачем далеко ходить? Моя названная мать, к примеру. Перед ней склонялись мужчины, ждали ее совета и одобрения. А могло быть нечто подобное в моем мире?

И я вновь мотнула головой, избавляясь от досужих размышлений.

— Мама, я хочу знать ваши законы, — объявила я, обернувшись к шаманке.

— В каждом тагане они свои, — ответила Ашит. — Объединяют всех заповеди Белого Духа, но люди придумывают и свои собственные законы.

— Тогда я хочу знать законы тагана Зеленых земель.

Шаманка усмехнулась:

— Ты что же думаешь, я людские законы запоминаю? Знаю кое-что, конечно, но не много. Я — шаман, Ашити, и заповеди Отца знаю, как никто в таганах. Ему одному служу и поклоняюсь. Его одного слушаю. Людская жизнь остается за пределами священных земель, я в нее не вмешиваюсь. Белый Дух велит не мешать его детям, сами ошибки делают, сами исправляют.

— А если ошибки фатальны… — шаманка вопросительно приподняла брови, не поняв последнего слова, и я исправилась: — Если эти ошибки уже невозможно исправить? Если они ведут к гибели?

— Значит, на них научатся живые, — отчеканила Ашит. — Отец мудр. Он не может жить за своих детей, Он их создал, научил своим заповедям и позволил жить по их разумению. Насколько ума хватает, так и существуют. Иного не дано. И я тебя отпущу, как будешь готова. Свои ошибки сделаешь, сама на них научишься, я лишь могу подсказать и направить, но жить тебе.

Я открыла рот, собираясь ответить, но тут же его закрыла и согласно кивнула. Всё верно. Родители дают ребенку жизнь, поддерживают его, пока не окрепнет, а дальше дитя идет уже своей дорогой. Такова судьба каждого.

— Но есть какие-то книги, где прописаны законы? — все-таки не сдалась я. — И если есть, то можно ли их прочесть? У вас есть письменность?

Шаманка коротко вздохнула и поднялась на ноги. Так ничего и не сказав, она скрылась в доме. Я всплеснула руками и возмутилась такому ответу на мои вопросы, уже собралась идти за ней и не отступать, пока не услышу однозначное «да» или «нет», когда дверь снова открылась, и Ашит вышла, держа в руках небольшой сундучок. Его я раньше не видела, может, потому, что не задавала подобных вопросов. Мы вообще почему-то раньше не обсуждали наличие письменности, и уж тем более, законодательства. Мать рассказывала, я слушала. Иногда она рисовала на полу куском угля узоры с одежд, чтобы объяснить их разницу. Наверное, потому я и не задавалась вопросом об умении писать. Ни чернил, ни грифеля шаманка не доставала ни разу и, конечно, никому и ничего не писала. И потому сейчас я ощутила жгучее любопытство.

Ашит уселась на свою ступеньку, поставила сундучок себе на колени и открыла крышку. Я успела приблизить к ней, потому нос внутрь сунула и увидела несколько серых свитков. Значит, письменность все-таки есть. Хорошо. Тем временем шаманка накрыла мой лоб ладонью и легонько оттолкнула.

— Не мешай, — строго велела она.

Я вздохнула и, протиснувшись мимо матери, встала за ее спиной. Так я видела и содержимое сундука, и то, что шаманка собиралась мне показать. Она перебрала свитки и достала один из них. Я переминалась с ноги на ногу от нетерпения. Хотелось отнять свиток и поскорей увидеть, что скрыто в нем, но Ашит, будто сознательно доводя меня до исступления, неспешно огладила рукой материал, из которого был сделан рулончик с письменами… по крайней мере, я очень надеялась, что именно с ними.

— Мама! — не выдержав, воскликнула я.

— Терпение дано людям не зря, Ашити, — наставительно ответила шаманка. — Закаленный дух вытерпит любые невзгоды. Слабый — погубит себя поспешностью. Крепись, дочка.

— Давай посмотрим свиток, а потом я буду тверда, как камень, — заверила я мать, и Ашит хмыкнула.

Наконец, она стянула кольцо кожи, державшее свиток скрученным, и он развернулся. Только в этот момент я поняла, что не дышала с момента, когда шаманка взялась за кольцо. Испытав внутренний трепет, я устремила взгляд на начертанные знаки и… перевела его на Ашит.

— Что это, мама? Буквы? Это больше похоже на птиц и животных…

— Это ирэ, — важно кивнула шаманка. — Знаки, которыми пишут послания. Из ирэ складывается то, что мы хотим рассказать друг другу. Они бывают угрожающими, веселыми, добрыми, злыми — всякими. Если хочешь, я покажу тебе, как правильно складывать ирэ.

— Хочу, — кивнула я. — Научи.

— Хорошо, — улыбнулась Ашит и выудила табличку, лежавшую под свитками.

Вместе с табличкой она достала кусок мела и начала урок. Я следила за тем, как шаманка выводит свои ирэ, слушала ее, но слова пролетали мимо моего слуха, потому что в моей голове остался еще один вопрос, который я так и не решилась задать. И чем больше времени проходило, тем меньше я понимала, что мне объясняет мать.

— У Танияра нет жены, — не глядя на меня, произнесла шаманка. — И никогда не было.

— Правда? — оживилась я и ощутила, как краска смущения заливает мне щеки.

— Была невеста, — сказала Ашит, продолжив отвечать на невысказанный вопрос. — Теперь она жена Архама. Пока Танияра не было, Архам ввел ее в свой дом второй женой.

— Как же она согласилась? — изумилась я. — Или насильно?

— Насильно нельзя, — ответила мать. — Никто не возьмет женщину, пока она не покажет согласия. Если только побоялась отказать каану, а может и потому, что каан.

— Он… любил ее? — спросила я. — А не женился, потому что забыть не может?

— У него спроси, когда увидишь, а мне дела нет, как в душу Танияра лезть, — проворчала Ашит. — Я одна, их много, и у каждого свои беды и радости. Мне этот груз не нужен. Будешь ирэ учить?

— Буду, — кивнула я и устроилась рядом.

Глава 8

Ирэ… Благословен тот, кто придумал буквы! Хвала тебе, человек, просветленный Богами! И пусть Илгиз терзает в своем каменном царстве того, что создал ирэ. Это же просто невыносимо! Нет, правда. На первый взгляд мне казалось, что я быстро освою эту письменность, но стоило с некой толикой превосходства и высокомерия приступить к письму, как я уже схватилась за голову и была готова в ярости растоптать проклятую доску!

Символов было не так много, всего двадцать, но! Их смысл слагался не из совокупности написанных в слове знаков, а их местоположения. И не дай Белый Дух ошибиться и перепутать! Вот к примеру. Одну ирэ я прозвала медведем. Нет, она не была похожа на животное… ну, если только схематически. Три жирные черты, одна из которых являлась верхней перекладиной, а из нее росли две ноги (если смотреть на медведя сбоку). Так вот в этом символе не было ничего примечательного, пока рядом не вставал «аист» — очередное название, данное мной. Сам символ имел вид вертикальной черточки, чуть ниже вершины которой расходились еще две короткие черточки, склоненные внешними концами вниз — будто аист на одной ноге распахнул крылья. Попросту мне было так легче запомнить написание.

Так вот. Сочетание этих двух символов было строго противоположным, в зависимости от местоположения «аиста». Если он стоял за «медведем», то это было приглашением в гости. Если перед ним, то объявление войны. Вот и представьте, если вы вдруг забылись и поставили «аиста» не на то место. Написали и отправили в соседний таган. Легли спать в предвкушении большого праздника, а поутру выглянули в окно, а там войско мечами щетиниться. Вроде и пожаловали, но совсем не в гости и горят жаждой насадить на вертел вас самого. И так в каждой комбинации, а их невероятное множество!

— Но это же невозможно! — воскликнула я в великом раздражении, когда вместо пожелания доброго утра сложила нечто вроде: «Грязные копыта рырха».

И мало того, что я наделала ошибок, скажем так, в каждой букве, так еще и бедному хищнику приделала копыта. И пусть рырха мне было не жалко, но обидно. Это же письменность дикарей! Я не помнила себя, но знала, что жила в более развитом обществе. Я без всякой сложности написала на родном языке — шаманка Ашит и ее дочь Ашити, а вот пожелать доброго утра на языке ирэ не смогла. Мать посмотрела на вязь из букв, уважительно кивнула и сказала:

— Красивый узор. Учи ирэ.

— Неужели кто-то знает их в совершенстве? — вопросила я, глядя с нежностью на родную письменность. — То есть знает настолько хорошо, что может написать большое послание?

— Мало кто, — ответила Ашит. — Ирэ учат многие, но лучше всех их знают шаманы, кааны и ягиры. Есть слова, которые пишут друг другу остальные, им этого хватает.

— Определенный набор фраз, — поняла я. — Они используют заготовленные комбинации, их и заучивают. Мама, — я посмотрела на нее, — а законы пишут ирэми?

— Нет, — она отрицательно покачала головой. — Законы передают из уст в уста, а ирэми пишут легенды.

— Дикость какая, — фыркнула я. — Но как же тогда соблюдать законы, если они нигде не прописаны? Так ведь можно толковать их, как кому угодно. И менять, как захочется. Это неправильно, должны быть своды… Книги.

— Что такое книги? Ты много раз говоришь это слово, я в твоей голове их вижу, и узор в них тоже вижу, только не понимаю.

Я вздохнула. И книг у них нет, и о бумаге не слышали. Не говоря уже о чернилах. Хотя они им особо и не нужны, потому что пишут не пером, а тонкой кистью и черной краской. В любом случае, это уже что-то. С этим можно жить, главное, не путать порядок проклятых ирэ, и тогда проживешь долго и даже, может быть, счастливо.

— Значит, используют готовые комбинации? — задумчиво спросила я, не обращаясь к Ашит. — А что… можно попробовать. Ирэ — буквы, будем буквами составлять не слова, а предложения, и запоминать их. Стоит попробовать… может, и писать новые комбинации получится. Приступим, — и, хлопнув в ладоши, я снова взялась за дело.

Так прошло несколько дней. Теперь, закончив помогать шаманке по дому, я вместо игр с Урушем брала доску и садилась на крыльце, продолжала прописывать комбинации ирэ под диктовку матери. После запоминала их, стирала и писала по памяти. Ашит и сама вдруг увлеклась преподаванием, и я даже успела получить от строгой учительницы подзатыльник, когда по третьему разу напутала расстановку гадких символов.

— Мама, подобные методы в обучении не допустимы! — возмутилась я. Ашит продолжила смотреть на меня, и я поправилась: — Так нельзя учить.

— Чем больней наука, тем крепче знания, — важно возразила шаманка.

— Рырх с копытами, — проворчала я себе под нос. — Еще бы палку взяла.

И получила второй подзатыльник. Правда, эти затрещины и затрещинами-то не были, так толчок ладонью, но я всё равно гордо задрала подбородок. В конце концов, не малое дитя.

— Не видала ты еще, как родители детей учат, — покачала головой шаманка. — Пиши снова. Не буду больше трогать. Напишешь верно, сладкий пирог испеку, ошибешься, горький настой сделаю и выпить заставлю.

— Уж лучше подзатыльник, — усмехнулась я. — Но на пирог я согласна.

Наши занятия прерывались на отдых, во время которого я повторяла по желанию Ашит, что запомнила о травах и их сборе, потом радовала Уруша своим вниманием, а затем мы снова садились учить местные символы, разумеется, не забывая принимать пищу. Светлое время удлинялось каждый день настолько, что я даже начинала поглядывать в недоумении в окно — когда же начнет темнеть? Признаться, мне не хватало не только привычной письменности и книг, но и часов. Вот от чего бы я не отказалась, так это от определителя времени. Но приходилось мириться и ориентироваться на солнце, а оно задерживалось на небосводе всё дольше и поднималось всё раньше.

Мир продолжал оживать столь стремительно, что казалось, будто и не было зимы, терзавшей холодом и метелью еще какой-то месяц назад — по моим меркам, конечно же. Дни я считать продолжала, потому точно знала, когда проснулась от тишины за окном и впервые увидела на небе звезды.

И моя одежда тоже менялась быстро. Шубу и меховые сапоги поначалу сменили меховой жилет и облегченные кожаные сапожки, а теперь я выходила на улицу в платье, под которым было надето лишь исподнее, а на ногах моих красовались простенькие кожаные туфли-тапочки, на которых, как и на всей остальной обуви не было каблуков. Всё это мне выдавала Ашит из своих сундуков, и я в который раз радовалась, что мы с ней почти одного роста, и ноги у нас примерно одного размера. К тому же в туфлях, носивших название — кейги, было одно неоспоримое преимущество — шнуровка. Она стягивала верх туфельки, и они сидели на ногах плотно.

Что до моих волос, то к белому цвету я привыкла уже давно, а вот стягивать волосы не любила, и мне казалось, что эта нелюбовь к прическам жила во мне уже давно. Я обходилась одной или двумя маленькими косичками, начинавшими от висков и сходившихся на затылке, где крепились костяным гребнем, который мне дала Ашит, или попросту шнурком. Только когда приходилось помогать матери у очага, я заплетала косу, чтобы не опалить «лучистое серебро», сменившее «полыхавшее золото», ну, если говорить иносказательно.

О да! Я не только привыкла к белым волосам, но и полюбила их той же нежной любовью, которой любила прежний цвет. Нет-нет, я вовсе не говорю, что не желала бы его вернуть, просто однажды я увидела себя в оконном отражении с задней стороны дома, где окна располагались ниже. Солнце светило мне в спину, и когда я случайно бросила взгляд на окно, то на миг застыла, любуясь едва заметным ореолом вокруг головы. Так что, да, я себе понравилась.

Но я отвлеклась. Итак, мир оживал, зелень тянулась к солнцу, а я к знаниям. С того дня, когда я решила не мучиться, запоминая каждый ирэ, а усваивать их комбинации, прошло две недели, почти. Мы сидели с Ашит на крыльце и занимались моим обучением. Уруш, лежавший на ступеньку ниже, чем стояли наши ноги, не сводил с меня укоряющего тоскливого взгляда, словно хотел упрекнуть: «Как же ты могла променять меня на эту доску?». Я взгляда турыма не замечала, он поскрипывал, чтобы не допустить подобной неучтивости, но от доски так оторвать меня и не смог.

Неожиданно он поднялся на ноги, сбежал вниз и застыл в напряженной позе. А спустя мгновение трубно заревел. Я вскинула голову и посмотрела вдаль, но ничего подозрительного не увидела.

— Гости к нам, — сказал шаманка, даже не поглядев в ту сторону, куда указывал Уруш.

— Лихур? — спросила я.

— Пиши дальше, — ответила она.

Я ответила изумленным взором. Вот уж и вправду новость! Мне позволили не прятаться, а встретить гостей, как есть. И следом пришло волнение. Я увижу людей! Смогу поговорить с ними, ответить на какие-то вопросы, может быть, спрошу сама… ох.

— Я несу вам добрые вести, — продиктовала Ашит.

Кивнув, я уткнулась в доску, но волнение сказалось. Теперь я была рассеяна. Рука невольно начала подрагивать, отчего ирэ заплясали по доске, и взгляд то и дело метался вдаль.

— Пошла за настоем, — уведомила шаманка.

— Что? — растерянно спросила я.

После опустила взгляд на доску, прочитала и фыркнула, давясь смешком. «Я несу в кармане дырку», — вот что я написала. А что? Тоже недурно, даже со смыслом, не то что рырх с грязными копытами. И через мгновение я рассмеялась уже в голос. Ашит покачала головой и рявкнула на турыма, снова огласившего окрестности ревом.

— Тихо, Уруш!

И я опомнилась. Подняв голову, я посмотрела вперед и увидела несколько всадников. А вместе с ними катила и повозка. Отложив доску, я встала и, приставив ладонь козырьком к глазам, попыталась понять, кто к нам едет. Однако пока это сделать было сложно. Надо было дождаться, когда они окажутся ближе. И я набралась терпения. Но уже через несколько минут я охнула, потому что бег саулов был стремителен. А то, что это они, я не сомневалась, на тяжеловесных мохнатых рохов эти животные не походили даже издали.

Всадники быстро приближались, хотя вроде бы даже не гнали своих скакунов. Саулы бежали быстрой рысью, но далеко не галопом, и мне подумалось — какую же скорость могут они развить, если даже так явно опережали знакомую мне лошадь? Я вновь попыталась рассмотреть всадников, но кроме былых волос толком ничего не увидела.

— Дождалась, — неожиданно хмыкнула моя названная мать.

Обернувшись, я бросила на нее взгляд, толком не уловив смысла сказанного слова. А потом… потом мое сердце, замерев на миг, вдруг сорвалось с места, опережая бег саулов, потому что смысл фразы, наконец, пробилось в сознание. Неужто… И я впилась взглядом в того, кто скакал на острие небольшой кавалькады. Смотрела и чувствовала смятение. Отчего-то голова полнилась роем вопросов: как вести себя, что сказать, какой быть? Приветливой или холодной? Ироничной или надменной, как Ашит? В конце концов, рассердилась на себя за этот хаос в голове, а затем и вовсе готова была рассмеяться. Да что это? Что за глупость, в конце концов?! Веду себя, будто девица на выданье, а не взорослая женщина. И, усмехнувшись, я покачала головой:

— Надо же…

— Просто стой и слушай, — негромко произнесла шаманка, придя мне на помощь. — Не мы к нему, а он к нам приехал, вот пусть и говорит. Мы гостей не звали, сами пришли.

— Истинно, мама, — согласилась я.

Мы так и стояли, гордые и величавые, когда всадники подъехали к дому. Ашит так уже точно, а я просто ждала и смотрела… на повозку. Саулы перешли на шаг, а затем и вовсе остановились. Воины спрыгнули на землю слаженно, и также слажено опустились на одно колено, прижав ладони к груди.

— Отец милостив, — произнесла шаманка. — Зачем пожаловали?

Я не спешила посмотреть на Танияра, мой взор блуждал по его сопровождению, и это дало время взять себя в руки, потому что поглядеть на ягиров было любопытно. И я несколько увлеклась этим занятием, правда, в глаза не смотрела, чтобы, не дай Белый Дух, не увидели вызов или интерес. Внушения матери я хорошо запомнила, а как их применить на практике еще не определилась. Для этого нужен был опыт общения, которого у меня не было. И пусть она говорила о флирте, но я решила, что лучше не рисковать.

Ягиры были одеты одинаково и вовсе не воинственно. Сероватые рубахи без узоров, темно-бордовые жилеты, на которых имелся орнамент. Он шел тонкой окантовкой, и больше иной вязи не было. Такие же темно-бордовые штаны, заправленные в невысокие сапоги светлого цвета из мягкой кожи, без каблуков, но с пряжкой на голенище. Что до волос, то они были, разумеется, белыми, но не та чистая платина, как у меня или Танияра, а с некоторой разницей в оттенке, у одного даже чуть отдавали легкой желтизной, как солома. И я сделала вывод, что все-таки некоторые различия между людьми имеются. Оба виска у воинов были выбриты, а волосы, стянуты в высокие хвосты. И если при них имелось оружие, то оно, наверное, было приторочено к упряжи, потому что ни на поясе, ни в руках ничего не было.

Тем временем Ашит спустилась на землю, я последовала за ней и встала за плечом. Мне казалось, что я непременно должна ощутить неловкость из-за любопытных взглядов, однако ничего подобного не было. На меня никто не глядел. Разок бросили взгляд и дальше смотрели на шаманку, вот и всё внимание моей персоне. И тогда я решилась и поглядела на алдара ягиров.

На его благородном приятном взору лице застыло почтение, и было оно адресовано моей матери. Меня Танияр, кажется, вовсе не замечал. Спокойный и неколебимый, как вечные горы, воин с достоинством склонил голову перед шаманкой.

— Вещая, нам нужна твоя помощь, — сказал он, распрямившись.

— О какой помощи ты просишь меня, Танияр? — спросила мать.

Особо не вслушиваясь в их разговор, я продолжала рассматривать воина. Его виски по-прежнему были не тронуты бритвой, но теперь на них были заплетены тонкие косички, собранные из мелких прядок, заходили за уши, но более ничем не стягивались. Белоснежные волосы, спускались немногим ниже плеч и контрастировали с синей рубахой, походившей цветом на его глаза. И вот его одежда была расшита серебристым узором, который ясно говорил, что передо мной знатный человек с высоким статусом. И по бокам его штанов тоже синего цвета тянулся такой же орнамент. А вот сапоги ничем не отличались от сапог ягиров, разве что пряжка выглядела иначе. И мне вдруг подумалось о знаках различия. Наверное, так оно и было. Походил алдар на своих подчиненных и полным отсутствием оружия.

— Приплод слаб, — услышала я, вдруг вернувшись в реальность. — Прошу, вещая, проверь, что с ними.

— Хорошо, — ответила Ашит. — Ждите меня после…

— Дни уходят, вещая, надо торопиться, — прервал ее Танияр. — Мы отвезем тебя прямо сейчас. С твоей дочерью я оставлю ягиров, тебе не стоит беспокоиться…

— Моя дочь едет со мной, — теперь шаманка прервала его. — Я — ее защита.

— Да будет так, — склонил голову алдар.

Он отступил и, наконец, перевел взор на меня, но теперь отвернулась я. Вздернув подбородок, я ушла в дом, зная, что матери надо собраться. Она и последовала за мной, более не произнеся ни слова. Только в доме Ашит поглядела на меня и усмехнулась.

— Кулуз надевать? — спросила я, «не заметив» иронии матери.

— Нет, — ответила она. — Он больше не нужен.

Я обернулась и с интересом посмотрела на шаманку.

— Почему, мама?

— Ты сделала выбор, — сказала Ашит, более ничего не добавив.

Пожав плечами, я присела на лавку, не зная, что мне делать, а шаманка не спешила давать указания. Она быстро и привычно облачилась в свои ритуальные одежды и теперь собирала то, что должно было ей понадобиться. А я наблюдала за названной матерью и думала над ее словами. Сделала выбор? Так ведь я и раньше не настаивала на том, чтобы стать шаманкой, да и сама Ашит понимала это. И кулуз был нужен не по своему прямому назначению, а лишь для того, чтобы спрятать меня за ним. Так что же изменилось сейчас?

— Если с тобой заговорят, — произнесла шаманка, не обернувшись ко мне, — разговаривай спокойно. Не старайся обмануть и что-то выдумать, когда захотят узнать откуда ты. Говори, привел Белый Дух.

— Откуда? — полюбопытствовала я.

— Пусть Отца спросят, — усмехнулась Ашит. — Можешь так и сказать. Но держись подле меня. Будешь моей подручной. Особо любопытных я отважу быстро.

— Да кому есть до меня дело, — снова пожала я плечами, но, видно, толика обиды прорвалась, потому что Ашит хмыкнула, а я вновь «не заметила» насмешки.

Вручив мне свой узел, шаманка первой вышла в дверь. Я, было, направилась следом, но вдруг опомнилась и, поставив поклажу на стол, бросилась к гребню. Тщательно расчесала волосы и заново заплела свои косички и скрепила их гребнем, заменившим мне украшения, после покусала губы, чтобы придать им более яркий цвет, шлепнула себя по щекам, вызвав этим легкий румянец. Не хотелось выглядеть блеклой. После оглядела свое платье и подумала, что не так уж всё и плохо. «Скромно — не значит дешево», — всплыл в голове мужской голос. Лица человека, который когда-то говорил мне эту фразу, я не вспомнила, как и имени, однако слова легли на душу. И, преисполнившись достоинства, я вышла из дома, не забыв прихватить узел.

Меня ждали. Никто не сдвинулся с места. Ягиры стояли со спокойными равнодушными лицами, их мое опоздание не трогало. Ашит жмурилась на яркое солнце и, кажется, решила использовать мою задержку, чтобы еще немного погреться на солнышке. Танияр… Танияр, присев на корточки, чесал турыму брюхо. Уруш млел и поскрипывал от удовольствия. Ни раздражения, ни нетерпения, ни недовольства никто не проявил и на долю секунды.

Я спустилась по ступенькам крыльца вниз. Танияр поднял на меня взгляд, и губы его тронула едва заметная улыбка. Глаза на миг потеплели, но прежнее выражение лица так быстро вернулось, что я решила — почудилось. Алдар распрямился и отвернулся, а я пожала плечами и подошла к матери. Ни слово не сказав, она первой направилась к повозке, ну и я не спешила заговорить.

Никто не спешил помогать пожилой женщине забраться в возок, она это сделала сама. И у меня никто не взял из рук узел. Он, конечно, тяжелым не был, но все-таки… А как же галантность? А как же… Фыркнув собственным мыслям, я поставила поклажу на пол возка и забралась следом за матерью. Ягиры и Танияр уже были в седлах, и наш возница тоже успел сесть на свое место, пока я предавалась недоумению и негодованию. А затем возок тронулся. Обернувшись, я посмотрела, как турым забрался на ступеньку крыльца и тут же растянулся на ней, явно намереваясь вздремнуть.

И затем вновь пришло волнение. Я ведь скоро покину наши земли! Я увижу этот мир дальше дома названной матери, дальше пещеры Белого Духа и много больше, чем увидела в переходе от повозки до дома Агыль во время зимней метели. Наконец-то!!!

— Зеленые земли к нам ближе других таганов, — произнесла Ашит.

Кивнув, я бросила на нее взгляд вскользь и медленно выдохнула, заставляя себя успокоиться. Не стоит вертеть головой, будто я малое дитя. Надо вести себя с достоинством. И явившимся из небытия неспешным поворотом головы, я прошлась взглядом по окружающему пространству, разом выхватывая мелкие детали, которые отложились в памяти. Впрочем, пока нас окружала зеленая равнина без единого деревца, зато, как только мы отъехали подальше, трава запестрила цветами. Их было столь много, что на ум невольно приходило, что пестрота красок — это искупление долгого белого однообразия.

А потом я вновь посмотрела на наше сопровождение, которое старалась не замечать поначалу, чтобы не выглядеть любопытной. Мне вдруг пришло в голову, что за людьми я не увидела животных, слишком сосредоточилась на их внешности и одежде, да еще и это несуразное волнение и обида на человека, которого я видела всего несколько дней и знала только по рассказу шаманки. Хотя как раз по ее рассказу алдар был не худших человеческих качеств…

Я устремила взор в спину Танияра, занявшему прежнее место — впереди нашей кавалькады. Он плавно покачивался в такт шагам саула. Мужественный… Фыркнув, я перевела взгляд на круп саула и пришла к выводу, что эти животные выше лошадей, какими я их помню. А потом я посмотрела на скакунов ягиров, потому что их рассмотреть можно было лучше, не только круп и длинные стройные ноги.

Так вот эти животные походили на лошадей разве только тем, что были скаковыми. У них не было гривы, и хвост был коротким, как у лани. Но поджарые тела с хорошо развитой мускулатурой, легко приметной под лоснящейся шкурой рыжеватого цвета, казались грациозными. А еще они были вислоухими. Я не увидела в них той красоты, которая могла заворожить в лошади, и все-таки саулы мне понравились. Мне подумалось, что было бы недурно попробовать на них прокатиться, и я вздохнула, понимая, что вряд ли у меня это получится в ближайшее время. Хотя… Может, когда работа моей матери будет закончена…

А потом я посмотрела туда, где могло бы быть приторочено оружие, но так ничего и не увидела. Склонившись к Ашит, я прошептала:

— Мама, почему у них нет оружия? Они же воины.

— Оружие у воина означает, что он пришел воевать, — ответила шаманка. — Они пришли за помощью.

— А если нападение в дороге? — не сдалась я. — Если засада? Как они смогут защитить себя?

— Не на священных землях, — отмахнулась Ашит.

— Рырхи тоже на священную землю не ходят, но пришли, — резонно заметила я.

— На всё воля Отца, — философски ответила шаманка, и я закатила глаза.

Непонятно! Нет, правда, не понимаю. Как можно так безответственно относиться к возможной угрозе? Разве не стоит быть готовыми к ней в любой момент, даже когда над головой светит мирное солнце? «На всё воля Отца»… Этак можно сразу горло под нож подставить, раз Отец пожелал.

Ашит фыркнула. Я скосила на нее глаза и успела заметить усмешку. Однако требовать пояснений сейчас не стала. Привлекать к нашему спору внимание было лишним. Придется подождать более удобного момента. Быть может, я попросту чего-то не знаю, и потому понимание слов матери от меня скрыто. И, еще раз оглядев с подозрением совершенно мирных и безопасных воинов, я повернула голову к шаманке.

— Зачем ты им понадобилась? — снова шепотом спросила я.

— Ты стояла рядом, — с иронией ответила Ашит. — Твои уши слышали то же, что и мои.

— Мои не слушали, — чуть ворчливо ответила я.

— Зато глаза смотрели, — хмыкнула шаманка, и я отвернулась, чтобы скрыть досаду. — Приплод саулов захворал, — все-таки пояснила Ашит. — Танияр говорит, что слег весь молодняк, рожденный этой зимой. Саул для ягира — всё равно, что вопросы для тебя. Без них никак, — она снова усмехнулась и замолчала.

А я задумалась. Сразу вспомнился Архам и его нелюбовь к брату. Что если это происки каана? Зависть и ненависть способны на многое.

— Посмотрим, — ответила на мои мысли шаманка.

— Когда же ты меня слышать перестанешь? — вздохнула я.

— Когда стану тебе не нужна, — ответила мать.

Я улыбнулась и уместила голову на ее плече.

— Ты мне всегда будешь нужна, — сказала я.

— Пока ты дитя, — она потрепала меня по щеке. — Но однажды твои ноги твердо встанут на выбранную дорогу, тогда я перестану тебя слышать, но всегда отвечу, если спросишь.

— Ты сказала, что я сделала выбор, — напомнила я.

— Но не выбрала путь, — ответила Ашит, и мы замолчали.

Я вновь поглядывала по сторонам, и вид открывался восхитительный, но не было разнообразия. Мы всё ехали и ехали по открытой равнине, усеянной бесконечным пестрым разноцветьем, однако ни иной растительности, ни животных, ни человеческих домов видно не было. Вздохнув, я поерзала, ощутив нетерпение.

— Долго еще? — не выдержав, спросила я.

— Любая дорога однажды заканчивается, — шаманка одарила меня очередным изречением. — Жди.

— А детеныши саула ждать будут? — с ноткой раздражения спросила я.

Ашит покачала головой, а после повысила голос:

— Танияр, можешь ехать быстрей, я не рассыплюсь.

И саулы сорвались на быструю рысь. Это был даже не галоп! Но я вцепилась пальцами в край скамеечки, на которой мы сидели с шаманкой. Да, я видела, что эти животные бегают быстро, но оказавшись непосредственным участником бега, смогла оценить — насколько. Ветер хлестнул в лицо, едва не выбив слезы, и мне подумалось, что управлять этими скакунами нужно настоящее искусство. Если рысь саула столь стремительна, то каков же будет галоп?!

Бросив взгляд на мать, я увидела, что она сидит, прикрыв глаза, и на устах ее играет улыбка. Я попыталась не думать о том, что бортики возка низкие, что нас ничего толком не огораживает, и что на неровностях равнины мы подпрыгиваем на скамейке с низкой спинкой. Постаралась уверить себя, что вылететь из повозки невозможно, однако отцепиться от сиденья так и не смогла.

— Теперь ты довольна? — спросила Ашит, приоткрыв один глаз.

— Да, — упрямо ответила я. — Так хорошо, — и она тихо хмыкнула.

Последовав примеру шаманки, я закрыла глаза и через некоторое время осторожно ослабила хватку. Посидев немного так, я убрала руки от скамейки совсем, сложила их на коленях и медленно выдохнула. А еще спустя некоторое время подняла веки и изумленно охнула, потому что впереди показались деревья. Первые деревья, которые я не увидела с тех пор, как оказалась в белом мире! И остатки переживаний смыло, будто волной, вновь пробудилось любопытство.

Впрочем, деревья были достаточно обычными: серовато-коричневая кора, зеленые листья, формы которых разглядеть сейчас было невозможно, но кроны показались мне густыми. Мне хотелось позвать мать и спросить, как называются местные исполины, однако делать я этого не стала, потому что впереди нас ждали. Это тоже были ягиры, ошибиться в личности десятка, встречавшего своего алдара было сложно.

— Священные земли закончились, — негромко произнесла Ашит. — Начинаются земли тагана.

Верховые саулы остановились сразу, только те, что было впряжены в повозку, сначала снизили скорость бега, перешли на шаг, а после и остановились. Танияр и его сопровождение спешились. Я поглядела на шаманку, но она осталась сидеть. Значит, наш путь еще не закончен — поняла я. И так как делать было больше нечего, я наблюдала за мужчинами.

К Танияру подошел один из ожидавших ягиров и, склонившись, протянул на вытянутых руках клинок в ножнах.

— Ленген, — пояснила мне Ашит.

— То есть… — произнесла я и замолчала, поняв, что недосказала мать в тот момент, когда я спрашивала про оружие.

Они были на священной земле и не могли прийти туда с оружием, иначе оскорбили бы их хозяйку намеком на недружелюбные намерения. Недаром на территории, где жила Ашит не было ничего, что могло бы послужить укрытием для засады, ни кустов, ни даже редких деревьев. И если бы там произошло нападение, то это и вправду было бы волей Отца. А сейчас, когда ягиры пересекли границу, они вновь надевали амуницию, как и полагалась любым воинам, охранявшим свои пределы.

— А это доспехи? — спросила я шепотом, глядя на то, как Танияр накинул на плечи кожаную безрукавку.

Нет, это не было безрукавкой, просто иной аналогии у меня сейчас не нашлось. Доспех состоял из нагрудной части, достигавшей бедер, и спинной. Соединялись они широкими ремнями на плечах. Танияр затянул ремешки по бокам, и доспех плотно обтянул его. После алдар надел пояс, к которому крепились ножны с ленгеном. Следом за пояс отправились ножны с ножом. Затем ему на плечи накинули плащ синего цвета, края его соединила пряжка с тем же символом, что и на сапогах, а завершающей деталью стал головной убор, чем-то напоминавший широкий венец с металлическими пластинами-наушниками, спускавшимися на уши, и наносником.

Вот теперь я и вовсе не могла отвести от него взгляда, он был невероятно хорош в этот момент. Я видела в нем мужчину, ощущала его кожей. Воин, защитник. Сильный, невозмутимый, привлекательный… волнующий. В это мгновение алдар повернулся в сторону повозки, и мы встретились с ним взглядами. На какое-то мгновение мне показалось, что воздух сгустился, время замерло… и вновь помчалось вперед, оставив в душе осадок недовольства и раздражения — Танияр отвернулся, никак не проявив своих эмоций. А вскоре и вовсе вернулся в седло.

Я скользнула взглядом по ягирам и увидела, что и они преобразились. На них были похожие доспехи и головные уборы, только плащи имели бордовый цвет, как и их одеяние. И единственный, кто не вооружился, был наш возница. Я предположила, что причиной тому были мы. Наверное, если бы и он взял в руки оружие, то это могло бы послужить намеком на то, что мы пленники, или же в отношении нас у ягиров недобрые намерения. Исходила я из прежней догадки, и одобрительный кивок шаманки стал подтверждением верности моих выводов.

Преображение воинов оказалось не единственной переменой. Изменился и порядок, в котором мы ехали. Впереди остался только Танияр, ягиры же ехали следом за повозкой. Я попыталась осмыслить и это. Исходя из того, что нам показывают, что мы гости…

— Гости, которых везут с почетом, — произнесла шаманка, внеся уточнения в мои мысли. Я повернула к ней голову, но мать лишь одобряюще кивнула: — Продолжай.

И я сделала неожиданное открытие — ей нравится то, что я не задаю вопросов, а стараюсь самостоятельно осмыслить то, что вижу.

— У тебя хорошо получается, — с толикой иронии улыбнулась Ашит.

Хмыкнув, я отвернулась от нее и продолжила в заданном направлении. Итак, мы почетные гости, и нам выказывают уважение. Впереди только алдар — первый человек в отряде. Он пригласил и ведет нас. А еще возница, который не надел доспехи и не вооружился. Его спина не защищена от предательского удара — и для нас это жест доброго отношения и доверия. Остальные вооруженные люди остались позади нас… Защищают?

Я скосила глаза на мать, а она неопределенно пожала плечами. Хм… Вооруженные люди скрыты от нашего взора, то есть… «Оружие в руках воина означает, что он пришел воевать». Значит, они скрывают так оружие, чтобы не оскорбить нас? Они на своей земле и должны охранять ее, но рядом шаманка, и показать ей ленген — это оскорбить и дать намек, что намерения не слишком мирные? И вновь Ашит пожала плечами.

— Я где-то рядом? — спросила я, и она кивнула.

Ну, хорошо… Если отряд поедет впереди, а нас повезут следом, то это будет означать…

— Пленники? — с удивлением спросила я.

Мать, усмехнувшись, кивнула. Теперь усмехнулась и я. Забавно. Сколько условностей, чтобы сопроводить гостя. Хотя есть в этом некая логика. Но с другой стороны! Они едут за нами, при них ленгены, и это можно расценить, как вооруженное сопровождение или конвой. Тогда восприятие происходящего становится совершенно иным, и тут уже не уважение, а желание не допустить побег…

— Ашити, — шаманка покачала головой. — Ты умеешь думать, но порой делаешь это столь усердно, что уходишь от истины.

— Но ведь это так, мама, — не согласилась я.

— Не так, — возразила мать. Она указала взглядом на возницу, после подняла его на Танияра и, склонившись, шепнула, чтобы ее не услышали: — Алдар не защищен своим ягирами. Он — их ценность, и его они будут оберегать в мирной жизни, чтобы он сберег их на войне. А сейчас Танияр едет один, и его спину прикрывает лишь халын. — Я ответила непонимающим взглядом, и Ашит пояснила: — Доспехи, как ты его назвала. Все ягиры позади нас.

— Ах, вот оно что… — усмехнулась я, до конца осознав смысл построения.

Да, логика действительно есть, и она неоспорима. Не только возница беззащитен, но и алдар остается под ударом, если у гостя имеются недобрые намерения. Ягиры едут позади нас и не некотором расстоянии, а значит, могут не успеть на выручку, только отомстить.

— Верно, — кивнула шаманка. — Теперь всё верно.

Почувствовав удовлетворение от возможности поработать головой, а главное, от правильности выводов, я вздохнула и ощутила прилив благодушия. Моя названная мать похлопала меня по тыльной стороне ладони и, опять склонившись к уху, тихо произнесла:

— Меньше спрашивай и больше думай, Ашити, и ты быстрей ощутишь под ногами твердую дорогу, по которой пойдешь дальше.

— Я много думаю, мама, — я пожала плечами, — и это рождает вопросы, на которые мне нужны ответы.

— Но сейчас ты сама поняла то, о чем не знала до того, как села в повозку, — заметила Ашит. — Я подскажу, когда это будет нужно.

Я согласно кивнула, потому что поняла, что хочет сказать шаманка. Чем быстрей я научусь понимать происходящее вокруг меня, тем скорей новый дом станет моим. Да, мама права, вопросы делают меня уязвимой. Я завишу от ответов, но и без них никак. Как мне узнать, права я в своих догадках или нет?

— Вот об этом спрашивай, — улыбнулась Ашит. — Расскажи, что видишь, а я отвечу.

— Хорошо, — не стала я спорить. — А если тебя не будет рядом?

— Пока тебе нужны ответы, я буду рядом, — ответила она.

А дальше мне стало не до размышлений, потому что я ощутила запах дыма и отдаленный шум человеческого поселения. Прикусив губу, я вытянула шею, надеясь увидеть хоть что-нибудь, но заставила себя вновь расслабиться. Мы ехали по дороге среди сгустившейся растительности, и за цветущими кустами и деревьями я всё равно ничего не видела. Нужно всего лишь еще немного потерпеть, и я смогу рассмотреть во всех подробностях то, что не увидела зимней ночью, когда мы ездили к Агыль.

— Там ее дом, — сказала Ашит в ответ на мои мысли, и я вытянула шею…

Не рассмотрела! Дорога увела нас в сторону от поселения. Я только и обернулась в сторону второй дороги, уходившей от развилки направо, да разочарованно вздохнула. А после, ощутив себя обокраденной, обернулась в матери, но она покачала головой и более никаких пояснений не последовало. Едем дальше, и без того поняла я. Хотелось потребовать, чтобы саулы вновь перешли на быструю рысь, однако эту мысль я оставила при себе.

А потом мы выехали из леса, и перед нами вновь открылась широкая равнина. Наша дорога бежала дальше, деля равнину на две части. Слева от нас несколько пастухов лениво щелкали кнутами, подгоняя большое стадо животных, которых я не видела ни разу, но про которых мне рассказывала Ашит — мгизы. Они были ростом со знакомую мне корову, но не имели рогов, зато их стригли, как овец. Шерсть мгизов была длинной, густой и прямой. А еще они давали молоко. Кожа мгизов превышала их в размере, но складки были видны только тогда, когда животных остригали. И пусть у них не имелось рогов, но на лбу находился широкий костяной нарост, удар которым мог не только оглушить, но и убить. И копыта они имели крепкие, так что Илсым неплохо позаботилась об этом своем детище.

Налюбовавшись на мгизов и на пастухов в серых рубахах и таких же штанах, я повернула голову и посмотрела направо. Там снова начиналась растительность, но недостаточно густая, чтобы я не разглядела блеск воды на солнце. Вытянув шею, я попыталась понять, что это: река, озеро или пруд?

— Река, — ответила Ашит. А вскоре серебристая лента и вовсе скрылась за кустами, и я опять ощутила разочарование. Шаманка усмехнулась: — Помнишь, что я говорила тебе о терпении?

— Просто я соскучилась по всему этому, — ответила я и обвела рукой пространство.

— Терпи, — улыбнулась мать.

И она оказалась права. Река сама вынырнула нам навстречу, когда мы проехали равнину. Впереди был широкий деревянный мост, въезд и съезд на который украшали четыре высоких столба, украшенные затейливой резьбой. Перил у моста не было, но мне подумалось, что пеший вряд ли упадет в воду, если пройдет мимо повозки и отряда ягиров, потому что места хватало, и жаться к краю не пришлось бы.

Впрочем, сейчас никого на мосту, кроме нас, не было. И река оказалась пуста. Я ожидала увидеть рыбаков, быть может, лодку, однако ничего этого не было. Удивительное безлюдье. Только пастухи нам и попались за всю дорогу, да услышали шум поселения. Вот и всё.

— Уже скоро, — произнесла Ашит.

И любопытство, едва утихшее, вновь разгорелось. Мост остался позади, а потом мы въехали в молодой лес. Он был залит солнечным светом, и я втянула носом аромат зелени, цветов и чего-то такого, что можно было бы сравнить только с жаждой жизни. Да, именно так. Жажда жизни! Она заполняла сам воздух, волновала и заставляла губы растягиваться в невольной улыбке. Юные деревья шуршали кронами, и в шорохе мне слышался свое имя. Хмыкнув, я подняла руку, подставила ладонь ветру и зажмурилась от восхитительнейшего чувства, словно встретила старого друга.

— Как же хорошо, — прошептала я, сжав ладонь.

— Ветер не поймаешь, — улыбнулась шаманка.

— Его не надо ловить, — отозвалась я. — Он всегда рядом. — И вдруг добавила: — Великий Странник не видит границ, и он несет на своих крыльях удачу.

Нахмурившись, я попыталась понять, отчего эти слова вызвали в душе сильный отклик, и почему показались мне столь важными, что сердце взволновано затрепыхалось. Однако ответа, как и прежде не нашлось, но я вновь подняла руку, ощутила касание ветра и, умиротворенно вздохнув, уверенно произнесла:

— Он со мной.

Ашит покосилась на меня, но ничего не сказала. Вместо этого она указала подбородком вперед, и я, устремив туда взор, больше его не отводила. Мы приближались к крепостной стене из высоких заостренных бревен. Ближе к верхней части высели щиты… А может и не щиты, но что-то круглое, украшенное головой пока неизвестного мне зверя. Еще я увидела вышки-башенки, с которых на нас взирали ягиры. Наверное, стояли и на стенах. И когда мы приблизились, они вскинули ленгены, приветствуя алдара, Танияр ответит поднятым вверх кулаком.

— Даже рва нет, — буркнула я себе под нос. — Про фортификацию тут явно не слышали.

В этот раз шаманка никак на мои слова не отреагировала, возможно, попросту не поняв того, о чем я говорю. Но сейчас мне бы и не хотелось вступать в объяснения, потому что мы въехали в раскрытые ворота…

Глава 9

Мы стояли в конюшне… точней, в саульне, если говорить на привычном для меня языке, а если исходить из терминологии жителей Белого мира, то — в ашрузе. Его устройство вполне себе напоминало конюшню, которая легко всплыла в моей памяти. Но сейчас здесь находился только молодняк. Взрослые саулы и здоровый приплод были отправлены на выгон.

Молодняк, представший нам, был размещен по стойлам. Ничего толком не зная об этих животных, я затруднилась бы оценить, насколько они были больны. Один с аппетитом ел из кормушки всё то время, пока мы на него смотрели. Второй тоже вдумчиво жевал, но что именно, сказать было невозможно, потому что рот саула был пуст. Третий растянулся на полу стойла и издавал звуки, похожие на кряхтение.

— Он умирает? — с тревогой спросила я, с жалостью глядя на животное.

— Спит, — ответила шаманка.

Были еще три юных саула, двое из которых «переговаривались», вытянув друг к другу шеи из стоил. Они не кряхтели, не фыркали и не ржали. Этот звук более всего напоминал кошачье мяуканье. А последний саул был занят тем, что бился лбом в дверь стойла. Поглядев на него, я сделала вывод:

— Не в разуме.

— Поумней своих хозяев будет, — отмахнулась Ашит и развернулась к алдару. — Ты шутки со мной шутить удумал, Танияр? — грозно вопросила моя мать.

Воин, стоявший за нашими спинами с невозмутимой физиономией, изломил бровь и вопросил в ответ:

— О чем ты, вещая?

— Этот приплод здоров, — отчеканила шаманка.

— На всё воля Отца, — склонил в почтении голову Танияр. — Исцелились.

— Да было ли от чего исцеляться?! — воскликнула Ашит.

— Не было бы хвори, я бы не осмелился звать тебя, — заверил алдар, глядя на шаманку честным взором.

Ашит, сузив глаза, приблизилась к Танияру. Она демонстративно осмотрела его с ног до головы, а потом уперла кулаки в бока и произнесла едко:

— Ты — порождение Илгиза. Ты не человек, Танияр, ты, — шаманка нацелила палец в нос алдара, — хитрый ленай!

Ленай — змееподобное существо этого мира. Он являлся таким же синонимом хитрости и коварства, как в моем мире лисица. Сообразив еще с первых слов возмущенной матери, что нас обманом выманили из нашего логова, я теперь с интересом переводила взгляд с шаманки на воина, ожидая, чем он ответит. «Ленай» укоризненно покачал головой:

— Зачем обижаешь, вещая? — вопросил Танияр. — Я — сын Белого Духа и почитаю первую из его дочерей. Как бы я посмел обмануть тебя? Приплод был вял, казался хворым.

— Всё так, вещая, — важно отозвался один из ягиров, которые сопровождали алдара до дома шаманки, и ашер (конюх) кивнул, подтверждая слова господина и его воина.

— Кому врать удумали?! — возмутилась моя мать. — Я каждого из вас насквозь вижу!

— Тогда ты не можешь обвинять нас в обмане, вещая, — ответил Танияр. — Как бы ты, известная всем таганам своей мудростью и прозорливостью, не смогла увидеть коварства и поехала с нами?

Ашит открыла рот, чтобы ответить, но явно не нашлась и, сурово сведя брови, велела:

— Везите нас обратно.

— Невозможно, вещая, — ответил алдар. — Ты знаешь законы. Когда гость прибыл в поселение во время праздника, его нельзя отпустить, не накормивши. — При упоминании праздника я встрепенулась, а в следующее мгновение осознала — вот она причина безлюдья. Праздник лета! Тем временем Танияр опустился перед сердитой шаманкой на колени и, склонив голову, произнес с почтением: — Дозволь усадить вас с дочерью за наш стол. Одари милостью Зеленые земли, вещая Ашит.

Я впилась взглядом в мать. Она вновь уперла кулаки в бока и, качая головой, протянула:

— Лена-ай, ох и лена-ай ты, Танияр.

Покусывая губы, я ожидала, что она ответит, но Ашит тянула с ответом. Алдар так и стоял перед ней на коленях, не спеша поднять голову или заговорить снова. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста — молила я про себя. Мы так долго сидели в стенах ее дома, что успели, наверное, покрыться пылью. Стряхнуть ее с плеч хотелось до зубовного скрежета. Да и не всё же время мне прятаться! Когда-нибудь придется выйти к людям. Впрочем, мать и без того решила не скрывать меня под кулузом, значит, уже готова явить меня миру. Так почему бы не остаться и не познакомиться с их культурой в самый подходящий момент, когда всё будет происходить у меня на глазах?

— Хорошо, — наконец, кивнула шаманка. — Мы останемся. Но…

— Вы под моей защитой, — серьезно ответил Танияр, подняв взгляд на Ашит. — Я и мои ягиры проследим, чтобы к вам не приставали с вопросами. И никому не позволим прикоснуться к твоей дочери.

— Ведите, — велела Ашит.

Она отвернулась от коленопреклоненного воина, он поднялся и повернул голову вслед шаманке. После перевел взгляд на меня и… подмигнул! Озорно, как-то по-хулигански, разом утратив прежнюю суровость. На губах Танияра появилась открытая улыбка, осветившая и без того приятные черты, и на меня взглянул совсем иной человек. Этот человек вызвал живейший отклик и желание узнать его лучше. И в это мгновение мне открылась вся пустота обиды, которую я испытала из-за кажущегося равнодушия нашего пациента.

Разумеется, он не глядел на меня и никак не проявлял внимания! Танияру требовалось убедить Ашит в том, что дело серьезное, иначе она с места бы не сдвинулась. Он вел себя так, как должен был, чтобы шаманка отозвалась согласием и отправилась спасать «хворый» приплод саулов. Я едва сумела скрыть смешок, чтобы не стать соучастницей алдара, но теперь была полностью согласна с матерью — хитрый и предусмотрительный змей! Однако это не вызвало неприятия и подозрительности, скорей, признательность, иначе не видать бы мне праздника. А потом мне подумалось, что он обо мне не забыл, и на душе, признаться, стало как-то тепло и приятно.

Тем временем свет, на миг озаривший лицо сурового воина, вновь угас, и теперь передо мной стоял алдар ягиров, строгий и собранный. Он обогнал Ашит и первым вышел из ашруза, следом вышли мы с матерью, а за нами ягиры. Я несла наш мешок, в котором лежало то, что шаманка собрала для обряда, но когда мы вышли из ашруза, один из ягиров протянул руку, намереваясь забрать у меня добро шаманки.

— Отдай, — сказала мать. — Он отнесет мешок в дом Танияра.

Противиться я не стала и даже вздохнула с облегчением, радуясь, что теперь можно наблюдать за праздником, а не за поклажей. А потом я посмотрела на алдара. Он успел избавиться от плаща и оружия, а следом снял и свой доспех, передал всё это другому ягиру, тряхнул волосами, освобожденными от того головного убора, который надел на границе тагана, и повернулся к нам с шаманкой.

— Окажи милость, вещая, — почтительно произнес Танияр, чуть склонив голову.

И я ощутила трепет предвкушения, истово надеясь, что более не испытаю разочарования. После того, как мы въехали в ворота поселения, я сумела узнать только, что у него есть название — Иртэген. Однако оценить устройство и величину не смогла, потому что мы сразу же свернули в сторону невысоких срубов, тянувшихся вдоль частокола. А потом мы оказались перед ашрузом, и всё, что я успела разглядеть, это лестницы, ведущие на два верхних яруса частокола, где неспешно прохаживались ягиры. Ну, еще поняла, что за щиты я видела на стенах. Они закрывали бойницы и должны были защищать лучников, скрывавшихся за ними. Вот и всё.

А вот теперь мы выехала на широкую улицу, по обе стороны которой стояли дома. Ни одного каменного, все из дерева и в один этаж. Небольшие, с высокими крылечками, как и у Ашит. Мне было интересно, отличаются ли чем-то жилища Танияра и Архама от тех, мимо которых мы сейчас проходили. Но пока я сделала вывод, что поселение не маленькое, потому что улицы разбегались в разные стороны, и постройки виднелись много дальше. И раз Ашит говорила о начале торговли, то должен быть и рынок. По крайней мере, хотя бы примерно такой, каким я его помню.

Мне захотелось спросить, бывают ли у них пожары, и как часто. Все-таки деревянные постройки не способствовали безопасности поселения и его жителей. Если займется, то крова могут лишиться многие, да и жертв будет немало. Однако я пока придержала интерес. В молчании шла рядом с Ашит и поглядывала то по сторонам, то в спину Танияра, шагавшего, как и прежде, впереди. Сейчас рядом с нами не было его верных ягиров. Наверное, те, кто свободен от службы, должны были появиться на празднике, но сейчас остались только мы и наш гостеприимный хозяин.

Я глядела в спину алдару, а перед глазами стояла его улыбка, искренняя и озорная. Она разом отняла у мужчины несколько лет. Ашит говорила, что Танияр прожил уже двадцать шесть зим, но казался старше из-за строгого выражения на лице, а когда он на миг расслабился и приоткрыл скрытую часть своей натуры, мне подумалось, что ему можно было дать даже меньше, чем было на самом деле.

Словно почувствовав, что о нем думают, Танияр обернулся, окинул нас с шаманкой коротким взглядом и вновь зашагал вперед. Зато Ашит нарушила молчание. Она указала направо и шепнула:

— Подворье каана.

С интересом обернувшись, я увидела дом в два этажа. То, что есть второй этаж, я поняла, благодаря высокому забору, из-за которого возвышался второй ярус постройки. Он был украшен резьбой и значительно превышал в размерах дома, которые я видела ранее. Там тоже были резные наличники на окнах, но отделка жилища правителя Зеленых земель отличалась затейливостью и некой роскошью. Не дворец, конечно, но на фоне остальных домов выглядел значительно.

— А где дом Танияра? — тоже шепотом спросила я.

— Там, — махнула Ашит куда-то за жилище каана. — Отсюда не видать.

— Почему не строят из камня? — не удержалась я от вопроса. — Дерево — ненадежный материал.

— Кто строит дома из бездушного камня? — отмахнулась мать. — В дереве живут души деревьев, камень мертвый.

— Ясно, — кивнула я, решив пока оставить свои мысли при себе.

А потом мы дошли до других ворот, и до нас донесся гомон человеческих голосов. Охнув, я на миг прижала ладонь к груди, зажмурилась, призывая мужество, и решительно тряхнула волосами. Мелочь какая, всего-то пройти под прицелом множества глаз незнакомых людей. Может быть, я тысячу раз это делала, просто не помню. Достоинство и еще раз достоинство. И, расправив плечи, я вздернула подбородок и шагнула навстречу иртэгенцам.

За воротами была огромная поляна, на которой в несколько рядов были расставлены длинные столы, и они ломились от яств. И, конечно же, за столами сидели люди. Много людей! Столь много, что я невольно охнула и задумалась над истинными размерами Иртэгена, все-таки мы видели одну улицу, которую прошли насквозь. Впрочем, это сейчас было не столь важно.

Так вот людей было много, гул их голосов и веселый смех смешивались в воздухе с запахом жарившегося на вертеле мяса. На наше появление поначалу даже не обратили внимания, пока мы не прошли первые два стола, а потом головы начали оборачиваться, и люди запоздало вскакивали с мест, чтобы приветствовать шаманку. Эта суета постепенно привлекла взоры тех, кто сидел дальше, и вот уже голоса стихли, и иртэгенцы дружно покинули свои места и склонили головы.

И было в этом действе что-то невероятно знакомым, но что именно, я понять не смогла, а потому и не стала себя мучить, уже привычно отмахнувшись от воспоминаний, не спешивших открыться своей хозяйке. Придет время — вспомню. Сейчас это было не столь насущным, как первое представление людям, глядевшим на нашу троицу с интересом и удивлением.

Не знаю, было ли что-то необычное в поведении Танияра, а вот мы с матерью изумили иртэгенцев так уж точно. И если они и слышали об ученике Ашит, который прибыл с ней зимой на роды Агыль, то сейчас они могли понять, кто прятался под кулузом. Впрочем, я пока была меньшей загадкой, потому что могла явиться к шаманке из чьего-то тагана, а раз сняла кулуз, значит, путь служения Белому Духу отвергла. А вот появление вещей на празднике было для всех неожиданностью. Однако никому и в голову не пришло выказать свое недоумение вслух.

Ашит никому не кланялась, не приветствовала и даже ни разу не повернула головы. Казалось, что она сейчас одна на этой поляне, ну и я хранила на лице непроницаемое выражение, не спеша проявить свое любопытство. Однако ухватывать детали я успевала и не вращая головой. Мы постепенно приближались к столу, стоявшему перпендикулярно всем остальным. И не надо было лишних пояснений, чтобы понять — это стол каана и самых важных представителей тагана Зеленых земель.

Мой взгляд скользнул к центру и остановился на молодом мужчине, родство Танияра с которым угадывалось без особого труда, несмотря на то, что матери у них были разные. Он поднялся на ноги при нашем приближении, и я могла с уверенностью сказать, что ростом и статью он похож на нашего пациента. И волосы были столь же белоснежны, как и у алдара. А вот светло-голубые глаза казались холодными, и взгляд их был пытливым, хоть улыбка и играла на тонких губах. Однако взор продолжал ощупывать сначала Ашит, будто каан хотел понять, чего ожидать от появления шаманки. А после Архам посмотрел на меня, но пока особо не задержался, потому что мы как раз остановились, и глава тагана склонил голову перед моей матерью.

— Великая милость, вещая, — произнес он голосом, который тоже походил на голос брата, разве что тембр Танияра был ниже и глубже.

— Отец шлет благословения своим детям в этот светлый час радости, — ответила Ашит.

— Прошу, присядь с нами, отдохни, — учтиво предложил Архам.

Танияр чуть склонил голову, и Ашит направилась туда, куда вел нас алдар, я, разумеется, следом. И вот теперь каан посмотрел на меня, особо не пряча любопытства. Однако никто не говорил, что я как-то особо должна приветствовать его, а самой мне этого делать, признаться, не хотелось. Рассказ матери я помнила, и проявлять дружелюбие к человеку, которому я уже подспудно не доверяла, было бы лицемерием. Впрочем, и показывать враждебности я не собиралась. В конце концов, стоило составить собственное впечатление, а на это время еще будет. Что до его матери и жен, то, признаться, их я вообще пока не рассмотрела, занятая поиском схожести между братьями.

Я ожидала, что сейчас люди сдвинутся, чтобы освободить место для почетной гостьи, и ее усадят рядом с кааном, однако ничего подобного не произошло. Откуда-то из-за спин иртэгенцев вытащили еще один стол и приставили его к тому, в середине которого сидел Архам. Поднесли лавку, выставили угощение. Ашит уселась первой, и я, конечно же, вместе с ней. Алдар селя рядом со мной, и шум голосов вновь поплыл над поляной — люди вернулись к прерванному ненадолго празднику.

Итак, подведем итоги. Меня не спешили представить хозяину земель и всем остальным, как и мне их. Почетную гостью усадили туда, где было место, точней, где его устроили, и мать приняла это спокойно, то есть того правила, о котором я подумала, не существовало. Значит, каждый здесь занимал свое место, разве что Танияр устроился рядом с нами, но исполнял данное обещание — оберегать нас. Скосив глаза на шаманку, я увидела, как она едва заметно кивнула — выводы были верными. Это хорошо, но не понятно. Почему новое лицо осталось тенью? Это невежливо уже в отношении хозяев. Или достаточно того, что с нами алдар, и он знает, кого ведет? Непонятно…

— Верно, — негромко произнесла Ашит. — Ты уже своя, потому что пришла со мной и с Танияром. Омоем руки.

Кивнув ей, я дождалась, когда шаманка обмакнет руки в миску, стоявшую с ее угла стола. Потом она подвинула миску мне, а затем я передала ее Танияру. Вытирались мы о кусок простого полотна, положенного на лавку. Ну а после этого, я с интересом посмотрела на наш стол, после на остальные и пришла к выводу, что хмельных напитков не было, потому что передо мной стоял только кувшин с водой. Но я помнила рассказ матери о напитке под названием — буртан. Осталось сделать вывод, что его время еще не пришло, и сейчас иртэгенцы насыщались, а для хорошего настроения и смеха им хватало и самого ощущения праздника. Значит, хмель будет позже.

А еще никто ни за кем не ухаживал, каждый обслуживал себя сам. Брали, что хотели и сколько хотели. Но за столами сидели только взрослые. Дети бегали между столами, резвились там, где было оставлено свободное пространство, и если чего-то желали, то просто подбегали, брали и вновь мчались играть. Они оглашали поляну радостными визгами и заливистым хохотом. Никто ребятню не одергивал и не покрикивал, призывая к порядку.

Подростки лет до четырнадцати тоже не сидели со взрослыми. Они уже набрали на большие деревянные блюда яств и устроились в стороне. Устроились кружком прямо на траве, расставив в центре свою добычу. Девочки и мальчики не разделялись на отдельные группки, сидели все вместе. Общность чувствовалась и среди детей, и среди взрослых. Это производило приятное впечатление, рождало некое семейное тепло и уют.

Себя я не чувствовала частью этого общества, даже вдруг появилось ощущение, что подглядываю за чужой жизнью через замочную скважину. И чтобы избавиться от этого неловкого чувства, я еще раз посмотрела на угощение и уверенно наполнила свою тарелку. Ашит снова кивнула, одобряя мои действия, а Танияр улыбнулся и пододвинул ко мне плошку с чем-то вязким, что я назвала для себя соусом:

— Приправь мясо, тебе понравится.

Пища, которую готовила Ашит, была вкусной, но достаточно однообразной. Ничего подобного у нее не было ни разу, я даже не предполагала, что тут существует нечто вроде соусов. Попробовать было любопытно, и я решила довериться Танияру. И чуть смущенно улыбнувшись воину в ответ, я зачерпнула большой деревянной ложкой густую серовато-белую массу, в которой были приметны зеленые и красные крапины того, с чем ее смешали, и положила на край своей тарелки.

В эту минуту я отчаянно жалела об отсутствии ножа и вилки, потому что браться руками за мясо, сочащегося соком, отчаянно не хотелось. Мать подтолкнула ко мне нож, положенный на стол, и я, нарезав шмат на более мелкие куски, ощутила почти умиротворение. Так было намного лучше. Еще бы салфетку… но и так уже много лучше. Впрочем, к еде я сразу не приступила. Сначала взяла на подушечку мизинца каплю «соуса» и слизнула ее, желая узнать его вкус.

— Любопытно, — пробормотала я и повторила экскурс.

Я уловила сливочную нотку и нечто похожее на чеснок. Такого растения в этом мире не было, но что-то в добавках давало схожий вкус. А еще смесь была островатой, и мне подумалось, что надо быть аккуратней с этим…

— Хамхак, — подсказала мне Ашит название «соуса».

Улыбнувшись ей, я макнула кусочек мяса в хамхак, взяла в рот и прислушалась к своим ощущениям. А они оказались весьма интересны. Сейчас, когда смеси оказалось больше капли, я почувствовала, как зажгло язык. Глаза мои округлились, и я спешно потянулась за водой, но Танияр перехватил мою руку и отрицательно покачал головой:

— Испортишь вкус. Жуй.

Я послушно заработала челюстями, в душе желая алдару повстречаться с рырхом, потому что во рту горело… Но вдруг жжение стало уменьшаться, пришел тот самый привкус чеснока, но вскоре и он померк, уступив место следующей нотке, незнакомой, но весьма приятной. И, окончательно соединившись с нежным сочным мясом, хамхак раскрылся, и я невольно промычала, смакуя:

— М-м…

— А теперь попробуй с этим, — предложил Танияр, наблюдавший за мной всё это время с легкой улыбкой.

Он сам зачерпнул на кончике ложки желтую пасту из другой плошки и положил на край моей тарелки.

— Совсем чуть-чуть, иначе будет горчить, — пояснил он и подпер щеку кулаком. — Пробуй.

— Зген, — добавила мать, обозначив и этот соус.

Потом я попробовала еще два соуса и вернулась к хамхаку, он мне понравился больше всего. Ашит насыщалась молча. Она поглядывала на нас с Танияром, но не одергивала меня, не подсказывала, да и вообще не вмешивалась, кажется, полностью доверив меня нашему бывшему пациенту. Впрочем, наш разговор пока был скупым. Алдар что-то пояснял мне по еде, я озвучивала впечатления. Признаться, подспудно я ожидала возобновление допроса, все-таки ответов зимой я воину не дала, однако прежних вопросов Танияр не спешил задавать.

Теперь, когда я определилась не только с мясом и соусом, но и с другими яствами, алдар тоже наполнил свою тарелку, и пока мы ели, молчания не нарушал. Но вскоре, утолив первый голод, обтер руки о полотно, глотнул воды и заговорил. Он рассказывал мне, кто сидит за столами. Начал с нашего. И, слушая его, я поняла, что не будь алдар братом каана, то за этим столом бы не сидел, потому что здесь были только родственники Архама: мать, жены, дяди, их взрослые дети. Один из старейшин, потому что он был дядей Селек.

А потом мне подумалось, что Танияр должен был чувствовать себя за этим столом неуютно. Тут не было его друзей. Мать Архама собрала вокруг себя свой клан, возвысила их и приблизила, а сын послушался. «Он слабый…». Похоже на то. Если мать управляет им, то и вправду слаб. А еще этот сбор родственников Селек. Архаму нужна поддержка. Его выбрали кааном, заведомо обойдя законного наследника, которого прочил на свое место еще Вазам. Должно быть, не только ягиры были недовольны выбором старейшин. Каану нужно на кого-то полагаться, чтобы чувствовать себя защищенным, и он сделал ставку на родню матери, а может, это она сделала ставку, а сын просто принял волю Селек. И если так, то она умна и опасна, а Архам держится за счет матери. Да, Танияр с его ягирами должен им сильно мешать…

Кстати, ягиры сидели за собственным столом. Среди них были и женщины, но их было немного, все-таки честь воевать предоставлялась по большей части мужчинам. Хотя Ашит как-то говорила, что женщины в таганах владеют оружием и могут постоять за себя. Я ничем таким не владела и надеялась, что стоять за себя не придется. Однако было бы любопытно покататься на сауле.

— Танияр, — прервала я алдара, который успел перейти к другим столам, — а можно прокатиться на сауле? Я умею держаться в седле.

— Надо, чтобы саул тебя принял, иначе с места не сдвинется, а может и напасть, если будешь настаивать, — ответил воин. — Саулов приручают с детства. Который к тебе потянется, тот и станет твоим. Если отвернулся, лучше оставить его в покое.

— А дикие? — полюбопытствовала я, вспомнив об испытании ягиров. — Они тоже выбирают своего всадника?

— Нет, — Танияр отрицательно покачал головой, — дикий саул никого выбирать не станет. Попытаешься к нему приблизиться, он нападет.

— А как ты приручил?

Алдар бросил взгляд на шаманку и усмехнулся. Ашит ответила невозмутимым взором, а я ждала рассказ воина, не скрывая своего любопытства.

— Значит, спрашивала обо мне? — вместо ответа спросил Танияр с улыбкой.

— Все сказки закончились, больше говорить было не о ком, — произнесла шаманка, а я пожала плечом:

— Зимним вечером скучно, хочется о чем-нибудь послушать.

Танияр на миг задержал на мне взгляд, после хмыкнул и перевел взор в сторону стола ягиров. А я залюбовалась его профилем. Сидела и смотрела, ни о чем не думая. Теплый ветерок ласково касался кожи и волос, и мне отчего-то казалось, что заботливая рука доброго друга гладит меня по голове и по щекам. Невольная улыбка тронула мои губы, и я на короткое мгновение прикрыла глаза, оторвавшись от созерцания гармоничных мужских черт.

— Это было после шестнадцатой зимы, — заговорил Танияр.

Я открыла глаза и вновь посмотрела на него, но алдар так и глядел на своих воинов, и мой взор тоже скользнул к ним. Воины сейчас ничем не отличались от прочих жителей Иртэгена, они вели свою беседу и посмеивались, порой и вовсе громко. Я улыбнулась, глядя на них. Сытые хищники на отдыхе.

— Ягиров воспитывают с детства, — неожиданно произнес Танияр, свернув с начатой темы. — Мальчиков и девочек, которые покажут крутой норов, отбирают среди прочей ребятни. Воина видно сразу. Их обучают владению оружием, езде на саулах, письму ирэ, законам таганов и обычаям племен, которые живут рядом с нами. Рано выводят на охоту, чтобы будущий ягир был лишен страхов. Перед тем, как они получают ленген, ученики проходят через огонь, переплывают бурную реку, сражаются с диким зверем, должны выстоять и не шелохнуться, когда в них летят клинки и стрелы.

— А дикий саул? — с интересом спросила я.

— Дикий саул, — Танияр посмотрел на меня и усмехнулся: — Это легенда ягиров. Такого испытания нет. — Я вопросительно приподняла брови, после перевела взгляд на мать, и она согласно кивнула, подтверждая слова алдара. — Как говорит эта легенда, первым, кому покорился гордый саул, был юноша, хилый и хворый. Он хотел стать воином, но ему отказали. Юноша был отважен и упрям, но ноги его были слишком слабы и не могли выдержать долгого перехода. Такой воин в тягость.

А однажды на таган напали. Ягиры спешили защитить свою землю. Они взяли оружие и побежали навстречу врагу, побежал за ними и юноша. Он тоже хотел защищать. Гнать его не стали, решили, что по дороге сам отстанет. Он и отстал. Ноги подвели калеку. Юноша бежал столько, сколько смог, а потом упал, но упрямо полз, не желая сдаваться. А потом и руки отказались служить своему хозяину, они тоже устали. Калека растянулся в траве и горько заплакал от бессилия. Он кричал Белому Духу, что тот был несправедлив, поселив душу йартана в немощное тело. — Йартан — хищник, быстрый и отважный. Ашит говорила, что он опасней рырха, потому что умеет мстить. — И то ли Отец пожалел юношу, то ли пожелал его испытать, насколько тот тверд духом, но вскоре, когда калека затих, он увидел саула. Тот вышел к месту, где лежал юноша.

Саул щипал траву, не замечая притихшего охотника. И когда подошел совсем близко и опустил голову к земле, юноша вцепился в шею животного. Он собрал последние силы и, удерживаясь за саула, поднялся на дрожащих ногах. Сила в его духа оказалась столь великой, что гордый скакун не смог вырваться.

Это была яростная схватка. Саул прыгал, взбрыкивал, надеясь избавиться от наглеца, но упрямство юноши оказалось сильней, и животное, упав на колени, склонило перед человеком голову. И тогда воин, которого все почитали негодным, забрался на спину первого скакуна и пустил вслед ягирам.

Они уже встретились с врагом. Кипела схватка, и земля покраснела от крови. Когда юноша примчался на сауле, алдар был убит, и ягиры сражались из последних сил. И тогда отважный юный воин, свесившись со спины скакуна, выхватил ленген из руки павшего алдара и помчался вперед. Саул нес его быстрее ветра, и если кто-то пытался остановить, бил врагов своего хозяина копытами, топтал их и рвал зубами каждого, в ком видел угрозу. Ягиры, ошеломленные увиденным, воспрянули духом и кинулись следом.

Юноша добрался до чужого каана, который пришел со своим войском на чужую землю. Он снес каану голову и, подхватив ее за волосы, поднял вверх. И в ту же минуту, бой был окончен. Враги ушли, а ягиры склонили головы перед юношей. Они провозгласили его своим алдаром, увидев в нем дух великого воина, силу и храбрость. С тех пор люди начали приручать саулов. Так гласит наша легенда, — закончил Танияр.

— Но ты прошел и это испытание? — спросила я, когда он замолчал.

— Пришлось, — усмехнулся алдар. — Отец слишком много хвалил меня, а я был совсем юн и горд его похвалой. Поглядев на то, какой я стал важный после слов каана, ягиры в шутку сказали, что мне нужно приручить дикого саула, и тогда они поверят, что дух великого воина возродился. А пока я всего лишь мальчишка, которого громко хвалит его отец.

— Это задело тебя? — спросила я с улыбкой.

— Еще как! — воскликнул Танияр. — Они бросили мне вызов! Я не мог не откликнуться, — он вдруг рассмеялся, а я застыла, слушая его бархатистые переливы, даже зажмурилась на мгновение, ощущая странное удовольствие от нашего разговора и самой близости этого малознакомого мужчины, который неожиданно занял место в моей памяти, не приложив к этому никаких стараний. — Сейчас я бы отмахнулся, но тогда мне было шестнадцать, и обида оказалась сильной, — продолжил алдар. — Я взял веревку, небольшой запас еды, угощение для саула и ушел.

— Вазам тогда громко кричал, — усмехнулась Ашит, слушавшая наш разговор. — Поклялся расправиться с каждым шутником, если его сын не вернется. Но останавливать Танияра не стал. Раз он решил, то должен был исполнить и вернуться со славой или позором.

— Да, — кивнул Танияр. — Если бы я вернулся без саула, ни один ягир более не повернул головы в мою сторону. Отец потому и злился на меня и ягиров, но отговаривать не стал, раз я дал согласие. Я боялся позора, но верил в удачу. И с этой верой и мольбой к Белому Духу отправился искать табун. Саулы ушли на земли кийрамов, и мне пришлось идти туда же. Но Отец был со мной, потому что никого из племени я тогда не встретил. Они должны были увидеть меня, но я пришел один и почти без оружия. Взял только нож, больше ничего не было.

По следам копыт вышел к лугу, где тогда паслись дикие саулы. Их было пятеро, двое взрослых, один приплод предыдущей зимы и два миновавшей. Поначалу лежал неподалеку, позволив ветру нести к ним мой запах. Потом сел и не двигался, чтобы не спугнуть. Затем поднялся на ноги стоял неподалеку. Саулы поглядывали на меня, готовые сбежать, но быстро успокоились и перестали замечать. И тогда я начал к ним приближаться. Понемногу, потихоньку, когда не смотрели, а если вскидывали головы, то я вновь останавливался. На пятый день…

— На пятый?! — изумилась я.

— Охота на саула — дело долгое, — ответила шаманка. — Накинешь веревку, сородичи охотника порвут и затопчут. Нужна осторожность. Поймать можно только оказавшись один на один.

Кивнув матери, я спросила у воина:

— И что же, ты все пять дней то лежал, то сидел, то стоял? И совсем не спал?

Танияр изумленно приподнял брови, а после, коротко рассмеявшись, ответил:

— Саулы, как и люди, ночью спят. И я спал рядом с ними, а утром опять начинал охоту.

— Тогда ты мог поймать зверя ночью, разве нет?

— Ночью один из них охраняет, и тогда он никого не подпустит ни к себе, ни к табуну. Сунуться в это время, спугнуть и разозлить, — пояснил алдар. — Только днем на выпасе, когда они спокойные, можно попытаться поймать саула.

И вновь кивнув, я вернулась к прерванному рассказу:

— Так что же случилось на пятый день?

— На пятый день Отец смилостивился надо мной, — усмехнулся Танияр. — Саулы уже объели всю траву и собирались уходить. Мне пришлось бы идти следом. Но молодой самец, любопытный и отчаянный, вдруг решился подойти к человеку. Я достал угощение и держал его в руке, надеясь, что кто-то да приблизиться. Запах и привлек саула. Он поначалу держался настороженно. Подбегал, потом отбегал, кружил вокруг меня, но потом все-таки вытянул шею и потянулся к руке. И когда его морда ткнулась мне в ладонь, я схватил саула.

— Победа была быстрой? — полюбопытствовала я.

— Меня чуть не порвали, — усмехнулся Танияр. — Когда саул заголосил, его сородичи бросились на меня. Я едва успел накинуть пойманному животному петлю на шею, чтобы не сбежал. Веревка была привязана к дереву, и я тянул ее за собой, потому не мог отойти дальше того места, где стоял на пятый день. И не уйти бы мне с луга, но один из детенышей подбежал вместе со взрослыми. Он первым кинулся на меня, даже успел укусить. Поймать его было просто. После этого взрослые остановились.

— Саулов Отец наградил разумом, — пояснила Ашит. — Если могут потерять детенышей, отступят.

— И отступили, — кивнув, продолжил Танияр. — Я придержал детеныша, а потом отпустил его к родителям. После этого они оставили моего саула и увели младший приплод.

— А что же твой зверь делал всё это время? — спросила я.

— Пытался избавиться от веревки. Грыз ее, прыгал, даже налетел на дерево, к которому она была привязана, — алдар снова рассмеялся: — Мой Тэйле упрям, как килим.

— Как и его хозяин, — невозмутимо произнесла Ашит.

— И как вещая, — хмыкнув, парировал алдар.

— Так это тот саул, на котором ты ехал? — уточнила я.

— Да, — кивнул воин. — Когда он покорился, я уже был готов к позору, даже думал, что не так уж это и страшно. Юноше из легенды, видно, достался более покладистый саул. Но я Тэйле все-таки переупрямил, — Танияр улыбнулся. — В таган я вернулся верхом на нем.

— Когда он въехал в Иртэген, — заговорила Ашит, — молва уже добралась до подворья каана. Ягиры встретили сына каана, склонив головы.

— Они называют меня — Ягтыгур, — со смешком произнес Танияр.

Я перевела взгляд на мать, и она пояснила:

— Это имя младшего духа. Он вселяется в воинов, которых считает достойными своей помощи.

— Духи не ошибаются, — улыбнулась я, и Танияр важно кивнул:

— Верно, — а после весело рассмеялся, вновь заворожив меня.

— Столы убирают, скоро буртан понесут, — ни к кому не обращаясь, произнесла Ашит.

Я обернулась к ней, пытаясь понять, о чем говорить моя мать, и перевела взор вперед. Все поднимались с мест. Люди дружно брали свои столы и несли их на край поляны. Суеты не было, никто не кричал, не ругался и не путался. Все происходило удивительно слаженно и упорядочено.

— И нам пора встать, — заметил Танияр.

— Что мне делать, мама? — шепнула я шаманке.

— Ничего, — вместо нее ответил алдар. Он коротко свистнул, и несколько ягиров направились в нашу сторону.

Шаманка поднялась на ноги, я следом за ней, и мать, взяв под руку, отвела меня в сторону. Я смотрела, как Танияр и один из ягиров взяли стол, еще один воин взял лавку, а двое других остались рядом с нами с матерью. Алдар продолжал держать свое слово, одни мы не остались. Вскоре он вернулся и склонил голову:

— Окажи милость, вещая.

И… мы прошли к нашему столу.

— Зачем? — шепотом спросила я шаманку.

— Сейчас веселиться начнут, а остальные буртан пить и смотреть, — пояснила она. — Пока живот пустой, не до песен. А на сытое брюхо и песня звонче и хмель добрее. Можно и не садиться, — добавила она. — Но кто на ногах, того в игры втянут. Лучше сядем.

— Да, — согласно кивнула я. К играм я точно еще не была готова.

Теперь столы были расставлены по периметру поляны. Я, было, подумала, что это лишня морока, можно было и сразу так поставить, а потом поняла, что смысл есть. Первая часть праздника была посвящена утолению голода и общению, а для этого они сидели рядом, чтобы могли и между собой поговорить, и к другому столу повернуться. А теперь настало время развлечений, и столы нужны для того, чтобы перекусить, передохнуть и выпить, или продолжить беседу, если не хочется резвиться с остальными. И вновь Ашит кивнула, подтвердив мою догадку.

Тем временем мужчины выкатили на поляну несколько бочек. И когда их утвердили в вертикальном положении, крышки полетели на землю. А потом женщины потянулись к бочкам. Они наполняли кувшины и разносили их по столам, принесли и нам. Молоденькая девушка поклонилась шаманке, скользнула по мне любопытным взглядом и, ставя кувшин на стол, остановила взгляд на Танияре. Я заметила в ее глазах лукавый огонек и ощутила укол раздражения.

— Позволь наполнить твой стакан, Танияр, — проворковала она.

Я посмотрела на алдара, но лицо того осталось равнодушным. Улыбка, все-таки появившаяся на губах, была больше вежливой, чем приветливой.

— Отец милостив, Хейга, он дал мне руки, я сам смогу налить себе буртан. Лучше наполни стакан Дастара, он уже заждался.

Девушка вспыхнула, щеки ее заалели, и она ушла, больше не посмотрев на воина. Он усмехнулся и взял кувшин с буртаном.

— Вещая, позволь… — начал он, но Ашит прервала:

— Отец милостив, Танияр, когда-то он вдосталь напоил меня буртаном. Лучше налей Ашити, ей пить веселый напиток самое время.

Алдар широко улыбнулся, и в мой стакан полилась янтарного цвета жидкость. Я взяла стакан, поднесла его к лицу и осторожно понюхала. Запах оказался приятным, обозначив нотки цветов и меда. А потом с места встал каан. Он поднял свой стакан и провозгласил:

— Пусть лето будет хмельным и радостным, как буртан, жарким, как объятья женщины, и плодовитым, как чрево Илсым!

Дружный одобрительный гул стал ему ответом, и иртэгенцы подняли свои стаканы, в которых вода сменилась на хмельной напиток. Дождавшись, когда люди выпили, я тоже сделала глоток, посмаковала и выпила еще. Буртан оказался сладковатым и оставил приятное послевкусие.

— Если не хочешь, чтобы веселье закончилось слишком быстро, пей понемногу, — сказал Танияр.

Понятливо кивнув, я отставила стакан и посмотрела на освобожденное пространство. Места за столами быстро пустели. Застолье превращалось в настоящий праздник. Пока не вели саулов, их очередь еще не пришла. Но зазвучала музыка, запели женщины, и перед столами появились первые танцовщики. Я с интересом смотрела на них, стараясь запомнить движения, но некоторые мне были уже знакомы от Ашит. Постепенно празднование начала лета разгоралось задором, заражало желанием подняться с места, но опасения попасть впросак все-таки удерживали. Да и буртан я теперь пила небольшими глотками, опасаясь опозориться с первого же дня знакомства, а потом храбрости он мне не придал… пока. И придаст ли вообще, сказать было сложно. Оставалось довериться Отцу и времени, которое обязательно всё покажет.

Глава 10

Ночь опустилась на мир Белого Духа. В небе зажглись созвездия незнакомые мне, но уже не чужие. Я смотрела на ночное небо и улыбалась ему, будто доброму знакомцу. Не было усталости, и спать совсем не хотелось. Это окна в домах стариков уже потемнели, и сны спешили заменить пожилым людям те радости, которым продолжали предаваться их дети в повзрослевшие внуки. Ушла отдыхать и моя мать. Ягиры проводили вещую до дома алдара, куда предстояло войти и мне, чтобы провести остаток ночи, а после вернуться в наш уединенный дом, где ждал верный Уруш. Должно быть, турым уже успел заскучать…

Улыбнувшись при мысли о нашем страже, я опустила взгляд на землю и умиротворенно вздохнула. На душе было невероятно уютно. И ночь была теплой, и день, предшествовавший ей, — веселым, и молодой мужчина, неспешно шагавший рядом со мной, казался естественным и важным дополнением того, что сейчас происходило со мной. Бросив на него быстрый взгляд украдкой, я снова посмотрела на небо и спрятала очередную улыбку.

А где-то вдалеке за нашими спинами пылал костер, и молодые иртэгенцы продолжали возносить хвалы наступившему лету жаркими танцами. До нас доносились гулкие звуки барабанов, название которых я не знала и узнавать не спешила. Это знание сейчас было лишним. Барабаны и барабаны, пусть и большие и немного необычные с виду. Они били не для меня, и не для мужчины с удивительно глубокими синими глазами. Страсть рождавшаяся под их ритм принадлежала тем, кто готов был ей предаваться.

Впрочем, когда зажгли кострище, и молодые иртэгенцы огласили воздух криками, приветствуя последнюю часть праздника, я поддалась их шальному веселью, в которое успела окунуться к тому моменту, и направилась вместе со всеми, но Танияр, поймав меня за руку, остановил.

— Не надо, — сказал он, отрицательно покачав головой. — Тебе это не нужно.

— Почему? — изумилась я. — Мама говорила, что у костра тоже танцуют.

— Танцуют, — усмехнулся алдар. — Но не те танцы, которые ты танцевала раньше.

— А что там будет? — живо заинтересовалась я.

— Там будет хорошо, даже очень, — он снова хмыкнул. — И утром им тоже будет хорошо, а тебе — нет.

— Почему? — искренне удивилась я.

— Потому что ты другая, Ашити, — Танияр улыбнулся и указал взглядом в сторону от костра: — Идем, я покажу тебе то, что лучше костра и жарких танцев.

— И что же ты покажешь мне, сын Вазама? — хмыкнув, спросила я, еще пребывая во власти буртана, продолжавшего дарить мне легкость и веселье.

— Я покажу тебе покой, — ответил алдар. — Идем.

Мне хотелось сказать, что я уже пресыщена покоем, и что теперь я желаю развлечений, но, глядя в лицо воина, отчего-то промолчала. Лишь кивнула и последовала за ним. Никто не остановил нас, никто не окликнул Танияра, но он бы и не откликнулся, в этом я была уверена. И все-таки я спросила:

— Тебе не нравятся жаркие танцы? Мама говорила, что у костра собираются те, кто свободен и молод…

— Я долго сгорал в пламени этого костра, но он меня уже не греет, — сказал Танияр. — Больше не хочу.

Вскоре отсветы костра и удары в барабаны остались позади, а нам распахнула объятья ночь. Хмель, более не получавший пищу, начал отступать. А может просто сказалось умиротворение пейзажа, овеянного сгустившимся сумраком и стрекот невидимой букашки, а может и птицы, здесь животный мир тоже говорил на незнакомом мне языке. А еще звезды на чистом от облаков небе и блеклый свет луны, придавший миру призрачной таинственности, шорох травы под ногами и касания легкого ветерка, приятно охлаждавшего распаленную кожу. Но то шальное состояние, владевшее мной с наступлением сумерек, растворилось вместе со звуками человеческого разгула. Пришел покой…

— Куда мы идем? — спросила я Танияра.

— Мы идем, — ответил он и, повернув голову в мою сторону, улыбнулся. — Идти не хуже, чем танцевать.

— Но куда?

— Туда, — он кивнул вперед. — А можем туда, — и указал вправо, а после влево, — или туда. Куда захочешь, или куда понесут ноги.

— Куда глаза глядят, — решила я, глядя вперед.

— Выбор сделан, — негромко рассмеялся Танияр. — Теперь мы знаем, куда мы идем.

— А зачем мы туда идем? — полюбопытствовала я с улыбкой.

— Чтобы узнать, куда приведет дорога, раз мы на нее встали, — ответил воин.

— Хм-м… — задумчиво произнесла я. — Тайна, которая требует разгадки. Заманчиво.

— Тайны всегда хочется разгадать, — ответил Танияр и добавил: — Как тебя, Ашити.

Прикусив губу, я опустила голову, пряча короткое смятение, но тут же его откинула. Он весь день подсказывал, объяснял, знакомил с порядками, как и шаманка. Алдар уже давно понял, что я чужая в его мире.

— Ты не принадлежишь ни одному тагану, — продолжил Танияр. — Я это понял быстро, еще зимой, когда вещая лечила меня. Но я все-таки решил узнать. Мои ягиры побывали в разных таганах, а я сам ездил к пагчи. В таганах нет таких глаз, как у тебя, но они есть у пагчи. Это племя у границ тагана Белой скалы. Их волосы темные, а глаза зеленые. Пагчи поклоняются Духу земли — Дурпаку. Это один из сыновей Илсым…

— Я знаю имена младших духов, — машинально прервала я.

— Ашит учила тебя, — кивнул алдар. — Жители таганов редко сходятся с другими народами. Но я подумал, может быть, женщина пагчи родила от кого-то из таганов, и потому у тебя белые волосы, но зеленые глаза.

— И что же? — с любопытством спросила я.

— В эту зиму они потеряли несколько мужчин и женщин, но среди них не было беловолосых, — усмехнулся Танияр. — И в таганах было несколько пропавших женщин. Одну нашли, когда сошел снег. Другую задрали звери, это видела ее сестра. Еще одна сбежала с мужчиной из соседнего тагана. Вот и всё. Остальные четыре женщины были старше. А еще я увидел, что вещая оберегает тебя и не желает показывать никому из нас. Я узнал о тебе только потому, что меня принесли к ней в дом. И когда я понял, что ты не знаешь земли, на которой оказалась, то согласился с Ашит…

— Поэтому отогнал меня от окна, когда за тобой приехали ягиры?

— Да, — он кивнул. — Я доверяю им, но чем больше человек знают тайну, тем тяжелей ее хранить.

— Но ты привел их к нашему дому, чтобы заманить на праздник, — заметила я.

— Хотел узнать, как поступит вещая, — Танияр улыбнулся, не глядя на меня. — Если бы тебя не было во дворе, я бы сказал, что привез дары и вошел в дом. Если бы вещая не впустила меня, я бы передал то, что привез, и сразу уехал, но вернулся уже один. А если бы впустила, то сказал про саулов. Я знаю, что она брала тебя с собой, как ученика, потому сознался бы в обмане, если бы ты надела кулуз. Тогда вы бы не остались на праздник. Но ты была перед домом и с открытым лицом. Я посчитал это добрым знаком.

— Ты приехал с повозкой, — напомнила я.

— А где лежали дары, как ты думаешь? — усмехнулся алдар. — Я ведь еще не благодарил вещую.

— Но повозка была пуста…

— Под сиденьем ящик, Ашити, — ответил воин, не дожидаясь, пока я закончу и без того понятную фразу. — Там лежали мои дары.

Кивнув, я усмехнулась:

— Долго же ехала твоя благодарность.

— Я — слуга каана, а он не дает мне залежаться на мягкой перине…

— У тебя есть перина?! — искренне изумилась я.

— Я же алдар и сын каана, я — богатый человек, и у меня есть не только перина, — задрав нос, важно возвестил Танияр, но тут же рассмеялся, показав, что бахвальство было всего лишь шуткой. А после добавил уже с улыбкой: — Шаманам много не нужно, Ашити. Их богатство не в мягкой перине или золотых украшениях. Они говорят с Отцом, и он дарит им истинную силу — вот их сокровище. Шаманы слышат голоса земли, воды и огня, животных и птиц, и человеческих душ. Они управляют жизнью и смертью. Что может сравниться с дарами Белого Духа?

— Отец велик, — согласилась я, в почтении приложив ладонь к груди.

Мы замолчали. Брели по-прежнему вперед и слушали ночь. В моей голове было легко и пусто. Никаких мыслей. Я не обдумывала слова Танияра, не хотела сейчас задавать вопросы, просто наслаждалась минутами покоя и поздней прогулкой. Не знаю, думал ли о чем-нибудь мой спутник, но пока и он не нарушал молчания. А потом мы вышли к реке. Наверное, это была уже знакомая мне река, и, заложив петлю, она скользнула к подножию холма, на который мы поднялись.

— Ох, — выдохнула я, любуясь открывшимся видом. — Как же красиво.

— Вот дорога и раскрыла свою тайну, — заметил Танияр.

— Только мне, — ответила я. — Для тебя здесь тайн нет.

— Кроме тебя, — улыбнулся алдар.

Он сел на склон холма, обращенный к реке, и я, чуть помедлив, устроилась рядом. И вновь в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь плеском воды у берега, да тем же стрекотом, который мы слышали ранее. Но сейчас молчание начало меня тяготить. Хотелось ответить откровенностью на откровенность. И, поколебавшись, я все-таки произнесла:

— Я не открою тебе этой тайны, Танияр, попросту сама не знаю ответа. — Он повернул ко мне голову, и я с усмешкой пожала плечами. — Я не обманываю. Всё, что я помню, это как очнулась в логове охо…

— Охо? — переспросил воин. — Хвала Отцу, что ты сейчас сидишь здесь. Охо добычу не выпускает.

Я снова пожала плечами.

— Наверное, он подумал, что я мертвая. Я и сама так думала, когда очнулась. Даже не сразу сообразила, что я человек. Но ни своего имени, ни откуда я появилась в логове охо, ни даже своей прошлой жизни я не помню. Сначала меня покусал килим, потом я заставила себя встать и идти. Ашит нашла меня замерзающей в снегу. Принесла к себе, выходила, потом назвала дочерью и начала учить вашим обычаям.

— Ты говоришь на другом языке, — сказал алдар. — Иногда я не понимаю слов, которые ты произносишь. И они совсем не похожи на наш язык.

— У тебя невероятно красивые глаза, Танияр, — неожиданно для самой себя произнесла я на родном языке.

Он развернулся ко мне и некоторое время смотрел, не сводя взгляда. А после ответил:

— Твой язык похож на журчание воды в ручье. Что ты сказала?

— Я сказала, что ты прав, Танияр, — солгала я, и он отрицательно покачал головой:

— Ты сейчас обманула меня, Ашити, — уверенно ответил воин. — Я видел твои глаза, когда ты говорила. И слышал, как ты говорила. Это было что-то иное. Думаю, мне бы понравилось то, что ты сказала, но я не стану просить тебя ответить правду. Я попрошу научить меня твоему языку. Я хочу понимать тебя, когда услышу голос твоей земли.

Я нервно усмехнулась, вдруг ощутив неловкость.

— Почему бы тебе не попросить об этом Белого Духа? Мне он помог говорить на вашем языке, даже волосы выбелил…

И оборвала саму себя. Теперь пришло раздражение. Захотелось отвесить себе оплеуху за собственную невоздержанность. Не скажу, что видела в этом что-то дурное. Танияр и без того уже знал обо мне почти столько же, сколько я сама. Он и вправду оказался умен и наблюдателен. И выводы умел делать из мелочей, правильные выводы, стоит признать. И все-таки я о нем знала только из рассказа Ашит, а потому чувство доверия, которое родилось из ничего, только на внутреннем ощущении, могло быть обманчивым.

— Волосы — огонь, — негромко произнес алдар. — Видение было правдивым?

Я не ответила. Отвернулась и теперь смотрела на реку, уже даже опасаясь предполагать, до чего он еще способен додуматься. Поразительная работа мысли! Только кинули крошку, а Танияр уже готов сказать, из какого она хлеба.

— В наших землях нет таких волос, — не дождавшись моего ответа, снова заговорил воин. — Ни среди диких племен, ни даже в землях Илгиза. И если где-то и есть, то я об этих местах никогда не слышал. Велика мудрость Отца, — неожиданно закончил Танияр. — И дары его щедры.

— Да, — больше машинально кивнула я. — Белый Дух велик в своей мудрости и доброте.

И вновь над рекой повисло молчание. Впрочем, я уже не злилась и не терзалась, покой, обещанный алдаром, вползал в душу, усыпляя подозрительность. Да и в чем мне было подозревать Танияра? Если бы он желал причинить мне зло, то уже сделал бы это. Моя история не несла для него корысти, потому что оставалась белым полем, как священные земли зимой. Всего несколько следов, и по тем воин прошел, не прилагая особых усилий. А еще была шаманка. Она, не скрываясь, давала мне пояснения при воине, а после доверила меня Танияру, оставив нас наедине. А я была уверена, что мать, хоть и говорила о невмешательстве в мою жизнь, все-таки не имела в виду, что скинет меня с рук, как только представится случай. Не зря ведь описала алдара, как человека честного и порядочного. Посмотрим…

— Ашити, — позвал меня воин. Я посмотрела на него, и он продолжил: — Останься. В Иртэгене, в моем доме. Как гость. Если заскучаешь или решишь, что я к тебе непочтителен, обещаю отвезти обратно к матери. И если мне придется покинуть таган по приказу брата, я тоже отвезу тебя к вещей, а после, когда вернусь, заберу, если ты всё еще будешь желать этого. У меня нет дурных помыслов, я могу поклясться тебе, Ашит и Белому Духу. Останься, прошу.

Предложение было неожиданным, и я растерялась. С одной стороны я совершенно не знала этого человека, и доверие к нему родилось как-то само собой. Возможно, причиной тому была моя симпатия. Хотя… Вряд ли для этого существуют причины. Или люди привлекают друг друга, или нет.

Но это всё досужие рассуждения, а по существу, я по-прежнему ничего не знала об этом мужчине, кроме того, что он умен, хитер и, чего уж там, хорош собой. Но! Но у меня есть шанс узнать его лучше — это, во-первых. Во-вторых, я, наконец, имею возможность познакомиться с жизнью тагана, привыкнуть к их укладу и дать привыкнуть ко мне. А в-третьих, здесь я ближе к законам Зеленых земель, чем в доме матери. И раз уж у меня появилась цель, то почему бы и не попытаться к ней приблизиться? Однако тогда я оставлю Ашит, прерву свое обучение и доверю себя людям, которым безразлична. Кроме Танияра, конечно. Но и в его отношении к себе я не могу быть уверенной полностью.

— Я не обижу тебя, Ашити, — словно подслушав мои мысли, сказал алдар. — И никому не позволю обидеть.

— Тебе так сильно влечет тайна? — с иронией спросила я.

— Я знаю твою тайну, — ответил он и, растянувшись на траве, подложил руки под голову. — Ты — женщина с душой ребенка, Ашити, чистой и светлой, как воды озера Курменай. И как все дети, ты желаешь познать о мире всё, что он от тебя скрывает. Ты не юна, но молода и нежна. А в твоих глазах я вижу ум. В тебе нет зла, я это чувствую. Ты не спешишь принять мое приглашение, хоть и хочешь это сделать, потому что сомневаешься, и во мне, и в своем согласии. И это хорошо, значит, ты осторожна.

— Хочу принять приглашение? — прищурилась я.

Танияр повернулся на бок и, приподнявшись на локте, подпер щеку ладонью.

— Хочешь, — кивнул он, — и потому тянешь с ответом.

— Выходит, тебе неинтересно, откуда и как я появилась на священной земле? — не скрывая любопытства, уточнила я.

— Интересно, — вновь кивнул Танияр. — Но не имеет значения. Мне больше интересна ты, Ашити. Я хочу узнать тебя и хочу, чтобы ты узнала меня. — Он снова сел и развернулся ко мне: — Двери моего дома открыты для тебя, и я прошу тебя войти в них гостьей. Клянусь, что не обижу и не оскорблю. Обещаю стать защитой от любого, кто захочет причинить тебе зло. Пусть Отец услышит меня и покарает, если нарушу свою клятву.

Я отвернулась и в задумчивости покусывала губу. Если вернусь к матери — это будет шаг на месте. Прежняя жизнь, постепенное обучение, осторожное знакомство с людьми на ярмарках, где мы будем больше смотреть, чем общаться. Тогда появляться в таганах, как добрый знакомец я начну еще очень нескоро. А если приму приглашение Танияр, то это станет шагом вперед, верным или нет — покажет только время. Но так я и вправду быстрей стану своей для них. Особенно, если не буду прятаться в доме алдара, а начну разговаривать. И я вновь посмотрела на воина, не мешавшего мне размышлять.

— Если я приму твое приглашение, то хочу, чтобы ты помог мне с ирэ. Мама учит меня, и мне не хочется прерывать уроки.

— Хорошо, — кивнул Танияр.

— И научишь ездить на сауле.

— Ты помнишь, что саул должен тебя выбрать? — напомнил алдар. — Насильно на него не сядешь, если выберет, то сам подставит спину. Может не выбрать ни один, а может потянуться детеныш, и тогда придется ждать, когда он подрастет.

— Ну, хорошо, — я пожала плечами. — Пусть так. Но ты отведешь меня к ним.

— Отведу, — улыбнулся Танияр.

— А еще расскажешь ваши законы, я хочу их знать. И законы других таганов.

— Хорошо, — теперь пожал плечами воин. — А ты научишь меня своему языку.

— Научу, — согласилась я. — А ты научи меня вашим песням, танцам и обычаям, о которых я могу еще не знать. И тому, чему тебя обучали, как сына каана.

— Искусство ягиров…

— Нет, — я отрицательно покачала головой. — Если тебя обучали наукам, то я хочу иметь те же знания.

— Согласен, — Танияр широко улыбнулся. — Значит, останешься?

— Если мама разрешит, — пококетничала я. — Я — послушная дочь.

— Запретит, я поставлю себе дом рядом с вашим, тогда будем часто видеться, — ответил алдар, вновь вытянувшись на траве. — Вещая сама тебя ко мне отвезет, чтобы только убрался.

Рассмеявшись, я легла рядом с ним, заложила руки за голову и устремила взгляд к небу.

— И название созвездий скажешь, — добавила я и прикрыла глаза…

Ветер кружил вокруг меня. Он играл прядями огненно-рыжих волос, они падали мне на глаза, и я то и дело заправляла их за уши. Ветер не унимался. Он налетал на меня, приподнимал подол легкого платья, которое удивительно шло к моим глазам, вновь трепал волосы и гладил, гладил по щекам. И мне всё чудилось, что он шепчет: «Я рядом. Я везде буду рядом»…

Распахнув глаза, я некоторое время смотрела на потолок и пыталась понять, что же не так. И осознала — мне мягко. Точней, мне мягко лежать, совсем не так, как было на лежанке в доме матери. Завертев головой, я обнаружила кровать… кровать! Да, деревянную, но кровать, а не лежанку! А на ней перину, две пухлые мягкие подушки, одна из которых хранила след от моей головы, а еще одеяло. Не шкуры и покрывало, а всё то, что полагалось иметь на обычных кроватях!

Впрочем, шкура была, но на полу. Опустив ноги, я наступила на толстый чуть жестковатый мех и утонула в нем по щиколотку. А после внимательно оглядела комнату, в которой находилась, кажется, рассчитывая увидеть еще нечто такое, что могло бы потрясти меня, но… Кровать пока оставалась самым потрясающим предметом обстановки. Хотя…

Здесь был столик, который я смело могла бы назвать туалетным. И на нем стояло зеркало! Нет, не то, которое помнило мое сознание. Из белого металла, с отполированной и гладкой поверхностью, и все-таки это было зеркало. Сунув ноги в кейги, я прошла к столику, шаркая туфлями, не закрепленными на ногах шнурками, присела в узкое кресло всё из того же дерева и посмотрела в зеркало. Впервые за сто тридцать два дня.

Проведя ладонями по щекам, я подняла руки к голове и пригладила взлохмаченные волосы и замерла, разглядывая себя. Перед внутренним взором стояло воспоминание, где юная девушка с огненными волосами смотрит на свое отражение, и я сравнила себя с той девушкой. Любопытно, сколько лет разницы между нами? И я с пристрастием осмотрела себя в отполированной поверхности металлического зеркала.

Да, уже не та девочка. Молода, недурна собой, но юность осталась за спиной. Интересно, на что я ее потратила? Вряд ли провела в играх и забавах, хотя… Я же бегала с Урушем, быть может, это привычка из прошлого? Может, я прожила эти годы в беззаботной праздности? Фыркнув, я покачала головой. Вряд ли. Будь это так, то и сейчас я бы стремилась к похожему существованию, но мне хочется действия. И эта затея с законами… Раз я знаю законы моего прежнего дома, значит, имела к ним касательство, а это уже больше похоже на… государственную деятельность? Так кем же стала та рыжеволосая девочка, и что превратило ее в беловолосую женщину, глядевшую на меня из отражения?

Тряхнув волосами, я заставила себя отбросить вопросы без ответа. Возможно, я их узнаю, но не сейчас. И, скинув с плеч оцепенение, я опустила взгляд на столик. Здесь лежал костяной гребень, украшенный изящной резьбой. Полюбовавшись на него с минуту, я решительно запустила его в спутанные волосы.

И пока я причесывалась, мои мысли свернули на сегодняшнюю ночь. Кажется, я заснула на том холме. Помнила, как прикрыла глаза, а открыла их уже в доме. Выходит, Танияр принес меня, а я даже не проснулась.

— Надо же, — усмехнулась я.

После оглядела себя. Алдар снял с меня только кейги. Помятое платье выглядело удручающе. Все-таки жизнь с шаманкой сделала из меня дикарку в некотором роде. Я мало думала о том, как выгляжу в ее старой одежде, а сейчас ощутила раздражение. К мужчине хотелось выйти в более пристойном виде…

Интересно, что скажет мама, когда узнает, что я приняла предложение остаться в доме Танияра? Может я всё же поторопилась? В задумчивости постучав кончиками пальцев по столику, я решила прислушаться к Ашит, что бы она ни сказала. И в это мгновение дверь открылась.

— Мама! — охнула я и порывисто поднялась на ноги.

Ашит, невозмутимая, как обычно, полная достоинства и отдохнувшая, вошла ко мне, и я поспешила ей навстречу.

— Доброго утра, мама, — улыбнулась я, приобняв ее за плечи.

— Милостью Отца, — кивнула Ашит. — Мягко ль спалось?

Не поняв, сердится она или нет, я замешкалась с ответом. Шаманка усмехнулась и заняла мое место у зеркала. Она бросила короткий взгляд на свое отражение, затем повертела в руках гребень и указала на сундук:

— Открой. Для тебя готовил.

— Для меня? — я в удивлении приподняла брови.

— А для кого же еще? Не слепой, видел, что в моем старье ходишь. Позаботился. Открой, посмотри. И мне любопытно, — вдруг созналась мать и рассмеялась.

Не злится и не порицает — поняла я. И даже, кажется, уже знает, что я останусь…

— Знаю, — кивнула шаманка. — Я твои мысли уже услышала, а до того с Танияром говорила. Он просил позволить тебе остаться, клятву перед Отцом дал, что не обидит.

— И что же ты ответила? — настороженно спросила я.

Ашит поднялась с места, первой подошла к сундуку, стоявшему у стены, откинула крышку и достала платье зеленого цвета. Развернув его, моя мать поцокала языком:

— Богатое платье. Расстарался Танияр. В тагане Курменай побывал, выходит. Знатные у них мастерицы, лучшие ткани ткут, лучшие платья шьют. И берут немало. Тебе такое подойдет больше моего старого тряпья.

— Так что ты ответила, мама? — снова спросила я, не спеша посмотреть на платье.

— А что я отвечу? — она пожала плечами. — Тебе решать. Хочешь, к старухе возвращайся, с турымом бегай да жди, когда к людям снова поедем. Хочешь, среди них и оставайся. Танияр тебе защитой будет, я знаю. Я научила тебя заветам Отца, остальному жизнь научит.

— Но ты всё еще слышишь мои мысли, — заметила я. — Значит, путь не выбран?

— Слышу, — кивнула Ашит, одним словом дав ответ на оба вопроса. — Дорогу назад найдешь, если пожелаешь. Только не пожелаешь, — она лукаво улыбнулась: — Уж больно красивы глаза Танияра. — После этого подошла ко мне и посмотрела прямым внимательным взглядом: — Помни обо всем, о чем я тебе говорила, людям верить не спеши, сладких речей не слушай и дружбу не заводи с каждым, кто ее предложит.

— Ты… — я на миг поджала губы. Не хотелось допустить даже мысли, что я не могу доверять Танияру, но шаманка предостерегала…

— Я не о нем, — отмахнулась Ашит. — Ему верю. Танияр клятвам верен. Но он не один живет в тагане. Будь осторожна.

Признаться, я вздохнула с облегчением и понятливо кивнула:

— Селек и Архам.

— Кроме них есть, кому жалить. Танияр долго один был, многие на него смотрели с надеждой. Он обещаний никому не давал, а теперь тебя в дом позвал. Пусть гостьей, но все видели, что от тебя не отходил и от костра увел, и от других отвернулся. Будь с ним рядом. Кого к тебе подпустит, тому верить можешь, кто сам в друзья проситься станет, не гони, но и не привечай. И думай, Ашити, думай. Ты это любишь. Сомнения будут, приезжай, поговорим. Нужда заставит — зови, я дочери всегда откликнусь. Отец с тобой, дочка, — закончила она и, потянувшись, поцеловала меня в лоб. После отстранилась и указала взглядом на сундук: — Идем платья смотреть. Я хоть и стара, а тоже полюбуюсь.

В моей комнате не было лихура, он был в доме один и в положенном ему месте. Однако Ашит указала мне на шкуру, висевшую на стене, которую я прежде приняла за украшение, и там обнаружилось небольшое помещение с окошком под потолком, где имелось обустроенное место, чтобы справить нужду, а также чаша из того же металла, что и зеркало. Шаманка опустила в чашу руку и вытащила со дна небольшой кругляшок, оказавшийся пробкой, и емкость тут же наполнилась водой. Мать вернула пробку на место.

— Ого, — оценила я. — А как сливать?

— Вот, — сказала Ашит и вытащила другую пробку, располагавшуюся рядом с первой. Вода полилась в ведро, стоявшее под чашей, и шаманка вылила ее в отхожее место.

Присев, я с любопытством осмотрела трубу, шедшую к первой пробке, и пробормотала:

— Вот вам и дикари. Однако… Инженерия имеется.

— Ничего не поняла, что ты сказала, — произнесла мать.

— Я сказала, что это неожиданное открытие. Откуда идет вода?

— Танияра спроси, — отмахнулась шаманка. — Мне эти премудрости ни к чему. И без них хорошо живу.

— Это точно, — хмыкнула я.

Затем снова набрала в чашу воду и опустила в нее руки, тут же отметив — холодная, но не ледяная. Ашит кивнула и вышла, оставив меня наедине с собой, чем я и воспользовалась. Вскоре, посвежевшая и умытая, я вернулась в комнату, где меня ждала шаманка. Она успела заправить кровать и разложила на нее платье, которое смотрела первым — зеленое.

— Его надень.

Улыбнувшись, я кивнула и принялась за свое облачение. И пока я разбиралась с новым для меня нарядом, мать отошла к туалетному столику. Это название было мне привычным, да и назначение предмет мебели имел тот же. Я на время оставила любопытную шаманку, вдруг обнаружившую черты, присущие всем женщинам, и сменила исподнее. После надела рубашку, спускавшуюся ниже бедер. Рубашка была из тонкого легкого материала, имела длинные широкие рукава и нечто вроде манжет, стягивавшиеся шнуровкой.

А вот у платья рукава были короткие, они доходили только до середины предплечья, и рукава рубашки выглядели их естественным продолжением. А еще платье надевалось не через голову, оно запахивалось, как халат, и кушак, продевавшийся в обработанное отверстие, чтобы стянуть полы, обвивался вокруг талии в несколько раз. Впрочем, юбка оставалась достаточно широкой. А еще была вышивка, богатая, я бы даже сказала. Она шла по подолу, по рукавам и по кушаку. Да, в этом платье должна была ходить благородная госпожа.

— Иди сюда, — велела шаманка, закончившая что-то перебирать на столике. А когда я подошла, велела: — Садись.

И пока она заново причесывала меня, я смотрела на… украшения! Что я ощутила в этот момент? Восторг! Я, будто малое дитя, перебирала серьги, браслеты, что-то еще, назначения чего до конца не понимала, пока Ашит не надела мне на голову.

— Филям, — с улыбкой сказала мать. — У меня попроще был. От Эйшен сыну досталось, Вазам жену баловал. Селек хотела забрать, да муж по рукам дал, а там и Танияр сказал — нет.

— Так это украшения матери Танияра? — спросила я и вернула на столик серьги, которые решила надеть.

— Бери, — велела Ашит. — Раз здесь стоят, значит, разрешает взять. Бери.

— Это ведь ничего не означает, мама? — осторожно спросила я.

— Заботу о госте означает, — ответила она. — Ты знаешь, гостю отказа нет. А чего нельзя, о том хозяин скажет. Вот что это означает. Ничего больше. Бери, вреда не будет.

— Ну… хорошо.

Я вдела серьги в уши, а после еще раз осмотрела филям. Представлял он собой тонкую полосу из мягкой кожи и, как мне показалось, этот филям был новым. На поношенном должны были остаться следы пота, потертости, что-то в этом роде, а я ничего подобного на своем украшении не заметила, пока вертела его в руках. Так вот, на эту полоску были нашиты небольшие белые бляшки, между которыми расположились короткие нити с жемчужинами. По крайней мере, я так опознала небольшие перламутровые чуть неровные бусины. А по центру лба расположился зеленый камешек. Может, и изумруд. Жемчужные нити спускались только на лоб, дальше до затылка тянулись одни бляшки, а концы филяма стягивал более прозаичный шнурок.

— Ты заплела мне волосы, — улыбнулась я.

Ашит улыбнулась мне в отражение, и я повертела головой. Она заплела мне две косы, закрепила правую с левой стороны, левую с правой. Теперь моя шея была открыта, и выглядела я весьма прилично. Посмотрев на себя еще немного, я сняла серьги и улыбнулась.

— Скромно, не значит — дешево, — назидательно произнесла я.

— Хороши серьги, — возразила мать.

— Хороши, — не стала я спорить, — но лишние. Так лучше.

— Тебе видней, — не стала спорить Ашит. — Идем, Танияр ждет.

— Ох, — взволнованно вздохнула я и еще раз оглядела себя в зеркало.

— Красивая, — усмехнулась шаманка. — Идем.

Она деловито смахнула украшения в открытый ящичек-шкатулку, потом сунула его за зеркало, и я поняла, почему раньше его не заметила. После подошла к двери и открыла ее, мало заботясь о моем смятении.

— Корни пустить собралась? — спросила Ашит с нескрываемой иронией. — Так не дано тебе, а коли пустишь, не выстоишь — шустрая слишком. Ступай, говорю.

Неодобрительно покачав головой, я вдруг преисполнилась решимости и направилась прочь из комнаты, в которой провела ночь и утро. Что за блажь, право слово? Вчера в старом платье перед тысячью глаз прошлась, а сегодня в обновке перед единственным зрителем робею. Глупость какая. Шаманка хмыкнула за моей спиной, но я уже не обратила внимания.

— Вперед ступай, — велела мать. — Дверь резную видишь? Вот туда и ступай.

Орнамент, вырезанный на двери, сейчас оставил меня равнодушной. Признаться, попросту не обратила на него внимания. Я широко распахнула дверь, за которой скрывалась трапезная, вошла туда и присела в неглубоком реверансе. Движение это вышло машинальным, и когда я распрямилась, то произнесла на родном языке:

— Доброго утра, господин алдар.

Он стоял у окна, но обернулся на звук моего голоса и на миг застыл, глядя на меня. И я дрогнула. Потупившись, я ощутила, как к щекам прилила краска, но не скажу, что это было лишь смущение. Удовольствие от пристального мужского взгляда я тоже ощутила.

— Ты погляди, и этот прорости собрался, — усмехнулась мать, пройдя мимо меня. — Очнись, Танияр, не видать твоему дому милости Отца, если гость от тебя голодным уйдет.

— Вещая, — отмер алдар, но что скрывала его интонация, я бы сказать в точности не решилась. Досада угадывалась, но на собственную оплошность или на шаманку, наверное, не ответил бы и сам Танияр.

Однако это привело в себя, и, стряхнув с плеч оцепенение, я направилась к столу вслед за Ашит. Она уже деловито оглядывала яства, которыми нас потчевал хлебосольный хозяин. Посмотрела на стол и я, после подняла удивленный взгляд на Танияра, и шаманка ответила на мой невысказанный вопрос:

— Никто больше не придет, для нас расстарался.

— Сам? — вырвалось у меня, и мать зашлась в хрипловатом каркающем смехе.

Улыбнулся и алдар, а я натянула на лицо непроницаемое выражение, чтобы скрыть смущение из-за глупого вопроса.

— Всю ночь готовил! — воскликнула Ашит и хлопнула ладонью по столу. — Как тебя принес, так и взялся стряпать!

— Я умею готовить, — произнес Танияр. — Кашу сварю в походе, лепешки испеку, кулен смешаю, но вот это всё готовила Сурхэм — моя прислужница. Она еще моей матери служила, потом со мной осталась.

Еще матери служила, значит, уже немолода. Хотя и зрелые женщины хороши и еще могут привлекать… Мою мысль оборвала мать. Она зашлась в новом приступе смеха, продолжая стучать ладонью по столу, а я, поджав сердито губы, отвернулась.

— Что такое, вещая? — спросил Танияр, не слышавший мои мысли, как шаманка, потому не понимавший причины для веселья Ашит.

Но она помотала головой, продолжая смеяться, и алдар, оставив шаманку в покое, обратился ко мне:

— Ашити, что ты сделала, когда вошла? — спросил он, и я ощутила благодарность, потому что мы отошли от темы еды и неведомой Сурхэм.

— Я приветствовала тебя, — ответила я. — И пожелала доброго утра.

— И тебе милости Отца, — улыбнулся воин. — А как приветствуют мужчины? Тоже приседают?

Теперь улыбнулась я и постаралась отогнать внезапно возникшую картину, в которой глава ягиров приседал в изящном отточенном реверансе. Смешок подавить мне удалось лишь усилием воли, зато рядом затряслась с новой силой Ашит, разумеется, увидевшая вместе со мной представленное.

— Нет, — ответила я. — Мужчины кланяются.

— Покажи, — попросил Танияр.

Я встала с места, поднялся на ноги и алдар. Память легко подкинула мужское приветствие, и я продемонстрировала его воину. Он повторил за мной, и я отрицательно покачала головой. Подол платья не давал увидеть позицию ног, и Танияр попросту склонился, приложив ладонь к груди. Подернув подол, я снова изобразила почтительный поклон.

— Понял, — кивнул алдар.

И вновь он повторил, уже более похоже, но немного неуклюже. Я улыбнулась:

— Если еще поучишься, поклон выйдет изящным… — Танияр ответил вопросительным взглядом, и я поправилась: — Красивым. Это почтительный поклон, так приветствуют женщин и тех, кто выше по положению. Приветствуя равного, мужчины просто склоняют голову, — я показала и это. А затем не удержалась и полюбопытствовала: — Зачем тебе это, Танияр?

— Пусть здесь тебе будет что-то знакомо, — сказал он и вернулся за стол.

Ашит, уже успокоившаяся, некоторое время смотрела на воина, а после кивнула, одобрив его намерения.

— Повтори, как ты пожелала доброго утра, — попросил алдар и, выслушав, произнес: — Добратра, Ашити.

Вот теперь от смешка я не удержалась, однако издеваться не собиралась, потому повторила еще несколько раз, и Танияр произнес на моем языке:

— Доброго утра, Ашити.

— Доброго утра, Танияр, — улыбнулась я.

И мы, наконец, перешли к завтраку. Кто бы ни была эта Сурхэм, но приготовила она не только много, но и вкусно. После нашей еды у Ашит, я будто попала за изысканный стол, где имелось и нечто вроде нежного паштета, и мягкие булочки. Остальные блюда были мне незнакомы, но я и не сумела бы с ними перезнакомиться, потому что насытилась много раньше.

— Скажи Сурхэм, пусть соберет мне, что осталось, — сказала мать нашему гостеприимному хозяину.

— Да, вещая, — почтительно ответил Танияр.

— Уруш будет скучать, — вздохнула я, подумав, что мой маленький друг не дождется меня из нашей поездки.

— Я могу привезти его, — произнес алдар, и шаманка фыркнула:

— Что еще? Дочь забрал, турыма не дам.

— Как же ты будешь одна, мама? — спросила я, ощутив вину за то, оставляю ее.

— Хорошо буду, — ответила Ашит. — Со мной Отец. А ты помни, что я сказала.

— Да, мама, — кивнула я.

А после завтрака ягиры повезли мою названную мать домой. На дне повозки кроме ее мешка лежал еще несколько. В одном то, что собрала Сурхэм, оказавшаяся едва ли не старше шаманки, а во втором то, что вез Танияр вчера и добавил сегодня. И кроме съестного, там были и ткани, и новая обувь, и утварь.

— Баловство, — отмахнулась Ашит, но отказываться не стала. — Сгодится.

От нашего с Танияром сопровождения мать отказалась сама. И прежде, чем она покинула Иртэген, я повисла у нее на шее, не в силах сдержать нахлынувших чувств. Она была первым человеком, который встретился мне в Белом мире, заботилась обо мне, оберегала, учила и стала за прошедшие месяцы по-настоящему родной. И как бы я не жаждала перемен, расставаться оказалось тяжело.

— Хватит, дочка, — строго одернула меня мать. — Не к Отцу ухожу, домой к себе еду. Знаешь, где он. Захочешь, навестишь. Буду нужна, призовешь. А я тебя оттуда слушать буду.

— До встречи, мама, — вымученно улыбнулась я.

— Отец милостив, свидимся, — кивнула она. А уже сев в повозку, повторила в очередной раз: — Помни.

— Я запомнила, мама.

И повозка тронулась. Я смотрела ей вслед некоторое время, а потом ощутила, как алдар накрыл мои плечи ладонями.

— Саулов еще не пригнали, — сказал Танияр. — Но ирэ я могу обучить тебя и сейчас. Это просто.

— Ирэ просто?! — изумилась я.

— Просто, — пожал плечами воин. — Идем, покажу.

— Идем, — кивнула я и, заинтригованная, последовала за Танияром.

Глава 11

— Доброго утра, Ашити.

Открыв глаза, я некоторое время смотрела на склоненное надо мной лицо Танияра. Он протянул руку и убрал с глаз мешавшую прядку. Заметив, что мои глаза открыты, воин улыбнулся, и я улыбнулась в ответ:

— Доброго утра, Танияр.

А после пришло смущение и в голове всплыло очередное правило из прежней жизни. Натянув одеяло до глаз, я строго произнесла:

— Мужчина не должен заходить в спальню женщины, если она не приходится ему женой.

— А если женщину нужно разбудить, чтобы она не проспала возвращение табуна? — полюбопытствовал алдар.

Деловито помычав, я важно ответила:

— Об этом я ничего не помню.

— Значит, можно, — не менее важно ответил Танияр. — А раз ни твои, ни мои правила не запрещают, то и мне не за что просить прощения. — Он поднялся с моей кровати и направился к двери: — Поспеши, если хочешь увидеть, как они идут.

— Я скоро присоединюсь к тебе, — заверила я, и алдар вышел, оставив меня наедине с собой.

Саулы! О, как я ждала их! Прошло уже десять дней, а я всё еще не встретила того самого единственного, кто станет только моим. Те, кого привели на третий день моего пребывания в Иртэгене, пренебрегли мною. Ни одна морда не обернулась ко мне хотя бы ради любопытства. Они были важными, невероятно горделивыми и неприступными. Я пыталась подойти сама, но Танияр и ашеры, стоявшие рядом, преградили мне путь.

— Опасно, — покачал головой алдар. — Или саул потянется к тебе, или нет, иного не дано. Помнишь, что я говорил? Будешь настаивать, они нападут.

— Значит, у меня не будет саула? — спросила я, вдруг ощутив обиду и разочарование. Я ведь ждала их возвращения, даже во сне видела, как сяду в седло! И оказалась негодной для этих животных.

— Это только первая часть табуна, — приобняв меня за плечи, ответил Танияр. — Потом их снова уведут на выгон и приведут следующих.

— А еще саулы есть в других таганах, — сказал один из ашеров.

— И дикие, — улыбнулся другой ашер и замолчал под взглядом алдара.

— Если захочешь, мы встретим тех саулов, которые придут после этих, — мягко направив меня к воротам ашруза, сказал Танияр. — Это красивое зрелище, когда ведут табун.

— Хочу, — живо откликнулась я и перестала расстраиваться.

И вот этот день пришел. Я вскочила с постели и, быстро заправив ее, бросилась в умывальню. Одевалась впопыхах, путалась в платье и, разозлившись, заставила себя выдохнуть. После этого дело пошло более споро. Волосы я просто расчесала и оставила распушенными, Танияру было неважно, насколько прибрана моя голова, а мне не хотелось терять драгоценное время. Вернемся, и приведу себя в порядок.

Когда я выбежала из комнаты, алдар ждал меня за дверью. Сам он был собран еще в тот момент, когда пришел будить меня. Улыбнувшись, Танияр взял меня за руку, и мы направились прочь из дома. На плече моего воина висела котомка, откуда он вытащил сверток с нашим завтраком. Благодарно кивнув, я забрала свою часть. Так что ели мы на ходу, но я не испытала по этому поводу ни недовольства, ни раздражения. Меня всё устраивало.

Мы шли пешком. Тэйле — скакун Танияра пока относился ко мне настороженно и не позволял прикасаться, когда я протягивала к нему руку. Он шипел, щелкал зубами, отводил голову, вредничал и от нападения его удерживал только хозяин, время от времени строго говоривший:

— Нет, Тэйле. Нельзя.

Саул мог принять второго всадника, если на спине уже сидел его хозяин, в ином случае попросту бы не подпустил. Впрочем, даже в этом случае он должен был знать человека, который заберется на него. И алдар приводил меня каждый день в ашруз, где я продолжала бить поклоны перед упрямым скакуном, заигрывать с ним и совать ему угощения. И пока я это делала, не могла отделаться от ощущения, что уже проходила этот процесс, по крайней мере, мне были знакомы похожие уговоры и увещевания.

Поэтому Тэйле остался в своем столе смотреть свои саульи сны, а его всадник и я шли на своих двоих, чтобы увидеть, как пройдет табун.

— Мы успеем? — уже раз в третий спросила я, сгорая от нетерпения.

— Успеем, — отвечал Танияр без всякой досады.

Я вообще заметила, что подобные эмоции, как досада или раздражение, были мало свойственны детям Белого Духа. Если случалась проволочка, они ждали с философским терпением. Мне даже было сложно предположить, что способно их разозлить настолько, чтобы вывести из себя. Впрочем, это вовсе не говорило о холодном темпераменте. Сдержанные, да, но не холодные. То, что за маской невозмутимости скрывается кипучая энергия, я видела на примере Танияра, да он особо и не прятал от меня вторую сторону своей натуры. На людях оставался спокойным и строгим, а наедине он открывался веселым шалопаем, который умел дурачиться, а мог в один момент стать серьезным и собранным. Признаться, он восхищал меня и очаровывал с каждым днем всё больше. В любом случае, я еще ни разу не пожалела, что приняла приглашение алдара, хотя и времени пока прошло не так много. Но за эти десять дней он ни разу меня не разочаровал.

Но вернемся к нашей утренней прогулке. Еще продолжало светать, но первые лучи утреннего солнца уже позолотили землю, и я с наслаждением вдыхала свежий утренний воздух. Поддернув подол, чтобы не намочить его в росе, я шла по траве и ощущала прохладную влагу на обнаженных щиколотках, а вскоре и вовсе перестала ее замечать, увлекшись видом окрестностей.

Мы вышли через те ворота, за которыми были расставлены столы во время праздника лета, но быстро ушли влево от поляны. Поначалу было редколесье, но оно закончилось достаточно быстро, и мы вышли на большой луг, залитый ароматом цветов, уже пробудившихся от ночного сна.

— Как же восхитительно прекрасно, — произнесла я, глядя на открывшийся пейзаж.

За лугом начинались холмы, они тянулись вдаль, насколько хватало взгляда. Одни выше, другие ниже, покрытые зеленью и пестрыми крапинами цветов. Невозможная красота! Разве можно было даже заподозрить подобное великолепие, слушая за окном завывание метели? Тогда мне казалось, что в этих землях не бывает тепла и ярких красок, а сейчас не верилось, что здесь царили холода и единственный цвет, окружавший меня, был — белый.

Танияр, повернув ко мне голову, улыбнулся и вновь протянул руку. Я вложила в его ладонь свою и улыбнулась в ответ, ощутив легкое пожатие. Так и не разомкнув рук, мы направились к холмам, чтобы подняться на один из них и остаться тут в ожидании появления табуна.

— Уже скоро? — спросила я, вглядываясь вдаль. — Откуда они придут?

— Оттуда, — ответил алдар, указав чуть левей, чем стояли мы. — Они возвращаются с дальних пастбищ.

— Хорошо, — кивнула я и застыла, не сводя взгляда с дальних холмов.

Меня переполняло волнение, будто я ожидала чего-то невероятного, настоящего чуда, а не табун животных, которых уже видела ни один раз. И объяснить себе, отчего хочется бежать им навстречу, я никак не могла. Быть может, дело было в том, что это являлось еще одним событием в моей новой жизни. Я впервые шла спозаранку по Зеленым землям, чтобы впервые увидеть, как гонят саулов в поселение.

— Ашити, — позвал меня Танияр. Я обернулась к нему, и он произнес на моем родном языке: — Время нового урока.

— Сейчас? — спросила я, сразу перейдя на родную речь.

— Да, — кивнул алдар. — Хочу говорить больше и лучше.

Здесь он смешал слова из разных языков. Вышло забавно, и я усмехнулась. Впрочем, Танияр уже не в первый раз мешал слова, все-таки знал он еще совсем немного, но вставлял в свою речь короткие фразы и слова, которые успел запомнить.

— Хорошо, — кивнула я. — Какое сейчас время суток?

Он потер лоб, осмысливая мой вопрос. Наконец, улыбнулся и ответил, тщательно выговорив слово:

— Ут-ро.

— Верно, — снова улыбнулась я. — Что ты видишь?

Я повела рукой, чтобы ему было понятней, и Танияр ответил:

— Трава, цветок. Зеленый.

— Траву, цветы, — поправила я.

— А зеленый?

— Зеленый — это цвет, — с коротким смешком поправила я. — Трава зеленая.

— Траву зеленая, цветы, — вернулся к ответу на вопрос Танияр.

— Да нет же, — я отрицательно покачала головой: — Не спеши объединять части речи, Танияр, мы еще не прошли склонения. На холме…

— Нахолме?

— На. Холме, — поправила я и перевела: — На холме. Мы стоим на холме.

— Мы стоим на холму…

— Мы идем к холму, но стоим на холме, — терпеливо пояснила я, и алдар важно кивнул:

— Да.

Не удержавшись, я все-таки рассмеялась. Танияр ответил теплой улыбкой. Я уже открыла рот, чтобы продолжить, но так и не произнесла ни слова, потому что послышался топот множества ног. Хотя скорей я его больше ощутила, чем услышала, и порывисто развернулась, уже понимая, что он предвещает.

— Бегут, — сказал алдар.

Мой взгляд заметался от холма к холму в том направлении, куда изначально указал Танияр. А потом я увидела. С вершины дальнего холма хлынула река рыжевато-коричневого цвета. Она неслась бурным потоком, то скрываясь из виду, то вновь взлетая на очередную вершину, захлестывая ее будто яростная волна. Впереди мчался старший ашер на своем сауле, за которым шел табун. Впрочем, сейчас они вовсе не шли, они неслись столь быстро, что я едва успела охнуть, когда саулы приблизились.

Теперь я отчетливо видела, что ашеры скачут на саулах и по бокам от табуна. Затаив дыхание, я смотрела на грациозный бег мощных животных, не имевших лошадиного изящества, и все-таки прекрасных в своей необузданной силе. А потом старший ашер заметил нас и поднял руку, приветствуя алдара. Танияр ответил ему, и мы повернулись вслед табуну, пробежавшему наш холм. И бег саулов начал замедляться, они уже были почти дома, хоть до него и оставалось немалое расстояние.

— Как же восхитительно, Танияр! — восторженно воскликнула я. — Как они красивы! Как грациозны и легки! Ах, как бы мне хотелось…

Договорить я не успела. Неожиданно от табуна отделился один из саулов. Нет, сначала он остановился, а после развернулся в нашу сторону и, несмотря на окрик ашера, животное неспешной рысью направилось к нам. За моей спиной рассмеялся Танияр.

— Отец услышал тебя, Ашити, — весело произнес алдар. — Иди, не бойся.

— А если он идет к тебе…

Танияр подтолкнул меня, так и не ответив, и я несмело шагнула навстречу саулу. Он уже поднимался по склону, но вдруг замер, и я затаила дыхание, опасаясь спугнуть. Мне показалось, что сейчас саул разочаровано фыркнет и помчится обратно к табуну. Мало ли что его могло привлечь… Но он не убежал. Стоял, чуть склонив голову набок, и наблюдал за тем, как я осторожно иду к нему. А потом я протянула руку, готовая тут же убрать ее, если животное щелкнет зубами. Саул склонился к моей ладони. Он обнюхал ее и потянулся к моему лицу.

Гулко сглотнув, я коснулась морды любопытного животного. Саул шагнул ближе и склонил голову, позволив мне погладить себя. Осмелев, я сократила последнее расстояние, разделявшее нас, и провела ладонью по лоснящейся шее, и саул вдруг согнул передние ноги в коленях.

— Что это, Танияр? — тихо спросила я. — Что он делает?

— Он склонился перед тобой, Ашити, — ответил алдар. — Он готов принять тебя.

— Мне нужно сесть на него?

— Позже, — сказал Танияр. — Без седла на саулах могут ездить только опытные наездники. Просто накрой его спину ладонями, покажи, что принимаешь его приглашение.

— Боги, — машинально выдохнула я. — Невероятно…

Я выполнила то, что сказал Танияр. Накрыла спину саула ладонями, провела по ней, ощущая под пальцами легкое подрагивание кожи животного… а может, это подрагивали от волнения мои пальцы, я сейчас этого не понимала, да и не хотела задумываться. Я вообще сейчас ни о чем не думала, просто наслаждалась происходящим и не могла поверить, что меня выбрали, просто услышав голос.

— Как ты назовешь его? — спросил алдар. Он за всё это время не сдвинулся с места. Так и остался на вершине холма, оттуда наблюдая наше знакомство с саулом. — Надо дать ему имя, так вы станете ближе.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но отрицательно покачала головой и вздохнула. Имя для саула само собой легло на язык — Аметист. Было в этой кличке что-то дорогое мне, близкое, однако это слово шло оттуда, откуда я появилась в Белом мире, а значит, использовать его было нельзя. Подняв лицо к небу, я прикрыла глаза, раздумывая, как мне именовать моего нового друга, и вдруг улыбнулась, ощутив дуновение ветра.

— Ветер, — произнесла я. — Я буду звать его — Ветер, быстроногий скакун, несущий на своей спине удачу.

— Мьяв, — мяукнул саул, словно соглашаясь со мной.

— Отозвался, — сказал Танияр. — Он принял имя. Значит, Ветер, и на его спине будет сидеть сама Удача, — я посмотрела на воина, только сейчас осознав двойной смысл произнесенной фразы. Алдар улыбнулся: — Мне тоже нравится.

Несколько смутившись, я снова перевела взор на саула.

— А когда я смогу сесть на него?

— Не сейчас, Ашити…

— Но сегодня?

— Сейчас мы отведем его в ашруз, — ответил алдар. — Теперь саул не вернется в табун, он пойдет за тобой. В ашрузе на него наденут упряжь и оставят так. Саул должен привыкнуть к седлу. Тебя он принял, а вот с упряжью еще незнаком. Когда перестанет пытаться избавиться от седла, тогда ты сможешь на него сесть.

— Разве домашних саулов не приучают к седлу? — удивилась я.

— Саул не даст накинуть на себя упряжь, пока не выбрал всадника, — ответил Танияр. — Никто не станет издеваться над свободным саулом, который может не встретить своего седока за всю жизнь.

— Хорошо, — коротко вздохнув, согласилась я и едва не вскрикнула от неожиданности, когда по моей спине проехалась котомка, брошенная Танияром. Порывисто обернувшись к нему, я вопросительно приподняла брови, и воин пояснил:

— Там лакомство для Ветра. Угости его.

Теперь я взглянула на него с изумлением. Выходит, предполагал, что так может случиться, и назад мы пойдем уже втроем? Хотя почему нет? Он саулов знает лучше… И отбросив досужие размышления, я сунула руку в котомку, зачерпнула горсть семян лагтара — местный злак и протянула руку к Ветру. Он принюхался, после ткнулся мордой в ладонь и слизал семена. Я погладила его по шее и произнесла с улыбкой:

— Ты настоящий красавец.

— Мьяв, — ответил саул, вновь согласившись со мной, и я, окончательно расслабившись, рассмеялась.

Когда мы спустились с холма, табун успел раствориться среди безграничных просторов Зеленых земель. Ашеры увели своих подопечных, они не ждали саула, обретшего всадника. Теперь Ветер шел рядом со мной, не спеша обогнать, и не отставая. Порой он поворачивал ко мне голову, поглядывал, потом тыкался в плечо мордой, и я гладила его.

— Прижми к нему ладонь и не отпускай, — сказал Танияр. — Он хочет тебя чувствовать.

— Какой необычный норов, — заметила я.

— Ты не села на него, когда саул предлагал, потому сейчас он не понимает, приняла ли ты его в ответ. Ветер переживает, — пояснил алдар. — Они выбирают седока раз и навсегда. Никому другому он уже не позволит сесть на себя, только тебе. И если ты откажешься от него, это разобьет саулу сердце.

— Невероятно, — пробормотала я и обняла своего скакуна за шею: — Я ждала тебя, Ветер, — шепнула я ему. — И я не откажусь от тебя, мой дорогой мальчик.

Он доверчиво опустил голову мне на плечо, и мы так постояли какое-то время. До Иртэгена я уже не убирала ладонь от лоснящегося бока. Танияр шел рядом со мной, но уже не брал меня за руку, даже выдерживал некоторое расстояние в пару шагов.

— Я сейчас для него почти соперник, — усмехнувшись, ответил алдар на мой вопрос. — Если я возьму тебя за руку, а он останется в стороне, Ветер рассердится. На меня. Он не отгоняет меня только потому, что я не пытаюсь к тебе приблизиться. Саулы ревнивы. Но верней друга не найдешь.

— Так ты ревнивец? — вопросила я у Ветра.

Танияр протянул руку в мою сторону, и саул зашипел. Алдар тут же руку убрал и отошел еще на шаг, так успокоив Ветра.

— Так всегда будет? — спросила я.

— Нет, когда сядешь в седло и доверишься ему, Ветер успокоится, — сказал Танияр. — Но пока мы не дойдем до ашруза, я лучше буду держаться от тебя подальше.

Мы некоторое время шли молча. Я поглаживала кончиками пальцев саула, алдар брел неподалеку. Он поднял лицо к небу, сощурился на утреннее солнце, и на губах его блуждала улыбка, при взгляде на которую на ум приходило слово — счастье. Кажется, ему было хорошо, и в моей душе, будто отклик на чужие эмоции, расцветало что-то легко, теплое и светлое похожее на солнце, ярко сиявшее над нашими головами.

— Танияр, — позвала я.

— М? — отозвался он, продолжая щуриться на солнце.

— Ты ведь не просто так предложил встретить табун? Откуда ты знал, что ко мне подойдет саул?

Алдар перевел взгляд на меня и пожал плечами:

— Я не знал, — сказал он и снова посмотрел на небо. — Хороший день.

— Но ты взял лакомство, — возразила я.

— Взял, — Танияр снова посмотрел на меня. — На всякий случай. — Я продолжала смотреть на него, неудовлетворенная ответом, и алдар усмехнулся: — Правда, не знал. Но саулы любопытны. Пока не дойдут до поселения, будут смотреть по сторонам. Ты расстроилась, когда никто из саулов не взглянул на тебя, и мне подумалось, что по дороге к дому кто-то из животных быстрей тебя заметит, чем стоя в ашрузе, где саулы становятся важными и неприступными. К тому же ты не могла стоять спокойно, как стояли бы наши женщины. Ты должна была показать свои чувства, и кто-то из саулов мог откликнуться. Но этого могло и не быть, я просто понадеялся на удачу и милость Отца.

— И Ветер откликнулся, — улыбнулась я, ласково проведя ладонью по боку саула.

— Да, — ответил Танияр. — Ты сама сказала, что он несет на своей спине удачу, и она направила саула к тебе. И лакомство сгодилось.

Вскоре мы вышли к поляне, от которой открывался вид на Иртэген. На смотровых башнях засверкали блики — это ягиры приветствовали своего алдара обнаженными ленгенами. Он поднял кверху сжатый кулак, отвечая воинам, а после хмыкнул:

— Ты завоевала уважение ягиров — тебя признал саул.

— Он же не дикий, — удивилась я.

— Не имеет значения, — ответил Танияр. — Ты еще несколько дней назад спрашивала, почему простые люди ездят на рохах не только зимой, но и летом. Помнишь, что я тебе ответил?

— Что саул чувствует силу, — кивнула я.

— Да, — подтвердил алдар. — Чаще всего они выбирают воинов, будь его сила в руках или в душе. Ты сильна духом, Ашити, и сильна в своих чувствах, поэтому Ветер услышал тебя.

Склонив голову, я спрятала улыбку за свесившимися волосами — мне было приятно. Пока ягиры казались мне наиболее достойными доверия, а теперь и я стала достойной не только ровного отношения, но и уважения. Да, мне было приятно.

— Смотри, — голос Танияра заставил меня вскинуть голову. — На ягиров смотри.

Я подняла взгляд на смотровые вышки и увидела, что ленгены еще не убраны в ножны.

— Они приветствуют тебя, Ашити, — весело пояснил алдар.

— Как мне им ответить?

— Прижми ладонь к груди, этого будет достаточно.

И я ответила воинам, благодаря за знак внимания и поздравления. Ленгены вернулись в ножны, и мы вошли в ворота. Однако пока дошли до ашруза, мне пришлось еще много раз прикладывать ладонь к груди, потому что ягиров мы встречали на всем протяжении пути. Впрочем, не оставили нас вниманием и другие иртэгенцы. Они останавливались, смотрели удивленными взглядами на нас с Ветром и поворачивали головы вслед. Саул признал пришлую…

О да! Так меня называли. Кто-то просто констатируя то, что я не уроженка тагана, а кто-то, вкладывая в это слово неприязнь. Об этом я узнала от Сурхэм — прислужницы Танияра. Хотя она, скорей, относилась к своему господину, как названная мать. Женщина, возраст которой был далеко немал, относилась к аладару с теплотой. Она заботилась о нем, и ко мне первые дни присматривалась с настороженностью и явной подозрительностью. Я бы не сказала, что она была недружелюбна, но мне приходилось ловить ее внимательные взгляды.

Как-то даже Сурхэм устроила мне настоящий допрос, когда мы остались с ней без бдительного ока Танияра. При нем женщина со мной не заговаривала, а в тот день, когда я утром вышла из своей комнаты, Сурхэм, заслышав мои шаги, выглянула из кухни и махнула, подзывая. Она поставила передо мной завтрак. Пожелав ей доброго утра и, усевшись за стол, я поблагодарила прислужницу.

— Отец милостив, — ответила она разом и на приветствие и на мое «спасибо». — Танияра каан призвал, — продолжила Сурхэм, не дожидаясь моего вопроса.

Кивнув ей, я принялась за еду. Признаться, мне вдруг стало неловко. Если рядом с Танияром я ощущала себя свободно, то оставшись наедине с его прислужницей, вдруг почувствовала себя сковано, будто была лишней в этом доме. Неприятное чувство. Аппетит, как и доброе расположение духа постепенно угасли. Я некоторое время ковыряла ложкой в своей тарелке, после все-таки втолкнула в себя ее содержимое и отнесла к деревянной лохани, где была налита горячая вода для мытья посуды. Подтянув рукава платья, я уже собралась сама помыть тарелку, но Сурхэм, выдернув ее у меня из рук, буркнула:

— Сама помою. Платье испортишь.

Поджав губы, я отошла обратно к столу. Теперь уходить я не собиралась. Назрел разговор, и стоило его не откладывать. И раз уж Сурхэм сама дала мне повод, я уверенно произнесла:

— Я тебе не нравлюсь. Почему? — Женщина обернулась ко мне, но отвечать не спешила, и я продолжила: — Я не сделала тебе дурного, заветов Отца не нарушила, но ты смотришь на меня, как голодный рырх. Я хочу знать — почему.

Сурхэм обтерла руки о тряпицу, заткнутую за пояс ее платья, затем развернулась и неспешно подошла к столу. Она прищурилась, разглядывая меня, а потом спросила:

— Кто ты такая?

— Я — Ашити, дочь вещей Ашит, — с достоинством ответила я. — Я — дочь Белого Духа.

— У вещей не было дочери…

— Теперь есть.

— Откуда ты взялась? — Сурхэм уселась напротив.

— Из священных земель, — сказала я, глядя ей в глаза.

— Откуда ты взялась в священных землях?

— Спроси Отца, Сурхэм, о тех, кто приходит из его земель.

— Кто твои родители? Из какого ты тагана? — продолжила старуха свой допрос.

— Когда люди осмелятся захватить священную землю, тогда я назову тебе имена святотатцев. Но пока дети почитают обиталище Отца, я не назову тебе тагана.

— Кто твои родители, Ашити?

— Моя мать — вещая Ашит, мой Отец — Белый Дух. Мой дом — священные земли.

— Ты лжешь, Ашити, — уверенно ответила прислужница. — Твои глаза злены, как глаза пагчи. Твоя мать из дикого племени, а отец из тагана, или же наоборот. Но твоя кровь нечиста. Танияр одевает тебя, как кааншу, но твое место не здесь. Ты должна уйти.

Я откинулась на спинку стула и полюбопытствовала:

— А где твое место, Сурхэм? Где место женщины, забывшей заветы Отца?

— Я почитаю Отца, — с достоинством ответила она, и я подалась вперед:

— Тогда как ты можешь гнать гостя за порог? Разве же не велит Белый Дух привечать даже случайного путника, не то что званого гостя? Знаешь ли ты, Сурхэм, этот закон?

— Я заветы Белого Духа знаю…

— А знаешь ли ты, что каждый раз, когда нарушаешь Его завет, ты мостишь дорогу в земли Илгиза?

— Тьфу, — сплюнула прислужница. — Будь проклят Черный и каждый, кто обратит взор в его сторону.

— Но ты смотришь, Сурхэм, — ответила я. — Ты отказала гостю в гостеприимстве, ты усомнилась в словах шамана, ты презрела других детей Отца. Он любит каждое свое создание, а ты говоришь мне, что одни Его дети достойней других? Это камни в твоем пути, Сурхэм. Так стоит ли плевать на того, кто уже раскрыл тебе объятья? Черный слышит каждого, кто нарушает заветы его брата.

— Откуда тебе знать, пришлая?!

— Я — дочь Ашит! — повысив голос, отчеканила я. После улыбнулась и продолжила более мягко: — Сурхэм, что тревожит тебя? Скажи.

Я накрыла ладонью ее руку, лежавшую на столе, и женщина опустила на нее взгляд. После вновь посмотрела на меня и, убрав руку, встала со стула.

— Люди шепчутся, — сказала она, не глядя на меня. — Говорят, Танияр отвернулся от своих братьев и смотрит только на пришлую. Архам был силен только родней матери, теперь в Иртэгене у него силы прибавилось.

— Вот как… — задумчиво произнесла я. — Кто отвернулся от Танияра?

— Люди, — буркнула Сурхэм.

— Сколько глупых людей в Иртэгене? — спросила я, и женщина обернулась.

Я видела по выражению ее лица, что Сурхэм собирается возмутиться. Еще бы! Какая-то пришлая смеет толковать о разуме ее соотечественников — любимых детях Белого Духа! Усмехнувшись, я покачала головой:

— Рассуди сама. В тагане появилась женщина — всего одна женщина, Сурхэм. Не сотня ягиров из чужого тагана, не сам Илгиз, а всего лишь слабая женщина. И если мое появление напугало кого-то, то он или глупец, или видел свою корысть в Танияре. А отвернулся потому, что посчитал, будто выгода упущена. Такой человек опасен тем, что он обратит в свою веру глупцов. Ты послушала разговоры, Сурхэм, и уже готова изгнать меня, чтобы порадовать врагов Танияра.

— Ты хочешь сказать, что я глупа? — сурово вопросила женщина.

— Я хочу сказать, что умный не станет слушать вранье, — возразила я. — И другим не позволит. Ты лучше других знаешь, что происходит в этом доме. Разве ты видишь дурное?

— Не вижу, — проворчала Сурхэм.

— Так почему же ты слушаешь сплетни и веришь им, когда можешь их остановить? — спросила я. — И лучше назови тех, кто отвернулся от Танияра, чтобы он знал имена врагов, которые претворялись друзьями. И мы вознесем хвалу Отцу, что знаем в лицо каждого, кто никогда не был ему верен, а лишь искал в нем выгоду. А заодно поймем, сколько глупцов в Иртэгене. И тогда, кто знает, может, они снова поумнеют и не станут слушать лжецов и предателей.

Сурхэм вернулась на свой стул, вновь прищурилась, разглядывая меня, и вдруг усмехнулась:

— А ты хитрая, Ашити. Я поняла тебя.

— Тогда назови имена врагов Танияра, кто еще недавно называл себя его другом, — без улыбки попросила я. — Я хочу их знать.

— Тебя не станут слушать, ты — пришлая, — отмахнулась Сурхэм.

— Посмотрим, — я пожала плечами. — Только расскажи мне об иртэгенцах то, о чем молчит Танияр.

— Хорошо, — кивнула женщина. — Слушай…

Этот разговор произошел два дня назад, а сегодня рядом со мной вышагивал саул. Мне даже стало любопытно, как отреагируют люди. Станет ли это для кого-то знаком, что мне можно доверять? Или же лжецы вывернут наизнанку то, что можно токовать только прямо? Норов саулов известен не только ягирам, но и всем жителям таганов. Оставалось дождаться сплетен от Сурхэм, которая после нашей беседы и последующих откровений, несла мне всё, что успела услышать и запомнить. Я собирала сведения, внимательно выслушивая обо всем, хоть о скандале в чужом семействе, хоть о порочащих нас с Танияром домыслах.

Однако в эту минуту я мало думала о врагах моего воина, пусть змеи дождутся своего часа. Омрачать светлый день я не хотела, потому шла, гордо вздернув подбородок. Поглядывала на Ветра и мне казалось, что он разделяет мои чувства, до того он казался важным. Настоящий благородный господин, полный собственного достоинства. Да и Танияр мало чем от нас отличался. По улицам Иртэгена шел настоящий алдар, не спешивший улыбаться зевакам. Еще бы Ашит была с нами, и поселение бы пало в великом трепете к нашим ногам.

Не выдержав, я хмыкнула и удостоилась внимательного взгляда Танияра. Отрицательно покачав головой, я погладила саула и продолжила путь. Проходя мимо подворья каана, я бросила украдкой взгляд на его дом и увидела Архама, стоявшего на террасе второго этажа. Он смотрел на нас, но было ли это любопытство или недовольство, я не знаю, потому что головы не выворачивала.

Признаться, за все десять дней я ни разу еще не общалась ни с кааном, ни с его матерью, ни с женами. А их у Архама было три. Он вообще купался в женском окружении. Мать, три жены, пятеро дочерей… Из мужчин только родственники Селек и те, кто искал каанской милости. Но никто из них не спешил знакомиться со мной, а я как-то даже и не была этим огорчена. Сближаться с этими людьми не хотелось… пока. Но как врагов Танияра стоило узнать их лучше. Впрочем, и это могло подождать. Стратегию я еще не выработала, только собирала сведения.

— Пришли, — произнес Танияр, и я кивнула.

Ашруз встречал нас распахнутыми воротами. Табун увели в два других, сейчас опустевших после того, как предыдущих гордецов снова отправили на выгон. А в том, куда пришли мы, обитал вредный Тэйле. Не только он, но этот саул принадлежал Танияру, и я столько раз перед нем лебезила, что сейчас, когда у меня появился Ветер, так и хотелось подойти к стойлу и показать язык, а после гордо удалиться. Не хотите дружить со мной, господин Тэйле, и не надо. У меня теперь есть свой саул. Делать я этого, разумеется, не стала, только усмехнулась своему ребячеству. И мне подумалось, что сейчас шаманка, наверное, смеется, услышав мои мысли.

Ашеры встретили нас улыбками. Я заметила, как они переглядываются друг с другом и тихо посмеиваются. Впрочем, усмешки эти были добродушными и вовсе не обидными. Они видели мое расстройство в тот раз, когда саулы не почтили меня своим вниманием, а сейчас, должно быть, узрели ребенка, чья мечта сбылась. И моя самодовольная мина должна была этому немало способствовать.

— Веди Ветер сюда, Ашити, — сказал Танияр, указав на соседнее с Тэйле стоило.

Проходя мимо последнего, я все-таки посмотрела на него и показала язык, совсем чуть-чуть, только кончик, чтобы никто не увидел моей детской выходки. Саул алдара остался равнодушен, и я вздернула нос. Подумаешь… И мы с Ветром зашли в его стойло. Здесь я ненадолго обняла саула.

— Не переживай, мой дорогой, — шепнула я на родном языке, — скоро я вернусь к тебе. Я буду ждать встречи, Ветер, и тогда мы побежим наперегонки с твоим старшим братом. И может быть, даже возьмем с собой этого зазнайку Тэйле. Да?

— Мьяв, — ответил Ветер, будто поняв, что я ему говорила.

Вскоре мы покинули ашруз, предоставив моего саула заботам ашеров. Настроение мое было превосходным! Если бы это было возможным, я бы повторила прошедшее утро еще раз десять, а так оставалось предаваться приятным воспоминаниям, или заняться чем-то полезным.

— Что мы будем делать дальше? — спросила я Танияра.

— Учиться, — ответил он, без долгих раздумий. — Сначала повторим ирэ, потом твои буквы.

— А законы таганов?

— Вот их и будем записывать, — хмыкнул алдар, а я умиротворенно вздохнула:

— Согласна.

Кстати, об ирэ. Белый Дух, я даже представить не могла, что постигну эту грамоту так быстро! О нет, дело было не в том, что Танияр знал их лучше моей матери, а в подаче. Ашит учила меня сразу складывать знаки в предложения, и это вызывало значительные трудности. Метод алдара был иным.

— Нам с братом так объяснял халим — ученый человек. Отец познакомился с ним в Курменае, и когда пришло время обучать нас, позвал в наш таган. Халим Фендар хорошо объяснял, просто, даже каан иногда приходил послушать, — рассказал мне Танияр, когда я заходилась от восторга, вдруг осознав, что ирэ превратились в павшую крепость.

А всё и вправду оказалось до невозможного просто. Но сначала алдар прочитал то, что я написала, чтобы показать уровень моих знаний, хмыкнул и стер мои письмена с доски, которую приготовил для наших занятий. После расчертил ее на три графы и в каждую вписал ирэ. Я с интересом наблюдала за тем, что он делает, и ждала пояснений. Закончив, Танияр посмотрел на меня, улыбнулся, и наш урок начался.

А смысл был прост. Он разделил ирэ на основные, второстепенные и вспомогательные (это уже моя классификация). После стер второстепенные и вспомогательные и перешел только к основным. Их он разделил на утвердительные и вопросительные, а их в свою очередь на положительные и отрицательные. Как сказала когда-то Ашит: на злые и добрые. И теперь мне стал ясен смысл ее слов окончательно.

Стоило признать, что умение преподавать — это тоже дар. Мама могла красиво рассказывать легенды и понятно объяснять законы Белого Духа, но вот учить письму не было ее призванием. О нет! Я не говорю, что Танияр был талантливым учителем, но ему повезло встретиться с человеком, который этим даром обладал в полной мере, и сейчас он использовал науку, полученную на собственном примере. А это значительно облегчило дело. И через несколько дней я составила свое первое предложение без ошибок. Оно было коротким, но не заготовленным и заученным, а совершенно самостоятельным.

И все-таки родные буквы грели душу много больше, потому что позволяли вложить в письмо больше смысла. По крайней мере, мне так казалось. А вот Танияр, посмотрев, как я написала то же самое на родном языке, сделал вывод:

— Много знаков. Ирэми писать быстрей и короче.

— Зато сказать можно много больше, — возразила я.

— Ты просто еще не освоила ирэ, — отмахнулся алдар.

— А ты не знаешь букв, — парировала я.

— Научишь, буду знать, — пожал плечами Танияр.

— Хоть сейчас, — азартно ответила я тогда, и он кивнул:

— Хорошо.

Так что преподавателями мы были по очереди. Сначала мы учили меня, потом Танияра, а потом шли гулять, чтобы дать себе отдых и прочистить головы. И скажу без всяких недомолвок и кокетства — мне моя нынешняя жизнь нравилась совершенно!

Глава 12

Сон не шел. Я ворочалась в постели и поглядывала в окно, ожидая, когда забрезжит рассвет. Наконец, устав бороться с собой, я поднялась с постели и, сунув ноги в старые кейги, ставшие теперь моими домашними тапочками, выбралась из своей комнаты. Мой путь лежал на кухню. Разумеется, это было привычным мне названием, которое уже хорошо знал Танияр, а больше никто. Но это и не важно, как назвать место, где готовят пищу, речь идет вовсе не об этом.

Мне было тоскливо. Тоскливо и одиноко, и в ту пору, когда все люди смотрят заслуженные за день сны, я брела на кухню, прислушиваясь к унылому поскрипыванию половиц. Впрочем, до кухни я так и не дошла, свернула к другой двери, которую открыла, чуть поколебавшись, и вошла внутрь другой комнаты, где не была ни разу.

Здесь тоже стояла кровать, шире, чем моя, застеленная и не тронутая. Я прошла к ней, скинула кейги и забралась под одеяло. После перевернулась на живот, обняла подушку и затихла, стараясь уловить запах жильца этой комнаты. Но белье было чистым, оно пахло свежестью, но не мужчиной, покинувшим свой дом три дня назад. Да, шел сто пятьдесят седьмой день моего пребывания в Белом мире, двадцать пятый день в Иртэгене и третий день без Танияра.

Архам, не трогавший моего воина столько времени, теперь отправил его в соседний таган к другому каану. Он уехал на заре, успев проститься со мной еще предыдущим вечером. Я думала, что провожу алдара, но проиграла сну, с которым боролась половину ночи, и так и не проснулась. Только утром, вскочив с кровати и поняв, что его уже нет в доме, я обнаружила на туалетном столике небольшой свиток, где было написано моими любимыми буквами: «Доброго утра, Ашити». Эту фразу алдар захотел выучить одной из первых. А дальше было добавлено уже на языке ирэ: «Моя душа с тобой». И знак Танияра, который я тоже уже давно знала.

Этот свиток теперь хранился в ларце с украшениями, и я перечитывала его каждое утро, заменяя так привычное живое приветствие. Отвечала шепотом:

— Доброго утра, Танияр. Пусть твой день будет овеян милостью Отца, — а потом прятала свиток до следующего утра.

Но как же стало пусто! И в доме, и в моей душе, и в моей жизни. И вроде бы исчез всего один человек, но он настолько плотно заполнил собой мое пространство, что его отсутствие невозможно было не заметить. Мне ни разу не было тесно, когда Танияр находился рядом. Он не давил, не указывал, не ставил рамок. Общество алдара не было удушающим, напротив, его присутствие было естественным и важным, словно сам воздух, которым мы дышим.

Мне было интересно разговаривать с ним. Спор не вызывал злости и раздражения, только желание объяснить свою позицию и понять его. И смеялась я, потому что было весело, а не из вежливости. А еще мне нравилось украдкой рассматривать его и, поймав ответный взгляд, чувствовать удовольствие и затаенный трепет. Иногда даже возникало ощущение, что мы понимаем друг друга, не произнеся ни слова. Невероятно! Не знаю, происходило ли со мной хоть когда-нибудь нечто подобное, надеюсь, что нет. Потому что второго такого Танияра не могло существовать ни в одной стране, ни в одном из миров, ни в какой вселенной. Он непременно должен был оставаться единственным. И… моим.

Последняя мысль укрепилась после нашего недавнего разговора, который произошел вечером перед его отъездом. Мы сидели на нашем холме, том самом, у подножия которого текла река. За нашими спинами бродили саулы, время от времени что-то мяукавшие друг друга. Их не надо было привязывать или удерживать, эти животные сами не спешили отойти от хозяина и терпеливо ждали, когда он вернется в седло. А потому мы не следили за скакунами, мы смотрели на реку, серебрившуюся в лунном свете.

— Ты и вправду не хочешь вернуться к матери, пока меня не будет? — спросил Танияр, повернув ко мне голову.

— Я обязательно навещу ее, — ответила я, продолжая любоваться рекой. — Но я хочу встретить тебя, когда ты вернешься. Я хочу ждать тебя в твоем доме… если ты не против.

Алдар не ответил сразу, и я посмотрела на него, но теперь отвернулся Танияр, и меня кольнуло беспокойство. А после вечер, уже перешагнувший порог ночи, внезапно утратил свою прелесть. Тепло сменилось прохладой, и я обняла себя за плечи, вдруг испугавшись, что ответ меня не порадует. Уж больно затягивалась пауза.

— Зимой брат решил отправить меня с ягирами к кийрамам, — вдруг произнес Танияр. Я знала исход этого похода, но все-таки перебивать не стала. Я уже достаточно знала алдара Зеленых земель, чтобы понять — впустую он говорить не станет. — Архам захотел, чтобы мы отогнали кийрамов от наших пределов, сказал, что дичи и так мало зимой, а они приходят к нам охотиться. Глупое решение, потому что никто в тагане не голодал. Мы запасаем пропитание на зиму, на ледниках лежит много забитой по осени дичи, да и земля наша щедра на урожай. Я знаю всё о помыслах брата. Но я дал клятву верно служить моему каану, и потому мы отправились на встречу с кийрамами. Они хорошие воины, и тропы, которые они себе прокладывают, коварны для врагов. Если хочешь воевать с этим племенем, делай это тогда, когда снег не скрывает их ловушек. Но каан велел воевать зимой, и мы пошли воевать. И мы сумели подобраться к ним близко, обойдя их хитрости. Всё могло закончиться иначе, но… — Он посмотрел на меня и усмехнулся: — Я увидел саула. Белого, как снег. Его глаза были голубыми, как летнее небо, и мудрыми, как само время. Шерсть саула переливалась множеством искр, и не было сил отвести от него взор.

— Разве бывают белые саулы? — спросила я.

— Нет, — ответил Танияр. — И голубых глаз у них тоже не бывает. И шерсть не искриться. А этот саул был прекрасен настолько, что у меня перехватило дыхание. Я стоял и смотрел на него, позабыв о том, что рядом кийрамы. Потом саул развернулся и пошел прочь. Он несколько раз обернулся, будто звал меня за собой. Зачарованный, я послушно шагнул следом. Ягиры были заняты поиском следов, и никто не увидел моего безумия. А потом саул исчез, и я увидел, что оказался в западне. Тут же, будто очнувшись, закричали ягиры, но было поздно — кийрамы напали. Я почти не сумел защититься. И уже истекая кровью, я вновь увидел белоснежного саула с голубыми глазами, чья шерсть сияла множеством огоньков. — Алдар поднял на меня взор: — Он привел меня к тебе, Ашити. Я бы не получил этих ранений, если бы не отвлекся. А без тех ран не пришел к шаманке. И даже услышав, что у нее появилась дочь, любопытство не пригнало бы меня на священные земли. Но Белый Дух решил иначе. Он заставил меня отправиться в дом Ашит, где ты вернула меня. Ты стала ярким пламенем, озарившим тьму, и я пошел на твой огонь. Отец пожелал, чтобы мы встретились.

«Ашити», — вспомнился мне призыв Белого Духа и его лицо, склонившееся надо мной в лихуре. А потом я уже услышала призыв Ашит о помощи… «Я отогнала Смерть, но вернула его ты», — так сказала она. Воспоминания промелькнули в моей голове, но быстро растворились под напором новой мысли. Я нахмурилась:

— Тогда… — я на миг запнулась. — Тогда ты исполняешь Его волю, заботясь обо мне?

Танияр отрицательно покачал головой.

— Наша встреча была Его волей. Отец только открывает путь своим детям, а идти ли по нему, выбираем мы сами. Я смотрел на тебя и знал, что уже ступил на тропу, которую расстелил передо мной Белый Дух. Я хочу идти по ней, и я хочу идти вместе с тобой. И если ты будешь ждать меня, мой путь домой станет короче, где бы ты ни находилась.

— Я буду ждать тебя, Танияр, — ответила я, не сводя с него взгляда.

— И я вернусь к тебе, — сказал он, после приобнял меня за талию, а я уместила голову на его плече, и ночь вновь наполнилась прежним уютом.

И вот он уехал. Перевернувшись на спину, я заложила руки за голову и устремила в темноту взгляд широко распахнутых глаз. Неужто Отец и вправду свел нас? Выходит так. Он не позволил нам с Танияром идти каждому своим путем, каким бы он ни был, но направил навстречу друг другу. Любопытно, зачем? В ком дело: в алдаре или во мне? Возможно, в нас обоих. Он помогает мне постичь мир, а я мыслю иначе, чем дети Белого Духа и, наверное, могу принести какую-то пользу… Какую?

К примеру, упорядочить законы по привычному мне шаблону, который я помню в отличие от своей прошлой жизни. Или перестроить общественный строй… но нужно ли это? Дети Белого Духа живут по своему укладу века, может быть, тысячелетия. И если они всё еще не сдвинулись с этой точки, значит, их всё устраивает, хотя… Есть Курменай — таган, который отличается от всех остальных своим прогрессивным устройством. Там более развиты ремесла и наука. Впрочем, живут в Курменае по схожим с другими таганами законам. Но если бы их каан пожелал, он мог бы главенствовать над остальными. Возможно, я бы могла помочь своими знаниями в укреплении власти и влияния, но не стану этого делать, потому что мне нет дела до каана Курменая, и уж тем более я не желаю помогать Архаму. И значит, от меня особой пользы нет.

Танияр не стремится к власти. Он принял решение старейшин, принес брату клятву и не стремится ее нарушать, потому что честен и благороден. А вот Селек и Архам не такие. И тогда, возможно, мое предназначение помочь Танияру устоять? Я ведь могу защитить его, потому что знаю, что такое интриги и сама умею интриговать. И пусть я не помню примеров из своего прошлого, но внутри меня есть стойкая уверенность, что справиться с нападками каанской семейки мне под силу. У меня есть опыт. Не помню откуда и какой, но он есть. Это я знаю точно.

— Вот бы вспомнить, — усмехнулась я в темноту. — Наверное, в моей памяти скрыто много полезного, раз я чувствую, что Селек я не по зубам…

Вздохнув, я снова перевернулась на живот, обняла подушку и закрыла глаза, надеясь все-таки уснуть. Но не уснула и покинула ложе Танияра. Поправил белье, затем перебралась в кресло у холодного очага и, забравшись на него с ногами, прижалась щекой к коленям.

— Вот бы вспомнить…

Не вспомнила. Отец не спешил даровать мне этой милости. А может тому была причина. Судя по всему, Белый Дух ничего не делал просто так. Отправил Ашит спасти меня из снежного плена, принял в своих чертогах, даровал язык и изменил цвет волос, но почему-то оставил зеленые глаза, которые теперь мешали людям увидеть во мне свою. А после Он явился Танияру, подставил его под клинки кийрамов и отправил в дом шаманки, где я стала его путеводным огнем. Может и рырхов подпустил специально. Любопытно…

Кстати, о моих глазах. Меня действительно почитали за полукровку. Для людей в Иртэгене я была пагчи. И пусть связи между жителями таганов и представителями племен случались, но этих связей стыдились и скрывали. И если рождались дети, то их отдавали второму родителю в его племя. Потому вы легко можете представить, что обо мне думали.

Обитатели таганов роднились с другими таганами, которых было вовсе немало, потому оставались далеки от вырождения, но приток иной крови совсем не допускали. И привести в свое поселение жену или уйти в племя к мужу — было невозможно, это считалось позором. Кто знает, сколько было разбито сердец, сколько детей остались сиротами при живых родителях из-за надменности любимых детей Белого Духа, презиравших других его чад только лишь по той причине, что считали себя сотворенными по его подобию. А как Он выглядит на самом деле, не знал никто.

Я как-то спросила Танияра, почему он так легко принял иноземку. Я не принадлежала к созданиям Белого Духа, всего лишь его приемная дочь, даже не представитель одного из племен. Мой воин усмехнулся и ответил без всякого бахвальства:

— Я мыслю иначе, — и пояснил: — Когда моя мать была девочкой, она заблудилась. А пока бродила по лесу, на ее след напал тэш — один из мелких хищников. Он упрямый, как килим, а прожорливый, как охо. Тэш не нападает сразу, как большой хищник, он преследует дичь до изнеможения, пока та не лишится сил, и тогда пощады уже не будет. И не увидеть бы маме родных, если бы не охотник — кийрам. Он защитил маму, убил тэша и привел ее к себе домой. Мама рассказывала, что испугалась его еще больше зверя, но кийрам и его жена накормили девочку, уложили спать, а утром охотник отвел ее к границе тагана и крался сзади, пока мама не вышла к Иртэгену. Она оборачивалась и видела его. После того, как убедился, что ребенку ничего не угрожает, кийрам ушел и больше не возвращался. А вот мама, когда еще немного подросла, помня о законах Отца, отнесла своему спасителю дары, чтобы отблагодарить его за помощь. Она говорила, что нашла дорогу так быстро, будто каждый день по ней бегала. — Алдар улыбнулся, но не мне, а своим воспоминаниям: — Мама была очень доброй женщиной. Она учила меня тому, что хорошие люди живут не только в таганах, и раз Отец создал и их, то мы не можем считать себя выше других его созданий. Я это запомнил.

— Но это не мешает тебе воевать с ними, — ответила я.

— Разве у тебя дома совсем не сражаются? — спросил он в ответ. — Вы живете с соседями в мире и согласии?

— Нет, — сказала я. — Войны случаются. — И улыбнулась: — Ты прав.

Впрочем, на меня работало два, даже три обстоятельства: меня принимал Танияр, моей матерью была вещая, и меня признал саул. А еще ягиры относились ко мне дружелюбно, особенно с тех пор, как я вернулась с Ветром. Я была единственной из непосвященных, кому были открыты ворота их подворья, которое тут же получило от меня название — казармы. Даже родные воинов не могли пройти внутрь, они ждали за воротами.

Здесь жили и обучались ученики, уже прошедшие посвящение ягиры, даже те, у кого имелись свои семьи. На этом подворье они тренировались, делились секретами мастерства, просто проводили время. Место обитания ягиров было большим и занимало немалую часть Иртэгена. Тут стояли длинные дома в два этажа без всяких украшений, разве что на дверях висел тот самый знак, который был на их сапогах — арлык, как назвал его Танияр. Это был круг, в нем ломаная линия — холмы, и над ними ленген. Воин из Зеленых земель. На арлыке алдара тоже были холмы, но ленген был «воткнут» в них, и на рукояти, распластав крылья, сидела птица арзи — символ рода местных каанов.

Разумеется, на подворье я попала благодаря Танияру, даже дружественное расположение ягиров не раскрыло бы мне ворот. Мой воин брал меня сюда с собой несколько раз, и я с интересом наблюдала за жизнью этого закрытого сообщества. Впрочем, я ничего не понимала в военном искусстве, а потому никому не могла передать их секретов. Я даже не знала названия всего оружия, которое они использовали во время своих тренировок. Танияр мне пояснял, но я не запомнила, потому что посчитала эту информацию лишней.

И что бы иртэгенцы ни думали о вольностях, позволенных пришлой полукровке, но никто не рисковал спорить с ягирами или навлекать на себя гнев их алдара. И уж тем более никто не хотел ссориться с шаманкой. Впрочем, это касается разумных людей. Дураков и завистников тоже хватало. Но сейчас, когда Танияра рядом не было, я решила изменить сложившееся положение.

В первый же день после отъезда алдара с отрядом ягиров из десяти человек, я вышла прогуляться по Иртэгену, не забыв прихватить с собой Сурхэм.

— Пойдем гулять по курзыму, — сказала я ей.

Курзым, иначе рынок, в Иртэгене имелся, как и в любом тагане. Туда собиралась отвести меня Ашит, чтобы я посмотрела на людей, а они на меня. Танияр тоже водил пару раз, но больше посмотреть на устройство местного торга, чем ради каких-то покупок. Кстати, деньги в таганах тоже были в ходу: медные и золотые монеты с чеканкой символики тагана на обеих сторонах. Назывались они в зависимости от достоинства: мелкие (медные) — кэсы, а крупные (золотые) — арчэ. Но, где бы ни были отчеканены монеты, они одинаково ценились во всех таганах. Впрочем, меняться дети Белого Духа тоже любили, и для таких обменов существовала своя система мер, чтобы исключить неравную мену.

Я ничего менять не собиралась, да у меня ничего и не было. А вот мешочек, где лежали и кэсы, и арчэ — имелся. Мне дал его Танияр еще в нашу первую прогулку по курзыму, правда, я тогда не воспользовалась его любезностью. А сейчас кошель оказался кстати.

— Чего купить хочешь? — полюбопытствовала Сурхэм. — Если чего приглядишь, без меня не покупай, я сторгуюсь.

— Это не для торга, — улыбнулась я и, тряхнув кошелем, назидательно произнесла: — Это для разговора.

— Неужто хочешь за разговор платить? — изумилась прислужница.

— Нет, Сурхэм, — усмехнулась я. — Заплати одному за разговор, и другие просто так рта не откроют. Я собираюсь использовать деньги, как повод завести беседу.

— Не пойму я тебя, Ашити, — покачала головой старуха, и я пообещала:

— Увидишь.

День выдался чудесным, как, впрочем, все предыдущие дни. Дождей еще не было ни разу. Танияр говорил, что они начнутся, когда земля начнет сохнуть, а пока ей хватало влаги, отданной зимними снегами. Удивительный мир… Но не об этом.

— А платье бы попроще надела, — проворчала Сурхэм, когда мы уже вышли из дома. — Люди и так говорят…

— Пусть говорят, — легкомысленно отмахнулась я. — У меня нет иной одежды, кроме той, которую мне дал Танияр. И если он считает, что я должна одеваться именно так, то в спорах нет смысла. Мне нравятся эти наряды, а кому не одобряет, тот пусть смотрит в сторону. А кто примет меня, какая я есть, тому будет безразлично, что на мне надето, хоть вовсе без одежды.

— Тоже верно, — кивнула прислужница. — А всё ж на курзым каанши не ходят…

— Так ведь и я не каанша, — возразила я.

— А одета даже лучше, чем жены каана.

— О том пусть они своему мужу скажут, мне какая печаль?

— И опять верно, — усмехнулась Сурхэм. — Вроде и я правильно говорю, а ответишь — вижу, что ошиблась. И откуда ты такая взялась?

— Из священных земель, — я ответила ей широкой улыбкой, после взяла под руку, и мы направились к рынку.

С нами никого не было, но я в точности знала, что неподалеку «гуляют» ягиры, приставленные ко мне Танияром. Их охрана была незаметной и ненавязчивой, но они должны были вмешаться, если кто-то захочет обидеть меня. Алдар говорил мне об этом, чтобы придать уверенности на время его отсутствия. На самом деле, я не ощущала смятения или настороженности. У меня была цель, и я шла к ней, а потому допустить малодушия не могла. Это бы испортило дело. Так что я была преисполнена боевого духа. Но за заботу была, конечно же, благодарна.

— Того и гляди глаза из головы вылезут и за нами поскачут, — ворчала Сурхэм на тех, кто оборачивался нам вслед. — Дикари, как есть дикари. И чего таращатся?

Я важно кивала, соглашаясь, хотя в душе посмеивалась над женщиной. Без злобы, просто было забавно слышать от нее слова недовольства, но главное, они были. Прислужницу Танияра я заполучила окончательно.

— Чего глаза лупишь, Тамалык?! — все-таки не сдержалась Сурхэм, когда мы проходили мимо женщины, по виду ровесницы прислужницы.

— Ну что ты, Сурхэм, — я укоризненно покачала головой. — Уважаемая Тамалык с нами здороваться желает, разве не так? — И, не дожидаясь какого-либо ответа старухи, явно готовой ринуться в бой, я прижала ладонь к груди и чуть склонила голову: — И тебе милости Отца, добрая женщина. Пусть Он пошлет удачи тебе и твоему дому.

— И вам милости Белого Духа, — больше машинально, чем осмысленно, буркнула Тамалык.

Я остановилась и развернулась к ней, не забыв приветливо улыбнуться:

— А не была ли ты сегодня на курзыме? Есть ли там на что поглядеть?

— Да на что там глядеть, — отмахнулась Тамалык. — Так и тащат всякий хлам, лишь бы кэсы побольше набрать. А за что? Тьфу, а не товар.

— Да ты что? — изумилась я и покачала головой. — Совсем глядеть не на что?

— А на что смотреть-то собралась? — прищурившись, полюбопытствовала женщина. — Если запасы в доме Танияра закончились, так я и своего продать могу. У меня-то погреб полный. Чего хочешь, есть. А вкусное какое, м-м, — она прикрыла глаза и погладила себя по животу, — нигде лучше не найдешь…

— Ой и не найдешь, — ядовито усмехнулась Сурхэм. — Пробовала я твою стряпню, в рот не взять…

— Да что б твой язык в узел завязался! — возмутилась Тамалык. — Сама-то…

— Зачем же вы ругаетесь? — поспешила я вмешаться, осознав, что передо мной старый недруг моей Сурхэм. — Отец велит своим детям жить в любви и почтении…

— Да разве ж мы ругаемся? — удивилась Тамалык.

— Это и не ругань вовсе, — отмахнулась прислужница Танияра. — Не слыхала ты, как люди-то ругаются. А мы всего двумя словами и перекинулись, чтоб язык не ржавел. Зачем же подругам-то ругаться?

— Так вы подруги? — теперь совершенно искренно изумилась я.

— С измальства дружим, — подтвердила Тамалык, а Сурхэм добавила:

— Я ей на свадьбу галам вышивала. Ох и хорош вышел галам, всем на зависть…

— Только послушайте, что она говорит, бесстыжая! — воскликнула подруга моей спутницы. — Да ты такой галам вышила, что только под ноги гостям стелить можно было. А тот, которому все завидовали, я сама себе вышила. За одну ночь всего, — со значением закончила она.

— Под ноги?! — взвилась Сурхэм, и я поняла, что тут мою дипломатическую миссию нужно заканчивать, а с Тамалык поговорить без ее подруги, а то от их дружбы, скоро искры посыплются, того и гляди соседний дом подожжем.

— А что это там? — вклинилась я.

— Где? — в один голос спросили спорщицы и обернулись в ту сторону, куда я указывала.

— Показалось, — пожала я плечами. — Идем, Сурхэм. — А после снова улыбнулась второй женщине: — Всего хорошего, уважаемая Тамалык. Рада была поговорить с тобой.

Она склонилась ко мне и произнесла громким шепотом:

— Ты одна ко мне заходи, сама всё увидишь и попробуешь.

— Вместе зайдем, — Сурхэм не позволила оставить себя в стороне. — Хочу видеть, как Ашити плеваться от твоего варева станет. Уж хорошей-то еды она уже отведала, теперь черед за…

И я утянула ее, не дав спору разгореться с новой силой, но не забыла кивнуть Тамалык и заговорщицки улыбнуться. Та также заговорщицки прикрыла глаза, отвечая мне. Отлично. Сегодня она расскажет, что пришлая была с ней приветлива и почтительна, скорей всего, добавит какую-нибудь выдумку, но выдумку полезную. Очень хорошо. Идем дальше.

— А галам она на свадьбу надела тот, что я вышивала, еще и нахваливала, — буркнула Сурхэм, и я успокоила ее:

— У тебя чудесные руки. Я тебе верю.

Мир в душе моей спутницы был восстановлен, и мы продолжили наш путь в добром расположении духа. До курзыма у нас больше остановок и разговоров ни с кем не случилось. Похоже, все-таки Сурхэм с Тамалык были и вправду близки, если прислужница Танияра позволила себе прикрикнуть только на нее. На остальных она особо внимания не обращала. Могла горделиво кивнуть, но чтобы грубить, такого она более себе не позволила. Но я всё же попросила ее:

— Если будут похваляться, не мешай. И даже если будут грубить, не спеши вмешаться. Дадим сказаться, что лежит на душе. Я сама отвечу. А ты мне потом расскажешь, кто врал, кто говорил правду.

— А если молчать уже мочи не будет?

— Отойди, но недалеко, — ответила я.

— Ох, — вздохнула Сурхэм, но кивнула. — Если обидят, Танияр меня саулами разорвет.

— Я сильная, выдержу, — заверила я с улыбкой.

Курзым оказался хаосом в полном смысле этого слова. Рядов, которые бы помогали ориентироваться в местоположении необходимого товара, не было. Кто где встал, тот там и торговал. И потому в этой безумной мешанине можно было увидеть сочащиеся кровью свежие куски мяса и расшитые богатым орнаментам платья едва ли не на одном прилавке. Здесь же продавали сладости и разделывали тушки пойманных ночью животных. А подросшая зелень лежала аккуратными кучками рядом с сапожником, тут же правившим обувь.

— Невозможный бардак, — буркнула я себе под нос. — Никакой логики и порядка.

— Что говоришь? — спросила Сурхэм.

— Говорю, что хотела бы посмотреть украшения, но не вижу, где они находятся, — ответила я.

— Так поискать надо, — деловито сообщила прислужница. — Для того на курзым и приходят.

— Чтобы искать? — я в удивлении приподняла брови.

— Чтобы походить, посмотреть, с людьми поговорить, а купить что-то можно между делом, — важно пояснила Сурхэм.

— Как раз то, чем я и хочу заняться, — усмехнулась я.

Однако подумала, что делать всё вышеперечисленное можно и на более упорядоченном рынке, где будут соблюдаться правила торговли. Впрочем, эту мысль я оставила при себе, но пометку для себя сделала, которую надо было внести в список замечаний, который я решила вести по ходу личного знакомства с внутренней жизнью таганов. Для чего — я еще не знала, однако никто не говорил, что однажды это не пригодится.

Украшения обнаружились достаточно быстро, они были разложены на бочках, которые тут же и продавались другим торговцем.

— Можно еще походить, — сказала мне Сурхэм. — Эти не единственные. На курзыме закон — хочешь найти лучше, иди дальше. Первыми становятся те, кто появился последним, им дальних мест уже не хватило.

— Походим, — заверила я и направилась к бочкам. — Милости Отца, добрые люди, — произнесла я с лучезарной улыбкой. — Пусть пошлет он вам удачи в торговле и большой барыш.

— И тебе милости Отца, пришлая, — ответил бочар.

— Все мы пришлые, — пожала я плечами. — В этот мир, в эту жизнь. Но приходя, мы получаем имя. Мое имя — Ашити. Его дала мне моя мать — вещая Ашит. А какое имя дали тебе, уважаемый бочар?

— Микче, — ответил мужчина. — Так назвал меня отец. А кто твой отец, Ашити?

— Белый Дух, — сказала я. — Отец у нас один, Микче.

Он окинул меня высокомерным взглядом, даже открыл рот, чтобы ответить, но я опередила:

— Будь осторожен, Микче, Илгиз уже обернулся в твою сторону.

И бочар рот закрыл, после отвел глаза и проворчал:

— Согласен.

— Тогда ты согласишься и с тем, что раз Отец у нас один, то, выходит, ты мне брат, а я тебе сестра.

— Какая ты мне сестра, пришлая… — начал мужчина, и я покачала головой:

— Ай, Микче, ты уже смотришь в черные глаза Илгиза, а он видит тебя, Микче.

— Ты — пагчи, — вмешался другой мужчина, хозяин украшений. — Кто бы из тагана…

— Сколько же у Илгиза друзей на землях его старшего брата, — я удрученно вздохнула.

— Что ты мелешь, пришлая? — посуровел торговец украшениями. — Поди-ка ты отсюда, пока…

— Что? — полюбопытствовала я. — Нарушишь еще одну заповедь Отца?

— Я знаю заветы Отца…

Подняв руку, я остановила мужчину и отрицательно покачала головой:

— Знал да начал забывать. Я напомню. Белый Дух вылепил первую женщину из снега, и Илсым выносила ее, чтобы дать жизнь. После Он слепил мужчину, и Великая Мать выносила и его. Каждый мужчина и женщина были сотворены Белым Духом и вышли из чрева Праматери.

— Истинно, — важно кивнула какая-то женщина, успевшая подойти к нам. Впрочем, вокруг нас собралось уже не менее человек шести, и все с интересом слушали спор, пока не спеша вмешаться. Им было любопытно узнать, что говорит пришлая, и меня это устраивало.

— Благодарю, уважаемая, — я с улыбкой склонила голову, потом снова перевела взгляд на моих оппонентов. — Выходит, все мы дети одних родителей. Так?

— Мы похожи на Белого Духа, — возразил бочар.

— Ты видел его, Микче? — полюбопытствовала я. — Кому-то он является в виде животного, и никто не может сказать, какой его облик истинный. — Тут люди обозначили возмущение, и я снова подняла руку, призывая к молчанию. — Но разве кто-то сможет возразить, что дети могут быть похожи не только на отца, но и на мать? Кто скажет, какого цвета глаза у Илсым? А какого цвета волосы Нушмала? А кожа Увтына? Он так смугл, что сливается с ночной темнотой.

— Он таков, чтобы не пугать людей, — произнесла та же женщина.

— Верно, — я снова улыбнулась ей. — Только порождения Ужаса могут разглядеть его.

— Зачем ты нам говоришь то, что мы и так знаем? — спросил продавец украшений.

— Затем, что хочу напомнить, о чем вы успели забыть: все Верховные Духи — родня нашему Отцу, хоть и не похожи на него. Он любит их, любит свои создания, всех до единого, а получается, что люди не готовы жить по законам своего создателя. И как только они забывают Его заветы, их находит Илгиз. Он слышит каждое слово отступника. Илсым — Мать всего сущего. Разве же дети одной матери не родные друг другу?

— Твои глаза зелены, — выдвинул мне новое обвинение торговец украшениями.

— У Дурпака глаза тоже зеленые, — я пожала плечами, — но это ведь не мешает тебе сделать ему подношение, прося богатый урожай, верно? — Я осмотрела всех по очереди, а затем спросила у бочара: — Так ответь же мне, Микче, раз мы дети одного Отца и одной Матери, брат ли ты мне?

Бочар некоторое время молчал. Он смотрел себе под ноги и хмурился, но, наконец, поднял на меня взгляд и развел руками:

— Выходит, что брат.

— Милости Отца тебе, мой брат, — прижав ладонь к груди, я с улыбкой склонила голову. — И выходит, что я и не пришлая вовсе, а гость в твоем доме, в Иртэгене. Так разве же гнать меня — не нарушить завет Белого Духа?

— Ой и складно поешь… сестра, — рассмеялся бочар.

— Верно говорит, — кивнула женщина, уже дважды поддержавшая меня. — Она у нас гость, а вы гостя гоните. Нехорошо это.

— Благодарю, добрая женщина, — в третий раз склонила голову.

— Эйшен зови, — сказала она.

— Ашити, — ответила я любезностью на любезность.

Я вновь оглядела людей, столпившихся вокруг нас. Сейчас я не стремилась понять, кто и что думает по поводу моей проповеди, однако улыбка так и не покинула моих губ. А потом я обратилась ко всем разом:

— Скажите мне, добрые люди, у кого в Иртэгене самые красивые украшения? Я бы и здесь присмотрела себе, что придется по сердцу, но раз уж хозяин гонит гостя прочь, то хочу сыскать иного мастера.

Последний, услышав о моих намерениях, встрепенулся, но ничего сказать не успел, потому что заговорила Эйшен.

— У Зинтара, — сказала она. — Ох и знатные у него филямы. А уж браслеты какие… Или вот у Байека. Серьги у него видала, глаз не отвести…

— И чего мелешь?! — возмутился торговец украшениями. — У Зинтара и смотреть-то не на что. Вот у меня филям, так филям. А серьги у Байека такие, что только рыбу на них ловить. — Он поглядел на меня и развел руками над бочками: — Сама гляди, Ашити. Зачем попусту ноги топтать? Я тебе только лучшее покажу. И в цене не обижу. Обидеть гостя — позор, а уж сестру и вовсе грех страшный.

Мы с Сурхэм обменялись быстрыми взглядами, и прислужница хмыкнула, а затем отошла, чтобы не мешать торговцу расхваливать его товар. Я успела увидеть, как от любопытных отделился ягир и растворился в толпе, однако остался где-то поблизости. Охрана свою службу несла исправно.

— Меня Урзалы зовут, — вернул себе мое внимание торговец. — Гляди, Ашити, разве найдешь где-то лучше? Полюбуйся, красота какая. Наденешь, алдар глаз отвести не сможет.

Вот тут я ощутила смущение. Урзалы задел потаенные струны в женской душе, но с непредвиденным чувством я справилась быстро и ответила вежливой улыбкой. После опустила взор на товар и взяла в руки браслет. С интересом осмотрев его, пришла к выводу, что вещь дешевая, простенькая, без изыска, даже грубоватая. И все-таки я надела его на руку, полюбовалась некоторое время и вернула браслет на место. Дальше я присматривалась более придирчиво. Раз уж куплю, то стоило выбрать что-то посимпатичней.

А купить стоило. Уйду без всего, и окажется, что впустую сотрясала воздух. Если Урзалы затаит обиду, то мои слова обернутся против меня. Потрясла пальцем перед носом, теперь пришло время мед лить. И я подцепила большие массивные серьги с затейливым узором.

— Какие чудесные серьги, — сказала я, почти не кривя душой. На вид они и вправду были хороши, но представить, что такая тяжесть окажется вдета в уши, было страшновато.

И соловей с иноземным именем Урзалы пропел:

— Ох и глаз у тебя, сестрица, лучшие выбрала! Как наденешь, краше в сто крат станешь. И сейчас красавица, а в таких-то серьгах сам каан глаз не отведет, — я тихо хмыкнула — комплимент показался мне весьма сомнительным. Однако я понимала, что торговцу надо было сбыть свой товар, а так он, наверное, говорит каждой покупательнице, чтобы подчеркнуть значимость и силу произведенного впечатления. — Было б у каана две жены, тебя ты третьей взял.

— Сил каану, — буркнула я себе под нос. — Могуч тот мужчина, кто может сделать счастливыми трех женщин.

Рядом хохотнул Микче, услышавший мое ворчание. Я осталась невозмутимой. Помолившись Белому Духу о сохранности своих ушей, я вдела серьги и посмотрела на их хозяина:

— Что скажешь, уважаемый Урзалы?

— Красавица! — с преувеличенным восторгом заверил меня мужчина. — И без того красой с солнцем могла поспорить, а с серьгами и вовсе свет его затмила. Эх, не был бы женат, и сам бы позвал прогуляться.

— Ох и сладкий же буртан с уст твоих льется, Урзалы, — рассмеялась я, стараясь особо не шевелить головой из опасений, что при резком движении могу порвать мочки. Серьги были невероятно тяжелы. — А что ты скажешь, Сурхэм?

Прислужница, которой дали разрешение встрять, вышла вперед и важно произнесла:

— Хороши серьги.

— Беру, — я широко улыбнулась и с облегчением избавилась от массивного украшения. — Только к серьгам теперь мне и ожерелье надо.

Уходила я от Урзалы в отличном расположении духа и с украшениями, которые вряд ли когда-нибудь надену из-за их большого веса. Однако в глазах торговца и мастера ювелирных изделий я читала искреннюю симпатию и желание дружить. А всё благодаря заказу на гарнитур, который уважаемый Урзалы обещал для меня сделать. Вечером он должен был прийти за эскизом, а заодно и за задатком, более чем щедрым. И потому за то, что уже купила, я заплатила всего половину стоимости. Сурхэм названной суммой осталась более чем довольна.

— Хорошо сторговалась, Ашити, — резюмировала она, когда мы отошли.

— Я не умею торговаться, — ответила я. — Но умею договариваться.

Вечером, уже лежа в постели, я подвела итоги прошедшего дня и нашла их весьма недурными. Во-первых, я сделала четыре заказа: на украшения, на одежду, на обувь и на мебель. У меня было всё стараниями Танияра, но так я сошлась с четырьмя жителями Иртэгена и получила предложения еще от десяти мастеров, каждому из которых пообещала почтить его дома своим вниманием. То есть меня уже ждали в гости. И не только они.

А во-вторых, я узнала, что с предубеждением ко мне относятся далеко не все. Это стало приятным открытием. Случилось оно, когда я остановилась рядом с кузней. Не ради дела или любопытства, просто там стояла лавка, а мои ноги к тому моменту уже просили пощады, и я присела. Помощник кузнеца моего соседства не одобрил. Он подступил к нам с Сурхэм и, глядя мимо, буркнул, что нам надо уйти, потому что лавка нужна для работы.

— Не ври, — строго сказала ему прислужница. — Что кузнец на лавке ковать станет?

— Что надо, то и будет, — едко ответил младший кузнец. — Ступайте отсюда.

Я заметила, как из толпы неприметной тенью скользнул ягир. Он смотрел на неприветливого мужчину, но пока не вмешивался. Может быть, так приказал Танияр, а может, воин уверился, что я и сама могу справиться, и спешить на выручку не стоит, но с места он не сдвинулся, оставшись сторонней тенью.

— Уходи, Сурхэм, — произнес младший кузнец уже с ноткой раздражения. — Нечего пришлую тут привечать, ей не место среди детей Белого Духа.

Я протяжно вздохнула, однако приготовилась повторить уже набившую оскомину поучительную речь. Но только я открыла рот, как на плечо недружелюбному мужчине легла огромная ладонь. Я подняла взгляд на того, кто стоял за спиной младшего кузнеца и, приоткрыв рот, едва не протянула: «Ого-о». Это был гигант, огромный широкоплечий мужчина с выбритой головой, кроме пряди на макушке, заплетенной в косу и прижатой к затылку кожаным ремешком.

— Что пристал к женщинам, Ярдым? — неожиданно мягким приятным голосом произнес великан.

— Так люди же скажут, Тимер…

— Дураков не слушаю, и ты не станешь, — ответил главный кузнец. — Алдар ее в свой дом пригласил, а он дурного человека к себе не подпустит. Я не хочу из-за твоей глупости с ним ссориться. Эта женщина — наша гостья, и Отец покарает каждого, кто забудет о почтении к гостю.

— А еще она дочь вещей Ашит, — как бы между прочим добавила Сурхэм. — Обидишь дочь, Ярдым, забудь о помощи матери. Шаман волен отказать тому, кто не почитает заветов Белого Духа. Но ты слушай Илгизовых прислужников, слушай. Когда придет час, к ним пойдешь, а не к Ашит.

— Так я же… — вдруг растерялся младший кузнец. — Не со зла же. Не подумал просто…

— А ты думай, Ярдым, — велел Тимер. — Голова нам Отцом дана не только для того, чтобы языком молоть. — А после обратился к нам: — Отдыхайте, добрые женщины. Может, воды хотите? День нынче жаркий.

— Было бы хорошо, пить хочется, — улыбнулась я, и ягир вновь исчез из поля зрения, его помощь вновь не потребовалась.

Таких, как Тимер, оказалось не так уж и мало. С нами здоровались, торговцы были приветливы, и ближе к моменту, когда мы покинули курзым, две женщины остановились поговорить. Впрочем, больше это относилось к Сурхэм, но и ко мне обратились. Спросили, нравится ли мне в Иртэгене? Я заверила, что Иртэген прекрасен и люди в нем живут хорошие. Так что первый день без Танияра я провела плодотворно и была удовлетворена его итогами.

На второй день я навестила кое-кого из тех, кто звал меня в гости. Сурхэм, разумеется, была со мной, она стала моей компаньонкой. Только к Тамалык я пошла без нее. Прислужница поворчала, но согласилась. Что до ее подруги, то та встретила меня с улыбкой, усадила за стол и развлекла сплетнями, по большей части о Сурхэм. Из всего, что она мне рассказала, я сделала вывод, что подруги они заклятые, и соперничают друг с другом столько, сколько себя помнят, но разойтись и прекратить общаться не могут, потому что обе получают от своих споров и ругани удовольствие. В общем, мешаться в их отношения я не собиралась, только качала головой и охала, чтобы порадовать хозяйку. И ушла от нее с приготовленным угощением без всякой оплаты, как и положено гостю. Кстати, прислужница Танияра готовила и вправду вкусней, но и Тамалык была весьма неплохой кухаркой.

Второй визит был к вышивальщице, работу которой я искренне похвалила еще на курзыме. Там же выразила желание посмотреть и на другие ее вышивки. От нее я ушла с новой рубахой и платьем. Оно было простым, но тонкость вышивки меня восхитила. Я не просила, хоть и могла бы воспользоваться этим правом, как гость. Ихсэн сама мне вручила вещи, заметив, с каким восторгом я их рассматриваю. Я смутилась и хотела было отказаться, но вспомнила слова матери, когда не хотела надевать украшения, приготовленные Танияром. Обижать мастерицу и хозяйку, решившую одарить гостя, я не собиралась, и потому сердечно поблагодарила за щедрость.

— Замуж соберешься, Ашити, я тебе самый лучший во всем тагане галам вышью, — пообещала Ихсэн.

Кстати, галам — это покров, который надевают на голову невесты. Его вышивают подруги или родственницы невесты, но не она сама. Так что Тамалык нагло врала про то, что сама себе галам за ночь вышила, впрочем, прихвастнуть она любила больше своей подруги, это я поняла из общения с обеими. Сурхэм мне столько сплетен о Тамалык не рассказывала, да и не похвалялась в нашем общении. Однако главное во всем этом было то, что Ихсэн предложила мне дружбу. Ее обещание вышить мне свадебный покров было именно предложением дружбы, потому что чужие люди к галаму не притрагивались. И в ответ на этот важный для меня шаг, я решила порыться в моей дырявой памяти и выудить хоть что-то о рукоделии и поделиться секретом из родных мест, если, конечно, такой найдется.

— Завтра есть будешь дома, — строго велела Сурхэм вечером. — Для кого я готовлю? Хотя бы вечером.

— Хорошо, — пообещала я с широкой улыбкой.

И вот наступил третий день сближения с иртэгенцами и третий день без моего воина, по которому я успела соскучиться… безумно.

Глава 13

— Ветер… Ветер…

— Мьяв, — саул жалобно мяукнул и перебежал к следующему дереву, пытаясь найти меня.

— Ветер!

Я отступила за густую поросль и оттуда следила за моим скакуном.

Он продолжал искать меня, и, кажется, уже не на шутку встревожился. Саул втягивал носом воздух, снова метался от дерева к дереву и никак не мог меня отыскать. А всё благодаря подарку очередного нового знакомца — травника Самлека, мужчины лет тридцати с умными глазами. С ним мы сошлись благодаря знаниям, которые мне передала моя названная мать, в беседе о травах. Еще в первый день на курзыме. Было приятно показать эти свои знания, тем самым выказав уважение шаманке. Все-таки ее уроки не прошли понапрасну. И Самлек пригласил меня навестить его дом и поговорить о сборах, что я и сделала.

Мама не говорила, что знания, которые она передает мне, тайные, так что я поделилась кое-чем с травником, а он со мной своими маленькими секретами. А потом подарил пузырек с выжимкой, которая отбивала запах.

— В лесу айлым — лучший помощник. Мы не охотники и не воины, Ашити, — говорил Самлек. — Для зверя мы легкая добыча. Пока в землю смотришь, он на твою спину облизывается. Так вот айлым запах отобьет, и для зверья, ты будто невидимка. Видят тебя, а дичь в тебе не чувствуют, мимо проходят. Бери, Ашити, глядишь, пригодится.

— А саул? — задумчиво спросила я. — Что будет, если он не ощутит запаха своего седока?

— Переживать будет, — ответил травник. — Но саул голос узнает, лицо, вес всадника на своей спине. Этим успокоится.

— Спасибо, — поблагодарила я и решила испытать снадобье.

Ягир, сопровождавший меня молчаливой тенью, со стороны смотрел с укоризной на мои игры. Он не вмешивался, но явно не одобрял моих опытов. Впрочем, я не собиралась затягивать измывательство над Ветром и вскоре вышла из-за кустов и распахнула объятья:

— Я здесь, Ветер! Иди ко мне мой дорогой мальчик.

Он обернулся на голос, снова потянул носом, и я опять позвала:

— Ветер.

И саул бросился к своей вероломной всаднице. Он подбежал, обнюхал меня и фыркнул, не понимая, в чем дело. А я обхватила его за шею и, прижавшись к скакуну, заворковала:

— Прости меня, мой дорогой. Испугался? Думал, я тебе бросила? Глупость какая, милый, я никогда не оставлю тебя. Ветерок мой ласковый.

Саул подергивал ушами, слушая знакомый голос. Он затих, чувствуя мое тепло и ласковое поглаживание, и, кажется, все-таки успокоился. Взяв его за голову, я заглянула в глаза Ветра и заверила:

— Я больше так не буду делать. Клянусь тебе.

— Мьяу-у, — протянул саул, то ли жалуясь, то ли выговаривая.

— Никогда-никогда, — пообещала я. — Побегаем?

Ягир подошел ближе. Обернувшись к нему, я широко улыбнулась:

— Твой Гереш ни за что не обгонит Ветра.

— Гереш быстрей Ветра, — спокойно возразил воин.

— Быстрей Ветра никого нет, — отмахнулась я.

— Гереш, — ответил ягир, и я заметила, как в невозмутимом взоре мелькнул огонек азарта. Он уже принял мою игру.

— Не-а, — я мотнула головой.

— Пустые слова, что парус без ветра, — сказал ягир.

— Так ты хочешь сказать, что я болтаю попусту? — я сурово свела брови.

— Язык мелет, лодка стоит, — закончил свое изречение воин.

— В седло! — воскликнула я, и мужчина все-таки улыбнулся. Покровительственно. — Я ждать не буду, Юглус, — надменно закончила я.

Он хмыкнул, затем свистнул, подзывая своего саула, и, рисуясь, легко взлетел в седло. Я последовала его примеру, правда, не так быстро и красиво.

— До холмов, — сказала я.

— И обратно, — ответил воин. Я согласно кивнула, и ягир свистнул.

Гереш сорвался с места, и у меня расширились глаза от возмущения.

— Вперед! — гаркнула я. Ветер бросился вдогонку, а я проворчала на родном языке: — Каков негодяй. Этак он нам навстречу попадется, пока мы к холмам бежим. Хэй-хэй-хэй!

Ветер поднажал. Мы с Танияром устраивали скачки, только тогда всё было честно… почти. Забег мы начали одновременно, а потом алдар придержал Тэйле, и мы с Ветром выиграли. Я пару минут дулась на него за поддавки, а потом простила, понимая, что саул Танияр мощней, старше и опытней моего Ветра. Он уже развился полностью, а мой мальчик всё еще продолжал взрослеть и полную мощь покажет только через пару лет. Это мне объяснил мой воин, когда еще знакомил с особенностями саулов.

Однако это не означало, что мы собирались прощать Юглуса и Гереша за их бесчестный поступок. Я приподнялась в стременах, следуя памяти своего тела, и Ветер наддал еще. Мы выскочили из редколесья и теперь мчались по лугу. Впереди маячил круп нашего противника, но расстояние заметно сократилось.

— Лети, Ветер! — выкрикнула я.

Он и летел. Скорость была невероятной. Кажется, мой саул еще никогда так быстро не гнал. Уже недалеко от холма голова Ветра поравнялась с крупом Гереша, а потом… потом он цапнул противника за упитанный зад. Гереш от неожиданности шарахнулся в сторону, и Ветер рванул вперед под мой веселый хохот. Мы были отомщены!

Впрочем, Гереш быстро поравнялся с Ветром, и от холма они помчались одновременно. Саул ягира рявкнул на моего, но Ветер остался выше угроз и оскорблений. Он снова прибавил, кажется, теперь стараясь сбежать от Гереша. Меня это устраивало, и мы, продолжили спасать зад моего саула от мести чужого скакуна.

В лесу они бежали параллельно, а на луг первым вновь выбежал Гереш, правда, опередив Ветра всего на треть корпуса. Разгоряченные скачками, мы с Юглусом прогнали саулов почти до стен Иртэгена, откуда за нами наблюдали ягиры, стоявшие на смотровых вышках.

— Гереш быстрей! — остановив своего скакуна, воскликнул воин, всё еще пребывая в пылу скачки.

— Ты пытался выиграть обманом! — воскликнула я возмущенно в ответ.

— Ветер укусил Гереша!

— Догнал и укусил, — спешившись, назидательно ответила я.

— Но от холма Гереш всё равно был первым, — возразил Юглус, спешившись следом.

— Ненамного, — отмахнулась я. — Ветер быстрый.

— И хитрый, — усмехнулся ягир.

— Умный, — поправила я.

— Мьяу! — взвизгнул Ветер и отскочил в сторону.

Со стен послышался смех. Я порывисто обернулась и увидела, как мстительный Гереш, отдернув голову от крупа моего саула, застыл за спиной своего хозяина, губы последнего растянула широкая ухмылка.

— Обидели ребенка и радуются, — укоризненно покачав головой, я обняла Ветра и шепнула ему: — Больно укусил? Гадкий Гереш. А ты всё равно самый быстрый.

— Мьяв, — согласился со мной Ветер, и переубедить нас в обратном не удалось бы даже Белому Духу.

Гереш доверчиво опустил голову на плечо Юглусу, и тот потрепал своего скакуна. Я невольно улыбнулась, глядя на эту умиротворяющую картину, после поглядела на ворота и произнесла с толикой сожаления:

— Надо возвращаться. Хочу сегодня навестить резчика Шелека.

Ягир пристроился рядом, и мы неспешно побрели к Иртэгену, саулы последовали за нами. Воин некоторое время молчал, но после, явно решившись, спросил:

— Зачем тебе это, Ашити? Танияр даст тебе всё, что пожелаешь, только попроси.

— Я знаю, Юглус, — кивнула я. — Дело не в том, что мне что-то не нравится в одежде, или я желаю что-то менять в доме Танияра. Не гостю переделывать дом хозяина. Но я хочу стать для вас своей. И не хочу, чтобы из-за меня менялось отношение к Танияру.

— Алдар не видит червей под копытами своего саула, — с пренебрежением ответил ягир. — Ягтыгуру их возня в грязи безразлична.

— Нельзя пренебрегать червями, — ответила я. — Они могут пожрать плоть заживо.

— Ты хочешь стать своей для червей?

— Я хочу, чтобы они не размножались, Юглус, и тогда Танияр сможет и дальше не смотреть под копыта своего Тэйле.

— Ты защищаешь его, — уверенно произнес ягир.

— Я хочу ему помочь, — пояснила я.

— Я услышал тебя, Ашити, — кивнул ягир и добавил уже, кажется, не обращаясь ко мне: — Белый Дух не ошибается.

Повернувшись к нему, я ответила заинтересованным взглядом, но Юглус больше не заговаривал, став прежней молчаливой тенью рядом со мной. Мы вели саулов по улицам Иртэгена, и я улыбалась встречным. С кем-то здоровалась и желала милости Отца, с Ихсэн остановилась, чтобы перекинуться парой слов, и договорилась снова встретиться. Помахала рукой Тамалык, раскланялась с кузнецом Тимером, шедшим из своей кузни. Улыбнулась Эйшен и снова остановилась, потому что ей захотелось поговорить со мной. К нам подошла еще незнакомая мне женщина с девочкой-подростком. Они оказались женой и старшей дочерью ювелира Урзалы. А неподалеку от ашруза увидела бочара Микче, который вез на повозке несколько новых поилок для саулов. И, оставив Ветра в его стойле, на пути к дому Танияра остановилась, чтобы поболтать и посмеяться над шутками двух мужчин, имени которых не знала, но лица их мне показались знакомыми.

— На курзыме были, — потом подсказал мне Юглус.

— Ах, вот оно что, — хмыкнула я. — Неплохой урожай за два дня, что скажешь?

— Хороший, — ответил ягир.

— Будет еще больше, — заверила я.

— Илленкун, видать, за тобой ходит, — усмехнулся воин, — раз люди к тебе, будто к солнышку тянутся.

Напрягши память, я вспомнила духа, о котором говорил Юглус. Он относился к младшему пантеону, тоже сын Илсым. Илленкун был весельчак и балагур. Его часто поминали в хмельной компании, полагая, что если он сидит за столом, то беседа будет легкой и веселой, дух не позволит разгореться ссоре, и уж тем более драке. Я не была уверена, что этот дар младшего божества может относиться ко мне в полной мере, но все-таки улыбнулась в ответ и, поблагодарив, прижала ладонь к груди.

— Ашити.

Я обернулась, и мои брови поползли в изумлении вверх. Мы как раз проходили мимо каанского подворья, и услышать свое имя с этой стороны было неожиданно. Не сейчас. Я ожидала внимание к своей персоне, когда сумею завоевать внимание большой части Иртэгена и, желательно, жителей в других поселениях тагана, куда собиралась наведаться, когда представится повод. Но, похоже, мое сближение с людьми насторожило обитателей дома Архама уже сейчас. На меня смотрела сама мать каана.

— Милости Отца, Селек, — с приветливой улыбкой произнесла я.

— И тебе его милости, Ашити, — с не менее приветливой улыбкой ответила женщина. Она приблизилась к нам с Юглусом, мазнула по ягиру взглядом и остановила его на мне. — Что же это ты, Ашити, по простым домам ходишь, а дом каана будто не замечаешь? Или не годны мы дочери шаманки?

— Ну что ты, уважаемая Селек, — я укоризненно покачала головой. — Как же я без приглашения приду? Люди меня к себе зовут, вот я и иду к ним. Позови, и на твоем пороге появлюсь.

— Вот и зову, — Селек приложила ладонь к груди и склонила голову: — Окажи милость, Ашити, зайди в наш дом, отдохни, поговори с нами, возьми, что пожелаешь.

— И простой улыбке и доброму слову рада буду, — сказала я, отвесив ответный поклон. — Сменю одежду и приду.

— Приходи, Ашити, — сладко пропела мать каана.

— Приду, Селек, — не менее сладко пропела я в ответ.

Мы с воином прошли дальше, и он негромко произнес:

— Дурная это женщина. Ничего хорошего от нее не жди.

— Я знаю, Юглус, — кивнула я. — Знаю, но пойду. Так надо.

— Не надо, — воин заступил мне дорогу. — Она опасна. Если Селек зло затаит, Архам исполнит. Он — слуга своей матери, ее головой думает, ее словами говорит.

— Хм… — Я обошла ягира, задумчиво глядя себе под ноги, после обернулась и кивнула на дом Танияра: — Я тебя услышала, Юглус. Идем.

Уже у ворот подворья алдара я поманила воина за собой. В его глазах на миг мелькнуло удивление, но задавать вопросов он не стал. Послушно вошел следом во двор, а там и в дом, где я провела ягира в столовую, больше было некуда. Мне подумалось, что недурно было бы устроить кабинет… Однако эту мысль я откинула. Будет у меня свой дом, и устрою, а сейчас я в гостях. Но это всё было малозначимым, меня интересовало другое.

— Голоден ли ты, Юглус? — спросила я, примерив на себя роль хозяйки дома в отсутствие настоящего хозяина. — Быть может, желаешь выпить воды или настоя?

— Зачем позвала? — игнорируя мою вежливость, спросил ягир.

— Ты знал их детьми? Танияра и Архама.

— Учеником был тогда, — кивнул воин. — При мне и сыновей Вазама обучали.

— Расскажи, — попросила я. — Какими они были? Как относились друг к другу? Всегда ли была промеж них вражда?

Юглус, уже не скрывая удивления, приподнял брови.

— Зачем спрашиваешь? — спросил он с любопытством.

— Ты сказал, что Архам головой матери думает, — пояснила я. — Я хочу понять, что думает сам Архам. Расскажи мне о братьях. Не думай о том, что происходит сейчас, вспомни, как было тогда. Мне это нужно.

— Зачем?

— Чтобы понимать тех людей, в дом которых я вскоре войду.

— Они враги Танияра — это всё, что нужно знать про Селек и ее сына, — отчеканил Юглус.

Я с минуту смотрела на него, а потом с моего языка сорвалось:

— Завоевав доверие врага, можно выиграть войну, не потеряв ни одного воина. И когда противник будет захлебываться собственной кровью, ты отпразднуешь победу, глядя на его агонию.

И замолчала, потрясенная собственной речью, потому что это было воспоминанием. Перед внутренним взором вдруг появилось жуткое лицо, изуродованное шрамами. Оно не было живым, всего лишь портретом, но, кажется, я знала каждую его черту столь хорошо, словно когда-то долго и пристально изучала его…

— Кто это сказал, Ашити? — спросил Юглус, и я прошептала:

— Граф Октор Виннер.

— Мудрый человек этот Гарыф Актынер, — неспешно и важно кивнул ягир. — Хитрый.

— Да, — растерянно произнесла я и мотнула головой.

Потом я непременно попытаюсь вспомнить, кто этот человек, и почему мне так хорошо знакомо его лицо, а сейчас меня интересовали совсем другие люди.

— Расскажи мне о братьях, когда они только пришли к ягирам, — снова попросила я. — Как росли, как учились. Как было тогда. Расскажи обо всем, что видел сам.

— Хорошо, — ответил Юглус и замолчал на некоторое время, вспоминая.

Я не мешала. Отошла к окну и встала там, все-таки думая о графе Винере. Кем он был? Имел ли какое-то значение в моей жизни? Почему я запомнила его слова?..

— Великий воин, — прошептала я то, что пришло на ум ответом на невысказанные вопросы. — Ягтыгур моей земли…

— Мне было десять лет, когда каан привел сыновей, — услышала я и, полуобернувшись, спросила:

— Вазам относился к ним одинаково? Не выделял кого-то одного?

— Они были его сыновьями, каан гордился обоими, — ответил Юглус. — Вазам ждал их рождения несколько лет.

— Но я слышала, что Танияр была первым во всем, и отец превозносил его успехи, — заметила я.

— Это было потом, — произнес ягир, — а поначалу различий не было. Ты ведь хотела знать об их детстве.

— Да, прости, — я вернулась к столу, устроилась напротив и попросила: — Продолжай, я больше не стану перебивать.

— Хорошо. — Впрочем, раздражения в его голосе я не услышала, да и поза осталась расслабленной. Мой допрос никак не сказался на расположении духа моего собеседника. — Вазам привел сыновей, когда с их рождения миновало пять зим. Каан оставлял их наставникам и уходил. Танияр и Архам долгое время держались друг друга. Они разговаривали с нами, но всегда были вместе. Ни один, ни второй не искали чужой дружбы.

— Выходит, они были дружны?

— Да. Помогали друг другу. Помню, случай был. Братья ушли к реке, купались. Семь или восемь зим им миновало, точно уже не скажу. Танияра в воде ошу укусил. — Ошу — это что-то вроде лягушки, только не прыгает, а ползает, и зубы у него острые, и яд имеется. Ашит мне говорила, что его яд за день убивает. Когда ошу укусил, надо спешить к знахарю, если сам не знаешь, какую траву заварить. Я знала… — Архам брата на себе принес. На берегу никого не было, а Танияр сознание потерял, вот и тащил его брат. Еще до ворот не дошел, начал на помощь звать. Ягиры со стен прибежали, забрали мальчишку и к знахарю унесли, и Архам за ними. На подворье не пошел, возле брата сидел, пока тот не очнулся. И потом тоже. Вместе домой ушли.

— Надо же, — буркнула я себе под нос.

Наверное, тогда Селек была зла на сына. Если бы не его забота, Танияр исчез еще тогда с пути каанши и ее отпрыска.

— А был другой случай, — продолжал Юглус. — Через год после укуса ошу. Глупые мальчишки в лес пошли, хотели, чтобы отец ими гордился. Решили зверя забить. Хорошо, хоть ума хватило выбрать дичь помельче. На тэша охотились. И придумали же, — ягир усмехнулся: — Танияр придумал. Он стал приманкой для тэша, Архам же должен был помочь убить зверя. Только пошло у них всё не так, как придумали. Младший каанчи на дерево полез, хотел оттуда прямо на зверя спрыгнуть, когда Танияр его приведет.

— И что произошло? — подавшись вперед, спросила я.

— Да упал Архам с дерева, — усмехнулся Юглус. — Слишком много дергался, высматривая брата. Хорошо, сидел не высоко, да упал на кусты, только расцарапался весь. Но кровь была, а на кровь рырх пришел. А тут и старший каанчи подоспел. Смотрит, младший к дереву прижался, а перед ним рырх стоит, скалится. Танияр камень в руке держал, чтобы в голову тэша бросить, а кинул в рырха. Попал. А потом нож свой схватил и с криками на зверя побежал. Не зима была, потому рырх отстал. Летом им пищи хватает, так что людей особо не трогают. А тут запах крови привлек.

— И как же они выбрались?

— Братья спина к спине прижались. Архам глазами был, он вперед смотрел, а Танияр пятился, за рырхом следил. Но зверь за ними не пошел, тэша учуял, вот на нем зло и сорвал. Когда он на тэша кинулся, мальчишки побежали. Рассказывать про свою охоту не хотели, без зверя же пришли. Сначала говорили только, что Архам с дерева упал, да только рырх его прихватить за ногу успел. Вазам заставил во всем признаться, так и узнали.

— Когда же всё изменилось? — спросила я.

— Когда не стало Эйшен — матери Танияра, — ответил ягир. — Вот тогда Вазам стал больше времени проводить со старшим каанчи. После того, как каан отвез Селек в Каменный лес, а потом перестал ее замечать, но часто звал к себе Танияра, Архам начал сторониться брата. Когда Танияра ранили во время обучения, младший каанчи стоял и смотрел, как брат истекает кровью, но даже не присел с ним рядом. И когда Танияр ушел за диким саулом и вернулся с ним, Архам стоял с каменным лицом и не склонил головы вместе с остальными воинами и кааном. Посмотрел, потом развернулся и ушел.

— Как он отнесся к тому, что его выбрали кааном в обход старшего брата?

Ягир пожал плечами, потом потер подбородок, кажется, стараясь беспристрастно оценить поведение Архама, а после произнес:

— Никак. Не радовался, и не огорчался. Совсем никак. Знал, видать, что его выберут. Его будто и не было там. Стоял столбом, ни на кого не глядел, молчал. Селек скалилась, нос задирала — мать каана. Ее родня была довольна. А Архам просто склонился перед старейшиной, когда тот ему челык надевал, да поклялся беречь таган и его жителей. А потом провозгласил имя алдара. Но тут мы уже воспротивились. Мы видели кааном только старшего каанчи, и раз так случилось, то назвали своим алдаром. Его слушаем, ему кланяемся, а больше ни перед кем спины не согнем.

Я немного помолчала, обдумывая слова воина. Судя по реакции Архама, он просто принял решение матери. Не противился, потому что испытывал к брату неприязнь, которая, похоже, родилась из ревности к вниманию отца… Хотя может есть и что-то еще. Надо будет спросить Танияра, когда он вернется. Ягиру известно многое, но не всё. Что-то скрыто от взоров воинов. Да, надо будет поговорить с алдаром, так будет проще разобраться в истинной природе охлаждения между братьями, потому что Селек должна была вкладывать сыну в голову свои мысли и до этого момента. Но почему-то раскол произошел только после смерти Эйшен… Может, и вправду это только ревность и обида, когда каан начал предпочитать одного сына другому. Тогда это объясняет, почему Архам не противился козням своей матери, попросту так мстил брату за невнимание отца. Занял чужое место, а теперь хочет совсем избавиться от соперника. И все-таки они были дружны…

— А какие сейчас отношения между братьями? — я нарушила молчание. — Я знаю, что каан старается держать брата подальше от тагана и людей, и что рад совсем избавиться от него. Но я хочу знать, как они разговаривают. Что происходит между ними?

Юглус снова задумался. Я смотрела на него, и вдруг поймала себя на мысли, что мне нравится этот воин. Нет, он мне нравился и до этого, они все мне нравились своим спокойствием, уравновешенностью и верностью принципам. Однако сейчас я видела, как Юглус думает. Не спешит отмахнуться, вывалив на меня привычное отношение к каану и его семейству, но пытается найти то, что до этого момента оставлял без внимания.

— Они… — произнес ягир и снова замолчал. Он нахмурился и потер лоб, продолжая анализировать: — Они держат обиду, — наконец, заговорил Юглус. — Разговаривают, как чужие. Архам всегда смотрит мимо Танияра, даже когда говорит с ним. Танияр взор не отводит, я однажды видел, как алдар усмехнулся, глядя на спину каана.

— Издевка?

— Нет, — воин поглядел на меня. — Горько. А еще Танияр бывает зол на брата, если тот велит нам сделать что-то неразумное, вроде того похода зимой к кийрамам. Но никогда вслух не скажет. Только по лицу видно, оно у алдара сразу каменеет.

— Однако приказ выполняет… — сказала я больше самой себе.

— Танияр дал клятву, он своим словам верен. Правда… — я посмотрела на Юглуса, и он продолжил: — Было как-то. Я сам не видел, Бахир рассказывал. Он тогда в доме каана стоял на страже, потому слышал.

— И что же он слышал?

— Как Танияр брату отказал в повиновении. Архам очередную глупость придумал, хотел отправить нас к горам, чтобы с илгизитами сразились во славу Белого Духа. Вот тогда алдар и ответил, что каан первым должен показать свою верность Отцу. Говорит, если возьмешь ленген, тогда и мои ягиры за тобой последуют. И, говорит, родню свою прихвати, уж больно они громко кричат о своей вере, пусть на деле докажут. А то, что ягиры Отца почитают, тот и так знает.

— А Архам?

— Архам сказал, что алдар не указывать должен, а исполнять то, что ему его каан велит. Танияр ему на это ответил, мол, когда каан велит, тогда и исполним, а выдумки своей матери пусть сам исполняет. Не каанше, говорит, служим, не ей клятву давали, не для нее на верную смерть пойдем. И раз брат всё еще головой женщины думает, то и сам не стал мужчиной. Архам разозлился, говорит, что готов прямо сейчас показать, кто из них мужчина. Крикнул Бахиру, чтобы тот Танияру свой ленген отдал, и алдар ответит своему каану за оскорбление.

— И что же? — я вновь подалась вперед.

— Танияр у Бахира ленген забрал и к ногам брата кинул. Говорит, перерос я детские забавы. Ты, говорит, мой каан, тебе мой ленген принадлежит. Бери его, сказал, и веди к илгизитам. Там и покажешь, что мужчина. После этого каан ушел. Алдар Бахиру ленген вернул и тоже ушел. Больше про илгизитов разговоров не было.

Илгизитами называли тех, кто жил в горах и поклонялся Илгизу. Ашит почти ничего про них не рассказывала, кроме того, что они враги таганов и других детей Белого Духа. Это было и понятно, потому что Илгиз был врагом своего старшего брата, и значит, те, кто служил ему, исповедовал те же идеи. Потому отправить горстку ягиров во главе с алдаром в стан этого врага и вправду было убийством и ничем больше. Танияр, выходит, не допустил бессмысленного кровопролития, еще и ударил по самолюбию брата. Еще одна обида в копилку Архама. И за всем этим стоит Селек…

— Ашити, — позвал Юглус, я ответила ему внимательным взглядом: — Не ходи к каану. Селек опасна, а Архам ей послушен. Она и невестками своими управляет. Все у нее в кулаке.

Я улыбнулась и накрыла ладонью руку ягира, лежавшую на поверхности стола.

— Спасибо, Юглус, — сказала я. — Но сейчас она не станет ничего делать. Селек хочет посмотреть на меня. Ей нужно понять, на что я способна. Я хочу того же — понаблюдать за ней. Эта встреча должна была произойти. Пока я сидела под боком Танияра, и люди слушали злые языки — Селек была всем довольна, потому что глупцы и предатели потянулись к Архаму. Но вот я вышла из дома, и меня начали принимать, звать в гости. Люди рассказывают друг другу, что я говорила, как себя вела, и это превращается в новый взгляд, другое мнение. И оно тревожит Селек. — Усмехнувшись, я откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди: — Я знала, что она еще захочет сойтись со мной, но не ожидала, что так быстро. И потому скажу, что эта женщина умней, чем я думала. И осторожней. Однако пока она не сделает решительного шага. Только посмотрит, послушает, попытается подружиться и, возможно, переманить на свою сторону. Кстати, — я подалась вперед: — Как Танияр повел себя, когда узнал, что его невеста стала женой каана, пока его не было в тагане? И почему девушка предала его?

Вот тут уже было больше женского любопытства. Жена Архама не могла иметь особого веса, пока жива Селек, раз уж каан слушался своей матери. И теперь, задав эти вопросы, я замерла в ожидании ответа и страшилась услышать то, что мне не понравится.

— Она не была невестой Танияра, — ответил Юглус. — Да, алдар выделял ее среди других, привозил ей подарки из других таганов. Они гуляли вместе, у летнего костра выбирали друг друга, но тархам Танияр не подносил. Все говорили, что быть им женой и мужем, но сам он не спешил. А когда мы вернулись и узнали, что Хасиль уже вошла в дом каана, алдар только и сказал: «Значит, не зря я сомневался. Белый Дух не позволил сделать ошибку. Хвала Отцу».

И у меня отлегло от сердца. Значит, не был увлечен девушкой всерьез и не страдал все эти годы, которые прошли с момента свадьбы Архама и Хасиль. Да, хвала Белому Духу. Невольную улыбку я поспешила спрятать и произнесла:

— Значит, эта свадьба не стала ударом для Танияра.

— Не знаю, — Юглус пожал плечами, — он своих чувств не показывает. Только по делам понять можно, что в голове держит. Тогда ничем себя не выдал. А вот зимой, когда от вещей вернулся, так совсем переменился. Сам не свой ходил, — я бросила быстрый взгляд на ягира и увидела лукавую улыбку: — Говоришь с ним, а он вроде и кивает, а сам мыслями в снежной пустоши бродит. Попробуй докричись. И всё лета ждал. А пока ждал, по таганам ездил, даже у пагчи несколько дней гостил. Не оружие с собой взял, когда к ним поехал, а дары. А напоследок в Курменай поехал, оттуда довольный вернулся. И что к дикарям, что в предгорный таган никого с собой не взял. Везде один побывал. Мы всякое думали, даже что из Мрака смертного не в своем уме вернулся. Потом смотрим, да нет, наш алдар, только что-то в голове держит, да иногда вдруг про зелень летнюю говорит.

— Про летнюю зелень?

— Про нее, — кивнул ягир. — Говорит, зима какая долгая, никак не закончится. Мы ему отвечаем — где ж долгая? Обычная. Немного до конца осталось. А он: «Скорей бы уж. Соскучился я по летней зелени». Хочу, говорит, снова ее увидеть. И в голосе такое… то ли мечтает, то ли печалится. Мы подумали — может, цена какая за спасение ему назначена. Сейчас шаманка его вернула, но срок назначила, и уйдет он скоро, совсем уйдет. Стали спрашивать, а Танияр на нас смотрит, будто это мы умом повредились. Сказал, если судьба, всё сами увидите. Вот и увидели, — глаза воина снова сверкнули лукавством, — когда алдар к шаманке с дарами собрался и велел нам поддакивать, что бы ни сказал.

— Ягиры по таганам про женщин пропавших узнавали, — напомнила я.

— Мало ли для чего это надо, — пожал плечами Юглус. — Может, Архам приказал искать, а может, вещей что Танияр обещал. Никто не станет спрашивать — зачем. Так вот, к чему я это всё говорил. В тот раз, когда Хасиль к каану ушла, ничего такого не было. Если и тронуло его предательство, то душу не задело. А вот летняя зелень из головы не шла. И перед тем, как уехать, приказал сберечь. А ты к рырхам в логово собралась. Не надо.

— Надо, — твердо ответила я. — К тому же в доме Архама тоже ягиры стоят. Я под защитой. А если дурное сделают, то мама узнает. Она зла своей дочери не допустит. Я должна туда пойти, Юглус. Это не любопытство и не желание с ними подружиться — это дипломатия. Дипломатия — неотъемлемая часть политики, а верно построенная полтика приведет нас к успеху.

— Что? — не понял меня ягир. — Что за слова ты говоришь, Ашити?

— Как-нибудь объясню, — отмахнулась я, досадуя на себя за неосторожность. — Сейчас мне нужно переодеться и сдержать обещание. Если всё выйдет удачно, то мы лишим рырхов зубов, и Танияр сможет дышать полной грудью, не опасаясь оказаться в новой ловушке.

Ягир с минуту смотрел на меня, после усмехнулся и спросил:

— Откуда же ты пришла, Ашити?

— Из священных земель, — ответила я с улыбкой.

— Белый Дух знает, что делает, — произнес воин и улыбнулся в ответ.

Когда он ушел, я еще некоторое время сидела за столом, продолжая обдумывать услышанное. И чем дольше думала, тем сильней мне казалось, что Архам в глубине души, скорей всего, не враг брату. Ашит права — он слаб, и потому подавлен волей матери и обращен в ее веру. На Танияра он обижен, и не может простить ему того, что старший сын стал отцу ближе младшего. И пусть виной тому мать каана, но легче винить более удачливого соперника, чем мать. Тем более она заполнила собой освободившееся пространство и стала для Архама всем. Похоже, он и сейчас продолжает вести с братом свой счет. Возможно, потому и забрал у него девушку, которую все видели невестой Танияра. И челык каана принял, чтобы доказать брату, кто из них более сильный. Да, скорей всего, так и есть, но надо поговорить с моим воином, когда он вернется, чтобы уже окончательно разобраться в хитросплетении их отношений с Архамом.

После этого покинула столовую и направилась в свою комнату, чтобы переодеться. Я выбрала наряд поскромней, чтобы не выделяться на фоне каанш, они и вправду были одеты не столь богато. Ради них никто в Курменай не ездил и не покупал платья у лучших мастериц. По той же причине я не надела украшений, кроме филяма, который купила на курзыме не у Урзалы, а у другого мастера. Этот филям был совсем прост — всего лишь ремешок, который украшали длинные подвески, тянувшиеся по вискам. Волосы заплела в две косы и поглядела на себя в зеркало. Может, и стоило надеть платье, подаренное Ихсэн, даже выбранный наряд выглядел богаче того, в чем я видела женщин Архама.

Немного подумав, я оставила, как есть. Приду в простом платье, в каком ходят все иртэгенки, и Селек возомнит, что заведомо принижаю себя, чтобы понравиться. А я не собиралась преклоняться, лишь выказать уважение и вызвать доверие. Еще создать впечатление, что я слишком наивна и простодушна, чтобы считать меня врагом. И такой портрет вполне позволял мне явиться и в богатом платье, и с украшениями. Но я уже успела показать себя, читая иртэгенцам проповеди и нотации, а значит, совсем уж наивной меня считать нельзя. Впрочем, простодушию это не мешало простодушию.

Покивав сама себе, я коротко вздохнула и снова открыла ларец с украшениями. Однако последние меня сейчас не интересовали вовсе, я достала свиток от Танияра. «Моя душа с тобой», — прочла я и шепнула в ответ:

— Ради тебя, — после аккуратно свернула свиток и вернула его на место.

Ларец отправился на свое место за зеркало, а я прочь из комнаты. Но выйти из дома не успела, меня перехватила Сурхэм. Она удивленно округлила глаза:

— Куда ты идешь, Ашити? Я давно уж приготовила ужин. А ты то с ягиром шепчешься, а то, вон, из дома собралась. Что задумала?

— Иду в гости к каану, — ответила я, и прислужница прижала ладонь к груди.

— Ох, — вздохнула она. — Зачем? Не надо тебе туда идти, — женщина мотнула головой.

— Не беспокойся, — улыбнулась я. — Вреда мне там не причинят. Не сегодня.

— Селек опутает тебя словами! Она обманет, наговорит на Танияра, повернет против него…

— Хватит, — сухо прервала я прислужницу. — Ты обижаешь меня, Сурхэм. Не ты ли называла меня умной и хитрой? Не ты ли стояла рядом со мной, когда я говорила с людьми? Я знаю, кто такие Селек и Архам. Если бы я искала их дружбы, то побежала бы к ним, как только Танияр уехал из дома.

— Но сейчас идешь.

— Потому что она позвала, — отчеканила я. — Я не стану пренебрегать приглашением, Сурхэм. Я не хочу озлобить врага, но хочу узнать его лучше.

Женщина нахмурилась. Она машинально вытерла сухие руки о тряпицу, заткнутую за пояс платья, после подняла на меня взгляд и произнесла:

— Ничему не верь, что бы она ни сказала. Селек врет умело. Кто ее не знает, тот верит. И осторожна будь. Она хитра. Никогда не знаешь, чего от нее ожидать. И невесткам не верь. Ни одной. Они все старшую кааншу слушают. А лучше вообще не ходи. Скажи, что с Танияром придешь…

— Я уже дала согласие, Сурхэм. — Приобняв женщину за плечи, я улыбнулась: — Не переживай. Я буду осторожна.

— Ох, — снова вздохнула она. После приложила ладонь к моему лбу и благословила: — Белый Дух с тобой, Ашити.

— Отец не оставит меня своей заботой, — кивнула я и поспешила покинуть дом алдара. Уже выйдя из ворот, я прижала ладонь к груди и шепнула, сама мало понимая, к кому обращаюсь: — Пошли мне удачу, — и в шепоте деревьев мне привычно послушалось: «Я с тобой».

Подняв руку, я ощутила касание ветра и, улыбнувшись, решительно зашагала к подворью каана.

Глава 14

За окном медленно сгущался сумрак. Мы уже успели поужинать и теперь перебрались в большую комнату, которую можно было смело назвать гостиной. И скажу честно, она была примечательна. Я с удивлением обнаружила здесь картины. Нет, правда, на стенах висели полотна! И пусть казалось, что их нарисовал ребенок, и все-таки это были картины, точней, портреты и пейзаж.

Я подошла к каждому и некоторое время всматривалась в них, машинально отмечая ошибки, сделанные неизвестным художником. Это подсказало мне, что рисовать я умею. По крайне мере, знакома с изобразительным искусством. Если бы мне дали карандаш, то я смогла бы нарисовать более похоже, чем вот эти вот карикатуры, однако ничего подобного я пока предлагать не стала. Но не забыла поохать и восхититься.

— Это ты, уважаемая Селек, — произнесла я, указав на изображение женщины.

Опознала я старшую кааншу по филяму, который и сейчас был надет на ней, вот он вышел очень даже неплохо. В остальном портрет можно было адресовать любой жительнице таганов, потому что там была просто нарисована женщина. Однако Селек мило улыбнулась и чуть склонила голову:

— Я люблю этот рисунок, — сказала она. — Вышло очень красиво.

— Это верно, — кивнула я. — Очень красиво. Кто же его рисовал?

Мне даже подумалось, что она сейчас скажет, что нарисовал ее сын, когда был еще ребенком, и потому мать бережно хранит его. Однако каанша ответила:

— Рисовальщик из другого тагана. Мой сын приглашал его для того, чтобы он нарисовал всех нас.

— Он мастер, — соврала я, не моргнув глазом.

— Да, — важно ответила Селек.

На другом портрете был изображен, конечно же, Архам. Его я опознала по челыку. Да, стоит пояснить, что из себя представляет головной убор каана, раз уж так часто упоминаю его. Так вот ничего общего с короной или просто венцом он не имел. Скорей, это была остроконечная шапка из кожи, похожая на шлем, только без наносника, но с небольшими наушниками и отороченная узкой полосой меха. Еще была бляха из белого металла, на которой красовался символ тагана Зеленых земель. Ничего величественного в челыке не было, но и эти мысли я оставила при себе. Даже Танияру не говорила. Это их традиции, и не мне фыркать и диктовать изменения. Хотя бы пока меня об этом не попросят.

А вот портретов жен каана не было, по крайней мере, в гостиной. Зато имелся единственный пейзаж. Он тоже больше поминал детский рисунок, но нарисованный всё же более реалистично. Это были холмы, те самые, по которым вели саулов с дальнего выгона. Я легко узнала их. Я могла бы похвалить это полотно с большей искренностью, но не стала этого делать, полагая, что для обитателей дома важней все-таки их портеры, потому просто констатировала:

— Хорошо вышли холмы.

— Да, — снова кивнула Селек и устроилась в одном из низких деревянных кресел.

Я последовала ее примеру. В гостиной сейчас были мы одни. В трапезной с нами сидел и Архам, но пока он к нам не присоединился. Возможно, его мать хотела что-то сказать мне наедине, а может, каан сам не желал присутствовать здесь и развлекать гостью брата, имевшую подозрительные зеленые глаза. Впрочем, меня это волновало мало. Моей целью была именно Селек, а она не отходила от меня ни на шаг.

Пока никаких важных разговоров не происходило. За ужином мы вели светскую беседу ни о чем. О зиме, о лете, о том, как мне живется в Иртэгене, нравится ли мне здесь. Я охотно отвечала, но когда понимала, что мы подходим к неудобным вопросам, уводила разговор в сторону, то расхваливая дом, то спрашивая о здоровье домочадцев, а то перебиралась к дочерям каана. Отвечала мне в основном Селек, Архам лишь иногда произносил скупые фразы, и мне всё больше казалось, что он тяготится моим визитом.

Это вызвало живейшее любопытство. Что именно было каану не по сердцу? Как я уже говорила, мое спорное происхождение или же то, что я гостья его брата? А может, было что-то еще? К примеру, ему не нравилось, что мать вновь пытается навредить Танияру? Хотелось бы в это верить, потому что тогда был шанс вытащить наружу истинное отношение к брата к алдару. И в то, что где-то в глубине каанского сердца еще дремлет под слоем залы память о том, что когда-то они были связаны не только одной кровью, но и дружбой, тоже хотелось верить. Однако до таких открытий и откровений было еще далеко, и потому я просто приняла негостеприимное поведение хозяина дома.

И пока мы остались наедине с главной паучихой Зеленых земель, я с вежливым интересом и улыбкой рассматривала ее. Селек, должно быть, было лет пятьдесят и выглядела она весьма недурно. Если бы меня просили определить возраст женщины на взгляд, то я дала бы ей не больше сорока, а может и около того. Моложавая, внешне приятная и опрятная. Ее волосы были заплетены в косу и скручены на затылке. Ожерелье из золотых пластин с чеканкой покоилось на полной груди, обтянутой тканью простого платья, богатство которого составляла разве что только вышивка.

Приятные черты лица портили только тонкие губы, передавшиеся и сыну. Светлые голубые глаза смотрели прямым взглядом, и в них ясно читался ум. На устах блуждала ответная улыбка. Держалась Селек спокойно и уверенно. Она была госпожой, и это легко угадывалось в горделивой посадке головы, в самой ее расслабленной, но не вальяжной позе. А еще в этой женщине угадывалась властность, и именно это позволяло поверить, что она способна не только напакостить сопернице и наговорить сыну гадостей на отца и брата, но и составить настоящую интригу и управлять людьми, приближенными к ней. Действительно умная, и оттого очень опасная женщина. Достойный противник, сильней, чем я предполагала.

Я потупила взор, чтобы мое изучение персоны старшей каанши не выглядело вызовом. Пусть думает, что пересмотрела меня. И чтобы еще больше подчеркнуть преобладание ее воли над моей, я поерзала в кресле, продемонстрировав чувство неловкости. И после того, как начала озираться, чтобы не встречаться с ней глазами, Селек нарушила молчание, и я поздравила себя с тем, что верно поняла затянувшуюся паузу — меня испытывали и давали ощутить, кто здесь хозяйка положения. Каанша была удовлетворена моей растерянностью, а я тем, что она в нее поверила.

— Танияр хорошо заботится о своей гостье? — спросила Селек.

Я посмотрела на нее и снова улыбнулась:

— Танияр — гостеприимный хозяин, — ответила я.

— Да, наш алдар щедр, — произнесла каанша. — Он привез много красивых платьев из Курменая. Только он туда и ездит. И знает, чем порадовать женщину.

Признаться, я насторожилась, ощутив подвох. Увидеть его не смогла, пока не смогла, но внешне удержала благожелательное выражение на лице и ответила:

— Я бы хотела побывать в Курменае. Танияр говорил, что там красиво. А ты была в Курменае, Селек?

— Нет, я люблю свой таган, — сказала она, но мне вдруг почудилось, что вопрос задел женщину. — Он красив и богат. Что хорошего в Курменае? Платья?

— Озеро, — улыбнулась я.

— Зато у них нет наших холмов и лугов, — заметила Селек.

— Холмы хороши, и луга, — не стала я спорить. — Но разве не любопытно посмотреть на то, что есть в других таганах?

— Нет, мне нелюбопытно, — неожиданно резко ответила каанша, но сразу же поспешила улыбнуться, чтобы скрыть внезапное раздражение, а я поняла.

Она хотела побывать в Курменае, наверное, не только там. И мне подумалось, что это стало ее несбыточной мечтой, потому что сначала в родном тагане ее держал муж и маленькие дети, а потом страх потерять власть, пока будет отсутствовать. И среди достопримечательностей Курменая она в первую очередь упомянула платья…

А следом пришла иная мысль. Уж не баловал ли Вазам Эйшен дорогими подарками, которые не получила его первая жена, к примеру, платьями, сшитыми курменайскими мастерицами? И если это так, то поводов для ревности у Селек хватало. Тогда это минус Вазаму, если не сумел распределить внимание между двумя своими женщинам, раз уж одной не обошелся. Хотя…

Если первая жена никогда не была им любима, или успела быстро разочаровать, а вторая… «Мама была очень доброй». Да, в сравнении с честолюбивой и заносчивой Селек Эйшен должна была казаться чистой родниковой водой, и потому муж мог ее баловать, но пренебрег женщиной, которую привел в дом первой. За то и ненавидела старшая каанша мать Танияра, за то измывалась и мстила, пока совсем не избавилась от соперницы. А потом хотела забрать себе всё, чему завидовала, но Танияр не отдал. Зато забрала челык для сына и сама всем заправляет.

Однако Курменай остается по-прежнему недостижимой мечтой, как и наряды, потому что уедет — утратит контроль над сыном. Отправит его, и позиция ее ослабнет без Архама. И вместе с ним не поехать, потому что придется оставить таган на Танияра, а значит, есть опасность, что люди начнут сравнивать братьев, как властителей. И она знает, что сравнение будет не в пользу Архама, потому что алдара видели наследником не только ягиры. Можно и таган потерять. Впрочем, тут она судит по себе, но страх утраты власти стал крепким якорем.

— А я любопытная, — чуть смущенно ответила я. — Может быть, Танияр возьмет меня с собой когда-нибудь. Я бы этого очень хотела.

Селек только улыбнулась, оставив мои слова без ответа. В это мгновение открылась дверь, и в гостиную вошли две молодые женщины — жены каана. Признаться, я слабо разбиралась, кто из них которая по счету, и какие носят имена, но приветливо улыбнулась и, приложив к груди ладонь, чуть склонила голову. Каанши ответили тем же. Одна из них улыбнулась, но опустила голову, чтобы спрятать радушие, и я тут же выделила ее для себя, как человека, с которым можно будет попытаться построить диалог.

Подумать о третьей жене я не успела, потому что она вошла почти сразу за тем, как первые две расселись. Я посмотрела на женщину, чтобы повторить приветствие и на миг застыла, потому что на ней было легко узнаваемое платье, сшитое курменайскими мастерицами. Так вот она вторая жена Архама — Хасиль. И я на мгновение задержала на ней взгляд, чтобы рассмотреть.

Хасиль была прелестна… Да что там — красавица! Гармоничные черты лица, большие выразительные синие глаза. Немного полные губы, которые можно было назвать чувственными. С хорошим сложением, стройная. И волосы ее были красивы и густы. Почти идеальна, если бы не нечто, что портило впечатление. Некое высокомерие, даже надменность. Красавица казалась холодной, как лед. И мне подумалось, что именно это инстинктивное ощущение удерживало Танияра от того шага, который ожидала Хасиль. Тогда и принять предложение каана могла, как более перспективное.

А в следующий миг на моих губах появилась совершенно искренняя улыбка. И вовсе не от того, что я была рада видеть эту женщину, но чтобы скрыть усмешку, потом что мне стала понятна уловка Селек. Не просто так Хасиль появилась последней. Старшая каанша хотела привлечь мое внимание именно к ней. Красивая женщина в курменайском платье, которое мог привезти ей только Танияр, потому что: «Только он туда и ездит. И знает, чем порадовать женщину». Кажется, Селек хочет поиграть на струнах женской души. Мне подготовили укол ревности. Забавно…

— А ты, уважаемая Селек, говорила, что только Танияр ездит в Курменай, — с легкой укоризной заметила я. — Каан любит своих жен и балует.

— Архам любит своих женщин, — согласилась старшая каанша, — но это платье, которое надето на Хасиль, купил ей не муж. Это подарок его брата. Когда-то Танияр любил ее и хотел жениться, но Хасиль выбрала лучшего из братьев.

— Значит, Белый Дух не видел Хасиль женой алдара, раз позволил ей войти в дом другого мужчины, — улыбнулась я. — Велик Отец и мудрость его неоспорима.

— Истинно, — важно кивнула Селек.

— И каан великодушен, — на моих устах выступил сладкий мед, — раз позволяет носить подарки бывшего жениха, принятые его женой.

— Это всего лишь платье, — отмахнулась Селек.

— Подаренное мужчиной, которого Хасиль сама, должно быть, любила, раз принимала подарки, — возразила я.

— Это только тряпка…

— Несомненно, уважаемая Селек, — я склонила голову. — Сколько зим Хасиль уже живет в доме каана?

— Четыре зимы минуло, — с готовностью ответила она и вдруг скорбно вздохнула: — И за четыре зимы Танияр так и не нашел другой девушки, которую смог бы полюбить так же сильно, как Хасиль.

— Правда? — я похлопала ресницами. — Мне он ни разу не показался, ни грустным, ни задумчивым. И имя его бывшей невесты я услышала сегодня впервые.

— Если его душа и продолжает плакать, то зачем ему это показывать своей гостье? — развела руками старшая каанша.

— Душа Танияра исцелиться, Отец великодушен, — улыбнулась я. — Как и каан. Минуло четыре зимы, а его жена всё еще носит подарки алдара. Пусть хранит Белый Дух душу Архама. Пусть она останется такой же чистой и доброй и не познает ревности и обиды.

— К платью? — вновь приподняла брови Селек.

— К мужчине, подарившему его, — пояснила я. — Если женщина не может расстаться с подарками прошлого возлюбленного, то она или считает их лучшими, или всё еще помнит того мужчину. Но, — я посмотрела на Хасиль, сидевшую с каменным лицом, — конечно же, ничего такого быть не может. Это всего лишь платье, ценное тем, что его сшили лучшие на все таганы мастерицы. Их работа искусна и оттого стоит немало. Щедрый дар.

— Танияр никогда и ничего для меня не жалел, — неожиданно произнесла Хасиль, должно быть, устав быть безмолвным предметом беседы. — Он всегда был щедр.

Я склонила голову, соглашаясь с женщиной, потом и ее одарила порцией меда:

— Но каан преподнес более щедрый дар — тархам. Что могут значить платья, когда мужчина желает видеть женщину своей женой?

— Истинно, — важно кивнула Селек.

Посмотрев на нее, я увидела, что взгляд каанши стал острым. И я испытала досаду. Надо быть осторожней, не стоит пикироваться, не сейчас. Лучше было «принять» нанесенный удар. Впрочем, пока ничего фатального не случилось. Ей должны были передать мои речи на курзыме, значит, ответить могу. Да, всё идет недурно, но надо менять тему беседы, хватит обсуждать Танияра и его чувства. И в этом мне неожиданно помогла та из жен, которая спрятала улыбку, когда вошла.

— Тебе не нравятся работы мастериц нашего тагана? — спросила она.

— Я — Ашити, — улыбнулась я женщине.

— А я — Мейлик, — ответила она и вдруг потупилась: — Я третья жена каана.

Она была хорошенькой. Не такой красивой, как Хасиль, но невероятно миленькой. На щеках женщины играл румянец, и мне подумалось, что ей не больше двадцати лет, даже, наверное, поменьше. Она показалась мне еще юной и искренней. И это вызвало живейшую симпатию. Хотелось верить, что ее Архам взял не потому, что первые две жены пока не оправдали его надежд на рождение сына, а по сердечной склонности. Впрочем, это было не столь важно, просто хотелось счастья для Мейлик.

— Благослови тебя Белый Дух, Мейлик, — произнесла я искренне, и перешла к ответу на заданный ранее вопрос: — Мне нравятся работы мастериц Зеленых земель. У вышивальщиц умелые руки. Их вышивки очень красивы.

— Почему же ты всё хвалишь курменайских мастериц?

— Я хвалю их платья из-за сложности работы, — пояснила я. — Они не похожи друг на друга, они все разные. Меняется не только вышивка, которая покажет место человека, но и сам пошив.

— Это верно, — кивнула Мейлик. — В Курменае многое иначе, чем в остальных таганах. Но это сделало их гордецами. Мой отец бывал там, говорил о курменайцах не очень хорошо. Но сережки, которые он мне привез, были очень красивые. — Она снова улыбнулась и потупилась.

— У нас украшения делают не хуже, — заговорила первая жена Архама. — Я — Эчиль.

Голос Эчиль был низким, но было в нем что-то чарующее. Такой грудной, глубокий. Пожалуй, голос был в этой женщине самым примечательным. Внешне первая жена казалась несколько грубоватой. Она была выше остальных жен, шире в кости. Немного хмурая, но я не заметила надменности. Впрочем, делать какую-то оценку в отношении нее я не спешила. Но моим фаворитом на данный момент была Мейлик.

— Украшения хороши, — не стала я спорить, но большего ответить не успела, потому что дверь открылась в третий раз, и к нам присоединился сам каан.

Вошел он не один. Архама сопровождали двое мужчин. Один из них был явно ровесником каана и алдара, а второй заметно старше, но объединяло их одно — тонкие губы. Родственники Селек. Хотя кого бы еще мог привести Архам? Я преисполнилась любопытства и любезности.

— Милости Отца вам всем, — поздоровался старший из мужчин.

— Милости Отца, — эхом повторил младший.

— И вам милости, добрые люди, — ответила я, приложив ладонь к груди. — Я — Ашити, дочь вещей Ашит.

— Кто не слышал об Ашити, — улыбнулся мне тот, кто была помоложе, и представился: — Я — Илан.

— Я — Нихсэт, — ответил старший мужчина.

— Они сыновья моего дяди, — произнесла Селек, — и советники каана.

И я осмотрела мужчин с новым интересом. Советники… Мне захотелось ухмыльнуться, но сдержалась легко, потому что это было бы недальновидно. Советники! Какие могут быть у каана советники, кроме его матери?! О не-ет, Селек, ты не отдашь чести распоряжаться мнением сына никому, будь он тебе родственником хоть тысячу раз. Но вот окружить себя и сына теми, кто станет вам защитой и опорой — да, или… Что если эти «советники» присматривают за Архамом, не позволяют ему сблизиться с кем-то еще, чтобы его мать не утеряла своей власти, а следом и весь род?

Илан, заметив, что я смотрю на него, улыбнулся и чуть склонил голову. После повернулся в анфас, будто давая рассмотреть себя лучше, вновь поглядел на меня, и его улыбка стала шире. Любопытно… Вежливо улыбнувшись ему, я перевела взор на его старшего брата. Нихсэт остался невозмутим, и к моему вниманию, кажется, был равнодушен. Значит, в этой паре более живой и склонный к общению младший. И вновь любопытно. Зачем их привели?

Мой взгляд опять переместился к Илану, и тот улыбнулся в третий раз. Мне вдруг пришла в голову мысль, которая показалась весьма здравой — уж не по мою ли душу явился этот любезный молодой советник? Тогда старший нужен для того, чтобы визит Илана не выглядел нарочито. Надеются, что он сможет перетянуть мое внимания с Танияра на себя? Почему нет? Алдар вновь предан женщиной, к которой неравнодушен.

Хотят сломать Танияра? Или же меня все-таки оценили и желают заполучить в свои ряды неглупого соратника? А может, дело и не во мне, а в моей названной матери? Тоже возможно. Сойтись с шаманом и получить ее поддержку — весьма умный ход, который усилит позиции в глазах жителей таганов. Если Ашит сойдется с ними близко, то для простых обывателей это станет чем-то вроде дружбы с самим Белым Духом.

Теперь я перевела взор на каана. Он не присел, хотя кресла в гостиной еще оставались, Архам отошел к окну и повернулся спиной ко всем присутствующим. Мое мнение о том, что его тяготит мое присутствие, всё более укреплялось, потому что вряд ли он оставался таким отстраненным в привычном кругу родных. Иначе можно было бы сойти с ума, если жить в таком напряжении столько лет.

Танияр тоже умел быть сдержанным, но я видела, каким он может становиться, а они с братом половину жизни прожили вместе и были дружны. Вряд ли алдар, в ком ощущалось бурление энергии и эмоций, смог бы быть близок со скучным и пассивным Архамом. Да и не полез бы на дерево тот, кого я видела перед собой, и уж тем более не ерзал бы на суку до того, что слетел на землю. Значит, все-таки тяготила каана именно я. Но чем именно?.. На этот вопрос ответ найти было сложно, и я не стала терзать себя его поисками, решив разобраться, когда вернется мой воин.

— Не скучаешь ли ты, Ашити, пока алдар оставил тебя?

Обернувшись, я с толикой удивления посмотрела на Илана. После улыбнулась и ответила:

— Я нахожу, чем себя занять, пока нет Танияра, — ответила я и добавила: — Но когда он вернется, станет еще веселей.

— Тебя выбрал саул, — продолжил младший советник. — Саулы не подходят к тем, кому не смогут довериться. Они чувствуют силу и волю. — Я не спешила ответить, ждала, к чему он подведет: — Меня тоже выбрал саул. Мой Ангир быстр и умен.

— Саулы умные и быстрые животные, — согласилась я.

— Мой Ангир был бы рад новому другу, — улыбнулся Илан. — Если ты разрешишь, я бы выгулял своего саула вместе с твоим.

— Ветер не позволит выгуливать себя кому-то, кроме меня, — сказала я, и младший советник улыбнулся:

— Как и Ангир, кроме меня. И значит, нам надо вместе выгулять наших саулов, чтобы они могли подружиться.

Так-так… Значит, все-таки по мою душу. Отказывать нельзя, кататься вместе с родственником Селек тем более. Значит, надо убить двух зайцев разом. И я приветливо улыбнулась в ответ:

— Если ягиры позволят, то мы с Ветром будем рады новому другу.

— Если ты им скажешь, они мешать не станут, — заметил Илан.

— Кто я, чтобы приказывать ягирам? Они слушаются своего алдара, только он может им приказывать, — ответила я, и теперь моя улыбка стала чуть виноватой. А затем, чтобы увести разговор в сторону, я спросила старшего брата: — Нихсэт, а у тебя есть саул?

— Есть, — ответил тот коротко.

— Как ты называешь его?

— Ширам, — произнес за брата Илан.

— Ваши саулы не дружат? — делано удивилась я. — Зачем искать сокровища, когда уже безмерно богат?

— Ширам уже стар, он мало бегает, — снова ответил Илан, и я уверилась в прежнем выводе — Нихсэт здесь для отвода глаз, говорить со мной будет только младший брат. Даже Селек теперь замолчала.

Что ж, попытаемся вернуться к прерванному разговору. Может, участников станет больше.

— Уважаемая Селек, — обратилась я к старшей каанше. — Скажи, кого в Иртэгене ты считаешь самой искусной мастерицей?

Женщина, смотревшая на Илана, перевела на меня взгляд и, на мгновение поджав губы, ответила:

— Мейлик.

— Правда? — я с интересом посмотрела на третью жену каана, она скромно потупилась.

— Мейлик — дочь Хенар, — с легкой покровительственной улыбкой пояснила старшая каанша. — В их роду секреты мастерства передаются издревле. Они всегда были лучшими вышивальщицами. В Курменае таких не найдешь, — с неожиданным ехидством добавила женщина.

— В Курменае мастера и мастерицы собираются в таены, — вновь заговорил Илан. — Свои знаки придумывают. И если вошел в таен, то уже и служишь там до конца жизни.

— Почему? — спросила я.

— У каждого таена свои секреты. Если мастер ушел в другой таен, то может передать то, что узнал в прошлом, — с готовностью пояснил младший советник.

Я ненадолго задумалась, пытаясь понять, что такое — таен, но вскоре готова была хлопнуть себя по лбу — гильдия! Там есть гильдии мастеров!

— Свободные рукодельницы чему хотят, тому и учатся, с кем хотят — делятся, — продолжал Илан. — Это лучше всяких таенов.

С этим я могла бы поспорить. Раз гильдия обучает своих мастеров, то должна и заботиться о людях, пока те в силах работать, по крайней мере. Но вообще надо будет узнать побольше, у Танияра, разумеется. С ума сойти — гильдии! Насколько же Курменайский таган опережает остальные… Очень-очень интересно.

— Ты бывал в Курменае? — спросила я, чтобы не казаться невежливой.

— Ашити мечтает побывать в Курменае, — с улыбкой произнесла Селек, глядя на младшего кузена, явно указывая новое направление, которое может меня заинтересовать.

Но ответил не Илан. Он лишь успел растянуть губы в улыбке, когда его прервал голос от окна:

— Курменай красив и холоден, как снег. — Я вскинула удивленный взор на Архама. Он не обернулся, но продолжил: — Солнце там греет сильней, чем в Зеленых землях, но они строят дома из камня. В нем нет души, и потому он не радует взор и сердце. Они называют свое главное поселение — харат. Он начинается прямо от скал, и курменайцы говорят, что эта высокая стена защищает их от ветров и илгизитов. Посреди главной улицы харата есть озеро, в которое падает водопад. Они обтесали каменные уступы вокруг него. Кажется, что озеро — это вода, налитая в каменную чашу. В этом озере нельзя купаться, ослушавшегося ждет смерть. Они говорят, что озеро священно, но это просто вода, которая течет прямо из жилища Илгиза. Курменайцы уверяют, что верны Белому Духу, но поклоняются камню. Дурной таган. Нечего там делать тем, кто почитает Отца.

— Истинно, — кивнула Селек, а Илан недовольно поджал губы. Его только что лишили темы для разговора.

Я мысленно усмехнулась и вернула свое внимание каану. Танияр рассказывал мне и о каменных домах, и об этом озере, в которое с негромким рокотом падал небольшой водопад. Правда, в изложении моего воина эти описания звучали иначе. В его голосе я слышала восхищение чудесами главного курменайского поселения, только алдар не говорил, что его называют городом. Но! Архам тоже был там. Любопытно когда?

Или Селек лгала, и платье Хасиль купил вовсе не Танияр, а ее муж, и тогда каан спокойно покидает таган, и все мои прежние выводы ошибочны. Или он там был давно, к примеру, вместе с отцом, и тогда его нелюбовь к Курменаю связана с этой поездкой. Как же быстро множатся вопросы, как бы мой воин не устал на них отвечать…

— Разве камень — это зло? — мягко спросила я, обращаясь к каану.

Он обернулся и, наконец, посмотрел на меня прямым долгим взглядом. Я ответила едва приметной улыбкой, каан не улыбнулся. Архам подошел к Мейлик, остановился за ее спиной и накрыл плечи ладонями. Он еще с минуту изучал меня, вдруг скривил губы в усмешке и произнес:

— Танияр совсем потерял разум. Мало того, что он привел в мой таган женщину-пагчи, так она еще и поклонница Илгиза.

— Ты хочешь сказать, Архам, что в священной долине живет Илгиз? — полюбопытствовала я. — Быть может, тогда и Ашит стала его слугой? — Я поднялась на ноги: — Ответь, каан, ты называешь мою мать слугой Черного?

— Мы почитаем вещую, — ответил Архам, он собирался добавить что-то еще, но мать опередила его, кивнув:

— Мой сын говорит правду, мы почитаем Ашит. Она — верная дочь Белого Духа. И какого бы цвета ни были твои глаза, ты наша гостья, Ашити.

— Мои глаза цвета летней зелени, — ответила я словами Танияра. — Разве каану не нравится цвет травы и листьев на деревьях?

— Мне не нравится цвет глаз пагчи, — сухо ответил Архам. — Это цвет глаз убийц моего отца. Мой брат не сумел сберечь своего каана, а после привел в мой таган дитя убийц. Кто в здравом уме сделает такое?

Значит, все-таки его раздражает мое присутствие, и это прямая неприязнь. Но… И вот тут моя выдержка дала сбой. Гнев, не трогавший моей души ни разу за всё время пребывания в Белом мире, разгорелся в одно мгновение и пробежал по телу обжигающей волной. Вздернув подбородок, я неспешно приблизилась к каану и окинула его изучающим взглядом. Кто стоял передо мной? Сын матери-убийцы, готовый идти по ее стопам, чтобы избавиться от брата, чье место занял! И как же смел он исторгать из своего рта все эти мерзкие обвинения в адрес человека, продолжавшего хранить верность вероломному предателю?!

Каан не опустил глаз, мы некоторое время мерились взглядами, и я… отступила. Не проиграла, лишь отдала ему преимущество в этом поединке. После отвернулась, собираясь вернуться на место, даже сделала шаг прочь, но опять посмотрела на Архама, и на губах моих появилась прежняя сладкая улыбка:

— Разве каан пал не во время битвы? — любезно спросила я. — Разве пагчи заманили его обманом на свои земли и убили? Разве не таганы, объединившись, напали на них? И разве Танияр не сражался рядом с отцом? — Вернувшись на прежнее место, я опять заглянула в глаза Архама: — Если всё это так, то отчего новый каан Зеленых земель обвиняет алдара в гибели отца? Быть может, он тоже был там, как и его брат, и видел гибель отца своими глазами?

Уголок рта каана дернулся, но ответить Архам не спешил. Его взгляд метнулся к матери, вернулся ко мне, и каан произнес:

— Откуда ты пришла, Ашити?

Я приподняла брови, обозначив удивление. Ответа на мои вопросы дать никто не спешил. Хорошо, пусть так.

— Я пришла из священных земель, — в который уже раз повторила я свой ответ.

— Как ты туда попала? Как пагчи могла попасть в священные земли?

Вот теперь я протяжно вздохнула. Похоже, упрямство в этой семье переходит по мужской линии. Еще один килим, как сказала бы Ашит. Хм… Мне вдруг пришло на ум, что Архам недурно держится. Тогда почему позволяет матери руководить собой? Он ищет ее поддержки, это я увидела, но не отступает от своей цели и не уходит от разговора, уже начав его. Или же так ему велела Селек? Вряд ли. Иначе нет смысла в присутствии Илана. Каан уже перетянул на себя внимание, и все слушают нас двоих, не вмешиваясь и не призывая не горячиться.

И, словно спеша опровергнуть эту мысль, заговорил младший советник. Голос его прозвучал более мягко, но вопрос остался почти что прежним:

— Где ты родилась, Ашити?

Повернув к нему голову, я ответила:

— Я родилась этой зимой по воле Отца в снегах на священных землях, и Ашит вдохнула в меня жизнь. Белый Дух наделил меня даром слова и своим благословением. Я — признанное дитя Белого дух. Меня принял саул, но отвергают люди.

— Кто же ты? Дух? — спросила Селек. Я расслышала в ее голосе насмешку, но лицо старшей каанши осталось благожелательным.

Улыбнувшись ей, я склонила голову:

— Я — человек из плоти и крови и верная дочь Белого Духа, как и все вы.

— Но не видишь в камне зла, — усмехнулся Архам.

Я вернула ему свое внимание и полюбопытствовала:

— Разве в камне есть зло? Его не больше, чем в бушующем огне или реке, затопившей пастбище и поселения.

— Но им повелевает Илгиз, — напомнил Илан.

— Если убийца сорвет цветок, разве станет цветок злом? Разве горы злы? Или же дом становится врагом своих обитателей, если его стены сделаны из камня? Камни, как и всё в этом мире, рождены Илсым. Скажи, уважаемая Селек, — я повернула к ней голову, — разве мать рожает дитя злым?

— Нет, — ответила каанша. — Зла нет там, где живет душа матери.

— Истинно, — ответила я, склонив голову. — Мать вкладывает в свое дитя душу. И только тот, кто превращает ее дитя в оружие, делает его злым. Верно? — Селек, чуть помедлив, кивнула, и я продолжила: — Но по-настоящему ли зло — дитя? Или же зло — тот, кто желает превратить дитя в оружие и, управляя, нанести вред кому-то с его помощью?

— К чему ты ведешь, Ашити?

Я вернулась в кресло. Мой взгляд теперь перебирался с одного лица на другое. Эчиль слушала с заметным интересом. Это удивило и порадовало. Если первая жена умела думать и делать выводы, то и в ее лице я могла найти союзника, даже, может быть, более подходящего, чем Мейлик. Хотя… Эчиль могла оказаться разумом, а Мейлик — душой каана, все-таки из всех он выбрал третью жену во время спора со мной. Встал за ее спиной. А вот Хасиль смотрела на меня с толикой пренебрежения, даже брезгливости. Мне подумалось, что тут замешана личная неприязнь, и виной тому внимание Танияра, который ухаживал за ней, но так и не сделал решающего шага. Хасиль мне точно не нужна. И я перевела взор дальше.

Илан смотрел на меня, в его глазах тоже был интерес. Нет, не тот, с которым мужчина смотрит на женщину, но интерес слушателя. Нихсэт, кажется, готов был поспорить, он даже поерзал, но продолжал молчать. Архам сверлил меня взглядом, но пока не вступал в дальнейший спор, а Селек, Селек покусывала губы. Ее взгляд был задумчив, но, кажется, думала она вовсе не о том, что я говорила, потому что взор ее снова стал изучающим.

Однако сдавать позиции было поздно, и я продолжила:

— Я веду к тому, уважаемый Илан, что в камне нет зла, оно есть в руке, которой дана власть над камнем. Я вновь говорю, что пожар может выжечь все поселение и унести многие жизни. Бурлящий поток с легкостью сомнет лодку и рыбака, сидящего в ней. Сломанное дерево придавит человека, сделав его несчастным калекой. Крыша может обвалиться и погрести под собой всё семейство, обитающее в доме, который она берегла от дождя и палящего солнца. Рырх задерет охотника, забывшего осторожность. Зимняя стужа заморозит насмерть. Сколько всего есть на свете, что несет в себе угрозу! Почему же мы ненавидим только камень? Лишь потому, что Илгизу дана над ним власть? Но ведь и Отец повелевает камнями. Он живет в каменной пещере, не опасаясь своего подлого и злого брата…

— Откуда тебе знать, где живет наш Отец, пагчи? — насмешливо спросила Хасиль.

Я повернула к ней голову, с минуту рассматривала, а когда вторая жена каана нервно потерла ладони, усмехнулась и ответила:

— Он был милостив и позволил мне войти в его дом. Я видела сияющую красоту его пещеры, и я видела Отца во всем его великолепии. А что примечательного в своей жизни видела ты, Хасиль?

— Ты врешь, пагчи, — резко и зло бросила она. — Белый Дух никогда не подпустит к себе грязную дикарку. Ашит выжила из ума, раз назвала тебя дочерью.

— Хватит, — сердито рявкнула Селек.

— Ум моей матери чище, чем твой язык, каанша, — холодно ответила я, продолжая глядеть в глаза Хасиль. — И моли Отца, чтобы тебе не пригодилась помощь шамана. Может, он еще захочет услышать тебя, после всего, что ты сказала. — После встала на ноги и посмотрела на мать каана: — Прости, Селек, мне пора уходить. Ты зря звала меня, твои родные не готовы видеть меня своей гостьей, а я больше не хочу терпеть их грубость. Милости Белого Духа.

Я направилась к двери, но старшая каанша встала у меня на пути. Она взяла меня за руки и виновато улыбнулась, но глаза смотрели испытующе, и сожалению я не поверила.

— Хасиль повела себя грубо, и она сейчас уйдет, — сказала Селек. — Останься. Я не хочу, чтобы ты думала, будто в доме каана живут люди, забывшие, как встречать гостя.

Я бы могла сказать, что в доме, где сам хозяин забыл, что такое гостеприимство, сложно упрекать в похожем грехе его домочадцев, но делать это, разумеется, не стала.

— Благодарю, — я приложила ладонь к груди. — Но день уже окончен, я устала и желаю отдохнуть. Доброй ночи, Селек, пусть Увтын хранит тебя от дурных снов.

— Пусть Увтын позаботиться и о тебе, Ашити, — она отступила, и я вышла за дверь.

Здесь я увидела ягира, имени которого не знала. Он не должен был заходить в дом, пост стражи располагался на улице у дверей и у ворот. Значит, пришел послушать, что происходит. Мы встретились взглядами, и я улыбнулась уже устало и искренне.

— Всё хорошо, — шепнула я. — Я возвращаюсь в дом Танияра. Здесь мне больше делать нечего.

— Тебя обидели? — спросил воин.

— Нет, — я усмехнулась, — это сделать непросто. Я увидела всё, что хотела.

Уже выйдя за ворота и отойдя от негостеприимного подворья, я остановилась, подняла лицо к небу и медленно выдохнула. Вот и побывала в гадюшнике. Впрочем, это было ожидаемо, а потому не стоит переживаний, а вот подвести итог тому, что я увидела, необходимо…

— Ашити!

— Проклятье, — выругалась я себе под нос на родном языке, сразу узнав голос, и обернулась. Меня догонял Илан.

Я видела, как за его спиной из тени шагнул Юглус, ждавший моего появления. Я едва заметно покачала головой, и ягир остановился, но скрываться не стал. Впрочем, Илан его не заметил раньше, не видел и сейчас. Он приблизился ко мне и развел руками:

— Прости нас, Ашити, — сказал младший советник. — Я не желал обидеть тебя.

— Я не обижена на тебя, Илан, — ответила я.

И это было правдой, потому что этот человек не говорил мне гадостей, да даже на Хасиль я не была обижена, разве что сердита за оскорбление моей названной матери, от которой я видела только добро. Несмотря на высокомерие шаманки, с которым она держалась, Ашит оставалась добрейшей и мудрейшей из всех, кого я узнала на этой земле, а может, и во всей моей жизни. Но в последнем я не могла быть уверенной, потому что не помнила никого из своего окружения. И даже те воспоминания, в которых появлялись мои родители, черноволосая девушка или мужчина из парка, возникший перед внутренним взором лишь единожды, я воспринимала, как ожившие картинки, не трогавшие ни сердца, ни души. Будто они не существовали на самом деле, а были лишь плодом моего воображения. Впрочем, сейчас не об этом.

— Могу ли я проводить тебя? — спросил Илан, заметно приободренный моим ответом. — Твои слова тронули меня, и я хотел бы поговорить об этом. Или рассказать о Курменае, где бывал несколько раз. Я готов говорить обо всем, о чем пожелаешь.

— Прости, но я устала и больше не хочу разговаривать, — сказала я и отступила на шаг. — Доброй ночи, Илан, добрых снов.

— Подожди, — советник поднял руку, жестом останавливая меня. Я склонила голову к плечу, ожидая, что он хочет сказать. — Ты все-таки обижена. Хасиль — глупая женщина. Она заносчива и спесива. То, что она сказала…

— Не тронуло меня, — прервала я своего собеседника. — Хасиль оскорбила не меня, она нанесла вред себе самой, присвоив право Создателя решать, кто достоин его внимания, а кто нет. Мне нет до нее дела, ответ каанша будет держать перед Отцом, когда придет ее время.

— Ты правда видела Белого Духа? — спросил Илан. — Какой он?

— Прекраснейший из всех, кого я когда-либо видела, — искренне ответила я. — Величественный и недосягаемый, но великодушный и мудрый.

— Он говорил с тобой? — интерес советника был неподдельным. Он даже подался ко мне, жадно вглядываясь в лицо.

— Однажды, — помимо воли улыбнулась я.

— И что Он сказал?

— Мое имя, — ответила я. — Он назвал мое имя.

— И?..

— И всё, — усмехнулась я. — Отец, позвав, пробудил меня. Ты разочарован? — вопрос вышел ироничным. — Кто я, по-твоему, Илан? Шаманка? Белый Дух говорит со своими служителями, а я всего лишь одна из его дочерей.

Мужчина заметно смутился. Похоже, он и вправду ожидал нечто грандиозное, что-то вроде откровения, однако не услышал ничего потрясающего. Хотя тут как посмотреть. Вряд ли Белый Дух к кому-то из знакомых советника обращался по имени, как и к нему самому. Так что даже одно только имя человека в устах Создателя — уже нечто невероятное.

Впрочем, советник быстро справился с собой и подступил ко мне почти вплотную. Он поднял руку, намереваясь коснуться моего лица, но я снова отступила, и Илан больше не предпринимал попыток дотронуться до меня. Теперь он рассматривал меня в свете масленых светильников, расставленных на улицах Иртэгена.

— У тебя зеленые глаза, — заговорил советник, и я уже готова была обреченно вздохнуть, однако он продолжил: — Но ты совсем не похожа не пагчи. Даже на полукровку. Ты тоньше дикарок. Они сильны и грубы, потому что пагчи растят воинов, не разделяя детей на мальчиков и девочек. Будь ты дитя пагчи, ты не была бы такой нежной и хрупкой. Но и таганам ты не принадлежишь, потому что ни один таган не принял бы дочь пагчи, поэтому их оставляют в племени. Таганы не мешают свою кровь с другими народами. А еще твои руки… Они не знали тяжелой работы, а если и знали, то так мало, что не огрубели. — Илан ненадолго замолчал, а после спросил: — Откуда же ты пришла, Ашити?

— Из священных земель, — повторила я. — И это чистая правда, как и то, что Ашит — моя мать, как и то, что Белый Дух являлся мне. Но даже если бы я была пагчи, я всё равно осталась бы дочерью Праматери — Илсым и Создателя. Белый Дух создавал этот мир для жизни, а не для вражды, он признал все творения, появившиеся на его землях, и только люди не могут принять тех, кто отличен от них… хотя бы цветом глаз.

— Мне нравятся твои глаза, — улыбнулся Илан, и я снова отступила, увеличив расстояние между нами.

— Пусть Увтын дарует тебе добрые сны, — произнесла я и направилась прочь.

— Ашити…

— Она не желает продолжать разговор, — услышала я голос Юглуса и уже не стала оборачиваться, предоставив ягиру разбираться с советником каана.

А вскоре он сам нагнал меня. Мы остановились перед воротами, ночью звать в дом мужчину я уже не стала.

— Что они говорили тебе? — спросил Юглус. — Почему он просил прощения?

— Поговорим завтра, — ответила я, скрыв зевок тыльной стороной ладони. — Я и вправду устала, и у меня появились новые вопросы.

— Хорошо, Ашити, — кивнул воин. — Я расскажу тебе то, что знаю.

— Доброй ночи, Юглус, — улыбнулась я.

— Пусть Отец хранит тебя, Ашити, — ответил ягир и направился прочь.

А как только я вошла в ворота, из них вышли два других воина, которые будут охранять мой покой до утра. Танияр берег свою гостью, он заветы Белого Духа помнил лучше своего брата.

Глава 15

— Я же говорила — не ходи. Надо-надо, теперь вот… повадился.

На стол передо мной полетел букетик, собранный из полевых цветов. Впрочем, садовых и оранжерейных цветов в Белом мире попросту не было. Букет неожиданно громко ударился о столешницу, и мы с Сурхэм одновременно перевели на него взгляд. Я взяла цветы в руки, оглядела их и вытащила из середины серьги, подвешенные на бечевку, которой букет был перевязан. Усмехнувшись, я покачала головой:

— В изобретательности ему не откажешь.

— Что ты сказала? — Сурхэм перевела взгляд с подарка на меня.

— Говорю, что надо вернуть серьги Илану, мне они не нужны, — ответила я и протянула украшение прислужнице. — Найди его и верни. Только в лицо не кидай, это плохо и грубо.

— Что ж, кланяться ему что ли? — проворчала женщина.

— Нет, просто верни. Скажи, что я благодарю, но принять не могу.

— А заупрямиться?

— Сунь в руку, повесь на чей-нибудь забор или подари женщине, которая первой попадется на глаза. Он должен понять, что мне не нужны его подарки.

Еще мгновение полюбовавшись на серьги, я протянула их прислужнице. Они и вправду были недурны. Не громоздки, не велики, как большинство украшений, достаточно изящны, и я бы с удовольствием надела их, если бы этот дар преподнес другой мужчина.

— Хорошо, — усмехнулась Сурхэм, сжав серьги в кулаке, и направилась к двери, но вдруг остановилась и снова обернулась: — А цветы?

Я перевела взор на букет. Насколько мне не изменяла память, то у меня дома цветы принять было можно — они ни к чему не обязывали и не давали надежду дарителю, однако я была не дома. Первые два букета я оставила. За первый поблагодарила, за второй — нет, но к третьему уже были приложены сережки. Что будет дальше, если продолжу принимать цветы? Быть может, именно этот жест Илан принимает за мою благосклонность, и значит, надо вернуть и цветы.

— Их тоже отнеси, — велела я. — Скажи, что луга опустеют и перестанут радовать глаз, если советник продолжит их обрывать. Можешь добавить, что Ашити печалится, видя гибель цветов.

— Поняла, — кивнула прислужница, снова усмехнулась и покинула меня.

Проводив ее взглядом, я вздохнула и откинулась на спинку стула. Я сидела в… кабинете, который все-таки оборудовала, самовольно захватив одну из нескольких свободных комнат, которые оглядела утром четвертого дня без Танияра. Выбрав небольшую кладовую, где имелось окно, я попросила ягиров расчистить ее от сундуков и ненужной мне утвари. Всё это отнесли в одну из нежилых спален, до возвращения хозяина, разумеется. Алдар решит, куда девать свое добро, ну, или отберет мой кабинет и вернет всё на место. Последнее было бы досадно, но я, на всякий случай, подготовила себя к такому исходу, чтобы сильно не расстраиваться.

А пока сюда занесли стол, прибили полки, поставили небольшой сундучок, который запирался на замок, и украсили стену шкурой, чтобы не было совсем пусто. Я же перетащила в кабинет писчие принадлежности, запас чистых свитков, которые мне когда-то выдал Танияр, потом поцокала языком, сокрушаясь из-за отсутствия книг, которыми можно было бы заставить полки, вздохнула и начала обживать присвоенное помещение.

Что я ощущала, когда впервые уселась за стол? Я чувствовала удовлетворение. И умиротворение. Будто вернулась домой из дальних странствий, и теперь могу насладиться привычным уютом и покоем родных стен. И следующее, что я сделала, — это записала свои мысли о посещении дома каана, произошедшее на третий день без моего воина. По свежему следу, так сказать. Писала я, разумеется, буквами, а не ирэ. Во-первых, так мне было привычней и легче, а во-вторых, никто бы не смог прочитать моего опуса.

И когда к вечеру пришел Юглус, я уже беседовала с ним в моем кабинете. Я усадила его на стул для посетителей, после отложила список и приветливо улыбнулась. Ягир с минуту озирался по сторонам, потом пожал плечами и поглядел на меня.

— Ты хотела говорить со мной, Ашити, я пришел.

— Да, — кивнула я. — Я хотела еще кое-что узнать у тебя. Расскажи мне о женах каана. Всё, что знаешь. Кто они, как он женился на них и почему сделал именно такой выбор.

— Зачем? — воин поглядел на меня с подозрением.

— Я хочу понять, что они из себя представляют, с кем и о чем можно разговаривать, — пояснила я. — Вчера вечером я за ними наблюдала, и у меня есть мысли, но мне необходимо больше инф… сведений. Расскажи.

— Ну, хорошо, — Юглус пожал плечами. — Первая Эчиль — дочь каана из соседнего тагана. Архам женился на ней, когда еще был жив его отец. Незадолго до его смерти. Он и поехал тогда помогать напасть на пагчи, потому что кааны породнились.

— Селек выбрала первую жену сыну?

— Архам сказал отцу, что хочет жениться на Эчиль, — ответил ягир. — Вазам тогда подумал и согласился. Он взял сына и отправился к соседям, повезли богатые дары. Танияр остался смотреть за таганом. Тогда как раз был праздник лета. Архам вышел к костру, Эчиль там тоже была. Ночь они провели вместе, а утром младший каанчи поднес ей тархам. Вернулся назад уже с женой, свадьбу там и сыграли. Селек встретила невестку с распростертыми объятьями, не отходила от нее, чтобы Эчиль себя одинокой не чувствовала.

— А Архам?

— А что Архам? Я за ними в щель не подглядывал. Скажу только, что когда Вазам пообещал помощь отцу Эчиль и уехал, взяв с собой Танияра, она уже понесла. Живота еще не было, но каан успел объявить, что младший каанчи подарит ему внука. Обратно вернулся один Танияр, и Селек натянула челык на своего сына.

— Как любопытно… — протянула я себе под нос.

Любопытно и своевременно. Я была уверена, что желание жениться на Эчиль принадлежало не Архаму, а его матери. Вопрос был только в том, могла ли она быть причастной к гибели мужа? Договоренность с отцом невестки? Вряд ли. Она не могла покинуть таган, если только отправила кого-то из родственников, чтобы он подготовил почву… И если каан дал согласие, все-таки он получал постоянных союзников, Архам был отправлен к отцу со словами о желании жениться. Потом был поход к пагчи и смерть Вазама, и, как следствие, воцарение Архама на месте павшего каана. И тогда его обвинение брата в смерти отца — отвратительное лицемерие убийцы. Хотя…

Всё могло быть и удачным стечением обстоятельств, которые способен просчитать умный человек. К примеру, зная, что соседи и пагчи часто воюют, то сразу становится понятно, что Вазама привлекут к драке. Но! Невозможно просчитать смерть в бою. Значит, нужен кто-то, кто нанесет предательский удар. Глупо просто надеяться на удачу в таком деле, как гибель во время сражения. Прежний каан мог прожить еще много лет после той битвы, и тогда Селек не видать власти сына, потому что Вазам мог объявить наследника, и это был бы Танияр. Значит, случайность исключается. И тогда только сговор с отцом Эчиль или же среди ягиров есть предатель, потому что только они были со своим кааном и старшим каанчи. Хотя…

Да, опять же — хотя. Не обязательно договариваться с соседним кааном, можно подкупить кого-то из его воинов, и тот сделает грязную работу. Ах, как любопытно! Сговор должен быть, но с кем? С отцом Эчиль, с его воином или за спиной Танияра остался предатель среди тех, кто должен быть ему верен?

— Юглус, как пал Вазам? — спросила я, оставив пока жен Архама в покое. — Кто сразил его?

— Пагчи, — ответил ягир. — Стрелой.

— Точно пагчи? — переспросила я, не желая расставаться со своей версией.

— Точно, — кивнул Юглус. — Мы сами думали недоброе. Думали, Налык сговорился с Селек, чтобы его зять сел на место отца. Но он и его ягиры были в стороне. Кааны тогда решили к поселению пагчи подойти с двух сторон, так что были только мы.

— А… — начала я и замолчала, думая, как не оскорбить воина подозрениями, но он сам понял, что я так и не произнесла вслух.

— Нет среди нас предателя, — произнес он немного сухо. — Ходили мы к вещей, просили, чтобы указала на того, у кого душа гнилая. Она сказала — все чисты. Да и стрела прилетела со стороны пагчи. Их стрела. По Вазаму стреляли. Первая стрела в землю воткнулась, вторая в саула, третья в ногу каана, когда он из седла спрыгнул, а четвертая и пятая в грудь.

— То есть его намеревались убить? — уточнила я.

— Так каан же, — Юглус ответил мне взглядом, каким смотрят на несмышленое дитя, — он нас вел.

— А алдар?

— Вазам и алдаром нам был. Он всегда с нами плечом к плечу стоял и сына так учил… Танияра. Мы и ждали, что так и будет, когда отец сыну челык уступит, но что вышло, то вышло.

Неужто и вправду чистое везение? И расчет был только на то, что неприятель будет пытаться избавиться от командующего, чтобы рассеять его войско? Похоже на то. Но как-то всё равно шатко. Я бы поставила на то, что среди пагчи был тот, чьей целью являлся Вазам. Вот тогда всё сложится, тогда выйдет достоверно. Все-таки сговор, но с кем? С пагчи или там был кто-то еще?..

Я хмыкнула и покачала головой. Этак я сейчас вообще неизвестно до чего додумаюсь. И я решила остановиться, пока не зашла в дебри. Потом обдумаю, в одиночестве. А пока стоило вернуться к началу разговора.

— Какая она — Эчиль? — спросила я.

Тот разговор с Юглусом принес мало ясности. Как сказал сам ягир, он в щель не подглядывал и на женскую половину каанского подворья не ходил. Так что мне удалось узнать немного. Эчиль была молчаливой, больше находилась рядом со своими дочерьми. Селек, некогда пылавшая к первой невестке любовью, быстро остыла и относилась к ней нейтрально. Юглус говорил, что не слышал промеж них ссор, но и былых прогулок по Иртэгену больше не было. По сути, это было неудивительно. Невестка исполнила свою роль, и потому более не имело смысла растекаться у ее ног сладкой патокой. Тем более сына, чтобы закрепить положение Архама, Эчиль всё еще не родила.

Впрочем, как и Хасиль. Эта женщина, похоже, не оправдала возложенных на нее надежд. Танияр продолжал жить, как жил. По словам Юглуса алдар только поблагодарил Белого Духа за то, что не свел с предательницей. Хотя, наверное, больно ему все-таки было… Надеюсь, что нет. Пусть это и мой каприз, может, ревность, но безумно хотелось, чтобы мой воин остался спокоен к потере возлюбленной, и всё, что задело его — это вероломство.

А еще вторая жена тоже не родила сына. Зато полна яда и ревности, а я была уверена, что ею двигала ревность. Должно быть, Хасиль и вправду считала, что Танияр не может забыть ее, раз за четыре года так и не приглядел новой невесты. Похоже, он особо никого не выделял, но отношения с кем-то у него вполне могли быть, раз в Иртэгене кто-то еще ожидал его тархам, однако появилась я, и вот он уже селит меня у себя дома. Окружает заботой, старается, чтобы я не знала нужды, балует, приставляет ягиров для защиты. И увел от летнего костра, тем самым никому не позволив приблизиться и, кажется, показав серьезные намерения. Пришлая, которую многие принимают за пагчи, завладела вниманием второго человека в тагане, бывшего завидным холостяком столько времени. Да, тут есть к чему ревновать, особенно, когда не дождалась решительного и последнего шага.

Хасиль — мой враг, пусть и может только кусать, зато это способно вернуть ей расположение Селек. Если старшая каанша начнет боевые действия, лучшего союзника, чем уязвленная женщина, ей не найти. И такой исход вполне возможен, потому что мне не удалось создать тот образ, который хотела. Для этого мне следовало принимать наносимые удары, лишь изредка покусывая в ответ, а я отвечала шпилькой на каждую шпильку. И еще эта моя очередная проповедь… Зря, очень зря. Но дело сделано, поглядим, что будет дальше.

Однако я несколько отвлеклась. У нас осталась еще Мейлик. Но о ней Юглус тоже много не рассказал. Впрочем, мое мнение только укрепилось — эта жена была собственным выбором Архама, и к ней он испытывал по-настоящему теплые чувства. Для Селек выгоды в дочери вышивальщицы не было, разве что надежда на то, что эта жена родит внука, но и она успела пока родить только девочку. Не желает Белый Дух даровать каану Зеленых земель сына, не желает. Но все три женщины были еще молоды, так что для Архама еще ничего не было потеряно.

И все-таки Мейлик мало подходила на роль союзницы. Поразмышляв более обстоятельно, я пришла к такому выводу. Да, она — дорога к душе Архама, но слаба. Мейлик не сумеет стать противовесом свекрови. Скорей, безропотно выполнит ее волю. Слишком много она смущалась и прятала глаза. Разве что не сумела удержать улыбки при знакомстве и была достаточно благожелательна, но волевой эту женщину не назовешь.

А вот в Эчиль есть что-то такое. И разум я увидела в желании слушать мнение, отличное от укоренившегося в общем сознании. А еще она одинока. Девушку привезли в чужой таган, немного побаловали вниманием, а после предоставили самой себе. Муж явно не испытывает к ней особого влечения, хоть и выполняет свои обязанности, посещая спальню первой жены. А может, уже и не посещает, раз рядом есть та, которая пришлась по сердцу. И подруг у нее нет. Хотя с Мейлик, наверное, общаются, но точно не с Хасиль. Да, ставлю на Эчиль. Осталось продумать, как с ней сойтись, и как можно использовать не во вред ей, но на пользу Танияру и мне, раз уж я стала одной из фигур в этой игре. Надо подумать…

Но оставался еще один вопрос, который я хотела задать, не дожидаясь возвращения Танияра, и Юглус мог знать на него ответ, даже пусть и без подробностей.

— Архам часто посещает Курменай?

— Курменай? — ягир даже округлил глаза от неожиданности. Однако сразу и ответил без лишних уточнений: — Нет, он туда не ездит. Когда-то Вазам брал с собой туда сыновей, только тогда и был. А потом один Танияр ездил. Они с отцом этот таган полюбили. Про Архама ничего не скажу, не знаю.

— Спасибо, Юглус, — улыбнулась я. — А теперь навестим Ветра…

Уже ложась спать, я вернулась мыслями к нашему разговору, точней, к неприязненному отношению каана к Курменаю. Выходит, оно родилось из единственной поездки, когда еще был жив отец. Любопытно, до смерти Эйшен или после? Если до, то тогда еще братья были дружны, и непонятно, что могло вызвать в Архаме это ярое неприятие, когда Танияр испытал восторг. На тот момент Вазам еще не разделил сыновей, ведомый болью утраты.

А вот если после, тогда всё более понятно. Каан мог уделять больше внимания старшему сыну, разделившему его интерес к красотам Курменая. Архам остался в тени, и это не прибавило ему благодушия и доброго расположения духа. В таком случае он уже из чувства протеста невзлюбил харат, водопад и прочие диковинки. Тот же Илан, кажется, не испытывает к тагану из предгорья недобрых чувств. Что-то не одобряет, но я не заметила в нем согласия со словами каана.

Однако я решила оставить пока расспросы и все-таки дождаться Танияра, который был способен дать мне более развернутые и подробные ответы, чем любой из ягиров, потому что всё это касалось его непосредственно. Лишь бы не отказал, не желая открывать тайны своей семьи. Хотя алдар еще ни разу не уходил от ответов, был откровенен со мной и открыт. И я понадеялась, что и тут он себе не изменит. Разобраться в тайнах семьи каана хотелось до зубовного скрежета.

Кстати, о каанском семействе. Мне принесли извинения. Еще днем, пока я обустраивала свой кабинет. Мне доставили дары, и самым примечательным было одеяло — легкое, как пух, и вышитое столь изящно, что я некоторое время не могла отвести взгляда от искусной работы. Кто та мастерица, что сотворила это чудо, уточнять было не нужно. Недаром Селек признала лучшей рукодельницей Мейлик, третья жена Архама превзошла все мои ожидания.

Однако все подарки были отложены в сторону, пользоваться я ими не собиралась. Не всеми и не сейчас. Во мне неожиданно проснулась подозрительность, и я решила для начала просить Ашит посмотреть на дары Селек. Кто знает, может, в них скрыта какая-нибудь подлость. Мне бы не хотелось укрыться восхитившим меня одеялом и уже не проснуться. Так что извинения каанского семейства отправились в ту же нежилую спальню, что вещи из кладовой. А со съестными припасами, которые были среди подарков, должна была разобраться Сурхэм. Мне и просить не пришлось. Прислужница сразу сказала, что ей есть из чего готовить. Я молча согласилась. Вот так закончилось мое знакомство с Селек, Архамом и его домочадцами.

С тех пор прошло еще четыре дня. Мой воин всё еще не вернулся, и я уже начала остро ощущать его отсутствие. Нет, мне по-прежнему было, чем занять себя, но дом начал казаться как-то совсем уж пустым и унылым без своего хозяина. Я всё чаще заходила в его комнату, некоторое время бродила по ней, рассматривая и трогая вещи алдара, а потом утащила одну из его рубах к себе. Детский и несколько странный поступок, но отчего-то, глядя перед сном на эту рубашку, висевшую на стуле, я чувствовала некое умиротворение.

— Возвращайся ко мне, — шептала я, глядя на рубаху, — поскорей возвращайся.

И чтобы не предаваться унынию и не тратить время впустую я продолжала сближаться с иртэгенцами, а вчера и вовсе проехалась с Юглусом и еще двумя ягирами до поселения, где жила Агыль, на родах сына которой я присутствовала. Захватив подарки, я отправилась в ее дом, чтобы посмотреть на малыша Ахтыра, пожелать ему доброго здоровья и передать благословение моей матери. Конечно, шаманка ничего не передавала, но ее имя должно было стать ключом к Ильду и его семье.

К этому времени слухи о пришлой уже давно добрались до поселения, в котором стоял нужный мне дом. Это было то поселение, которое мы проезжали первым, когда еще только направлялись в Иртэген. Тогда мы проехали мимо, и всё, что я услышала, это шум праздника лета, который отмечали люди, но теперь я желала въехать туда и осмотреться уже не из-под кулуза, не сквозь метель, а при свете летнего дня. Впрочем, не столько посмотреть, сколько показать себя, и маленький Ахтыр с родителями стали отличным поводом.

С этой же целью я уже договорилась с Ихсэн, моей первой подругой, отношения с которой продолжала выстраивать, посетить ее родню в другом поселении. А там и Сурхэм должна была отвезти меня к своей племяннице, которая жила по ту сторону реки, где также находились Зеленые земли. Пусть люди смотрят на меня, пусть слушают, пусть знакомятся не по слухам, а полагаются на свои глаза и уши. К тому же полезные связи могли найтись и там, где я их пока не искала. А после и Танияр познакомит меня с другими таганами.

Не стану рассказывать во всех подробностях, как прошла моя поездка к Агыль и Ильду. Но я успела пообщаться не только с ними, люди, как обычно тянулись ко мне, проявляя живое любопытство. Мы вновь обсудили мое появление на землях тагана, поразмышляли над моей принадлежностью к племени пагчи, потом вспоминали заповеди Белого Духа, поохали над моей дружбой с саулом и расстались вполне дружелюбно. Я увезла новый браслет, купленный у местного ювелира, и шкуру, которую подарил мне Ильд, как благодарность за помощь в родах и за привезенное благословение матери. Мои подарки тоже были приняты благосклонно. И, подводя итог, я признала свое посольство успешным.

Так что, несмотря на тоску по моему гостеприимному хозяину, я все-таки не скучала. Продолжала записывать впечатления и мысли, делала наброски реформ и предложений, которые могли бы внести улучшения в жизнь тагана и усилить его. Разумеется, я не спешила оглашать свои соображения, не обсуждала их даже с Юглусом или Сурхэм. И уж тем более не собиралась обговаривать с кааном и его матерью. Вот с Танияром хотела поделиться, но пока его рядом не было, и потому мои записи были в некотором роде баловством, которое, я надеялась, однажды станут планами для воплощения в жизнь.

А еще мне хотелось составить карту Зеленых земель и прилегающих территорий, а лучше еще и мировой атлас. Я поглядывала в угол у окна и видела в нем глобус, его там явно не хватало. Вообще кабинет казался мне пустым. В нем не хватало многого, что я считала необходимым, только взять эти предметы было негде. Мой взгляд скользил по стенам, задерживался на шкуре, и я поджимала губы. Хотелось внести улучшения. Ну, хотя бы иметь на стене портрет какого-нибудь государственного деятеля… алдара, например.

И с того момента, как мне пришла в голову эта мысль, она завладела моим сознанием. Наверное, тут была примешана и толика тщеславия. Мне вспомнились карикатурные портреты из дома каана, и хотелось показать, что такое настоящее искусство. Ну, хотя бы, что можно рисовать много лучше, чем это делал неизвестный мне художник. А я это точно делала лучше. Впрочем, унижать Селек видом более совершенного портрета я не желала, но для себя нарисовать хотелось.

У меня не было ни карандаша, ни красок, ни кистей, кроме той, которая предназначалась для письма, не было и холста или бумаги. Зато имелся запас чистых свитков и уголь, который я натаскала из очага. Почему нет? Попробовать стоило. И если бы не Илан со своими подарками, я бы уже впала в творческий экстаз, к которому стремилась моя душа. А потому, как только Сурхэм отправилась искать дарителя, чтобы вернуть ему подношения, я потерла руки и объявила пустоте:

— Приступим.

И, закусив кончика языка от особого тщания, я взяла в руки один из небольших кусочков угля и вызвала в памяти черты алдара. А затем уголь и свиток встретились… и расстались спустя несколько минут, когда первый набросок полетел на пол из-за неудачно нарисованной линии. Я подтянула к себе новый свертыш и продолжила ваять… марать… портить материал для письма, если уж быть до конца точной.

— Не то, — мотала я головой, и очередной набросок летел на пол. — Не то! — А спустя некоторое время и вовсе вскочила с места, потрясая над головой сжатыми кулаками: — Проклятье! — возопила я и заставила себя выдохнуть.

Когда вернулась Сурхэм, я была уже вне себя от злости и разочарования. То ли уголь был неправильным, то ли материал, на котором я рисовала, то ли мои руки, но выходило вовсе не то, чего я желала. Это доводило до белого каления, и я даже снова вскочила на ноги, потопала в обуявшей меня ярости и вновь схватилась за новый кусочек угля.

— Ашити…

— Что?! — рявкнула я и порывисто обернулась.

— Ой, — Сурхэм схватилась за сердце, после отмахнулась, будто от жуткого видения, и снова прижала ладонь к груди. — Чего это?

— Где? — мрачно вопросила я, и она ткнула в меня пальцем:

— Вот это. Уходила, человека оставила, а вернулась к урху из царства Черного.

— Ты о чем? — всё еще раздраженно спросила я.

Она повертела пальцем у себя перед лицом, покачала головой и ушла… или сбежала, это как поглядеть, уж больно стремительно пятилась Сурхэм, не сводя с меня подозрительного взгляда.

— Да что там такое?

— На себя-то глянь, — долетел до меня ответ из кухни.

Передернув плечами, я бросила взгляд на очередной рисунок, после вздохнула и направилась в свою комнату. Там посмотрела на свое отражение и… протянула:

— Хороша-а… Урх… — и расхохоталась.

Из отражения на меня глядела физиономия трубочиста, только что закончившего работу. Щеки, лоб, нос и подбородок, даже волосы были в черных разводах. Про руки и говорить не приходиться. Платье я тоже запачкала там, где успела его коснуться.

— Рисовать надо голой, — проворчала я и, стянув платье, отправилась приводить себя в порядок. И пока отмывалась, ворчала себе под нос: — Надо было рисовать краской для письма, вышло бы аккуратней.

Приведя себя в порядок и переодевшись, я прошла на кухню, где крутилась между столами Сурхэм. Она бросила на меня взгляд и усмехнулась:

— Опять человек.

— Я изгнала урха, — хмыкнула я и устроилась на стуле. — Вернула?

— Вернула, — кивнула прислужница, поняв меня без лишних пояснений.

— Сразу взял?

— Не сразу, — она покосилась на меня. — Брови нахмурил, руки за спину спрятал. Говорит, что не для того дарил, чтобы назад забирать. Говорит, от души поднес.

— И как забрать уговорила?

— Сказала, что отнесу кривой Хасме и скажу, кто ей подарки передал. Вот тогда сам у меня выхватил. Никто с Хасмой не хочет связываться, дурная она, и язык, как метла, всю грязь соберет и по тагану разнесет. Но я ему сказала, что ты благодаришь, но просишь ничего не дарить. Говорю, у нее всё есть, ничего не надо. А по цветам вообще слезы льет. Как видит, что красоту такую загубили, так слезами и обливается. А он мне говорит, что до того не плакала, даже спасибо сказала. Я ему отвечу, что знает Ашити заветы Белого Духа, потому и говорит спасибо, а сама рыдает. Сказал, что за слезы прощения просит, и что больше не станет дарить, чего не нужно.

— Хм… — я в задумчивости потерла подбородок. Отчего-то мне казалось, что на этом подношения не закончатся, только изменятся.

— Не бойся, — словно подслушав мои мысли, произнесла Сурхэм. — Я ему сказала, если не угомонится, точно Хасме расскажу, что Илан о ней говорил с нежностью. Должен остеречься.

— Посмотрим, — ответила я. — Надеюсь, что так и будет.

— У тебя ягиры есть, — пожала плечами женщина. — Скажи, они его быстро отвадят. Они тоже недовольны.

Я кивнула, не согласившись и не отвергнув слова Сурхэм. Я решила оставить этот решительный шаг на крайний случай, если Илан начнет усложнять мне жизнь. Но лучше было сначала поговорить, чтобы свести к минимуму возможные негативные последствия. И лучше не затягивать с беседой, пока события не вышли из-под контроля. На этом решении я и остановилась. И случай представился быстрей, чем я думала, буквально час спустя.

Пообедав под бдительным оком Сурхэм, я вернулась в кабинет и подобрала наброски. Разложив их на столе, я без жалости выкинула в плетеную корзинку, стоявшую у стола, добрую половину своих художеств, но несколько оставила. И пусть работа не была доведена до конца, и не скажу, что пришла в восторг, глядя на результат своих стараний, но Танияра я все-таки с легкостью узнала.

— Всё равно не то, — покривилась я.

Однако от этих работ избавляться не стала, оставила их на столе и вышла, решив прежде прочистить голову, а потом уже вернуться к своим упражнениям. Клятвенно пообещав прислужнице сегодняшний вечер провести дома, а не в гостях, я переоделась в одежду для верховой езды, после махнула Сурхэм и вышла под ее ворчание:

— Опять к Ветру своему пошла. Вот уж назвала себе под стать. Как ветер блудный, так и несет ее всё куда-то, так и несет…

Дальше я уже не слышала. Негромко рассмеявшись, я покинула дом, а следом и подворье. Ягир, охранявший меня сегодня днем, вышел следом и почти сразу оттеснил себе за спину. Устремив на него удивленный взгляд, я увидела, что он смотрит вправо, глянула туда и накрыла плечо воина ладонью:

— Я погорю с ним, — сказала я. — Не переживай, Берик, он не причинит мне вреда.

— Ему не о чем с тобой разговаривать, — возразил ягир.

— Есть о чем, — ответила я. — И если мы с ним так и не поговорим, он продолжит искать со мной встреч. Я не хочу этого. Пусть разговор состоится, Берик, ты будешь рядом.

— Хорошо, — кивнул воин и отступил, пропустив меня вперед.

Илан ждал. Не знаю, сколько он стоял неподалеку от дома, пытался ли войти или вызвать меня, об этом я не спросила. Но, увидев, что я направляюсь в его сторону, советник пошел навстречу. На лице его не было улыбки, скорей, он казался сосредоточенным.

— Милости Отца, Илан, — приветствовала я мужчину.

— И тебе Его милости, Ашити, — ответил советник.

Он бросил взгляд на ягира, стоявшего за моим плечом, я не стала нарушать обещания, данного воину, и потому заговорила первой:

— Ты ждал меня.

— Да, — кивнул Илан. — Я хотел поговорить.

— Говори.

Он снова посмотрел на воина, я тоже полуобернулась, но ягир не сдвинулся с места. Берик глядел на советника, кажется, даже не мигая. Если бы на меня так смотрели, я бы, наверное, почувствовала себя неуверенно, может, и вовсе испытала страх. Илан страха не ощутил, но раздражение прорвалось наружу передергиванием плеч и едва понятным ругательством, которое советник пробормотал себе под нос. Он повернулся спиной к ягиру, встав рядом со мной.

— Позволишь проводить тебя?

— Это ни к чему, — учтиво ответила я. — Мы можем говорить здесь.

Илан бросил на меня взгляд. Я не спешила нарушить воцарившегося молчания. Мне было, что сказать, но сначала хотелось услышать, о чем хочет говорить мой собеседник. И я поглядывала на него, ожидая, когда подберет слова или же решится открыть то, что занимает его. Но советник молчал, только поджимал губы, иногда едва заметно кривился, но так и не раскрыл рта. Коротко вздохнув, я обернулась к ягиру.

— Берик, мы отойдем, не следуй за нами. — Воин открыл рот, и я прижала ладонь к его груди: — Мы будем стоять в нескольких шагах от тебя. Я не уйду.

Чуть помедлив, ягир кивнул, и я отошла в сторону. Илан последовал за мной. Напряжение, владевшее им, заметно уменьшилось, однако сосредоточенность никуда не делась.

— Что ты хотел мне сказать? — заглянув ему в глаза, мягко спросила я.

— Ты видела цветы, которые я принес для тебя? — спросил советник.

— Да, Илан, — кивнула я. — Видела и просила Сурхэм вернуть тебе твои подарки.

Советник ответил хмурым взглядом.

— Почему?

— Потому что я не могу принять их, — пояснила я. — Не рви больше цветов, не губи их хрупкую жизнь. И украшений не надо. Ничего не надо, Илан.

— Я хотел порадовать…

— Серьги хороши, мне они понравились, — прервала я мужчину. — Но я никогда их не надену.

— Почему? Если они тебе понравились?

Я отошла еще на пару шагов, но обернулась и спросила:

— Зачем ты носишь мне подарки?

— Я хочу порадовать тебя…

Мотнув головой, я повторила:

— Зачем ты носишь мне подарки, Илан? Почему ты хочешь меня радовать?

— Ты одна…

— Я не одна, и ты это знаешь. И если я не грущу, то зачем тебе радовать меня?

— Потому что ты пришлась мне по сердцу, Ашити, — ответил советник и приблизился ко мне, но я отступила на шаг и отрицательно покачала головой. — Я не лгу! — воскликнул он с неожиданной горячностью. — Я знаю, ты думаешь, что это сестра подослала меня, но это не так.

Илан снова замолчал, а я продолжала ждать. Пусть выскажет всё, что хочет. Недоговоренность порождает желание продолжить разговор, дает надежду, а мне хотелось прекратить эти ухаживания раз и навсегда.

— Я давно наблюдаю за тобой, Ашити, — наконец, заговорил советник. — Еще с праздника лета. Ты иная… не такая, как все мы или люди в племенах. Не могу найти слов, — он опять покривился. — Не знаю, кто ты и откуда пришла, но ты иная. И вроде бы столько времени держалась особняком, пока рядом был алдар, но вот он уехал, и ты уже будто и не была чужой. Я вижу, как тебе улыбаются, как машут, как подходят, чтобы поговорить. Тебя внимательно слушают, а потом обсуждают то, что услышали от тебя. Ты нравишься людям, они тянутся к тебе, будто трава к солнцу. Ты… ты сияешь, Ашити. Я увидел это свет, и он продолжает слепить меня. Позволь мне показать себя, позволь стать тебе другом. Я не желаю тебе зла и прошу не гнать меня прочь. Ты увидишь, я могу заботиться о тебе не хуже Танияра. Не гони.

Ну, вот и высказался. Я отвела взор и усмехнулась. Мне вдруг пришла на ум Селек. Если он не лжет, и каанша заметила взгляды, которые бросал в мою сторону ее младший кузен, то могла использовать его втемную. Не подговаривала, но дала шанс сблизиться, надеясь, что Илан сможет меня увлечь. А может, и подговорила, так дав ему надежду. Если, конечно, советник не обладает актерским талантом, потому что выглядит искренним, стоит это признать. Но…

— Я не стану давать тебе надежду, — ответила я. — И не приму подарков, не дари мне ни цветов, ни украшений, ни нарядов, ни чего-либо еще. Я велю не принимать их.

— Хорошо, — кивнул советник. — Позволь быть просто другом.

— Танияру не понравится наша дружба, — сказала я, глядя ему в глаза. — Когда он вернется…

— Он не вернется, — мотнул головой Илан, и я подалась к нему:

— Что?

Слова советника мгновенно породили дурные предчувствия, тем более, что сказаны они были в порыве, а значит, искренны. Волнение и испуг охватили меня столь стремительно, что я даже не заметила, как вплотную приблизилась к своему собеседнику и с силой сжала его плечо.

— Что значит — не вернется? — тряхнула я советника. — Что это значит?!

Ягир в одно мгновение сократил между нами расстояние. Его взор, как и мой не отрывался от Илана, рука легла на рукоять ножа, и советник досадливо поморщился:

— Он вернется, но уже не к тебе, Ашити.

Отступив, я вздернула подбородок и сухо вопросила:

— Как это понимать?

— И говоришь ты не так, — без особого веселья улыбнулся Илан. — Язык наш, а всё равно иначе…

— Что значит — вернется не ко мне? — требовательно переспросила я, не желая больше слушать о себе.

— Ну? — подал голос Берик.

Скользнув по нему взглядом, советник снова посмотрел на меня.

— Его отправили жениться, — наконец, пояснил тот.

Ответ был столь неожиданным, что я растерялась и недоверчиво переспросила:

— Жениться?

— Танияр не станет жениться на той, кого ему укажут, — опять вклинился ягир.

— Он женится, даже если будет ненавидеть невесту, — ответил Илан. — Если откажет, Елган посчитает себя обиженным. Он не простит, будет мстить всему тагану. Алдар должен беречь таган, ему придется жениться, чтобы Елган не пошел на нас войной. Этот каан горд и жесток. За обиду будет брать плату кровью тех, кто дорог обидчику. Танияр это знает. Он вернется с женой, Ашити.

Я посмотрела на ягира. Берик был мрачен, он не спешил возразить, а значит, Илан говорил правду. Скрестив руки на груди, я отошла от мужчин. Моя мысль уже мчалась вслед Танияру. Значит, удар нанесли не с той стороны, с которой ждала я… Какая выгода? Развести со мной, то есть лишить поддержки шаманки. Да, скорей всего, потому что я на тот момент оставалась темной лошадкой. А теперь, когда мы познакомились поближе, наверное, даже рады, что алдар лишится не только помощи Ашит, но и моей. Только каан может иметь больше одной жены, алдар — должность не ненаследуемая, ему сын так остро, как каану не нужен… Изощренно, однако.

— Селек? — полуобернувшись, спросила я.

— Сестра умна, — ответил Илан, не подтвердив, но и не опровергнув.

— Что принесет союз с Елганом? Какая в нем польза для Зеленых земель?

Илан в удивлении приподнял брови, затем заглянул мне в глаза:

— Ты… — советник замялся, но все-таки спросил: — Тебе всё равно?

Я развернулась к нему и прищурилась:

— Ты ждал, что я брошусь тебе на шею, ища утешения? Так быть может, ты солгал?

— Я не лгу, — отчеканил советник. — Селек разозлится, если узнает, что я сказал. Но я не стану тебе врать. Танияр не знал, зачем его отправляют, думал, что повезет слово нашего каана, дождется ответ и вернется. И вернулся бы, будь это так, еще два дня назад. Пусть меня покарает Белый Дух, если я обманываю тебя, Ашити.

— Я тебя услышала, Илан, — кивнула я и направилась прочь.

— Ашити!

— Хочешь быть другом, будь, — обернувшись, ответила я на призыв. — Нам с Танияром.

— Танияр не сможет больше заботиться…

— Я сказала, ты услышал, другого ответа не будет, — отчеканила я и продолжила путь.

Ягир нагнал меня, пристроился рядом, и я спросила:

— Он обманул, как думаешь?

— Нет, — ответил Берик. — Алдар уже должен был вернуться, но его всё еще нет. В этом не обманул. И то, что Елган пойдет войной на Зеленые земли, если Танияр отвергнет его дочь и руку дружбы — тоже. Об остальном не скажу, меня Селек с Архамом на совет не звали.

— Едем, — кивнув, произнесла я.

— Куда?

— К матери. Я давно ее не видела, пришло время встретиться.

Глава 16

Лунный свет заливал священную землю, и было в открывшемся мне пейзаже что-то непостижимо-мистическое, пугающее, но манящее и чарующее одновременно. Благоухание, наполнявшее воздух, ласкало обоняние. Оно проникало в каждую пору и казалось, что я сама источаю дивный тонкий аромат. Я втянула носом столько воздуха, сколько могла вместить моя грудь, задержала на миг и, выдохнув, закрыла глаза. Лица коснулось легкое дуновение ветра, и я раскинула в стороны руки, нежась в невесомых объятьях моего призрачного друга.

— Станцуй для меня, дитя, — слышалось мне в шорохе травы под ногами.

— Но здесь нет музыки, — немного растерянно ответила я.

— Она вокруг тебя, прислушайся…

Я открыла глаза и посмотрела на мужчину, стоявшего неподалеку от меня. В его синих глазах застыла мудрость самого Мироздания. От белоснежных волос исходило сияние, но оно не слепило, даже не делало мир ярче, но казалось естественным дополнением лунного света… а может, это луна отражала сияние его волос и разливала по спящей земле. Мужчина был невозможно, невероятно красив…

— Отец, — прошептала я, легко узнав того, кто явил мне свой лик.

— Станцуй, дитя, — снова прошелестел его голос.

— Да…

И я снова закрыла глаза, чтобы услышать мелодию, и услышала ее. В шорохе травы, в аромате цветов, в касаниях ветра, в тихом стрекоте ночной птицы, в дыхании земли… Я внимала музыке, которую играла Жизнь, и тело мое потянулось за самыми невероятными нотами, что я когда-либо слышала. Меня неспешно несло в потоках бытия, и я не смела сопротивляться. Да у меня и не было даже мысли противиться, и я продолжала и продолжала свой танец, который никогда не смогу повторить, потому что невозможно повторить ускользающие секунды. Каждый шаг, каждый взмах рукой — это неповторимое мгновение, стежок в полотне Мироздания…

— Благодарю, дитя.

Я открыла глаза и обнаружила себя на прежнем месте, хоть и казалось, что меня унесло куда-то высоко-высоко, где живут только звезды. И Он стоял там же, но мне казалось, что я ощущаю Его теплое дыхание своей кожей, что смотрю в самую глубину Его бездонных глаз. Протяни руку и сможешь провести по прекрасному лицу кончиками пальцев и ощутить ту силу, которая наполняет Его. Но я не подняла руки, не осмелилась на святотатство. Не может рука смертного посягнуть на величие того, в чьих жилах течет вечность. И я склонила голову, счастливая уже тем, что смогла порадовать Его.

— Какую награду ты попросишь за свой танец, дитя?

— Награду? — удивилась я.

Разве можно требовать плату с Создателя? Разве можно дарить душу, скрывая в ней корысть?

— И потому я одарю тебя в ответ, — мягко ответил Он. — Чего ты желаешь, Ашити?

— Ты знаешь, — прошептала я, потупившись.

— Знаю, — Он улыбнулся и повел рукой: — Смотри…

Я устремила взор туда, куда указывал Белый Дух и… священные земли исчезли. Я стояла среди поселения. Это был не Иртэген, я точно знала, что никогда не бывала в этом месте. Взгляд скользил с дома на дом, ни на чем особо не останавливаясь, а затем слуха коснулось невесомое:

— Ступай…

И я послушно зашагала по улице спящего поселения, будто за руку ведомая чужой волей. Я не пыталась заглядывать в окна или узнать, что это за место, даже по сторонам перестала оглядываться. Только сердце все быстрей и быстрей стучало в моей груди, и ноги, словно стремясь нагнать его, шагали всё стремительней.

Путь привел меня к крепостной стене. Не задумываясь, я поддернула подол платья и начала подниматься по деревянной лестнице. Прошла мимо чужих ягиров. Они не повернули голов мне вслед, а я не обратила на них никакого внимания. Всё это было неважно: где, зачем, почему. Главным оставалось одно — Белый Дух выполнял мое самое заветное сейчас желание.

Наконец, я поднялась на самый верх и не ощутила усталости в ногах, дыхание мое не сбилось, только сердце продолжало свой безумный бег, но причиной тому было волнение. Остановившись, я огляделась и уже неспешно пошла по деревянному настилу, бесшумная и неприметная, словно тень. Мимо меня прошел еще один страж, но даже не скосил глаз, будто меня тут и не было. А может и вправду я сейчас была лишь призраком, отправленным увидеть…

— Танияр.

Он стоял там. Стоял и смотрел в ночную мглу. Поза алдара была расслабленной, но отчего-то казалось, что он далек от спокойствия. Даже пряди белых волос, которые ворошил ветер, время от времени кидая их в сосредоточенное лицо, Танияр оставлял без внимания. Он думал, и мысли моего воина были невеселы.

Я подошла к нему, остановилась за плечом и на миг залюбовалась статной фигурой алдара. Улыбнувшись, я шагнула ближе, прижала ладони к спине, живо ощутив тепло его тела, а после снова позвала:

— Танияр…

Он вздрогнул. Голова чуть повернулась, будто воин прислушивался, и я повторила в третий раз:

— Танияр.

— Ашити?

Алдар порывисто обернулся и… не увидел меня. Взор синих глаз метнулся вправо, потом влево, и Танияр нахмурился.

— Почудилось, — буркнул мой воин и вновь повернулся ко мне спиной.

Шагнув к нему, я накрыла широкие плечи ладонями, привстала на цыпочки и произнесла негромко:

— Возвращайся ко мне, Танияр. Я жду тебя.

— Моя душа с тобой, Ашити, — ответил он, глядя за крепостную стену.

— Возвращайся скорей, — шепнула я и, отойдя, повторила: — Возвращайся.

— Ашити! — алдар снова обернулся…

И я открыла глаза. Взгляд уперся в потолок в доме моей названной матери. Сев, я провела по лицу ладонью и недоверчиво огляделась.

— Неужто сон? — спросила я саму себя шепотом. — Кажется, сон.

Я вновь легла, закрыла глаза и вызвала в памяти каждое мгновение этого удивительного сна, казавшегося реальней любой из реальностей. Танцевала ли я для Белого Духа? Говорил ли он со мной? И показал ли мне Танияра, не спавшего в этот поздний час? И было ли это сном в полной мере, или же видение?

Поняв, что уже не усну, я покинула лежанку, потревожив этим Уруша. Он поднялся на лапы и посмотрел на меня. Улыбнулась ему, я похлопала себя по ноге и позвала своего маленького друга. Турым возражать не стал. Он скучал и по мне, и по нашим играм, а еще был на меня обижен за то, что долго не появлялась, и потому ворчал на меня некоторое время, даже клацнул зубами, когда я хотела его погладить. А потом, выдержав характер, смилостивился и позволил прикоснуться к себе. Так и помирились.

Усидеть в доме было сложно, мне требовалось вновь оказаться там, где я смотрела на Создателя, и, не утруждая себя лишней одеждой, я так и вышла из дома в одной нижней рубашке, которую дала мне мама перед сном. Уруш деловито перебирал лапами, следую за мной, и когда мы вышли на улицу, он только и фыркнул, мазнув важным взглядом по ревнивцу Ветру, тут же зашипевшему в ответ турыму.

— Не ругайтесь, — велела я, озираясь в поисках того места, где стояла в своем сне. — Кажется, здесь. А Отец стоял вон там…

Развернувшись туда, где видела Белого Духа, я вздохнула. Конечно, его тут не было, но осталось всё остальное: трава, стрекот ночной птицы, аромат цветов и ветер. Прикрыв глаза, я улыбнулась и прислушалась к уже знакомой мне «мелодии». Не знаю, насколько был хорош мой танец наяву, но хотелось вновь испытать мистическое чувство освобождения, которое ощутила во сне. И я сделала первый шаг…

Нет, Отец не появился и не вернул меня на крепостную стену к моему воину. Когда я остановилась и открыла глаза, то увидела своих зрителей и усмехнулась. Уруш сидел у ног Ветра, они оба глядели на меня. Элы — саул Берика меланхолично жевал траву, и до меня ему не было никакого дела. Ну и пусть, кто сказал, что все саулы должны быть ценителями танцев? Это же не Ветер, чтобы иметь чуткую душу, верно? И на Элы я решила не обижаться за его равнодушие.

— Как хорошо, дочка, — услышала я и обернулась к двери.

Там стояла Ашит. Она уселась на верхнюю ступеньку крыльца. Я почувствовала смущение, все-таки зрителей, кроме животных, я не ожидала… ну, разве что Белого Духа. Однако шаманка видела и не такие мои коленца, потому минутное смятение я подавила и, улыбнувшись, направилась к ней.

— Мне приснился удивительный сон, мама, — сказала я, присаживаясь на ступеньку ниже. — Это ведь был всего лишь сон? Или…

Я вывернула голову и увидела, как она пожала плечами.

— Во что веришь, так и будет, — наконец, ответила Ашит.

— Значит, не сон? Я и вправду танцевала для Белого Духа?

— Разве ты танцевала для кого-то другого? — в глазах матери появилась знакомая лукавинка, и я отрицательно покачала головой. — Вот ты и ответила на свой вопрос.

— Но Танияр? Отец позволил мне увидеть его… это сон? Мама, ты тоже его видела, верно?

— Я видела танец, — ответила шаманка, — а потом мой сон стал только моим. К Танияру ты ходила одна. Этот дар был для тебя.

— Значит, все-таки это не сон?

— Во что веришь, так и будет, — повторила Ашит и поднялась на ноги. — Идем в дом.

Признаться, ощущение, что я никогда не покидала священных земель и моей матери, не отпускало меня с того момента, как увидела ее на крыльце, где Ашит ждала нашего появления с Бериком. Она знала, что я еду, как знала обо всем, что происходило со мной в Зеленых землях, наша связь всё еще не распалась. И потому, когда пришла пора говорить о делах, мама остановила меня кратким:

— Знаю.

— И что скажешь обо всем этом? — спросила я.

— Скажу, что ты еще не ела, — ответила шаманка и поставила на стол блюдо с пирогом. — Для тебя пекла. Ешь.

— Когда же ты успела, если я сама только недавно…

— Кто я, по-твоему, Ашити? — насмешливо изломила бровь моя мать. — Сурхэм?

— Выходит, и это знала?

— Не знала, — она отрезала кусок пирога и указала на него Берику, сидевшему напротив: — Ешь. — После снова посмотрела на меня: — Утром встала, испекла. Значит, пригодится.

— Предчувствие, — улыбнулась я.

— Оно, — кивнула Ашит. — Ешь. Потом говорить будем.

Но до разговора мы так и не добрались. Сначала мать приспособила к делу Берика — велела поправить ей сарай и наколоть дров, а пока она давала указания ягиру, я, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, ушла играть с Урушем. Этого не выдержал Ветер, и мне пришлось успокаивать саула и турыма, затеявших склоку с членовредительством: то Ветер прихватывал зубами Уруша, пока тот отвлекался на меня, то Уруш кусал Ветра за ноги, пока я его успокаивала. Наконец, выведенная из себя задирами, я ушла к матери. Однако и тут беседы не вышло. Приехали из тагана, и Ашит уехала с ними — кого-то придавило деревом.

Шаманка вернулась к ночи. На мой вопрос о ее пациенте она отмахнулась:

— Отец к дуракам милостив. Если не дал ума, взамен дарит удачу.

— Поговорим?

— Утром говорить станем. Спи.

Раздраженно поворчав себе под нос, я легла. Думала — не усну, столько всего в голове было. И в первую очередь — женитьба Танияра. Эти мысли я изо всех сил гнала прочь. Они мешали, туманили разум и ранили сердце. Думать, что он вернется не один, было больно. Не могу сказать, насколько раньше я была ревнива, но в эти минуты мне становилось тяжело дышать лишь от предположения, что мой воин уже может быть не моим. И потому я заставляла себя размышлять о том, как можно выйти из создавшегося положения без особых потерь, как избежать свадьбы, если она еще не состоялась, и как наказать Селек и ее сына за этот выпад… даже если для меня уже будет поздно. Да и рвать дружбы с Танияром я не хотела. Может, мне и придется забыть о нем, как о мужчине, но он не перестает быть человеком, который нуждается в поддержке. И лишь когда ему уже ничего не будет угрожать, я смогу уйти…

А потом пришел тот самый сон, когда Белый Дух позволил мне увидеть алдара. Не знаю, что это было на самом деле: греза или милость Создателя — но раз мама сказал, что будет, как я решу, то я решила — милость. И потому, еще не успев зайти в дом, я развернулась спиной к двери и низко поклонилась, благодаря Отца за чудо, которое он мне явил.

— Иди сюда, — позвала меня Ашит, когда я закрыла за собой дверь.

Она разводила огонь в очаге, и я, приблизившись, ждала, что шаманка велит делать. Но она ничего не велела, только отошла к одному из своих сундуков, а вернулась, держа в руках большое блюдо и мешок.

— Садись, — велела мать, и сама опустилась прямо на пол.

Заинтригованная, я устроилась напротив, скрестила ноги, зеркально отобразив позу Ашит, и продолжила наблюдать. Шаманка открыла мешочек и вытряхнула на блюдо мелкие камни. Они были разных цветов, и я протянула руку, чтобы взять один и рассмотреть, и тут же получила по ней. Шлепок вышел звонким, стало больно и обидно.

— Не игрушки, — строго произнесла мама.

— Зачем это? — насупившись, спросила я.

— Ты хотела поговорить, — ответила шаманка.

— С тобой.

— Ты и говоришь со мной, а с камнями я разговаривать стану. Молчи.

Нахохлившись, будто воробей, я скрестила руки на груди. Мать, удовлетворенная моим молчанием, повела ладонью над блюдом, что-то зашептала на том языке, который я не понимала, после поклонилась блюду и взяла его в руки.

— Спрашивай, — приказала Ашит.

— Что спрашивать?

— Что знать хочешь, то и спрашивай.

— Была ли свадьба? — сорвалось с моего языка прежде, чем я обдумала первый вопрос.

— Спрашивай точно, если хочешь получить точный ответ.

— Танияр женился?

Шаманка тряхнула блюдом. Я заворожено наблюдала за тем, как камешки подлетели вверх и упали обратно. Ни один из них не слетел на пол. Ашит поставила блюдо на пол и склонилась над ним.

— Нет, — ответила она. — Не женился.

— Но это же на данный момент, верно? — уточнила я. — И значит, свадьба может состояться завтра или послезавтра, так?

Мама не ответила, она подняла на меня взгляд и покачала головой. Я поняла ее и без слов — как спросила, так и ответили.

— Думай, — только и произнесла она.

Я кивнула и задумалась. Камни не могут дать развернутый ответ… или могут? Да и как можно доверять гаданию? Я желала обсудить, получить совет, а не гадать на разноцветных камнях…

— Не смей, — сурово оборвала меня Ашит. — Хочешь знать — спрашивай. Камню хитрость неизвестна, он врать не станет. Не хочешь слушать, камни замолчат.

Я бы фыркнула, но не стала этого делать, чтобы не обидеть камни. Камни! Они еще и обижаются, подумать только!

— Камни не обижаются, но говорят с тем, кто хочет их слушать, — назидательно поправила меня мама. — Задай вопрос, Ашити.

Вздохнув, я кивнула и снова задумалась, теперь о деле, которое привело меня сюда.

— Когда Танияр вернется в свой таган?

Ашит тряхнула блюдом, посмотрела на ответ и озвучила его:

— Скоро. Быстрей, чем его ждут.

— Один? — с замиранием сердца задала я новый вопрос.

— Нет, — ответила шаманка. Я прижала ладонь к груди, где вдруг разверзлась ледяная пропасть, а мама укоризненно покачала головой: — Он уехал не один, Ашити, с ним ягиры. С ними и вернется. Думай, дочка, думай.

Я кивнула и задумалась всерьез. Что могут рассказать мне камни? И почему Ашит решила ими воспользоваться? Впрочем, это не так важно, она знает, что делает. Значит, надо просто довериться и выяснить то, что меня волнует. Желательно, конечно, чтобы ответы были более развернуты. Хм…

— Как я попала на эти земли? — спросила я больше для проверки, чем из желания узнать. С некоторых пор ответ на этот вопрос был мне неважен.

Шаманка тряхнула блюдо, заглянула в него и перевела на меня взор:

— Камни говорят, что ты упала, — сказала она.

— Упала? — недоверчиво переспросила я. — Откуда? И как вообще можно так упасть, чтобы оказаться в пещере охо? — Мать продолжила смотреть на меня, и я поняла, что иного ответа не будет. — Ну, хорошо. Упала, так упала. Танияр привезет в таган жену?

— Да, — кивнула Ашит.

— Боги, — задохнулась я. — Значит, Селек его переиграла… — осознав, что говорю на родном языке, я поправилась: — Значит, Селек заставила его сделать, как хочет.

— Спроси.

Я заставила себя встряхнуться и вспомнить, что желала помочь алдару, как его друг. Пусть он везет домой жену… Нет, не хочу об этом думать, лучше буду думать о гадине в человеческой шкуре, которая решила взять на себя роль бога и вершить человеческие судьбы.

— Что замыслила Селек? — прочистив горло, спросила я.

Мать тряхнула блюдом, рассматривала в это раз дольше, даже покрутила его из стороны в сторону, после распрямилась и ответила:

— Селек хочет власти, много власти, больше, чем есть.

— А подробней? Мама, этот ответ я дам тебе и без камней. Я хочу знать ее намерения и вмешаться, чтобы помешать ей.

— Ты уже ей мешаешь, — отмахнулась Ашит. — Она тебя боится.

— Боится?

— Ты хитра, умна и сильна. До тебя у нее не было врага, теперь есть.

— Мама, у нее много врагов, — возразила я. — Ягиры, сам Танияр, люди, которые ее не любят…

— И молчат, — прервала меня шаманка. — Люди ее боятся. Танияр не боится, и ягиры не боятся, но они — воины, потому смотрят издалека. Алдар принес клятву брату и верен ей, кааншу же не замечает. Она для него умерла, как когда-то для Вазама…

— И в этом их ошибка. Она умна и коварна, способна выстраивать интригу… составлять заговоры и воплощать их. Такую нельзя недооценивать, нельзя просто не замечать ее. Это дает Селек свободу и силу. У нее есть время вести переговоры с другими каанами, заключать с ними союзы, результат которых может быть губителен для Танияра, как уже погубил Вазама, я почти уверена, что она причастна к смерти мужа. Сейчас она отправила алдара в другой таган за женой, что дальше? Я должна уйти по ее мнению?

Ашит тряхнула блюдом и ответила:

— Да.

— Мама, — я прищурилась, — камни говорят тебе больше, чем ты мне? Ради «да» и «нет» достаточно двух камней. Какой выпадет, тот и станет ответом. А твоих камней много, они разных цветов и ложатся каждый раз по-разному. Что ты видишь на самом деле?

Ашит скрестила на груди руки и усмехнулась, тем утвердив меня в подозрениях, что читает она по камням много больше, чем озвучивает.

— Я даю тебе ответ на вопрос, — сказала шаманка. — А теперь отвечу, почему Селек тебя боится. Ты говоришь, Ашити, говоришь, не опасаясь. И тебя слушают и признают своей. Она позвала тебя к себе, хотела задеть, показать, у кого власть. Они все кусали тебя, но ты грызла их в ответ, каждого. И этим напугала ее, и потому ты ее единственный враг. Берегись, дочка. Она хочет власти, очень много власти, так много, сколько не было ни у одного каана. И те, кого Селек завлекла в свои сети, они ей не нужны, Ашити. Никто не нужен. Ни Налык с его враждой с пагчи, ни Елган с его злобой. Но они соседи. Думай, мне нравится слушать, когда ты думаешь.

Я поднялась на ноги и в задумчивости опустила взгляд на Ашит, она смотрела на меня, но молчала, не мешая размышлять. Много власти… Это ясно, Селек тщеславна. Достаточно взглянуть на портреты… нет, не с точки зрения ценителя, а на людей, кто на них нарисован. Каан и его мать, причем, портрет матери висит на видном месте, Архам в стороне. Она мнит себя выше сына, но без него Селек никто. Она лишь мать каана. Но ради ли сына каанша затеяла свою игру? Что движет этой женщиной? Любовь к своему дитя, которое могло стать единственным наследником и гордостью своего отца? Или же Архам просто орудие, которым пользуется эта женщина, чтобы получить то, о чем не смела мечтать при муже, даже будь она его единственной женой? Много власти…

Стоп! Не о том я думаю, не о том. Мама сказала, что Селек не нужны союзники, но союзы она заключает. Для чего? Женила Архама на Эчиль, но пока только Зеленые земли шли помогать чужому тагану в его войне. Свой же таган никакой выгоды не получил. В схватке с пагчи погиб Вазам, и Архам стал кааном в обход Танияра. Хорошо. Это выгода, но для Архама с матерью и только…

Елган. Что он может дать Зеленым землям? Разве что развести нас с Танияром, лишить его поддержки моей и Ашит, и то спорно. Женитьба не повод бросать доброго друга, который успел дать так немало. Он заботился обо мне и обучал, принял такой, какая есть. Значит, тут она промахнулась, только еще больше озлобила алдара своей выходкой. Он не простит и не забудет. Однако тесть ему достается такой, с каким стоит считаться. То есть Елган — это путы для строптивого пасынка? Он ведь не во всем слушается брата, порой противиться ему, когда тот дает неразумные приказы. Тогда…

Тогда союз с Елганом во вред самой Селек. Если Танияр составит свой союз с тестем хотя бы ради мести брату и его матери, то он легко станет кааном Зеленых земель. Не понимаю. Не понимаю этой мотивации. Зачем?

— Танияр не пойдет против своего тагана, а у Елгана нет сына, — произнесла Ашит. — было два. Стершего загрыз на охоте зверь, а младший — калека, он не способен править.

— И больше некому надеть челык? — спросила я.

— Внуку, — шаманка легко поднялась с пола и посмотрела на меня. — Ему нужен внук.

— Он мог выдать дочь за кого угодно…

— Нет, — мать приблизилась ко мне. — Елгану не нужен, кто угодно. Он желает оставить таган потомку каанов. Танияр — старший сын Вазама, челык принадлежит ему по праву…

— Селек хочет посадить Танияра на место тестя, и тем убрать его из Зеленых земель?

— Ей нужна власть, много власти, очень много власти, сколько не было ни у одного каана прежде, — напомнила Ашит, и я осознала:

— Отец всемогущий, она хочет сменить Елгана на Танияра, а после… на Архама, как на его брата и наследника? Присоединить к Зеленым землям чужой таган? — Шаманка в молчании наблюдала за мной. — Но… почему только сейчас?

— Единственная дочь каана вошла в пору.

— А Налык? У него тоже нет сыновей?

— Есть, один сын. Было трое. Однажды не останется и этого, и тогда будет только Архам — он каан и сын каана.

— И если бы Эчиль родила сына, — подхватила я, — то внук Налыка стал бы единственным наследником, но она подарила мужу двух дочерей и тем не оправдала надежд, которые на нее возлагала Селек, так? Она ведь для этого женила Архама на дочери Налыка. Верно, мама? — Шаманка не ответила, лишь улыбнулась, а я, зашагав по дому, продолжила размышлять вслух: — Что у нас выходит? Есть три тагана, на власть в которых при определенных условиях может претендовать Архам. Зеленые земли он уже заполучил, благодаря козням матери. Таган Елгана ему принесет Танияр, и если в третьем тагане люди откажутся принимать чужого каана, лишь как мужа дочери Налыка, то у Архама будет уже два войска, и захватить третий таган окажется несложно… И во всей этой игре есть единственная лишняя фигура, которая становится камнем преткновения — Танияр. Он стоял на пути к трону отца, он может отказаться вести ягиров в войне, которая ему покажется несправедливой, а теперь будет стоять на пути к трону Елгана, и если его жена родит сына… Нет, ей не позволят. Танияр должен умереть, но не раньше своего тестя, иначе всё впустую. Значит, сначала Елган, а потом уже Танияр… Мама! — воскликнула я и обернулась: — Выходит, Танияр не должен прикоснуться к своей жене до самой смерти ее отца, иначе она понесет, и Белый Дух может послать ей сына, которого так не хватает Архаму. И тогда все надежды и чаяния Селек окажутся под угрозой, но и убрать алдара и его жену раньше, чем умрет старый каан нельзя — это закроет Архаму желанный его матери путь. Как же они этого добьются? Или будут опаивать женщину, чтобы она не забеременела?

— Танияр уже сделал свой выбор, — вдруг раздался мужской голос. Мы одновременно повернули головы к Берику. Кажется, мы его разбудили, и ягир слушал мои размышления всё это время. Он поднялся на ноги с того спального места, которое когда-то было устроено для Танияра. — Если его вынудят жениться на другой, он к ней не притронется. Поселит у себя в доме, будет заботиться, но как о гостье — не больше. Накормит, напоит, оденет, даст кров и защиту, но в постель с ней не ляжет.

— И детей не будет, — кивнула я и пробормотала себе под нос, вдруг чувствуя облегчение: — Ах, кабы так… — Но сразу же и покачала головой. Нет, это говорит моя ревность. Нельзя, это не то чувство, которым можно руководствоваться в рассуждениях и поисках выхода: — Значит, нужно только женить Танияра, чтобы он стал надеждой Елгана на наследника, после убрать старого каана, провозгласить кааном алдара Зеленых земель, а потом он уже не нужен. Архам протягивает руку помощи осиротевшему тагану и принимает его под свое покровительство. Территория увеличивается в два раза, как и войско. И алдаром у них будет ставленник Селек, как она и хотела изначально. Никто уже не оспорит приказ каана и будет делать, как он велит. Невероятно, мама, просто невероятно, каков масштаб игры! Только… — Я подошла к матери: — Только мне кое-что непонятно, без этого не складывается полной картинки.

— Что? — спросила Ашит.

— Зачем пытаться избавиться от Танияра, отправляя его исполнять неразумный приказ, если его желали использовать для присоединения новых земель?

Ответил мне снова Берик:

— Сын Елгана умер в конце этой зимы. После того, как алдара ранили кийрамы.

— Ясно, — кивнула я и продолжила: — Значит, раньше этого пункта в плане Селек не было…

— Что говоришь? — спросил Берик.

— Говорю, что Селек только недавно надумала женить Танияра, — в задумчивости пояснила я. — Шустрая какая…

Вернувшись к очагу, я посмотрела на блюдо, однако махнула рукой и направилась к лежанке. Вопросов у меня было много, но не нравились ответы, которые давали камни. Может, в этом и скрывалось нечто большее, но я не понимала, а то, что остается за гранью понимания, не может служить фундаментом для рассуждений и выводов. А потому я решила руководствоваться уже полученной информацией. Ее было, отнюдь, немало.

— Стало быть, спать, — огласила итог нашему Совету Ашит. — Ложись, Берик. Она теперь думать станет, если захочет поговорить, мы услышим.

Усмехнувшись, я легла, заложила руки под голову и устремила взгляд в потолок. На нем еще шевелились тени от догорающего огня в очаге. Они росли, скрадывали небольшие островки оранжевых отсветов, и мне думалось, что это похоже на угрозу. Вот также, неспешно наползая, она поглощает надежды и веру в счастливое будущее. И сколько не извивайся, а чужое коварство победит… Победит?!

— Вот уж нет, — фыркнула я себе под нос и повернулась на бок.

Не позволю. Неверная аналогия. Так думает обреченный, а победитель говорит иначе, он говорит, как граф Виннер, кем бы он ни был. Пусть Селек извивается, пусть мечтает и планирует, а я ей игру испорчу. Не отдам Танияра, даже если он уже и не мой… Хотя почему не мой? Он мой. Его душа со мной, а мое сердце бьется быстрей, когда он рядом, а значит, разлучить нас сложней, чем думает каанша. Если Берик прав, то брак не будет консумирован, а значит, можно его и расторгнуть. Я помню этот закон, но он из прошлой жизни. А в этой?

Про каанов я знаю, кажется, всё. Танияр подробно рассказывал мне о передаче власти. И то, что Селек рассчитывает на наследование Архамом брату и тестю, это вполне вероятный исход. А с умением старшей каанши договариваться, она найдет союзников среди старейшин тех таганов, на которые положила глаз, и оснований у нее будет предостаточно. Так что тут у меня вопросов нет, а вот насчет разводов…

— Мама, — позвала я.

— Мужчина может отказаться от женщины, как и женщина от мужчины, даже если у них есть дети, — произнесла шаманка, знавшая, о чем я хочу спросить. — Для этого достаточно одному крикнуть прилюдно — свободен, а второму — согласен. И они больше не будут мужем и женой. Только каан и его жены соединены навечно.

— Почему?

— Ему разрешено иметь трех женщин. Перебирать дальше запрещено. И дети, в которых течет кровь каана, должны оставаться при отце, а стало быть, и при матери. Думаешь, Вазам не избавился бы от Селек, если бы мог? Стал бы терпеть ее в своем доме?

Не стал, если только ради младшего сына.

— И ради него не стал бы, — ответила на мою мысль мама. — Не было бы ее рядом, и Архам был бы с братом, а не против него. Селек — корень всего.

— Почему не отдалил их друг от друга? Почему позволил горю взять верх и сам отдалился от младшего сына?

— Не Вазам отошел от Архама, а Архам от отца, — подал голос Берик. — Он мать выбрал. Вазам Танияра звал часто, но Архама не гнал. Если бы хотел, был бы с отцом и с братом. Каан сыновей любил, в них его кровь. Я уже ленген тогда получил, стоял на подворье и видел, как они жили. Танияр брата зовет, а тот к матери. Вот и выходило, что он с отцом больше был. Как учиться — Архам идет, а если нет, то всё рядом с матерью сидел.

— Вот как, — отозвалась я и замолчала.

— Спи, Ашити, — велела шаманка. — Не мучай голову, утром думать станешь.

— Я не хочу, мама, — ответила я и… заснула.

Утро началось для меня со странных звуков. Они влетали в приоткрытую дверь и смешивались с негромким ворчанием шаманки. Слов я не разобрала, но сон оказался побежден, и я села на лежанке, продолжая прислушиваться к хрюканью и визгам, которые доносились со двора. Мама бросила на меня взгляд и покачала головой, то ли сожалея, что меня разбудили, то ли, наоборот, укоряя за долгий сон. Я выбрала первый вариант и сладко потянулась.

После слезла с лежанки и на цыпочках пробежалась к двери, чтобы выяснить причину шума, а когда высунула нос, то так и застыла с приоткрытым ртом, глядя на представшее зрелище. Ветер и Уруш, позабыв вчерашние споры, носились перед домом, с упоением предавшись своей игре. И, кажется, это были догонялки. Турым черной стрелой мчался от саула, и когда Ветер его нагонял и прикусывал, Уруш взвизгивал. Он взвивался в воздух, изворачивался, и уже саул убегал от турыма, петляя, будто заяц. Когда Уруш настигал его и прихватывал за ноги, Ветер счастливо хрюкал, и они снова менялись местами.

— Дети есть дети, — проворчала за моей спиной шаманка. — Тебя к ним выпустить, и вообще оглохнуть от шума будет можно. Одевайся.

— Прелесть какая, — хмыкнула я, глядя на вчерашних соперников, вдруг ставших друзьями.

— Гляжу, а душой-то посветлела, — почти ласково произнесла мама, встав за моим плечом. Она провела по моим волосам ладонью и сурово велела: — В лихур и одеваться.

— Иду-иду, — ответила, но еще на миг задержала взгляд на зверях, широко улыбнулась и отправилась в умывальню.

Настроение и вправду было замечательным, несмотря на обрушившиеся невзгоды и ночные размышления, а может, как раз, благодаря им. Теперь в моей голове была четкая картинка, которой не хватало лишь некоторых уточнений, но они важной роли не играли и узнать их можно было и позже. Главное, я знала, что задумал враг, и как будет добиваться своей цели. Значит, моей задачей было просто помешать осуществить задуманное, и сделать это было весьма и весьма просто.

Память подкинула мне легкий мотивчик какой-то песенки, слов которой я не вспомнила, но этого было и не нужно — хватало самой мелодии. И, мурлыча ее себе под нос, и притоптывая ногой в такт, я приводила себя в порядок. С этой же песенкой вышла из лихура, оделась в свой костюм для верховой езды и взялась за гребень. А пока причесывалась, еще и начала напевать слова, постепенно всплывавшие в голове. Голос мой всё возрастал и возрастал, а еще спустя минуту, я, отложив гребень, хлопнула в ладоши и, притопнув, развернулась к матери.

Ашит заложила в уши пальцы и мучительно кривилась, а потом на улице завыл Уруш и зашипели саулы. Я прекратила пение и бросилась к окну, чтобы узнать, что их встревожило.

— Никого там нет, — произнесла шаманка.

— А почему животные всполошились?

— Не будешь петь, и всем будет спокойно, — ответила она, и я обернулась, возмущенная словами матери. Ашит покачала головой и добавила: — Танцуешь ты хорошо, дочка. Лучше танцуй.

— Так плохо пою?

— Будто Илгиз душу вытягивает, — произнес Берик, сидевший за столом спиной ко мне.

— Точно, — кивнула шаманка.

— Подумаешь, — фыркнув, я независимо передернула плечами.

— Ешь, — велела мать, этим поставив точку в обсуждении моего певческого таланта.

За стол я села, но ела в молчании, сознательно игнорируя черствых людей, не способных оценить прекрасный полет моей души. Но, как ни прискорбно это отметить, мое молчание оставило моих сотрапезников равнодушными. Похоже, им тишина нравилась. Да и на улице возобновились визг и хрюканье. Я молчала, и всем было хорошо. Ну и пусть, я продолжила крутить слова песенки в собственной голове и тем посчитала себя отомщенной. Мне было по-прежнему хорошо.

— Благодарю, вещая, — Берик первым покинул стол.

— Милость Отца с тобой, — кивнула ему шаманка.

— Спасибо, мама, — произнесла я следом, отодвинув опустевшую миску.

— Что надумала? — спросила Ашит.

— Ты ведь уже знаешь, — улыбнулась я.

— Люблю тебя слушать, — улыбнулась она в ответ и забрала со стола миски.

Я поднялась следом и подошла к тазу с нагретой водой. Ашит, как Сурхэм меня не отогнала. И пока я мыла посуду, мама разливала по кружкам ароматный отвар. Потянув носом, я подумала, что у Сурхэм никогда не получалось заваривать такой вкусный «чай». Шаманка потрепала меня по плечу, довольная невысказанным комплиментом. Я снова ей улыбнулась, после потянулась и поцеловала в щеку.

— Глупости, — отмахнулась Ашит, но щеки ее неожиданно зарумянились от смущения и явного удовольствия.

Вскоре мы вновь сидели за столом, потягивая отвар, а я опять молчала, теперь из мести. Мать поглядывала на меня, и в глазах ее поблескивало знакомое лукавство. Она мои мысли знала отлично, а вот Берик ждал. Правда, и он не ерзал в нетерпении, оставаясь по-прежнему спокойным и почти равнодушным.

— К Танияру поедем?

Мы уже закончили завтрак, и я сидела на крыльце, подставив лицо солнечным лучам. Я обернулась на голос и посмотрела на Берика, застывшего за моей спиной. После отрицательно покачала головой, и он устроился рядом.

— Почему?

— Нельзя, — ответила я. — Не стоит пока открывать Елгану намерения Селек. Вы описали его, как человека воинственного, а значит, ему может прийтись по душе задумка каанши. Свадьбе, так или иначе, быть. Сын Танияра имеет право на челык в Зеленых землях, потому что его отец — настоящий наследник Вазама, которого обманули и обошли. И если Танияр умрет, дед придет, чтобы добыть для внука челык. В Зеленых землях Архама и его мать не любят, многие не желают жить под их властью, тем более вы — ягиры. Вы захотите видеть кааном сына Танияра, и его тесть станет другом и избавителем. Елган получит поддержку. Это даст ему возможность править двумя таганами, пока внук не подрастет, а там мальчик получит один большой таган, как наследник Елгана и Танияра. Но в этой игре есть две лишние фигуры — алдар и я. И чтобы был повод убрать его, нужно сначала избавиться от меня, чтобы новый алдар исполнил чужую задумку. Но даже если ничего этого не случится, он попросту может пойти войной, горя жаждой мщения вероломному союзнику. Нет, Берик, к Елгану мы не пойдем. О том, что задумала Селек, должен узнать сам Танияр, но не его тесть… фу, — не выдержала я и скривилась. — Звучит-то как гадко.

— Что тогда делать будешь? — спросил ягир.

— Было бы хорошо вступить в союз с Налыком и ударить по Селек с этой стороны, — задумчиво произнесла я. — Ему есть, кого за себя поставить. Пока наследника не лишился, пусть лучше смотрит за ним.

— Тебя Налык слушать не станет, — ответил Берик. — Он люто пагчи ненавидит, а у тебя глаза зеленые, а волосы белые. Еще больше, чем пагчи, он ненавидит полукровок, говорит, что это предательство в человеческом теле.

Я повернула голову к ягиру и некоторое время рассматривала его, наконец, спросила:

— Откуда эта ненависть к племени?

Воин открыл рот, чтобы ответить, но его прервали шаги шаманки. Она бесцеремонно подтолкнула в плечо Берика, и тот спустился вниз, уступив место Ашит.

— Давно их вражда тянется, — заговорила мать. — Всё земли делят, никак не поделят. Сначала сцепятся в открытой схватке, потом набеги начинаются — мстят друг другу. Злобы скопят и опять в открытой драке сходятся. И по кругу, из поколения в поколение. И в каждом поколении своя обида. Налык за жену мстит. У него их две было. Одна и сейчас жива — мать Эчиль, а вторая упросила мужа отпустить ее сестру проведать. Назад не вернулась. На поселение пагчи напали, всех вырезали. Вот Налык и мстит. Ему всё равно, что пагчи напали тогда потому, что до того ягиры одно из стойбищ сожгли дотла. А до того пагчи стадо угнали и пастухов зарезали.

— Круговорот мести, — усмехнулась я без всякого веселья. — Но Налык нам нужен.

— Не подпустит он тебя, — сказал Берик. — Убьет, а слушать не станет.

— И значит, нам нужен тот, кого каан будет слушать — Эчиль, — ответила я. — Она — ключ к отцу.

— Архам ей муж, — засомневался ягир.

— Муж, который оставил ее, — возразила я. — Эчиль — женщина, ее не может не ранить одиночество, а она одинока. Суди сам. Архам тянется к Мейлик. Ему плевать на двух первых жен. А еще ему нужен сын от первой жены, однако она не беременела уже несколько лет. Выходит, он ее не посещает…

— Не может Эчиль больше рожать, — произнесла Ашит, и мы с ягиром посмотрели на нее. — Хасиль виновата. Эчиль тогда уже вторую дочь родила. Девочка слабенькая была, плакала много. Мать ночи не спала, возле люльки сидела, вот и задремала, когда дитя заснуло. За старшей дочерью служанка смотрела. Заболталась дура с подругой, а девочка от нее ушла, и к Хасиль заглянула, да там и задремала. Тут служанка очухалась, начала по дому бегать. Эчиль разбудила криками, та тоже побежала дочь искать. К Хасиль заглянула, а та и говорит, что слышала, как дверь на улицу открылась. А зима была, и метель уже поднялась, вот Эчиль и бросилась во двор. Без шубы выбежала, сразу закружило ее, поморозилась сильно. Дура Селек меня не велела звать, страшно ей мне в глаза смотреть. Орсун, что могла, то сделала. Эчиль ко мне Танияр привез, когда она оправилась. Я глянула, а уже завяло древо, не даст больше плода.

— Злобная дрянь, — не сдержалась я, думая о Хасиль.

— Селек ее не любит, — произнес Берик. — Говорит, зря в дом взяли. Ничего в ней, кроме красоты нет. Говорит, надо было Танияру оставить. Она тогда на невестку за что-то злилась, вот сыну и выговаривала. Он молчал, ничего не ответил.

Еще бы не злилась. Долгожданного внука лишила, от самой пользы нет. Селек только что меня носом потыкала в старое платье, и то на глупость невестки в итоге разозлилась. Все-таки она хотела бы видеть меня не во врагах, а в союзниках, потому и нашему знакомству с Иланом способствовала, чтобы подобрал и утешил, раз сам к этому готов. Только Илан проговорился, и полноценного удара не вышло, да и толку?

Передернув плечами, я поднялась на ноги и спустилась с крыльца на землю. Ко мне подошел Ветер, уже ждавший неподалеку, ткнулся в ноги Уруш, и я потрепала их.

— Хасиль как-то наказали? — спросила я.

— Она сама была беременной тогда, никак не наказали, — ответила Ашит.

— А значит, Эчиль обижена за то, что гадина живет и здравствует, и мужу еще может дать то, чего лишила соперницу. И муж после произошедшего еще навещал спальню Хасиль. Свекрови она тоже больше не нужна. И это всё на одной чаше весов, а на второй ее родной дом, отец и брат. И им угрожает гибель. Если правильно расставить акценты… подобрать верные слова, то можно разжечь в Эчиль жажду отомстить за то, что с ней произошло. Хотя она — дочь своего отца, значит, и без того желает мести. А лучшая месть — это помочь нам не допустить полной гибели ее рода.

— И Танияр с ней всегда добр, — заметил Берик.

— И это наш козырь… наш аргумент… тьфу, еще один повод нам помочь.

— На каком языке ты говоришь, Ашити? — спросил ягир. — Иногда я совсем не понимаю твоих слов.

— Кому надо, тот поймет, — сказала ему Ашит. — Белый Дух понимает.

— Так то Белый Дух, — важно ответил воин.

Хмыкнув, я отвернулась от них и устремила взор туда, где в моем видении стоял Создатель, а через мгновение направилась туда, привлеченная бликом, сверкнувшим в траве. Сверкать тут вроде бы было нечему, но солнце продолжало слепить меня отблеском, и я, уверенно приблизившись, присела на корточки. Уруш, не отстававший от меня, первым ткнулся мордой в траву, но Ветер, тоже не думавший отходить от меня, прикусил его за холку, и турым с ворчанием отодвинулся.

— Что это? — спросила я саму себя разглядывая… кажется, какую-то стекляшку. Осторожно дотронувшись до нее, я ощутила под пальцами холод. — Будто лед… Но лед бы растаял, верно? — спросила я, поглядев на Ветра, смотревшего на меня сверху. Была моя находка размером с большую горошину, почти идеально-круглая бусина, только бусина была холодной и без отверстий, через которые могла быть нанизана на нитку или пришита к одежде. — Это какой-то нетающий лед, — неуверенно предположила я и взяла «бусину» в ладонь. После подняла руку и еще с минуту рассматривала свою находку.

Ветер сунул к ней морду, ткнулся носом и тут же, мяукнув, отпрянул. На язык, хвала Богам, пробовать не стал. Усмехнувшись, я сжала ладонь в кулак и спрятала «льдинку», решив, что это может быть украшение с одежды Белого Духа. И раз «бусина» показалась мне, значит, этот дар для меня. Справедливо? Я посчитала, что очень даже справедливо.

Однако вернулась к матери и показала ей, чтобы услышать, что она скажет. Кто знает, что я приняла за дар Создателя.

— Мама, что это? — спросила я, протянув ей «бусину».

Ашит взяла ее, некоторое время вертела в пальцах, даже принюхалась, потом вернула мне и велела:

— Убери, это твое.

— Это ведь лед? Там в моем видении стоял Отец, это его?

— Это твое, — повторила шаманка. — Раз дал, значит, пригодится. Отец мудр.

Убрав льдинку в небольшую сумочку, прикрепленную к поясу, я развернулась и склонила голову, благодаря Создателя за еще одну милость, что бы она ни означала. Как когда-то сказала Ашит — каждому его замыслу свое время, пойму назначение и этого подарка. А пока нужно было вернуться в Иртэген и решить, как выманить Эчиль, чтобы начать завоевывать ее доверие и дружбу. Времени у нас было не так много. Предсказать, когда Селек и Архам сделают следующий ход, было невозможно.

— Едешь, — констатировала шаманка. Она спустилась с крыльца, остановилась передо мной и некоторое время вглядывалась в лицо. — Помни, Отец к тебе милостив, — напутствовала она меня. — Он всегда рядом и не оставит. Верь в Него, не сомневайся.

— Я не сомневаюсь, мама, — улыбнулась я.

— Будь осторожна, дочка, — продолжила шаманка. — И думай, думай, Ашити. Слышишь?

— Слышу, мама, — уже серьезно кивнула я.

Она прижала к моему лбу ладонь, благословляя. Я обняла мать, прижалась к ней, а после, поцеловав в морщинистую щеку, испещренную татуировками, отстранилась. Шаманка сразу не отпустила, еще на миг удержала руки на моих плечах, а после сделала шаг назад.

— Не сомневайся в Отце, Ашити, никогда не сомневайся, — повторила она и обернулась к Берику. — С тобой милость Белого Духа.

— Благодарю, вещая, — кивнул ягир. — И тебе его милости.

И уже когда мы отъезжали, до нас донеслось:

— Я приду, когда буду нужна.

— Спасибо, мама! — обернувшись, воскликнула я. — Ты всегда со мной.

— Уруш, домой, — велела шаманка, и я уже не оборачивалась.

Саулы бежали рысью, всё больше удаляясь от дома моей названной матери. На моих устах блуждала легкая улыбка. Несмотря на то, что желанная цель была еще далека, я все-таки чувствовала удовлетворение — у меня появился четкий план действий. Теперь была понятна мотивация противника и его следующий ход, который можно было упредить. И пусть Танияр вернется в таган уже чужим мужем, но он будет жить. А это было главным. Всё, чего мне хотелось, это отрубить руку, занесшую клинок над моим воином… даже если вернуть его себе уже не получится. Но о последнем я старалась не думать. Этот вопрос я оставила на потом. Сейчас нужно вырвать жало у его врагов, а там посмотрим. Отец милостив.

— Поспешим, — сказала я сама себе, желая приступить побыстрей к своему делу.

И я послала Ветра в галоп. Элы нагнал его, и они помчались вровень. Берик повернул ко мне голову и неожиданно улыбнулся. Улыбке его вышла теплой и ободряющей, и я улыбнулась ему в ответ. У меня был союзник, и не один — целое подворье ягиров. А еще Сурхэм, будет и Эчиль. Да даже из Илана можно было сделать союзника во вражеском стане, если правильно подойти к делу. Но главное, за моей спиной была Ашит и сам Белый Дух. Разве можно было проиграть с такой армией? Нет, нет и еще раз нет! И я легко рассмеялась, радуясь яркому солнцу, новому дню, ветру, бьющему в лицо и самой жизни.

Саулы вынесли нас со священных земель в лесок, начинавшийся на границе. Сразу исчез зной, и запахло иначе. Дома… Я вновь широко улыбнулась, осознав, что на Зеленых землях я уже тоже дома. Осталось совсем немного, и покажутся крыши поселения, где живет маленький Ахтыр со своими родителями, а после огромный луг со стадами, речка, а там уже и рукой подать…

— Ашити!

— Мьяв!

Вскрик Берика и визг моего саула слились в единый звук. Ветер неожиданно дернулся, меня выкинуло из седла, и упали мы с ним одновременно. Ослепила вспышка боли. На короткое мгновение мир слился в цветную круговерть. Постанывая, я приподнялась на локте. Неподалеку лежал Ветер. Из его бока и груди торчали древки двух стрел. Он смотрел на меня, звал…

— Ветер, — прохрипела я и протянула к нему руку, всё еще плохо сознавая происходящее после падения.

— Мьяв, — жалобно отозвался мой саул.

А потом меня подхватили. Плохо успевая за событиями, я всё еще пыталась дотянуться до своего скакуна, вдруг яростно зашипевшего.

— Ашити… — прилетело стоном со стороны, и я машинально повернула голову.

Это был Берик. Он и его саул лежали на земле, прошитые стрелами, как мой Ветер. Элы пытался встать. Он шипел на мужчину в черной одежде, снова натянувшего лука. Острие стрелы было направлено в грудь ягиру…

Сознание, наконец прояснилось, и я потрясенно прошептала:

— Засада.

И мир окончательно померк…

Глава 17

Я пошевелилась и покривилась от взрыва боли в голове, да и не только в ней. Болело, кажется, всё тело. Но ощущалось это слабо, потому что головная боль затмила всю остальную. И как только я застонала, ко лбу прижалось что-то прохладное, и стало немного легче.

— Мама, — позвала я, вдруг уловив неясное бормотание где-то совсем рядом.

— Сейчас пройдет, не шевелись, — велел мужской голос.

— Танияр, — прошептала я, однако уверенности не было, потому что голос казался незнакомым.

— Нет, — ответил мужчина, подтверждая мои сомнения. — Помолчи немного.

— Хм…

Осторожно приоткрыв глаза, я увидела того, кто разговаривал со мной. Это был незнакомец лет сорока или около того. У него были белоснежные волосы, как и у всех жителей таганов, только по одной щеке шля вязь татуировок, но почему-то мне казалось, что они не похожи на символы Ашит. И все-таки… шаман?

— Ты — шаман? — спросила я.

Глаза мужчины были закрыты, и губы продолжали шевелиться, творя заклинание. А еще на нем были надеты доспехи. Они тоже отличались от тех, что я видела на Танияре и ягирах. На груди висел какой-то знак, но что он означает, я не понимала.

— Кто ты и из какого тагана? — спросила я, продолжая разглядывать лицо незнакомца.

— Прошла боль? — вместо ответа спросил он, всё еще не открыв глаз.

Я прислушалась к себе и обнаружила, что боль, может, и не совсем прошла, но уже не терзала.

— Да, спасибо, — произнесла я, и веки его дрогнули.

Глаза незнакомца оказались черными, совершенно черными, я даже не рассмотрела зрачков. Заметив мое изумление, мужчина усмехнулся и поднялся с колен. Он обернулся и бросил кому-то за своей спиной:

— Дайте ей воды.

И я увидела еще четырех человек. Таких же беловолосых, тоже в доспехах, только… Было в них что-то чуждое. Я не могла понять что именно, но в одежде преобладали темные цвета: черный, темно-синий, темно-серый. В таганах носили светлые одежды, яркие цвета, а эти люди казались мрачными. На голенищах их сапог не было знаков различия, которые подсказали бы, кто это и откуда пришли. И не имелось орнамента. Они были словно тени среди детей Белого Духа.

Мой взгляд метнулся к лицу того, кто нес мне воду, и я отметила, что его глаза серо-голубые, никакой черноты. А следом я обнаружила еще кое-что, чего не заметила сначала за болью, а после за удивлением — я была связана. Нахмурившись, я подергала руками, но не преуспела в попытке освободиться.

— Кто вы такие? — твердо спросила я.

— Пей, — велел воин, склонившийся ко мне.

Он прижал к моим губам небольшой металлический стакан, но я мотнула головой, возмущенная и раздраженная происходящим.

— Гнева Отца не боитесь? — почти надменно вопросила я.

— Не боимся, — ответил черноглазый незнакомец. — У нас свой Отец. Выпей воды, Ашити, промочи горло. Мы не причиним тебе зла, не бойся.

— Тогда развяжите, — потребовала я.

— Позже, — сказал мой собеседник, и воин опять прижал к моим губам стакан.

Медленно выдохнув в попытке успокоиться, я все-таки сделала глоток, а потом уже жадно второй, вдруг поняв, что и вправду в горле пересохло. Несколько капель воды потекли по подбородку, скользнули на шею и под рубаху. Стало неприятно, и я снова мотнула головой, избавляясь от стакана. Воин больше не настаивал. Он вернулся к товарищам.

Откинув голову, я ощутила затылком неровность древесной коры, закрыла глаза и попыталась вспомнить, что со мной произошло. Почему я сижу связанной, а рядом странные люди, похожие и не похожие на детей Белого Духа, и почему черноглазый шаман отказался от родства с Отцом? Или они не из таганов? Выходит, что так. Какое-то племя? И тут же чуть поморщилась, отказавшись от этой мысли, потому что волосы чужаков были белыми.

— Проклятье, — проворчала я.

А в следующее мгновение обнаружила еще одну странность — почему я одна? Где ягиры? Кто сопровождал меня и куда? Если на верховую прогулку, то где тогда Ветер?

— Ветер… — прошептала я и задохнулась.

Перед внутренним взором встала жуткая картина — мой скакун ранен! Его жалобный зов зазвучал в ушах так ясно, будто я и сейчас слышала его. А следом я вспомнила Берика и Элы, и то, как в ягира собирался выстрелить кто-то в черной одежде…

— Нет! — вскрикнула я и распахнула глаза. — Вы убили их? Они мертвы?!

Черноглазый стремительно приблизился ко мне и зажал рот ладонью:

— Тихо. Если нас услышат, мертвых станет больше, — он не угрожал, просто предупреждал.

Я пока не могла думать о других, мной завладела истерика. Впрочем, все мои крики и бессвязные обвинения утонули в мужской ладони, наружу вырывалось лишь невнятное мычание. И когда я выдохлась, незнакомец убрал ладонь от моего рта, вытер ее о штаны и присел на корточки. Слезы, застилавшие мне глаза, не позволяли рассмотреть выражения, застывшего на лице убийцы, да я и не желала смотреть на него. Сейчас я оказалась неспособна думать и анализировать. Мне просто было больно и горько, я переживала потерю…

— Если тебя это утешит, то твой саул был жив, когда мы уехали, — заговорил мужчина. — Если его быстро найдут, то он не истечет кровью. И второй саул тоже.

— А Берик? — всё еще истерично и плаксиво спросила я.

— Человек не животное, он умеет говорить, а это лишнее. Ягир нас видел.

— Кто вы такие?! — надрывно выкрикнула я.

— Мы дети нашего Отца, — спокойно ответил незнакомец.

Выдохнув, я мотнула головой и попыталась собраться с мыслями, но всё еще не была к этому готова. Я могла думать только о тех, кто остался у границы священных земель. Вновь прижавшись затылком к дереву, я закрыла глаза. Слезы продолжали течь по щекам, но уже без истерики и рыданий, а перед внутренним взором вставали картинки беззаботно прожитого утра. Улыбка Берика, неожиданная и теплая, подобная солнечному лучу, пробившимся сквозь грозовую тучу. Философская отрешенность Элы, успевшего объесть половину травы во дворе моей матери. И Ветер, озорной и счастливый в своих играх с Урушем.

— Берик, — сглотнув ком, прошептала я.

Я запомню его именно таким, с улыбкой друга на устах за четверть часа до смерти… До смерти! Как это вообще возможно?! Отец, как же ты мог допустить такое? Как?! Или же мы усомнились в тебе… «Не сомневайся в Отце, Ашити, никогда не сомневайся», — так сказала мама на прощание. И я снова распахнула глаза, сраженная внезапно открывшейся правдой — знала! Она знала о нападении, знала и молчала! «Всё во власти Белого Духа…». Значит, такого было его желание — смерть его верного сына и животных, наделенных честной и преданной душой?

— Отец… — с издевкой фыркнула я.

Черноглазый незнакомец вновь приблизился и опустился передо мной на колени. Он не разговаривал и не мешал мне, лишь внимательно наблюдал и, кажется, слушал. Чтобы не видеть его, я опять закрыла глаза. Покусывая губы, я продолжала переживать свое горе, а в памяти опять всплыли напутствия Ашит:

«Он всегда рядом и не оставит. Верь в Него, не сомневайся… И думай, думай, Ашити. Слышишь?».

Слышу. Надо думать. Как бы ни было больно, надо думать. Мама не для того тащила меня на себе по глубокому снегу, выхаживала и заботилась, чтобы сейчас отдать в руки убийц. Она — шаман, она исполняет волю Создателя, и значит, ему было нужно, чтобы это случилось. Хотя… Он ведь не вмешивается в дела своих детей. Пусть творят, что вздумается, а после сами расхлебывают. Дети должны учиться. Я опять криво усмехнулась, но отрицательно мотнула головой, отгоняя мысли, которые вели меня к сомнениям.

Хорошо… Хорошо-хорошо. Белый Дух желал этого нападения, и значит, в нем есть смысл. Эту версию подтверждает то, что Ашит знала и промолчала… или предупредила? Что она там еще говорила напоследок? «Я приду, когда буду нужна», — именно так она и сказала. И что? Нужна, но вряд ли шаманка прямо сейчас выйдет из-за дерева. Да и что она может сделать с пятью мужчинами? Ничего, только погибнуть, а потому пусть лучше не приходит ко мне. Она нужна не здесь, а на границе священных земель…

А что, если эта фраза предназначалась не мне? Если она знала о нападении, то знала и то, что ее помощь понадобится. Я приду, когда буду нужна! Так может Ашит уже там, рядом с Бериком и саулами? Быть может, она сумеет спасти их… хотя бы кого-то из них, и мы еще встретимся? Ах кабы так… Пусть так и будет. Помоги им, Создатель, спаси невинные души, умоляю! И прости за слабость, прости за сомнения. Ты всегда был добр ко мне, и я более не осмелюсь винить тебя в том, что делают люди. Прости и помоги тем, кто нуждается в помощи.

Медленно выдохнув, я открыла глаза и посмотрела прямым взглядом в черные глаза незнакомца. Он склонил голову к плечу, еще мгновение глядел на меня, а после, кажется, потерял интерес. Поднявшись на ноги, мужчина отошел.

— Кто вы такие и зачем я вам нужна? — спросила я уже без всякого надрыва.

Мне никто не ответил. Вместо этого черноглазый произнес, обращаясь к одному из воинов:

— Собирайтесь. Пора в путь.

Затем в очередной раз подошел ко мне и накрыл лоб ладонью, будто благословляя:

— Спи, Ашити, — фраза была сказана повелительным тоном, и одно это уже вызвало возмущение. Впрочем, мое возмущение так и осталось невысказанным, потому что глаза послушно закрылись, и я провалилась в сон, так ничего и не узнав.

А проснулась уже ночью. Вокруг снова был лес, но принадлежал ли он всё еще Зеленым землям, какому-то из племен или другому тагану — я не знала. Пробудившись, я обнаружила себя лежащей перед костром, рядом с которым стоял небольшой котелок. Неподалеку расположился один из воинов, он спал, и в этом не было никаких сомнений. Сев и оглядевшись, я обнаружила еще одного спящего. Третий воин сидел, прислонившись спиной к дереву, и клевал носом, четвертого видно не было. Зато, стило мне проснуться, из-за кустов вышел черноглазый незнакомец и уселся напротив.

Он протянул мне ложку, лепешку и указал взглядом на котелок:

— Поешь, Ашити, — сказал мужчина. — Ты проспала весь день и должна быть голодна. Поешь.

— Вы меня развязали, — поправив волосы, заметила я и забрала ложку.

Чуть поколебавшись, взяла и лепешку. После втянула носом запах варева и пришла к выводу, что похлебка пахнет недурно, а я и вправду хочу есть. Зачерпнув из котелка, я поднесла ложку ко рту, но вновь поглядела на мужчину и повторила вопрос:

— Почему развязали?

— Ты умная, Ашити, — ответил мужчина. — Ты не сбежишь, пока вокруг лес и ночь. Понимаешь, что это опасно.

— Понимаю, — кивнула я и, наконец, попробовала похлебку. — Неплохо, — пробормотала я себе под нос, и мой собеседник улыбнулся.

Пока я насыщалась, он молчал, но не отошел и не лег, а это давало надежду на то, что мое любопытство будет удовлетворено. Кажется, время для разговоров пришло. Впрочем, вполне понятно. Раз на дневной стоянке мне заткнули рот и предупредили, что могут пострадать невольные свидетели, значит, где-то поблизости были люди, и мои похитители не могли тратить время, они спешили уйти подальше. А сейчас, когда остановились на ночлег, можно было уделить мне внимание.

А раз так… Наевшись, я промокнула рот остатками лепешки за неимением салфетки, после сунула ее в рот и, прожевав, поглядела на черноглазого.

— Кто вы? — спросила я. — Вы ведь не из тагана?

— Нет, — ответил мужчина. — Мы не из тагана.

— И не из племени, — полувопросительно-полуутвердительно продолжила я свой допрос.

— И не из племени, — кивнул незнакомец.

— Как твое имя?

— Меня зовут Рахон, — ответил он.

— И ты шаман.

— Нет, — улыбнулся Рахон. — Я не шаман. Я пятый подручный великого махира Алтааха.

— Это имя? — на всякий случай уточнила я.

— Да, это имя.

— А махир? Что это?

— Ему ведомо многое, а подвластно еще больше, — с явным почтением пояснил Рахон и, будто прочитав мои мысли, добавил: — Он тоже не шаман. Среди нас нет шаманов. Но Алтааху ведомо многое из того, что умеют шаманы.

И меня озарило — маг! Великий маг Алтаах, а мне выпало «счастье» познакомиться с его пятым помощником. Конечно, маг. Харат — город, магия… махия? Махира? Как они это называют? Ну, хорошо, это уже частности, есть вопросы и поважней.

— Зачем ты похитил меня, Рахон? Какая нужда во мне? Вас наняли? Вам платят за это нападение? Селек?

Он поднял руку и мягко велел:

— Остановись. — Поджав губы, я устремила на него упрямый взгляд, и подручный великого махира негромко рассмеялся: — Ты любопытна…

— Любознательна, — поправила я. — Расскажи мне, Рахон, ради чего вы погубили чужие жизни. Я хочу знать, кто так высоко ценит мою жизнь, что готов платить за нее чужой кровью. Это каанша Селек?

— Нет, — я заметила, как уголок рта моего собеседника дернулся в усмешке. — Я уже назвал имя того, кто послал нас.

— Алтаах?

— Да, — Рахон с улыбкой склонил голову. — Великий махир ждет встречи с тобой, Ашити, и мы отвезем тебя к нему.

— И где же меня ожидает великий махир? — прищурилась я.

— Там, куда мы отвезем тебя, — ответил мужчина.

Он наблюдал за мной. Я видела почти неприкрытое любопытство, а дружелюбие и вовсе сбивало с толку. Правда, откровенность Рахона всё еще имела границы, и будет ли он их сохранять, пока оставалось непонятным.

— Значит, вы не из тагана, — снова заговорила я, — но у вас белые волосы. Однако ты отказываешься от родства с Белым Духом и называешь вашим Отцом кого-то другого. Однако ты говоришь, что и к племенам вы не принадлежите. А раз так, то мне приходит на ум только один народ. Мы едем в горы?

— Верно, — кивнул Рахон, и его взгляд стал испытующим.

— Вы поклоняетесь Илгизу.

— Верно, мы поклоняемся нашему Покровителю.

— Илгизиты, — подвела я итог. — Значит, вы везете меня в горы к великому махиру. — Мужчина смотрел на меня, не спеша что-то добавить. — Что за надобность великому махиру в дочери шаманки? Мне неведомы секреты моей матери, она не учила меня, а я не желала этой науки. От меня нет пользы, мне нечего передавать Алтааху.

Рахон, сидевший до этой минуты неподвижно, вдруг откинул голову и громко рассмеялся. От его хохота вздрогнул тот воин, который дремал, сидя у дерева, и поднял голову один из спавших у костра. Я не смеялась и не злилась, просто ждала, когда веселье моего собеседника пойдет на спад, и он будет готов ответить. Наконец Рахон выдохнул и снова посмотрел на меня. На губах его продолжала блуждать улыбка.

— Алтаах не нуждается в учителях, — произнес пятый подручный. — Он постиг вершины своего мастерства, потому мы и зовем его великим. Но ему нужна ты и те знания, которые ты принесла в наш мир.

Признаться, я опешила. И даже не от того, что кому-то понадобились мои знания, и не столько потому, что илгизиты в точности знают, что я здесь чужак, но меня сразила фраза — наш мир.

— В ваш мир? — осторожно уточнила я. — То есть вы хотите сказать, что я вообще не принадлежу этому миру?

До этой минуты, хоть я и называла мой новый дом миром Белого Духа, да и вообще разделяла свой старый мир и новый, но! Но я по большей части подразумевала разницу в развитие, считала, что попала на какой-то неисследованный еще континент, на затерянные от света территории, где правят свои боги. Однако это никак не объясняло мое нахождение в пещере в одной сорочке. А вот теперь всё встало на свои места: и пещера, и сорочка, и ответ камней — упала. Тогда выходит, что кто-то выкинул меня в портал прямо из спальни? Или я бежала в портал?..

Мотнув головой, я отогнала ненужные сейчас рассуждения. Всё, хорошо, теперь мозаика сложилась — я не просто с другого конца света, я из другого мира. Все размышления и частности после. Идем дальше.

— Почему вы решили, что я из другого мира? — переиначила я свой вопрос. — И как узнали обо мне?

— На оба вопроса один ответ, — произнес Рахон. — Этой зимой Алтаах ощутил, как была нарушена пелена пространства, кто-то пришел в наш мир. Покровитель велел отыскать чужака. Он сказал, что Урунжан принял гостя, и что искать его надо в таганах. Мы разъехались на твои поиски, Ашити, но нигде тебя не было. А с началом лета пришло известие, что чужак объявился в тагане Зеленых земель, и это женщина. Великий махир приказал забрать тебя и привезти. Теперь ты знаешь, что мы не обидим тебя, ты — желанная гостья, Ашити.

— Кто такой Урунжан?

— Белый Дух, — пояснил мой собеседник. — Мы называем его по имени, как и жители таганов нашего Покровителя.

Прикусив губу, я смотрела на него, борясь с раздражением. У меня было собственное понимание того, как следует звать гостей. И в этих правилах точно не имелось пункта с убийством спутников того, кого я желаю видеть в своем доме. Наконец, усмехнувшись, я склонила голову к плечу и ответила:

— Наверное, я должна быть польщена?

— Что? — Рахон предсказуемо не понял моей фразы полностью.

— Должна испытать гордость и удовольствие? — пятый подручный не ответил, и я продолжила: — Белый Дух признал во мне дочь, Илгиз лишь гостью. Отцу я могу открыть сокровенное, хозяину дома, куда должна войти, лишь оказать почтение, но умолчать о том, что лежит на душе.

— Наш Покровитель с радостью примет тебя в объятья, — улыбнулся илгизит. — Лишь распахни ему свои.

— Мой Отец условий не ставил, — заметила я. — Он просто признал меня.

Теперь Рахон поджал губы. Чуть прищурившись, пятый подручный рассматривал меня некоторое время. А я делала то, что велела Ашит — думала. Пока я лишь прощупывала своего похитителя, пытаясь понять, чего ждать от него. Однако признавала, что спорить и злить не слишком мудро — я была в его полной власти, и защиты ждать не приходилось.

— Зачем я нужна вам? — спросила я, первой нарушая молчание.

— Я уже говорил, — ответил Рахон. — Нам хотим получить твои знания.

Вновь усмехнувшись, я покачала головой:

— Мне нечего вам дать, — сказала я, продолжая глядеть в глаза илгизиту. — Я не маг, не инженер, не изобретатель, не ученый. Я мало что помню из прошлой жизни, даже имени, которое носила в том мире, не знаю.

— Мы поможем вспомнить, — ответил пятый подручный. — Алтаах вернет тебе память и имя, с которым ты была рождена.

Ах, как заманчиво это звучит… Это было бы недурно разобраться в своей истории, понять, что привело меня в Белый мир. Вспомнить себя, свою жизнь, людей, которые меня окружали, и чем я занималась. Найти ответ на вопрос — откуда я знаю законодательство страны, в которой жила, и чье название тоже не помню. Почему я легко разбираюсь в административных проблемах, и почему мне так близко то, чего не должна знать женщина. Да просто узнать, сколько мне лет, и когда мой день рождения. И я ответила:

— Нет. Я не хочу вспоминать.

— Почему? — удивление илгизита было искренним. — Ты обретешь себя.

— Я живу в ладу с собой, — ответила я. — Но если мне вернут мою прошлую жизнь, я могу утерять равновесие, в котором существую. Меня начнут томить мысли о людях, которые были мне дороги, о местах, где я жила и, может быть, была счастлива. Моя душа потянется туда, но я здесь, и как вернуться, мне неизвестно. Сердце начнет кровоточить, и жизнь станет хуже смерти. Нет, я не хочу такого.

— Если Покровителю будет угодно, мы попытаемся вернуть тебя назад, когда ты передашь нам всё, что знаешь.

— А если меня там ждут враги? Что привело меня к этому перемещению? Может статься так, что мне не стоит возвращаться. Зачем мне разрывать себя надвое желанием увидеть близких мне людей и невозможностью оказаться рядом с ними? Выходит, сможете вы открыть мне путь домой или нет, для меня итог один — страдания. И потому я вновь говорю, что не желаю вспоминать. А раз так, то выходит, что я для вас бесполезна, Рахон. И когда вы это поймете, что ждет меня? Судьба Берика и саулов?

Илгизит снова молчал и смотрел на меня, а я в этот раз не спешила заговорить первой. Он подбросил в огонь хворост, после поворошил угли палкой, позволив огню быстрей перебраться на новую пищу, а затем произнес:

— Ты не можешь быть бесполезной, Ашити. Ум всегда имеет пользу. Я наблюдал за тобой в Иртэгене, я слышу тебя сейчас. Твои речи полны разума, как и твое поведение. Ты принесешь нам пользу, Ашити. Вспомнишь ли то, что знала раньше или нет — ты всё равно останешься умной и хитрой. Я наблюдал, как иртэгенцы менялись, слушая тебя. Видел, как ломался лед, и пришлая превращалась в уважаемую гостью алдара. Твое оружие не клинок, а слово, и это тоже польза. Ты можешь нести слово Покровителя…

— Проповедник? — переспросила я и хмыкнула. — Боюсь, теология мало занимает меня.

— Что за слова ты говоришь? — и вновь любопытство Рахона было искренним.

— Я говорю о толковании религиозного учения… культа, о том, чтобы нести его другим народам — проповедовать.

— Твои знания с тобой, Ашити, — улыбнулся пятый подручный. — Ты не помнишь себя и свою жизнь, но знаешь то, о чем говоришь. Уверен, таких знаний у тебя немало. Покровитель будет доволен. Ты сделаешь нас сильней, Ашити.

Однако стоило признать, отступники имели более широкие взгляды, чем дети Белого Духа. Последние увязли в многовековых убеждениях, вторые были готовы принимать новое и учиться ему. Но вот как раз учить их мне не хотелось вовсе. Я готова была делиться знаниями, но лишь с одним человеком — алдаром Зеленых земель. Для него я составляла заметки, для него собирала наблюдения и подводила итоги. Желала изменить уготованную ему судьбу и подарить долгую жизнь. Но не для его врагов и уже тем более не для врагов Белого Духа.

Стоило сменить тему, а пока продолжить разговор, но не обо мне.

— Ты сказал, что наблюдал за мной в Иртэгене, — произнесла я. — Но если вы вошли в поселение, как вас не заметили? Твои глаза черны…

— Они не всегда черные, — усмехнулся Рахон. — Когда я не использую свою силу, глаза снова становятся голубыми. А сменить одежду недолго.

Кивнув в знак понимания, я попросила:

— Расскажи о вас.

— Уже поздно, Ашити, — ответил илгизит. — Утром нас снова ждет долгий путь. Отдыхай. О нас я расскажу в следующий раз.

— Я могу отходить? — спросила я прежде, чем Рахон лег и закрыл глаза.

— Недалеко, — ответил пятый подручный. — Я быстро найду тебя, а зверье еще быстрей.

— Я не собираюсь лезть в пасть зверя, — заверила я.

На этом разговор прекратился. Рахон вытянулся на земле, закрыл глаза, и вскоре дыхание его выровнялось. Я еще некоторое время смотрела на илгизита, впрочем, думая вовсе не о нем, а потом тоже легла на расстеленный подо мной плащ. Заложив руки под голову, я глядела на небо и пыталась размышлять о превратностях своей судьбы, но мысли никак не желали выстраиваться в стройную цепь. Зато вновь бежали к Танияру.

Что он скажет, узнав, что меня похитили? Что предпримет? Будет ли искать? Впрочем, он должен вернуться с женой, правда, раньше срока, но… Что если дочь Елгана придется ему по душе? Быть может, она хороша, как весеннее утро, юная, обворожительная… Вдруг он увлечется ею, и тогда мое исчезновение, если и вызовет гнев, то лишь из уважения к Ашит и обещания заботиться обо мне, которое не вышло исполнить. Это предположение вызвало протест, и я отрицательно покачала головой. Нет, нет и нет. Его душа со мной! Именно так он сказал вчера ночью в моем видении. Алдар — человек слова, а значит, никем он не увлекся.

Протяжно вздохнув, я села, подтянула колени к груди и, обняв их руками, прижалась щекой. На душе была тоска, черная, как непроглядная ночь и унылая, как серый дождливый день. Вот и всё… Еще недавно во мне жила надежда на скорую встречу с мужчиной, подчинившим себе мои помыслы и мечты. Еще недавно мне виделось, что мы можем быть счастливы… что я могу быть счастлива. Но вот прошел всего один день, а я уже невозможно далека от своих надежд.

Я в лесу неизвестно где, вокруг меня люди, которые вроде бы не желают мне зла, но и добра ждать от них не приходится. Им безразлично, что я думаю о «приглашении». И, по сути, я им не нужна, только знания, которые могут и не оправдать ожиданий, однако меня отвезут к неизвестному мне Алтааху. Никто не станет возиться со мной, как Ашит или Танияр. Поначалу, конечно, будут улыбаться, но потом, когда мои уста не разомкнуться, их разомкнут силой или внушением. И что станется со мной никто предсказать не в силах.

— Ах, мама, как же я буду без тебя? — прошептала я. — И как я буду… — Влага наполнила глаза, и я закончила: — Хоть бы еще разок посмотреть на него…

А потом бедро обожгло холодом. Охнув, я прижала ладонь к сумочке на поясе и ощутила под пальцами «бусину». Достав ее, я уже собиралась разжать ладонь, но тут зашевелился Рахон. Он поморщилась, что-то пробормотал во сне, и я вернула ледяной шарик на место, накрыла рукой и замерла, наблюдая за илгизитом. Вскоре он расслабился и затих. Я снова достала подарок Белого Духа, и пятый подручный опять поморщился, и льдинка вернулась в сумочку.

— Хм…

Чтобы проверить внезапную догадку, я в третий раз достала «бусину». И вновь Рахон скривился. Глаза его распахнулись, но во взгляде, устремленном в небо, не было осмысленности. Его что-то встревожило, но не пробудило. И я опять спрятала подарок Создателя. Илгизит еще некоторое время глядел в ночное небо пустым взором, а затем глаза его закрылись, и дыхание стало ровным.

После этого я огляделась, но никто больше не ворочался, даже тот воин, который клевал носом, сидя у дерева, давно свесил голову на грудь и крепко спал. Не заметила я и пятого илгизита, должно быть, он сторожил где-то неподалеку. В любом случае, я оказалась предоставлена сама себе. А раз уж мне позволено отходить от костра, то, пожалуй, воспользуюсь разрешением. И я поднялась на ноги.

Уже зайдя за кусты, я затаила дыхание и прислушалась к ночным шорохам. О нет, я не опасалась хищников, была уверена, что маг-илгизит позаботился о них. Его глаза были черными, когда мы разговаривали, а значит, как он сам сказал, успел воспользоваться своей силой. Однако я не хотела, чтобы за мной подсматривал страж, или же явился в неподходящее время. Хотелось разобраться с подарком Белого Духа, и, более не мешкая, я снова достала его.

Рахон, за которым я наблюдала из своего укрытия, сейчас никак не отреагировал на «бусину». Разжав ладонь, я посмотрела на круглую льдинку, нисколько не уменьшившуюся в размере за весь день. А еще, несмотря на холод, расползавшийся по ладони, я ощутила волну тепла и признательности, окутавшую меня — Отец был со мной. И та минутная слабость, испытанная мною у костра, сейчас казалась кощунством и преступным недоверием. Милость Создателя была со мной, как и душа моего воина.

— Да я богачка, — тихо хмыкнула я и уже не отрывала взора от «бусины».

Она не мерцала, не светилась, да и вообще казалась «неживой». Только продолжала морозить кожу. Вздохнув, я поднесла «бусину» к губам и прошептала:

— Танияр…

А в следующее мгновение… В следующее мгновение я оказалась стоящей напротив алдара. От изумления я широко распахнула глаза, протянула руку и коснулась его лица, но всё, что ощутила, — это прежний холод. Чувство было неприятным и пугающим, будто я дотронулась до мертвеца.

— Танияр, — уже испуганно повторила я, и призрак подался навстречу:

— Ашити, — произнес он. — Отзовись, Ашити.

— Я здесь, — совсем растерянно ответила я. — Танияр…

— Ашити!

Я повернула голову на мужской вскрик, донесшийся от костра, а когда снова посмотрела на моего воина, то передо мной был только ночной лес. Впрочем, исчезло не только видение, но и ледяной холод в ладони. «Бусина» оставалась прохладной, но уже не настолько, чтобы вернуть ощущение зимней стужи. А потом послышались быстрые шаги и треск кустов. Я сунула дар Отца в сумочку и деловито поправила одежду. За этим занятием меня и застал Рахон.

— Что ты тут делаешь? — с подозрением спросил илгизит.

— Подобные вопросы я считаю дурным тоном, — сухо ответила я. — Не обо всем женщина готова рассказать мужчине. И к чему эта злость? — я передернула плечами и прошла мимо него, пятый подручный последовал за мной.

— Что ты там делала? — повторил Рахон. — Зачем скрылась?

— Во-первых, ты позволил мне отходить от костра. Я была всего в нескольких шагах. А во-вторых, повторяю — я не собираюсь давать отчет в том, по какой именно надобности скрылась от случайного взгляда. Твой вопрос бестактен… невежлив.

Мужчина приподнял брови, после усмехнулся и спросил:

— Только это?

— Что именно — это? — пожелала я уточнить.

— Только по… — Рахон опять усмехнулся, — надобности?

— Нет, конечно, решила познакомиться с каким-нибудь заплутавшим рырхом, поддержать его и указать дорогу к логову, — уже не скрывая иронии, ответила я.

Илгизит промолчал. Он пристально вглядывался в меня некоторое время, и я, вернувшись на плащ, откинулась назад и оперлась на руки, лишь бы машинально не притронуться к сумочке и не выдать свой секрет. Устремив взгляд на Рахона, я полюбопытствовала:

— Что тебя встревожило?

— Дурной сон, — ответил пятый подручный. — Почудилось, что здесь повеяло холодом.

— Ты лежал на земле, огонь угасает, возможно, тебе стало холодно, — я села ровно и пожала плечами. — Только в чем моя вина?

— Я не виню тебя, — возразил илгизит, и я отмахнулась:

— Чушь. Ты налетел на меня и потребовал объяснений, хоть я и не сделала ничего, о чем мы не договорились бы прежде.

— При тебе есть что-то от Урунжана? — прямо спросил Рахон.

— Со мной милость Отца и его любовь, — несколько заносчиво сказала я. — Что из этого нужно тебе?

— Ничего. Со мной милость моего Покровителя — этого достаточно, — не менее заносчиво ответил илгизит. — Я спрашиваю о другом. Он дал тебе что-нибудь?

— Свое благословление, — ответила я.

— Вещь, — с раздражением сказал Рахон. — Он дал тебе что-нибудь? Какую-то вещь.

— Кто я, по-твоему, пятый подручный? Дух, божество? Я — человек, и не человеку что-то требовать от Создателя. Он добр со мной, и я счастлива этим. Ты же называешь меня гостьей, но похитил, пролив чужую кровь, после связал веревками и сном. Сейчас и вовсе сердит за то, что я испытала нужду и отошла в кусты с твоего же разрешения. Таково гостеприимство на землях Илгиза? Как мне верить тебе, если ты не веришь мне?

Рахон прищурился, поджал губы и вновь внимательно изучал меня. Не знаю, поверил ли он мне, но когда заговорил, то произнес:

— Прости, я был груб. — Прижав ладонь к груди, илгизит чуть склонил голову: — Ты наша желанная гостья, и я больше не обижу тебя.

— Спасибо и на этом, — проворчала я.

Однако ложиться илгизит уже не спешил. Мы еще некоторое время сидели друг напротив друга, не нарушая молчания. О чем думал Рахон, я не знаю, но сама размышляла о «бусине», о ее возможностях. Впрочем, главное я поняла — мне не воспользоваться даром Отца, пока рядом есть кто-то владеющий магией, потому что он чувствует силу льдинки. И даже увеличенного расстояния не хватило, чтобы остаться незамеченной. Жаль… Но! Но Танияр был рядом! Он чувствовал меня, слышал, и значит, я могу рассказать, что со мной и где нахожусь. А это уже немало, совсем немало. Выходит, надежда не умерла, и, возможно, я смогу вернуться!

О, Отец, милостив ты и мудр в деяниях своих. Отправив в путь, ты не забыл показать мне дорогу к дому. Улыбнувшись своей мысли, я накрыла ладонью поясную сумочку и, ощутив под пальцами прохладную твердость льдинки, любовно погладила ее.

— Что у тебя там?

Голос Рахона вернул меня к действительности. Испытав досаду из-за собственной забывчивости и неосторожности, я посмотрела на илгизита и приподняла брови в деланном удивлении:

— Где?

— В твоей сумке. Покажи, — потребовал он.

— Там лакомство для моего саула, — соврала я и тут же ощутила горечь. У меня больше не было саула. Ветер…

Так тщательно сдерживаемое горе вдруг начало прорываться наружу, не помогала даже надежда на шаманку. Отведя взгляд, я попыталась взять себя в руки и не выдать чувств, нахлынувших так не вовремя. Прикусив губу, гнала образ озорного саула, и чем упорней я это делала, тем ярче и насыщенней он становился. Закрыв глаза, я вспомнила то мгновение, когда он покинул табун, услышав мой голос. Такой невероятный и грациозный… Он доверился мне, открыл свою душу, принял, и вот его нет…

— Мальчик, — всхлипнула я, — мой милый несчастный мальчик…

— Ашити, — мягко позвал Рахон.

Я порывисто обернулась на голос и впилась в лицо илгизита острым взглядом. Ненависть, жгучая, разъедающая ненависть захватила меня. Я неспешно поднялась на ноги, встал и Рахон. Мы замерли друг напротив друга. Пятый подручный был насторожен, я полыхала от душившей меня ярости. Моя грудь вздымалась от тяжелого дыхания, и остатки самообладания, всё еще удерживающие меня, таяли с каждым мгновением.

— Ашити, — по-прежнему мягко произнес илгизит, и плотину прорвало.

— Не смей, — зашипела я, — не смей называть моего имени. Ты-ы — убийца… Убийца! — с надрывом выкрикнула я.

Не знаю, теряла ли я когда-нибудь трезвость мысли настолько, но сейчас мной руководила боль утраты, и всякая осторожность утеряла смысл. Я бросилась на противника, превосходившего меня в росте и ширине плеч… Не преуспела. Даже не смогла дотронуться до илгизита. Он стремительно перехватил меня, повалил на землю и прижал своим телом, не позволив даже лягнуть. Я извивалась еще какое-то время, продолжая обвинять его, а потом выдохлась и затихла.

Рахон, выждав еще немного, приподнялся на вытянутых руках. Его взгляд ощупал мое лицо, и пятый подручный слез с меня. Он встал на колени рядом, удрученно покачал головой и приложил ладонь к моему лбу.

— Тебе надо поспать, Ашити, — сказал илгизит.

— Уйди, — тускло отозвалась я.

— Уйду, — не стал спорить мужчина. — А ты спи.

И мои глаза послушно закрылись…

Глава 18

Утро для меня наступило уже за полдень, впрочем, об этом я узнала несколько позже. Солнца не было, его скрыли тяжелые серые тучи. Я некоторое время сидела и с удивлением разглядывала небо. Неужели будет дождь? Это будет мой первый дождь в этом мире. Я видела метель, нежилась под солнцем, а вот дождь готовился пролиться на землю при мне впервые. Поразительно…

— Держи, — один из воинов сунул мне ложку.

Я опустила на него взгляд и протянула, было, руку, чтобы взять ложку, но отдернула ее и попросила:

— Я бы хотела сначала умыться.

— Рахон, — позвал воин.

Пятый подручный подошел к нам, выслушал воина и протянул мне руку:

— Идем. Здесь есть ручей.

Его помощью я не воспользовалась. Сама поднялась на ноги и, минуя Рахона взглядом, спросила:

— Куда идти?

Он никак не отреагировал на мою неучтивость, только велел:

— Иди за мной.

— Ты будешь за мной присматривать? — с ноткой раздражения спросила я. — Не для всего мне нужен соглядатай.

— Я буду рядом, — ответил подручный. — Смотреть не стану.

Поджав губы, я заставила себя успокоиться и кивнула. От ночной истерики не осталось и следа. Всё, что напоминало о ней, это жжение в глазах после рыданий. В остальном я вновь была спокойна и собрана, разве что досадовала на свою несдержанность. Нельзя показывать слабость, нельзя вызывать враждебность, я в их власти.

Я с минуту буравила взглядом затылок Рахона, шедшего впереди. Он полуобернулась, посмотрел на меня и продолжил путь, так ничего и не сказав. А потом в кустах зашуршало, я порывисто обернулась и увидела морду незнакомого животного. Оно поглядело на меня в ответ, и голова снова исчезла за порослью.

— Это йенах, — произнес илгизит. — Наши верховые животные. Не такие быстрые, как саулы, но выносливы.

— Почему они не рядом со стоянкой?

Подручный не ответил. Я вновь обернулась, поглядела туда, где скрылся неведомый еще мне йенах, и прибавила шаг, чтобы догнать Рахона. Впрочем, как только мы поравнялись, он указал направо:

— Здесь. Умывайся, я отвернусь.

Бросив на него неодобрительный взгляд, я направилась к ручью, чей звонкий голосок уже отчетливо различала среди других звуков леса. Однако первым делом я шагнула за густой кустарник. И уже чуть позже, поправляя одежду, случайно задела рукой сумочку. Нахмурившись, я осторожно ощупала ее, после и вовсе скомкала в кулаке — «бусина» исчезла. Не желая верить очевидному, я все-таки сунула руку внутрь, и пальцы наткнулись на пустоту.

Новая волна гнева в одно мгновение затопила меня, и я уже готова была наскочить на своего похитителя с новыми обвинениями, но заставила себя выдохнуть. Мы боролись, возможно, «бусина» просто выкатилась. Надо вернуться и поискать. Придя к этому решению, я уже собралась подойти к ручью, но вновь задержалась и ощупала себя в надежде найти пропажу. Не нашла.

Стараясь не паниковать и верить в лучшее, я подошла к ручью. Рахон стоял по-прежнему спиной ко мне, и я невольно огляделась в поисках камня или палки. Однако быстро совладала с собой и усмехнулась. Нет смысла пытаться сбежать. Во-первых, я не знаю, где нахожусь. Во-вторых, я всё еще в лесу, и у меня нет ничего, чтобы защититься от зверья, а оно тут водится. Ну а в-третьих, и это главное — остаются еще четыре воина, и они нагонят меня прежде, чем я успею порадоваться обретенной свободе. И тогда со мной уже не будут так дружелюбны. Нет, надо дождаться благоприятного момента, а после предпринимать какие-либо действия. Но сначала следует найти дар Белого Духа, и уже хотя бы ради этого мне нужно вернуться на место стоянки, а отсутствие сопровождения вызовет вопросы.

— Я готова, — сказала я, встав за плечом илгизита.

Он обернулся и, едва заметно улыбнувшись, повел рукой, приглашая меня пройти назад. Я спорить не стала, даже прибавила шаг и не задержалась, чтобы посмотреть на йенахов. Они меня сейчас занимали в последнюю очередь. Всё, чего я желала, это найти «бусину». Однако упасть на четвереньки и начать осматривать место своего ночлега я не могла, потому пришлось набраться терпения и осторожности.

— Вы уже все поели? — спросила я Рахона.

— Мы сыты, — ответил он, — ешь, сколько хочешь.

— Спасибо, — кивнула я и пододвинула к себе котелок.

Это было почти такое же варево, как и ночью, уже успевшее остыть настолько, что дуть на ложку не приходилось. Котелок стоял у меня между ногами, и когда я зачерпывала еду, то водила взглядом рядом с собой, а когда насытилась, сменила ложку на палку. Не спеша покинуть насиженное место, я водила ею рядом, всё более поддаваясь панике. Наконец, пользуясь тем, что илгизитам нет до меня дела, я встала и подняла плащ. Мой взор метался по траве, но пропажа не спешила возвращаться к своей хозяйке…

— Ашити, — позвал меня Рахон. Я обернулась, и он усмехнулся: — Мы не здесь ночевали. Мы покинули место ночлега с рассветом и были в пути половину дня. Или ты думала, что мы ждали твоего пробуждения?

Теперь я полностью развернулась к нему и впилась в лицо настороженным взглядом. Илгизит сунул руку за пазуху, а когда вытащил ее и раскрыл ладонь, я увидела то, что так тщетно искала. Взметнув руку, я попыталась вернуть себе то, что у меня украли, но пятый подручный скользнул в сторону и с усмешкой покачал головой.

— Вор! — воскликнула я. — Немедленно верни!

— Я ведь спрашивал, что он дал тебе, — с укором произнес илгизит.

— Ты обыскивал меня, — задохнулась я от вспыхнувшего гнева. — Облапил спящую! Какая мерзость!

— Ты хорошо врала, Ашити, но я верю тому, что чувствую, а я чувствую поганый холод Урунжана. Ты не можешь везти в Даас его подарок.

— Поганый? — я сузила глаза. — Поганый?! Что может быть поганей воровства, илгизит?! Разве что убийство, и ты уже замарал свои руки и тем, и другим. Немедленно верни мне бусину!

Я стремительно приблизилась к нему, но Рахон вновь увернулся и встал рядом с еще горевшим костром. Он протянул над огнем руку с льдинкой, и я кинулась к нему. Илгизит перехватил меня свободной рукой, прижав к себе, удержал и неспешно разжал пальцы.

— Нет! — закричала я, глядя на то, как подарок Создателя падает в огонь.

Рахон отступил, и я упала на колени перед огнем. Схватив палочку, так и не ставшую поживой для пламени, я разворошила угли и еще горящие ветки в надежде достать «бусину». Я не видела ее, но, услышав, шипение, нашла взглядом и застонала — лед стремительно таял, пузырился и испарялся у меня на глазах.

— Отец, прости, — накрыв лицо луками, прошептала я. После покачала головой и, опустив руки, откинула голову назад. — Какая глупость, — прошептала я. — Как бездарно…

И издевательски расхохоталась над собой. Не сберегла единственное, что было у меня ценного! Какая глупость! Как можно было потерять то, что еще связывало меня с домом?! Как мне теперь быть? Как увидеть Танияра, как рассказать, что со мной происходит?

— Ашити, — как-то устало позвал меня Рахон, я не отозвалась.

Отвесив себе еще несколько мысленных затрещин, я с шумом втянула воздух сквозь стиснутые зуба, а после медленно выдохнула. Всё… Всё! Прочь, паника, еще ничего не кончено. Ожесточенно потерев лицо ладонями, я посмотрела на тяжелое серое небо и прикрыла глаза. Хорошо… хорошо-хорошо, пусть так, подарок Белого Духа испарился, теперь я не смогу позвать Танияра, но есть еще Ашит. Илгизит не знает о нашей связи с названной матерью, потому этого ему не отнять. Шаманка слышала наш с ним разговор и мои мысли. Она уже знает, кто похитил меня, и куда везут, а значит, сможет передать это алдару, когда он вернется… если захочет, конечно.

«Мама, ты должна ему сказать, слышишь? Должна! Я прошу тебя об этом, и ты передашь Танияру, что меня забрали илгизиты и везут в какой-то Даас к великому махиру Алтааху. Пожалуйста! Молю…».

Вздохнув, я повернулась на звук приглушенного травой топота, и не удержалась от хмыканья — воины вывели на полянку йенахов. Они были… милые. Нет, правда! Эти животные были пониже лошади, скорей, высокие пони. Конечно, они не были похожи на пони, да и вообще на лошадей, и на саулов не походили. Единственное, что роднило их и с первыми, и со вторыми — это то, что они был верховыми животными. Этакие забавные существа с короткой округлой мордой, маленькими ушками и большими, будто распахнутыми в изумлении, глазами. А еще они были кудрявыми.

А потом я скользнула взглядом по илгизитам, и отвернулась, чтобы подавить смех, готовый сорваться с моих уст, потому что рядом с йенахами они как-то в одно мгновение утратили орел суровости и опасности. Я закашлялась, продолжая давить смех, зажала рот ладонью, но все-таки прыснула и расхохоталась в полный голос. И когда моего плеча коснулась чужая ладонь, я стремительно отскочила в сторону, подозревая, что сейчас меня точно усыпят.

— Что тебя развеселило? — услышала я голос Рахона.

— Прошу прощения, — выдавила я. — Я сейчас успокоюсь… Ха-ха, — снова расхохоталась я, когда обернулась и посмотрела на воинов, уже забравшихся в седла.

В этот момент я утеряла бдительность, и илгизит, наконец, сумел ухватить меня за плечи, затем рывком развернул к себе и заглянул в глаза.

— Над чем ты смеешься? — спросил он, сверля меня подозрительным взглядом.

— Йенахи ми… милые, — изо всех сил стараясь подавить истеричную веселость, сумела произнести я. — И вы… милые. — Я хмыкнула и вновь рассмеялась, но уже тише, спрятав смех в ладони.

Илгизит продолжал буравить меня взглядом, силясь понять, что я имела в виду, наконец, нахмурился и отступил.

— Мы не можем ездить по таганам на тех животных, на которых ездим дома, — немного ворчливо произнес Рахон. — На йенахах передвигаются в Курменае и соседних с ним таганах. Времени выискивать саулов у нас не было.

Или они вас к себе не подпускают? Могла бы спросить я, но не стала ерничать, чтобы не обострить хрупкий мир до ссоры и последующего сна.

— Эти животные непривередливы, выносливы и… дружелюбны, — закончил пятый подручный.

Уж не поэтому ли их держат подальше от меня? Если они в душе такие же милые, как и снаружи, то я могла бы воспользоваться добротой одного из них и…

— Идем, — прервал мои размышления Рахон. — Пора ехать дальше. Думаю, времени тебе хватило.

Шумно выдохнув, я выглянула из-за его плеча, чтобы в третий раз посмотреть на йенахов и воинов. Хмыкнула, но не рассмеялась, и после этого кивнула, соглашаясь с илгизитом. Он первым направился к нашим спутникам, потрепал йенаха за ухо и остановился, ожидая меня. Взгляд подручного таил в себе вызов, но я удержалась от усмешки. Приблизилась, и протянула руку к животному, чтобы погладить. Наш кудрявый скакун не возражал, даже заскрипел, как Уруш, то ли от удовольствия, то ли прося продолжения ласки. И вправду милый и дружелюбный. Недурно…

— Он выдержит двойной вес? — спросила я, всё еще почесывая йенаха.

— До сих пор выдерживал, — усмехнулся Рахон, и я улыбнулась, признавая неуместность вопроса — меня явно не за йенахом по земле волокли.

Он первым сел в седло и протянул мне руку, я противиться не стала, и вскоре наша маленькая кавалькада тронулась в путь. Ладонь илгизита покоилась на моей талии, и это раздражало. Мне не хотелось соприкасаться ни с кем из своих похитителей, но приходилось мириться. Однако ехать в молчании и чувствовать навязанную близость чужого тела, было тягостно, и чтобы отвлечься, я спросила:

— Что такое Даас?

— Место, где живет Алтаах и мы, его подручные, — ответил илгизит. — Это священное место. Дар Урунжана там — это святотатство.

— Ясно, — ответила я. — Алтаах правит землями Илгиза?

— Называй его — Покровитель, — строго велел Рахон.

— Он твой покровитель, — ответила я.

— Придет время, и ты примешь его, — мягко произнес пятый подручный. Должно быть, он даже улыбался, говоря это, я не видела.

Я не ответила. Замолчав, я занялась осмотром окрестностей, но ничего примечательного не увидела, что могло стать ориентиром — вокруг был лес, и мы ехали по нему. Ничего не изменилось и за полчаса пути, пейзаж оставался прежним. Вздохнув, я заговорила снова:

— По землям какого тагана мы сейчас едем?

— Ты хотела знать о нашем доме, — вместо ответа на мой вопрос сказал Рахон. — Я готов рассказать тебе о нем, если ты хочешь слушать.

— Хочу, — кивнула я, решив, что и эта информация в любом случае лишней не будет. — Я слушаю.

Илгизит усмехнулся и заговорил:

— Наш мир прекрасен…

Спустя некоторое время я узнала, что илгизиты занимают обширные территории, в которые входили и поросшие сочной травой горные склоны, и высокие скалы без всякой растительности, с которых срывались водопады. Должно быть, это выглядело красиво… И все-таки жили они в долине, называемой Дэрбинэ. Это же название носило и их главное поселение — столица. Удивительно, но поклонники Илгиза тоже строили дома из дерева. На мой вопрос — почему? Рахон ответил, как и Ашит:

— В дереве живут духи, они оберегают жилище.

Из этого я сделала вывод, что, несмотря на отступничество, бывшие обитатели таганов, даже не в первом поколении сохранили прежние верования, только сменили покровителя. Впрочем, Даас, куда мы ехали, был из камня. Точней, это был целый маленький город, вырубленный в скалах. Вот там-то и жил их «патриарх», в подчинении которого находилось много людей, точного количества Рахон не назвал, разве только число подручных и учеников. Их было сто, разной степени силы, остальные — прислужники и воины охраны. Четверо из них сопровождали пятого подручного. Кстати, исходя из его нумерации, можно было смело сказать, что он пятый после великого махира по силе дара.

И еще раз — кстати. Махир не был магом, как это понимала я. Махир — это было звание, а не суть. Впрочем, что шаман, что махир — все они обладали тайными знаниями, и их можно было назвать чародеями, ведунами, но не магами. Если у меня в прошлом был знакомый маг, думаю, ему было бы любопытно пообщаться с местными колдунами, потому что их дар имел иную природу.

Рахон с гордостью рассказал мне, что Алтаах владеет силой управления камнями, но ни слова не сказал об иллюзиях, какие всплывали в моей голове разрозненными картинками. Конечно, иллюзии — это мелочь, и все-таки это было проявление магии. Хотя илгизит намекнул, что они могут управлять сознанием, а это поопасней любой иллюзии.

— Шаманы тоже это могут, они могут много больше, чем показывают, но мало пользуются той силой, что у них есть, — с явным пренебрежением произнес илгизит. — Зачем брать полную миску похлебки, если съешь оттуда всего две-три ложки?

— Они послушны заповедям своего Отца, — ответила я.

— Их Отец жаден и жесток, — парировал Рахон. — Одарив, он повязал путами заветов. Наш Покровитель не таков, он щедр и добр. Он с улыбкой смотрит на то, как мы учимся управлять нашей силой, не накладывает запретов и не грозит наказанием.

— Всё верно, — кивнула я. — Отец мудр, Его брат коварен. Белый Дух сдерживает чудовище, растущее в душах тех, кому дарована сила. Илгиз же вскармливает его.

— Какое чудовище?

— Алчность, жажда власти, — ответила я. — Алчность — это желание заполучить больше, чем имеешь, — пояснила я, зная, что Рахон не понял. — Его доброта ложна, илгизит. Это ловушка для слабых человеческих душ. Мы тянемся к тем, кто потворствует нашим порокам, кто готов обласкать и возвысить, но никогда не думаем о цене за щедроты, пролитые на наши головы легкой рукой покровителя. Он дает их не просто так, Рахон, это плата за то, что он желает получить в итоге, за службу…

— И мы верно служим Ему, — оборвал меня пятый подручный.

— Знаешь, какая разница между отцом и покровителем, Рахон? — посмотрев на него, спросила я. — Отец любит своих детей. Всё, что он делает, во благо. Во благо самих детей. Покровитель — во благо себе. И потому, желая своим детям добра, отец устанавливает для них границы дозволенного. Он строг, но мудр и справедлив. Таков Белый Дух.

— Селек, — насмешливо произнес илгизит, и я вновь поглядела на него:

— Что — Селек?

— Почему же твой Отец позволил ей совершить столько дурного? Ее чудовище уже разрослось и пожирает душу этой женщины, но Урунжан молчит.

— Отчего же? — я деловито пригладила волосы: — В Зеленых землях появилась я, и мое место в стане противников Селек. Я — противовес каанше, и я могу изменить нынешнее положение дел.

— Возможно, — уклончиво ответил Рахон. — Но тебя уже нет в Зеленых землях, Урунжан позволил нам забрать тебя. Так может, ему не нужны перемены?

— Промысел Богов не ведом простым смертным, — я пожала плечами. — У всего, что они делают, есть смысл. И если он неясен сейчас, то откроется в свое время. Отец был милостив ко мне с первой минуты, как я попала на его земли, не оставит своим благоволением и теперь. Я верю в это.

— Но служить ты будешь нашему Покровителю, — заметил илгизит.

— Поживем, увидим, — ответила я и подмигнула пятому подручному, он только усмехнулся.

Разговор зачах сам собой. Рахон рассказал всё, что хотел, потому молчал. А может, рассказал бы еще что-то, но не желал продолжать наш теологический диспут. Мне тоже не хотелось разговаривать. Оставшись наедине с собой, я решила дать разуму отдых и просто рассматривала окрестности. Да и вид начал меняться. Лес стал светлей, деревья расступались, и где-то впереди слышался шорох воды. Наверное, мы подъезжали к реке.

Йенахи резво перебирали ногами, и наш с Рахоном признаков усталости не спешил выказывать. Он не отставал от собратьев, не упрямился и не нервничал. Похоже, эти маленькие животные и вправду были выносливы. Впрочем, не знаю, сколько прошло времени. Мы могли ехать час, два, а может и больше времени.

— Что это за река? — спросила я, прислушиваясь к нарастающему шуму.

Ответом мне была тишина. Обернувшись, я посмотрела на илгизита, и он пожал плечом. Усмехнувшись, я опять поглядела вперед. Что ж, ожидаемо. От меня скрывают дорогу, прячут милых и покладистых йенахов и даже не погнушались обыскать спящую женщину. Хотя чего ожидать от людей, которые, «приглашая» в гости, не брезгуют убийством и похищением? Но зато не забывают рисовать радужное будущее в услужении Илгизу. И самое отвратительное, захочу я ему служить или нет, мне попросту внушат, что посчитают нужным, а потом хоть к матери с ножом подошлют — возражений не будет.

— Не хочу, — буркнула я себе под нос и ожесточенно мотнула головой.

— О чем ты думаешь, Ашити? — спросил Рахон.

Вновь обернувшись к нему, я ответила тем же, чем и пятый подручный — пожала плечом. Уголок его губ дернулся в усмешке, но настаивать не стал. И на том спасибо. Я вернулась к созерцанию видов и оживилась, приметив сквозь жидкую поросль кустарника воду. А когда мы выехали на берег, мне открылся вид широкого луга за неширокой рекой, напомнившего о Зеленых землях. Там тоже был луг, а за ним река и мост…

Протяжно вздохнув, я перевела взгляд ниже по течению, после выше и поняла — моста нет. Рахон и воины не стали никуда сворачивать, чтобы доехать до переправы и направили йенахов прямо в реку. Значит, вброд, и я избавилась еще от одной надежды. Возле моста можно было бы привлечь к нам внимание, если бы людей было много, и объявить, кто едет среди них. Однако наши маленькие скакуны уверенно шагали через мелкую речушку. Я только раз приподняла ноги, но вода и без того не поднялась выше колен йенахов. А спустя несколько минут и речушка осталась за спиной. Наш путь продолжился. И это было прискорбно.

А потом начал накрапывать дождь. Сначала мелкая морось, почти неощутимая, вскоре сменилась более крупными каплями. Я подняла лицо к небу и, зажмурившись, чувствовала, как капли падают на кожу.

— Надо поспешить, — сказал Рахон. — Впереди есть укрытие.

— Да, — подал голос один из воинов, — сейчас польет.

Йенахи побежали быстрей, понукаемые людьми. Я с интересом искала взглядом, что илгизит назвал укрытием, но впереди вновь начинался лес. Значит, просто спрячемся под деревьями — решила я. Сомнительное укрытие, если говорить о ливне, но кто бы спрашивал моего мнения. И наши скакуны… нет, бегуны, йенахи и не думали скакать, ворвались в редколесье, еще через пару минут сменившееся густой порослью. И вот тут я увидела.

Это был высокий холм, одинокий и каменистый, скрытый деревьями и кустарниками. А еще там имелся грот, достаточно большой, чтобы внутри поместились и люди, и животные. Туда мы и въехали, а спешивались уже внутри. И только мои ноги коснулись пола, ударил ливень. Вода мчалась к земле отвесной стеной.

— Будто водопад, — усмехнулась я, глядя на поток воды, заглушивший все остальные звуки.

— Это надолго, — недовольно проворчал Рахон. — Будем ждать.

Я пожала плечами, мне было всё равно. Стояла ли я здесь или ехала на спине йенаха, к дому меня это не приближало. Так пусть уж лучше ливень выгадает для меня еще немного времени. Подойдя к выходу из грота, я привалилась плечом к стене и смотрела на водяные стрелы, вонзавшиеся в землю.

Кто-то толкнул меня в плечо, вышло это грубовато и требовательно. Возмущенная неучтивостью, я не обернулась, и тычок повторился.

— Да что… — начала я, разворачиваясь, и хмыкнула, встретившись взглядом с изумленными глазами йенаха. — Пришел за лаской?

Животное подступило ближе, и я запустила пальцы в кудряшки. Шерсть была мокрой, но отказывать милому йенаху в его притязаниях я не стала, даже тесней прижалась. Моя одежда тоже успела намокнуть, и по телу уже бегали мурашки. А в объятьях с бегуном быстро стало тепло, йенах возражений не имел и на это.

— Зря ты это делаешь, Ашити, — донесся до меня голос Рахона.

— Почему? — спросила я.

Ответ дали сами животные. Заметив, что здесь есть, кому их любить, йенахи начали стягиваться ко мне, требуя своей порции ласки.

— И как же мне вас всех погладить? — спросила я, с улыбкой разглядывая своих новых друзей. — Мне рук не хватит.

И пока я пыталась одарить лаской каждого, йенахи толкались и напирали, пытаясь протиснуться вперед. Закончилось всё тем, что меня почти вытолкали из грота.

— Эй! — возмутилась я. — Там же ливень!

Илгизиты пришли мне на выручку, и вскоре рядом со мной остался только йенах Рахона, остальных отогнали, и теперь они что-то обиженно ворчали, поглядывая в мою сторону.

— Иди сюда, — позвал пятый подручный, — здесь теплей.

— Хочу тут постоять, — ответила я, почесывая своего бегуна. После того, что между нами было, я смело могла назвать его моим. — У него есть имя? — спросила я Рахона.

— Есть, — ответил он. — Но я его не знаю.

— Как это? — я оторвалась от йенаха и с изумлением воззрилась на илгизита.

— Так, — он пожал плечами. — Мы их взяли в Курменае. Там же и бросим. Дальше нас будут ждать наши дайхи. Это животные, на которых мы ездим. В горах лучших скакунов не найти.

— Но это же не дело, — пробормотала я. — Как же такое возможно? Даже не знать имени того, кто таскает тебя на своей спине. — Погладив йенаха, я сообщила ему: — Ты заслуживаешь имени, малыш. Да, тебя будут звать — Малыш. Малыш, — повторила я и встрепала шерсть между ушами животного.

— Забавная ты, Ашити, — произнес Рахон. — К чему давать ему имя? Это всего лишь животное, которое мы бросим, как только оно станет ненужным. Так ты только привяжешься к нему, и оставлять его будет сложно. Тебе. Слушать, что я вор и убийца, который бросил бедного йенаха, я не хочу. Поэтому прими сразу, что он останется в Курменае. Мы его за собой не потащим.

— Угу, — промычала я и буркнула себе под нос: — Это мы еще посмотрим.

— Не потащим, — с нажимом повторил илгизит.

— Разумеется, — невозмутимо ответила я.

— Я сказал, ты услышала, — отчеканил пятый подручный.

— Да, — снова не стала я спорить. — Нам долго ехать?

— Немало, — уклончиво ответил Рахон.

Поджав губы, я снова отвернулась. Спорить и требовать искренности смысла не было, всё равно не ответит. Это я понимала. Пока мы едем по землям таганов, остается возможность моего побега, а значит, его сведут к нулю. Но это мы еще посмотрим. Раз цель нашего путешествия еще далеко, у меня всё еще остается время и надежда на то, что Танияр с ягирами, если и не нагонят нас, то выберут короткую дорогу и перехватят в пути. Им, в отличие от моих похитителей, прятаться не надо.

Время шло, шел и дождь. Не могу сказать, сколько я простояла у входа в грот. Мы успели перекусить лепешками и вяленым мясом. Эту нехитрую снедь мне принес один из воинов, а за водой я подошла сама. После вернулась на свой пост и продолжила гладить Малыша. Не знаю, почему я так упорно не желала уходить от входа. Сейчас я особо ни о чем не думала и не строила планов, просто стояла и смотрела на дождь.

Илгизиты меня не трогали, даже Рахон махнул на меня рукой. Они о чем-то негромко переговаривались, кажется, совсем не обращая на меня внимания. Обернувшись, я увидела, что чародей задремал, воины продолжали свою тихую беседу. Йенахи жались друг к другу, должно быть, так заменяя нехватку ласки. Мне было их жаль, но идти к ним не хотелось, чтобы снова не взбудоражить.

Улыбнувшись Малышу, я выглянула из грота. Небеса снизили накал своей ярости, ливень сменился дождем. Он был еще сильным, и потому мои спутники не спешили покинуть наше убежище, а я свой пост. А потом я услышала голоса. Дыхание вдруг перехватило. Люди! Там и вправду были люди! Я не видела их, но сквозь шум дождя я улавливала звук мужских голосов. Моим спутникам они были не слышны, потому они никак не отреагировали на неожиданное соседство.

Прикусив губу, я осторожно вытянула шею, стараясь не привлекать внимания. Некоторое время вглядывалась в направлении, где должны были идти люди, но так и не увидела их. А потом и звук голосов смолк. Люди ушли дальше. Медленно выдохнув, я натянула на лицо бесстрастное выражение и обернулась. Илгизиты оставались в прежних позах, они над чем-то тихо смеялись. Рахон совсем свесил голову на грудь, погрузившись в крепкий сон. И я решилась.

— Отец, помоги, — прошептала я.

А дальше время слилось воедино со стремительным бегом моего сердца. Я запрыгнула в седло и ударила пятками по бокам Малыша:

— Хэй! — рявкнула я, и йенах выбежал под дождь.

За спиной что-то закричали, но я уже не прислушивалась. Всё мое существо рвалось вперед, туда, где исчезли неведомые мне люди.

— Помогите! — заорала я, что есть сил. — Помогите! Стойте! Помогите!

После этого все-таки обернулась, за мной гнали йенахов илгизиты. И я взмолилась:

— Быстрей, Малыш, быстрей! — А потом снова закричала: — Помогите!!!

Я их увидела. Семеро мужчин шли впереди. Один обернулся на мои крики, и я замахала рукой:

— Помогите! За мной гонятся илгизиты! Илгизиты!!! Там воины! Четыре воина и чародей! Помогите!!!

Мужчины развернулись мне навстречу. Трое скинули с плеч луки и наложили стрелы на тетиву. И когда они выстрелили, я зажмурилась, ожидая, что сейчас меня прошьют три острых жала, но ни останавливаться, ни придерживать йенаха я не стала, столь велико было мое желание спастись. А потом Малыш рявкнул и поднялся на дыбы, а я повалилась на чьи-то руки.

Еще плохо соображая от волнения, я вцепилась в плечи тому, что удержал меня от падения.

— Помогите, — подрагивающим голосом повторила я и открыла глаза.

И первое, что я увидела — это черные волосы мужчины. А потом заглянула в глаза — они были зелеными. Пагчи — пронеслось у меня в голове. Илгизиты привезли меня на земли племени пагчи. И я улыбнулась, всё еще несколько нервно, но дружелюбно.

— Милости Отца вам, — произнесла я. — И благословения Дурпака.

— И тебе, дочь Отца, их милости, — ответил пагчи.

Порывисто обернувшись, я увидела, неподалеку двух илгизитов. Из их тел торчали стрелы. Значит, осталось двое и чародей. Пагчи тоже поубавилось. Кроме того, с кем я разговаривала, остался еще один, пятеро исчезли за зарослями.

— Вас послал сам Белый Дух, — наконец, выдохнула я.

— Кто ты? — спросил мужчина, с которым я стояла рядом.

— Мое имя Ашити, — представилась я. — Я — дочь шаманки Ашит.

— Я — Балчут, из племени пагчи, — почти с вызовом произнес мужчина.

— Я знаю, — улыбнулась я. — У тебя черные волосы и зеленые глаза. — После отступила на шаг и, приложив ладонь к груди, склонилась: — Благодарю, Балчут, что остановились и помогли мне.

— У тебя тоже зеленые глаза, но белые волосы, — заметил пагчи. — Но ты не дитя нашего племени.

— Да, — согласилась я. — Я — дочь шаманки Ашит.

— У шаманов нет детей, — возразил второй пагчи.

— Отец захотел, чтобы у Ашит была, — ответила я и с тревогой посмотрела туда, где находился холм. — С ними пятый подручный великого махира, — сказала я.

— Стреле всё равно, — пожал плечами Балчут.

Я подошла к Малышу и шепнула ему на ухо:

— Спасибо, мой дорогой.

А потом вернулись остальные пагчи. Один из них был ранен, он опирался на плечо соплеменника. За воинами топали йенахи, оставшиеся без седоков. И когда они приблизились, я услышала:

— Чужаков не осталось.

— Мы помогли, тебе больше нечего бояться, Ашетай, — произнес Балчут, несколько исковеркав мое имя.

И я поняла, что меня сейчас оставят в одиночестве. Возмущение, волнение и испуг всколыхнулись, и я воскликнула:

— Вы оставите меня здесь?!

— Тебе больше нечего бояться, — повторил Балчут, похоже, он был здесь главным.

— А лес? А звери?! И я не знаю, как мне вернуться домой! — снова воскликнула я. — Не бросайте меня, прошу!

— Балчут, — заговорил второй пагчи, который оставался с нами. — У нее белые волосы и зеленые глаза, — с явным намеком сказал он. На меня дружно посмотрели, даже раненый перестал кривиться. — Это ее искал Таньер.

— Таньер? — переспросила я, а после просияла: — Танияр?! Он ищет меня?

Пагчи переглянулись, а затем Балчут сказал:

— Ашетай, ты можешь идти с нами.

— Спасибо! — ответила я с чувством.

И снова в моей душе зажглась надежда. Неужели Танияр уже где-то рядом? Хоть бы так! Великий махир явно мог обойтись без меня, зато мне представлялась возможность познакомиться поближе еще с одними обитателями Белого мира. А если Танияр и вправду ищет меня, то мы вскоре встретимся и вернемся домой. Домой! Белый дух, благодарю!

Глава 19

Новый день пощекотал солнечным лучом кончик моего носа, посветил сквозь сомкнутые веки и запутался в белоснежных волосах. Открыв глаза, я прислушалась к мирному течению жизни за окном и сладко потянулась. Славно… Правда, славно! Даже то, что я всё еще была далека от дома, не угнетало. Сейчас меня окружали люди, лишенные предубеждений и спеси жителей таганов. Хотя, признаться, и любимые дети Белого Духа были мне по сердцу, хоть и казались зазнайками, но ведь вода и камень точит, а верное слово его превращает в крошево. Впрочем, сейчас не о таганах.

Вот уже второй день я гостила у пагчи. Разумеется, Танияра в поселении не было, и рядом с ним не было, и даже поблизости. Он не заезжал сюда уже давно, а именно с зимы, когда пытался отыскать мой настоящий дом. Именно тогда его и видели пагчи. А я всего лишь приняла желаемое за действительное в своей эйфории после обретения свободы. Но не скажу, что пришла в уныние, поняв свою ошибку.

Я избавилась от илгизитов и необходимости ехать в Даас, что не могло не радовать. К тому же у меня появился шанс познакомиться с племенем, в родстве с которым меня подозревал каждый первый житель Зеленых земель. И знаете, что я скажу? Пагчи мне понравились. И пусть на меня поначалу смотрели настороженно и испытующе, но к вечеру уже собирались, чтобы посмотреть на ту, кого зимой разыскивал их друг Таньер.

— Таньер — хороший человек, — сказал мне Балчут еще по дороге до поселения. — Пришел без оружия, дары щедрые принес. И пока у нас жил, законы уважал, ничего дурного не сделал и не сказал. Гордость не показывал, вел себя, как равный с равными. А как уезжать собрался, поклялся быть другом и больше пагчи не убивать.

— Его мать научила, что в племенах живут достойные люди, — улыбнулась я.

— Хорошая женщина, — важно кивнул пагчи.

— А то, что с оружием приходил, так это отец его помощь Налыку пообещал, как родственнику, — поспешила я оправдать моего воина.

— Война и есть война, — пожал плечами Балчут. — Мы не в обиде. Они нас убить хотели, мы их.

— Логично, — усмехнулась я себе под нос.

А вечером меня усадили за общий стол, за которым я не почувствовала себя лишней, даже гостьей не чувствовала, будто так и прожила с пагчи ни один год. Кто-то из них, кто сидел со мной рядом, мог запросто толкнуть в плечо и призвать в свидетели событий, о которых я не имела ни малейшего понятия:

— Скажи, Ашетай, что так всё и было, — требовал мой сотрапезник. — Глупый Алем не верит, а я правду говорю. Скажи!

— Да, — важно кивала я. — Так всё и было. — После склонялась к уху соседа и спрашивала: — А что было?

— Как говорю, так и было, — заверял меня пагчи. — Ты же сама это сказала. — У меня возражений не нашлось.

Это было невероятно, как быстро меня приняли в племени. Хватило только одного знакомства с Танияром, чтобы я стала своей. Друг моего друга, как говорится. И я в ответ преисполнилась живейшей симпатией к этим простым людям. Им было неважно мое происхождение, откуда я пришла, и кем являлась раньше. Хватило и того, что я сама о себе рассказала, чтобы поверили и не искали подвоха.

И традиции пагчи мне тоже понравились. Впрочем, я пока мало что о них знала. Лишь несколько из них. Вот, к примеру, та же вечерняя трапеза. Они не ради меня вышли на улицу за общий стол, это было привычным делом. Завтракали по домам, обедали, где придется: кто в поле, кто на охоте, кто дома или в лесу, если был занят сбором даров, на которые так щедр лес. Семья не собиралась за столом специально для дневной трапезы. Если уходили, то брали еду с собой. А вот вечером, когда все возвращались, тогда-то и накрывался общий стол на улице. Разумеется, зимой этого не делали, для этой цели имелось длинное строение, назначение которого мне пояснили, как только я задала соответствующий вопрос. Там тоже стоял длинный стол, который накрывался от каждого двора, и где люди могли рассказать о том, как провели день, чем были заняты, что интересного или забавного произошло. Или дурного.

Вчера вечером говорили о чужаках, от которых я сбежала. Об отступниках знали и племена, и как верные дети своих Богов, не любили и посылали проклятья.

— Зачем они забрали тебя, Ашетай? — спросил меня глава племени Сердат.

— Хотели, чтобы я служила Илгизу, — ответила я.

— Что в тебе Ылгезу?

Вообще, любопытный у них был говор. Вроде бы и тот же самый язык, но с некоторым акцентом и иным произношением. Ашет, Таньер, Ашетай, Ылгез, вместо хорошо знакомой мне Праматери Илсым — Элсам, а их покровитель Дурпак именовался пагчи, как Тарпык. Но это уже была языковая особенность этого народа, и потому я и не думала их поправлять, что, кажется, произвело благоприятное впечатление. Наверное, люди из таганов считали своим долгом тыкнуть в иное произношение имен Духов и людей.

— Что в тебе Ылгезу?

— Мои знания, — ответила я. — Из прошлой жизни. Илгизиты думают, что я могу быть им полезна. Я почитаю Белого Духа и служить его врагу для меня бесчестье.

Пагчи, слушавшие меня, важно покивали, одобряя мои слова. Они не стали уточнять, о какой прошлой жизни я говорю, им это было безразлично. Хотя, признаться, я бы ответила. Юлить и что-то скрывать от гостеприимного племени, желания не было. Мне нравилась та легкость, которую я чувствовала среди них. Дружелюбие завораживало, простота покоряла.

Пожалуй, только один человек смотрел на меня исподлобья. Это была юная девушка по имени Арду. Поймав ее хмурый взгляд несколько раз за вечер, я не выдержала и спросила:

— Я тебе не нравлюсь?

— Если бы Ашетай была Таньером, Арду не пряталась бы за тучами, она бы светилась ярче солнца, — ответил за нее Балчут.

Девушка вспыхнула и, вздернув подбородок, сбежала из-за стола под веселый смех соплеменников. Признаться, я ощутила укол ревности. Сколько охотниц на алдара, даже среди пагчи нашлась одна, но достанется он дочери Елгана, которая ему не нужна… Мой взгляд следовал за Арду, пока она не скрылась, а потом я стряхнула с плеч невеселые мысли и улыбнулась, когда со мной снова заговорили.

Кстати, Илан оказался прав. Женщины пагчи и вправду были несколько мужеподобны. Широкоплечие, коренастые, с хорошо развитой мускулатурой на руках, это я увидела, благодаря местной одежде — платья были преимущественно с коротким рукавом. Однако своим мужчинам они нравились именно такими, а насчет меня пошутили:

— Ашетай, как цветок. Если обнимешь, бойся помять.

А одна из женщин полюбопытствовала, владею ли я каким-нибудь оружием, и я ответила без лишней скромности:

— Мое оружие — это слово.

Дружный смех показал отношение к моему ответу, а та же женщина отмахнулась:

— Кто же с языком на зверя идет?

— Человек бывает опасней любого хищника, — возразила я. — Но не всегда в борьбе с ним нужен клинок или стрела, порой хватает слова, и оно будет действенней любого оружия. Битвы выигрывают не только на поле брани, но и за столом переговоров.

— Но зверя за стол не посадишь, — не сдалась женщина.

— Однако встречу с ним можно избежать, — парировала я.

— Если идешь на охоту… — начала моя собеседница, но ее прервал Балчут:

— У тагайни женщины не ходят на охоту.

— Но среди ягиров женщины есть, — справедливости ради заметила я.

— Злобные, как рырхи зимой, — усмехнулся Балчут.

Я пожала плечами. Женщины-ягиры, которых я знала, мало чем отличались от мужчин. Они были также спокойны и уравновешены, также немногословны, но и также приветливы со мной. Так вышло, что женщины меня ни разу не сопровождали, но на охране дома стояли. Я ни разу не заметила ни неприязненного взгляда, ни желания уйти при моем приближении. Так что тут я с пагчи была не согласна. Но ведь они говорили о ягирах Налыка, а не о воинах Зеленых земель. Между этим таганом и племенем взаимная ненависть и вечная вражда. А могли бы жить в мире… Я еще не знала, каков из себя незнакомый мне каан, а Сердат понравился, как и его люди.

— Ашетай, ты проснулась?

Повернувшись на голос, я увидела Учгей — жену Балчута. Они приютили меня у себя, не оговорив срока — насколько.

— Живи, — так мне сказал Балчут.

А его жена забрала мою мокрую одежду, как только мы приехали, дала платье дочери, подходившее по размеру, а сейчас стояла, держа в руках вычищенный и просохший костюм. Я улыбнулась женщине:

— Доброго утра, Учгей. Пусть Дурпак не оставит ваш дом своей добротой.

Она улыбнулась в ответ и подала мне мой костюм.

— Пусть и тебе улыбается Тарпык, — сказала Учгей.

— Где я могу умыться? — спросила я, откинув покрывало.

Спала я на полу, как впрочем, и всё семейство Балчута. Их дом чем-то напомнил мне дом моей матери, все помещения были объединены в одно. Где готовили, там и спали. Младшие в гамаках, старшие на полу, на расстеленных подстилках. А сейчас, когда все проснулись, ненужное было убрано. И стоило мне встать со своего спального места, как Учгэй свернула его и ответила на мой вопрос:

— На улице. Увидишь.

— Спасибо, — поблагодарила я и с грустью вспомнила лихур.

Знакомясь с бытом пагчи, я начала по-настоящему ценить устройство жизни в таганах. В этом отношении племена и вправду были дикими. Люди, спасшие и приютившие меня, мне нравились, но отсутствие вещей, привычных и уже не замечаемых из-за их обыденности, удручало. И если у матери я жила в условиях, сведенных до минимума необходимого, то в доме Танияра привыкла и к удобному отхожему месту, и к раковине, к которой когда-то сумели подвести воду из подземной речки, которая поднималась наверх, стоило открыть пробку. И я уже не говорю про лихур с горячей водой. А зеркало? Даже такое, какое было у меня здесь, уже казалось необходимостью и роскошеством! И это вовсе не означает, что я имею в виду что-то вроде «ну, хотя бы такое», а действительно полезную и нужную вещь, которой я пользовалась, не задумываясь, а теперь безумно скучала по ней.

И все-таки не мне было капризничать и жаловаться. Пусть на улице, пусть не скрытая стенами умывальни, но зато и не у илгизитов, а среди лояльно настроенных ко мне людей. Потому я с улыбкой направилась искать место, где я могла освежиться со сна. Впрочем, поиски были недолгими. Рядом с дверью, ведущей в дом, стояла скамейка, а на ней деревянный таз и кувшин с водой. Здесь же висел кусок чистого полотна, чтобы можно было вытереться. Что ж, уже недурно, верно?

Стараясь не вздыхать, я взяла кувшин и склонила его над тазом, чтобы налить в него воды. И как только прозрачная струя полилась в таз, солнце заиграло в ней задорными бликами. Улыбнувшись этому простому чуду, я отставила кувшин и посмотрела на блики теперь уже в тазу. А потом зачерпнула полные пригоршни солнечного света.

Провела по лицу, после зачерпнула еще воды, опять ополоснула лицо, зачерпнула в третий раз и уже поднесла к лицу…

— Боги, — выдохнула я, глядя на свои ладони.

Вода стремительно утекала сквозь пальцы, и вскоре не осталось ничего, кроме влаги на коже и…

— Не может быть, — пробормотала я, сжала пальцы и ощутила знакомую прохладу.

«Бусина»! Дар Белого Духа снова лежала на моей ладони и сиял в солнечных лучах морозными бликами. Вернул! Он вернул мне ее!!! И я рассмеялась, громко, заливисто, легко и от души. Ах, Рахон, если бы ты мог узнать всю тщетность своих стараний! Невозможно уничтожить то, что подарено Создателем! Не тебе, простому смертному, покушаться на деяние высшей силы. Ты всего лишь растопил лед, и он стал водой, испарился и вернулся назад с водой!

— Отец! — воскликнула я, раскинув руки. — Благодарю! — И будто в ответ, мне почудился в шорохе листьев негромкий смех.

— Ашетай, что случилось? — Учгей выглянула из двери.

Подскочив к ней, я обняла женщину за плечи и с чувством прижала к себе.

— Велик Отец в своей щедрости и мудрости, — шепнула я ей и, отступив, воскликнула, глядя в чистое голубое небо: — Хвала тебе, Создатель!

После выдохнула и посмотрела на ошеломленную женщину, сияя счастливой улыбкой. Она еще с минуту глядела на меня, после махнула рукой и вернулась в дом, а я снова разжала кулак и поглядела на льдинку. Теперь я была среди друзей и опасаться уже было нечего, а значит, можно было снова позвать Танияра.

— Да, — ответила я самой себе и поспешила в дом, чтобы переодеться и поискать местечко, где бы меня никто не потревожил.

Впрочем, сразу уйти мне не удалось. Учгей не отпускала меня, пока я не позавтракаю, потому пришлось впихнуть в себя то, что она мне вручила. Ела я быстро, даже не ощущая вкуса, а после, как могла, отбивалась то от малышни, то от двух престарелых любопытных женщин, то от мужчин, тоже желавших поговорить с гостьей племени. В эту минуту дружелюбность пагчи казалась мне худшим, что было в этом мире. Впрочем, улыбка не сходила с моих уст, и, надеюсь, люди не ощутили моего внутреннего раздражения. А когда я, наконец, юркнула в зимнюю столовую, где сейчас царили тишина и безлюдье, мои нервы были уже натянуты настолько, что казалось, тронь их, и они отзовутся звонкими струнами.

— У-уф, — протянула я. — Неужели сбежала…

Однако еще некоторое время настороженно прислушивалась к звукам, доносившимся с улицы, но когда поняла, что никто не спешит нарушить мое уединение, наконец, расслабилась, достала «бусину» из поясной сумочки и посмотрела на нее.

— Покажешь? — спросила я, будто кусок льда мог мне ответить. — Покажи мне его, — прошептала я и, на миг прикрыв глаза, позвала: — Танияр…

Ладонь обожгло холодом, но чувство это длилось всего мгновение, а потом… я услышала шаги. Они были негромкими, но отчетливыми и стремительными. Половицы под чьими-то ногами возмущенно заскрипели, и я распахнула глаза, чтобы увидеть незваного гостя. Уже приготовилась сказать прямо, что желаю остаться в одиночестве, полуобернулась и открыла рот… да так и застыла, глядя в лицо алдара.

— Танияр! — воскликнула я.

Он прошел мимо, не обратив на меня внимания. Я растеряно повернулась и посмотрела ему вслед. Взгляд скользнул по спине, опустился на руку, и я увидела, как ладонь Танияра сжалась в кулак. Кажется, он был зол.

— Танияр, — снова позвала я, и вновь не была услышана.

— Архам! — прогрохотал голос моего воина.

Он распахнул дверь и скрылся за ней столь быстро, что я не успела сдвинуться с места. Впрочем, это оказалось и не нужно, потому уже спустя краткий миг я опять стояла за спиной Танияра, но не стоял он. Алдар вышагивал чеканным шагом по анфиладе комнат, а я просто перемещалась следом, ни разу не потеряв его из виду. Наконец, до меня донеслись детские голоса, и я поняла, что это жилая часть каанского подворья.

— Архам! — снова рявкнул Танияр, войдя в очередную комнату.

Я не смотрела на ее устройство, оно меня занимало мало. Замерев на месте, я следила за тем, как из двери на противоположной стороне вышел каан. Он бросил на брата хмурый взгляд, однако скрестил руки на груди и спросил без всякого радушия:

— Чего тебе надо, Танияр? Почему ты верну…

— Где она? — прервал брата алдар.

Архам остался невозмутим, только приподнял брови в удивлении.

— О ком ты спрашиваешь? — уточнил он спокойно.

— Где Ашити? — буравя его взглядом, произнес Танияр. — Куда вы дели мою женщину?

И у меня перехватило дыхание от этой фразы. «Моя женщина»…

— Твою женщину? — усмешка каана вышла кривоватой и несколько нервной. Напускное спокойствие дало сбой. Архам знал, о ком спрашивает его брат, и у него не было ответа, потому что к этому похищению ни он, ни его мать касательства не имели, если верить илгизитам. Однако каан нервничал. — Она была в моем доме и заверяла, что всего лишь твоя гостья. И лучше бы так и оставалось, Танияр. — Взгляд Архама неуловимо поменялся, он стал враждебным и колючим. — Ты привел в поселение пагчи. Ты привел к нам отродье убийц нашего отца! — голос каана наполнился силой негодования. — Как ты смел это сделать? И как смеешь стоять перед своим кааном и требовать у него ответа? Убирайся и не смей возвращаться, пока я не призову тебя!

Я стояла между ними, и потому видела, как недобро сверкнули глаза моего воина. Губы его скривила ухмылка, и Танияр неспешно направился к брату. Сейчас он был мне совершенно незнаком. Я видела совсем иного Танияра. Должно быть, именно таков он был с врагами: холодный, безжалостный и совершенно спокойный, потому что в это мгновение алдар уже не пылал в своей ярости.

И когда он подошел к Архаму, тот отступил на шаг назад, но остановился и устремил на брата взгляд исподлобья. Танияр сократил и это расстояние. Теперь они стояли друг напротив друга, слишком близко, чтобы каан мог чувствовать себя уютно. И хоть мужчины были одного роста, но алдар ощутимо нависал над Архамом, подавлял его внутренней силой.

— Каан? — негромко и с явной издевкой уточнил Танияр.

И Архам дрогнул. Он вновь отступил на шаг, и только после этого перестал избегать взгляда брата и посмотрел на него в ответ.

— Каан, — все-таки твердо ответил он. — А ты поклялся служить мне…

— Ты каан лишь потому, что я всё еще помню, что мы братья, — оборвал его алдар. — Лишь потому я служу тебе и остаюсь верен. Я терпел и прощал слишком многое и так долго, что вы решили, будто я бессловесный мешок соломы, который можно пинать, и он не даст сдачи. Теперь довольно, Архам. С меня хватит вашей возни за моей спиной…

— Что здесь происходит?! — алдара прервал надменный женский голос.

Танияр развернулся к Селек, вошедшей к мужчинам походкой истинной владычицы. Архам заметно расслабился и расправил плечи, кажется, решив отдать матери право говорить с братом. Однако алдар тут же и потерял к ней интерес. Он вновь развернулся к брату и задал свой первый вопрос:

— Где моя Ашити?

— Как ты смеешь говорить со своим кааном, будто не ты его слуга? — Селек приблизилась к братьям.

— Опять будешь говорить бабьим голосом? — прищурившись, полюбопытствовал Танияр.

Каан покривился. Его взгляд снова стал колючим, он даже открыл рот, чтобы ответить, но Селек заговорила первой:

— Мой сын будет говорить только с тем, кто ему равен…

— Архам, какой визгливый у тебя голос, — усмехнулся Танияр.

— Мама, — голос Архама был напряжен, — уйди.

— Нет, — ответила каанша. — Я не оставлю свое дитя на растерзание грязному рырху.

И вот теперь алдар к ней развернулся. Он склонил голову к плечу и неспешно оглядел Селек с головы до ног, а после шагнул к ней.

— Танияр! — рявкнул каан.

Алдар не послушал. Он навис над кааншей и негромко произнес:

— Ты возомнила себя кааном над каанами? Но ты всего лишь слабая женщина, Селек, сила которой в челыке ее сына. Ты встала между мной и братом, ты отвратила его от отца, и ты убила мою мать. Думаешь, я простил? Думаешь, я так добр, что буду покорно смотреть на всё, что ты творишь руками Архама? У всего есть предел, Селек, и ты к нему подошла. Куда ты дела Ашити?!

И пока он говорил, на лице каанши отразилась целая гамма чувств: от оторопи и изумления до испуга. Впрочем, стоит заметить, что она сумела взять себя в руки и, наконец, вернула себе надменную уверенность, когда на плечо алдару легла ладонь его брата. Архам оттолкнул Танияра от матери, но тот вывернулся и ухватил каана одной рукой за рубаху на груди, скомкал в кулаке и дернул не себя.

— Не тебе тягаться со мной, сын Селек, — с холодной угрозой произнес алдар. — Если вспомнил, что ты мужчина, то говори со мной собственным голосом. Где Ашити?

— Спроси у Илана, — с издевкой ответила ему каанша. — Он глаз с пришлой не спускал, ходил вокруг нее, и она ему в добром слове не отказывала. А теперь пойди, сыщи его в Иртэгене. Найдешь Илана, найдешь и свою Ашити.

— Ах ты жаба! — воскликнула я, ощутив прилив ярости. — Ты же нагло врешь, змея!

Меня, конечно же, никто не услышал, и я осталась по-прежнему свидетелем, преисполненным праведного негодования, но совершенно безголосым и незримым.

— Не верь ей, Танияр, прошу, — взмолилась я, глядя на моего воина.

Алдар оттолкнул каана и стремительно вернулся к его матери. Он навис над ней, короткое мгновение сверлил взглядом, похоже, стараясь сдержать себя, а после покачал головой:

— Врешь, тварь. Всё врешь. Твой язык — мерзкое жало, но меня ты им не ранишь. Ашити звала меня, она просила вернуться, и теперь я знаю — почему. Ей нужна моя помощь. — Он схватил кааншу за плечи и встряхнул: — Говори, что ты с ней сделала!

— Хватит! — гаркнул Архам, вновь налетев на брата, и опять потерпел неудачу.

Взбешенный алдар уже не церемонился. Он свалил каана с ног, затем опустился за ним на одно колено, взял за волосы и приставил к горлу нож.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула Селек, и вот теперь я видела ее неприкрытый страх. — Отпусти его! Архам! На помощь!

— Что вы сделали с Ашити? — чеканя каждое слово, спросил в который уже раз Танияр.

— За пагчи родного брата, — хрипло ухмыльнулся Архам.

— Она — дар Белого Духа, — ответил алдар. — И будь она хоть трижды пагчи, я бы пошел за ней на край света. В ней моя душа, и если вы хоть что-то сделали с Ашити, не прощу.

— Мы ничего с ней не делали! — воскликнула Селек. — Она уехала и уже не вернулась. Мы не знаем — куда. Отпусти моего сына!

— А говоришь, с Иланом сбежала, — недобро усмехнулся алдар.

— Может и сбежала, — ядовито ответила каанша. — Его нет. Пропал в тот же день, как она уехала.

— Мы ничего с ней не делали, — неожиданно без гонора заговорил Архам.

— Ты, может, и нет, но твоя мать…

— Именем Отца клянусь, что нет на мне вины, — истово мотнула головой Селек. — Я ее в гости пригласила, дары отправила. Ничего дурного не думала и не делала.

— Только меня к Елгану отправила сначала, — усмехнулся Танияр. — Значит, не сознаешься?

— Нет! — испуганно вскрикнула каанша. — Не надо! Он же твой брат!

Я перевела взгляд с нее на моего воина и охнула, на шее Архама появилась кровь.

— Танияр! — вскрикнула я.

Он порывисто вскинул голову на мой голос, но не успел ни позвать, ни сказать что-либо, потому что дверь открылась, и вошел ягир.

— Взять его! — взвизгнула Селек, указав на Танияра. — Он хочет убить каана.

Ягир остался спокоен и равнодушен, кажется, даже не обратив внимания на то, что ему говорила старшая каанша.

— Алдар, — произнес он с почтением, — пришла вещая. Она хочет говорить с тобой.

— Мама, — прошептала я.

Танияр оттолкнул от себя голову брата и поднялся на ноги. Он убрал нож и бросил последний взгляд на женщину:

— Ты стоишь на краю пропасти, Селек. Доведешь, и я толкну тебя, — сказал он и направился к двери.

Я ожидала, что перемещусь следом за Танияром, но осталась стоять на месте. Я видела, как Архам сел, дотронулся до шеи и с кривой усмешкой посмотрел на окровавленные пальцы. Селек кинулась к сыну. Она опустилась рядом на колени, прижала ладони к груди и запричитала:

— Что же это, Архам? Совсем совести у него не осталось. Брата родного под нож. Что дальше будет? Неужели простим? Неужели так оставим?

Каан, поморщившись, поднялся на ноги:

— Хватит, мама. Он только хотел знать, где его пришлая.

— И брата родного резал? Нет в нем совести, сынок, совсем нет, — Селек заступила Архаму дорогу, подалась к нему и заглянула в глаза: — Нельзя прощать, нельзя. Давно говорю тебе, что надо избавиться от него, а ты только отмахиваешься. Брат, брат, какой же он брат, если же в дом пагчи тащит?

— Не похожа его Ашити на пагчи, — ответил каан. — Слишком нежная.

— Пагчи она, сынок, говорю тебе — пагчи. Неужели мы стерпим? Если он врага выбрал, нож к твоему горлу приставил, то разве же брат он тебе? Хватит его жалеть, хватит.

— С ягирами хочешь связаться? Они нас не пожалеют, им Танияр дороже.

— Так сделаем, что ягирам ответить будет нечего. Вон, на Илана свалим, пусть ему мстят. Так обставим, что будут думать, будто они из-за пагчи этой сцепились, да друг дружку поубивали. Зато войско твоим станет, что скажешь, то и сделают. Ты каан, а в своем тагане не хозяин. Пора убирать его с дороги, Архам, пора. Сам слышал, что он сказал.

— Он — мой брат…

— А в дом пагчи привел. Подумай, сын, он уже выбор сделал. Друг твоего врага не может быть тебе другом. Пагчи Вазама убили, теперь Танияр тебе нож к горлу приставил. Завтра он челык себе заберет и дикарку в дом отца приведет. Будут жить на его костях да радоваться. А с тобой что? К отцу отправят? А я? Как же я, сынок? Ты ведь помнишь?

— Помню, — мрачно ответил каан и…

Я вернулась в зимнюю столовую пагчи. Потрясенно оглядевшись, я вновь сжала льдинку, намереваясь вернуться в свое видение, но застыла, слепо глядя перед собой. То, что я успела увидеть, теперь вновь пронеслось в моем сознании, и руку я опустила. Там мама, и я пока не стану мешать их беседе с Танияром. Шаманка просто так бы сама не приехала, если только… если только это не я вынудила ее появиться. Верно! Я просила, и она услышала, а значит, сейчас расскажет алдару всё, что знает. И я мысленно попросила Ашит рассказать и о побеге, и о пагчи, и что я жду его.

Потом убрала «бусину» в сумочку и, присев на край стола, сжала подбородок пальцами. Сейчас я не думала о Танияре, а вот о том, что произошло уже без него, да. Архам… Он отказывался убивать брата. Хоть и не показывал вида в разговоре с ним, но каан тоже всё еще помнит, в ком течет та же кровь, что и в нем. Он идет на поводу матери, но, пусть и вяло, однако сопротивляется ей. Так быть может его далеко неумные повеления, на самом деле, сознательны и продуманы?

Вот, к примеру, приказ идти на илгизитов. Он ведь понимал, что брат откажется, потому что это совершенно провальная затея. Отряд ягиров в чужих горах против воинства отступников. Или же зимний поход на кийрамов. Танияр был сильно ранен только потому, что явился белый саул, и он следовал за ним. Так и попал в ловушку. Но без этого видения, по его же словам, они с ягирами быстро нашли следы охотников и избежали из коварства. То есть алдар не должен был пострадать.

И тогда из этого следует, что каан старался убить разом двух зайцев: делать то, что говорит мать, и не убить брата. Если бы Архам сделал так, как предлагает его коварная родительница, то алдар был бы уже мертв, но он по-прежнему жив. Однако Селек продолжает взращивать в сыне неприязнь, и я стала той отравой, которую каан принимает. И хоть признает, что я не похожа на пагчи, но всё равно слушает ее. Он сопротивлялся ей, однако стоит признать, что вяло. И однажды каанша добьется своего.

А сейчас Танияр напугал змею. Она увидела, что игры подошли к концу, что ненавистный соперник Архама может нанести удар, и теперь постарается его опередить. Только сделать это будет непросто. Алдар больше не желает служить брату. Его поездка к Елгану и мое исчезновение, похоже, стали последней каплей, переполнившей чашу терпения и повиновения.

— Дрянь, просто дрянь, — произнесла я себе под нос, качая головой, и вспыхнула: — Я сбежала с Иланом!

Это же надо было так выкрутить мое исчезновение! А как придумала разыграть гибель Танияра в борьбе за меня?! Даже кузена не пожалела. Он для каанши такой же расходный материал, как и любой житель тагана. Ярость, едва угасшая под потоком размышлений, вновь всколыхнулась, и я с силой ударила кулаком по столу. Ненавижу! Ненавижу тех, кто готов идти по трупам! Бесчестные подлые люди!

И сынок ее тоже хорош. Противиться в душе, но всё равно слушает и идет на поводу. Пусть он и старался угодить матери и не подвергнуть брата настоящей опасности, но все-таки рисковал его жизнью ей в угоду. А напоследок отправил к Елгану за невестой, понимая, что алдар будет вынужден жениться даже против собственной воли, чтобы защитить родной таган. Каан не спросил, чего хочет Танияр, не переговорил с ним прежде, просто отправил с поручением, которое оказалось на поверку сватовством.

Змея и ее прихвостень — вот, кто они! Одна жалит, второй трусливо прячет голову в песок. Не-ет, Архам не защищает брата, он просто заигрывает со своей совестью. Знает, что предал, но старается себя оправдать этими вялыми попытками сопротивления требованиям матери. Ему проще увидеть врага во мне, и не потому что у меня зеленые глаза, а потому, что они того же цвета, что и у пагчи. А это племя просто стало отличным поводом, чтобы оправдать себя и возложить вину на брата за гибель отца. И Селек продолжает играть на этой струне, выводя новые аккорды.

— С-селек, — прошипела я. — Значит, используешь пагчи, чтобы отравлять душу сына. Ну, что ж, разберемся. — И я соскочила со стола: — Сама напросилась.

Всё еще кипя от негодования, я стремительным шагом покинула столовую и направилась искать Сердата, мне было о чем поговорить с главой племени. Вчера я только знакомилась с племенем, отложив свое расследование, однако больше медлить я не собиралась. И словно само проведение вело меня, потому что Сердат сам вышел мне навстречу всего через пару минут.

— Ашетай…

— Сердат, мне нужно поговорить с тобой, — произнесла я с придыханием, сказалось волнение и злость.

— Ашетай, ты бежала? — удивился пагчи.

Выдохнув, я улыбнулась:

— Я искала тебя, Сердат.

— Значит, я тебе очень нужен, — справедливо отметил глава племени и махнул рукой, маня за собой: — Идем.

Мы прошли к поваленному бревну, откуда Сердат бесцеремонно согнал детей, о чем-то важно беседовавших, явно подражая взрослым, когда они собирались в этом месте.

— Кыш, — только и произнес глава пагчи, и малышня, словно стайка воробьев вспорхнула и умчалась прочь.

Я с улыбкой проводила их взглядом. Вроде мелочь, малый эпизод, но я вдруг успокоилась, и на душе стало легче. Теперь я и вправду была готова к беседе.

— О чем ты хотела говорить? — спросил Сердат.

— Об отце Танияра, — ответила я, не став ходить кругами. — Как он умер?

Пагчи ответил удивленным взглядом, и я пояснила:

— Это пагчи убили его?

— Почему ты спрашиваешь? — спросил в ответ Сердат.

— Потому что мне говорили, что в него отправляли стрелу за стрелой, — пояснила я. — Я понимаю, что он вел своих людей, но в него стреляли намеренно. Пять стрел, которые достались ему одному. Не одна стрела, не две, а пять. В Танияра, который должен был возглавить ягиров после смерти отца, так не стреляли. Убили каана, и убили вовремя. Все события того времени ведут к его смерти. Женитьба Архама на Эчиль — дочери Налыка, договоренность отцов и поход к вам, из которого Вазам не вернулся, Архам стал кааном в обход брата, а Танияра обвинили в смерти отца и тем отняли челык.

Сердат погладил короткую бородку, после покачал головой:

— Значит, Таньера обидели? Он не говорил об этом.

— Танияр — сильный человек, он не станет говорить об обидах, — улыбнулась я. — Но он мне дорог, и я не хочу молчать о том, что его сделали виноватым в том, в чем вины алдара не было. И потому я спрашиваю тебя, Сердат, Вазама убили пагчи?

Я затаила дыхание в ожидании. Верны ли мои подозрения, или они не имеют под собой основания, и каан просто стал жертвой войны, на которую пришел, чтобы нападать?

— У нас тогда гостил человек, — заговорил Сердат, — тагайни. Охотники нашли его раненым неподалеку отсюда. Его нога была покусана зверем, и мы принесли тагайни сюда, промыли рану, приютили. Это было перед тем, как пришли другие тагайни. Наш гость встал на нашу сторону, попросил лук и стрелы и пошел на стену. Он и стрелял в отца Таньера. И ушел после того, как тагайни отступили.

— А Танияр? В него он не стрелял?

— Таньера закрыли егиры, — ответил пагчи. — Если тагайни и стрелял в него, то стрелы к Таньеру не долетели.

— Значит, все-таки был чужак, — кивнула я самой себе. — Как он выглядел?

— Обычный тагайни, — Сердат пожал плечами. — Белые волосы, голубые глаза. Как Балчут ростом и годами. Хромал только, так его зверь погрыз.

— Чужак говорил, из какого он тагана?

— Мы не спрашивали.

— А знак был? Какой знак?

— Знака не помню, может и был какой.

Я постучала указательным пальцем по подбородку и задала новый вопрос:

— Как назвался хотя бы? И как объяснил, что попал на ваши земли? Саул или другое животное? Одежда каких цветов?

— Ну и любопытная ты, Ашетай, — покачал головой пагчи. — Имя называл, так я его уже не помню, давно было, а больше я этого тагайни и не видел. И не было с ним никого, ни людей, ни животных. А сказал, что шел домой, да зверь напал. Сказал, что ножом его заколол, а потом шел и уже от нас неподалеку плохо стало. Тут его охотники и нашли.

— А одежда?

— Обычная, в какой тагайни ходят. Да ты у Алема спроси, гость у него в доме жил, может, чего и вспомнит, — предложил мне Сердат и встал с бревна. — Всё, что знал, сказал. Пойду теперь.

Я кивнула и некоторое время смотрела в спину главы племени. Странный какой-то гость. Пришел перед битвой, ушел после нее. О себе почти никакой памяти не оставил, но дело сделал — Вазама убил. Можно списать на стечение обстоятельств, но! Попасть к пагчи несложно, но и нелегко. Меня вчера брать с собой не хотели. Помогли избавиться от преследования и готовы были оставить, и только то, что меня искал Танияр, открыло ворота поселения. И значит, просто путника они бы не пустили, а вот того, кто нуждался в помощи, приютили.

— И ушел после битвы… — прошептала я. — Значит, рана была пустяковой… или идти было недалеко. — Я усмехнулась и покачала головой: — Явился из ниоткуда и ушел в никуда. Просто фантом какой-то без имени и рода. Надо поговорить с Алемом.

Придя к этой мысли, я отправилась искать нужного мне пагчи, но оказалось, что он ушел с охотниками. Можно было поспрашивать оставшихся, но я решила отложить до ужина, когда за столом соберется много людей. Вот тогда и задам свои вопросы. Глядишь, один другого дополнят, и я соберу информации больше, чем вот так — по крошкам. И я набралась терпения.

Впрочем, особо скучать мне не пришлось. Стоило мне оказаться в одиночестве, как тут же нашлись очередные собеседники. Меня затянули в круговорот жизни поселения, и я даже не заметила, как это произошло. Я весь день была при каком-нибудь деле, а вечер и вовсе встречала в компании ребятни. Мне вдруг вспомнилась игра в жмурки, и это новшество захватило не только меня с маленькими друзьями, но даже взрослых.

Пагчи быстро освоились, изменили название и добавили игре демократичности. Во-первых, «Жмурки» превратились в «Охоту», а водящий в охотника, который выслеживал зверье, то есть остальных игроков. А раз это «охота», то похвастаться тонким слухом, ловкостью и сноровкой было делом чести, и потому завязать себе глаза хотели все. Но так как после этого «дичи» совсем не оставалось, я сумела их уговорить, что охотиться нужно по очереди. Это повлекло новую сложность. И всё из-за того же желания поскорей оказаться с повязкой на глазах. Дичь начала сама кидать на охотников, лишь бы их побыстрей поймали и передали повязку.

— В этом нет смысла, — посмотрев на это самопожертвование, сказала я. — Разве же только охотник может быть ловким? Звери хитры, и они должны обмануть охотника, чтобы не стать добычей.

Пагчи подумали и нашли мое замечание справедливым, и игра стала веселей. Впрочем… Оказалось, что люди в этом племени обладают недюжинным актерским талантом. В свои роли они вжились так хорошо, что одного «охотника» даже покусали, когда он настиг свою «добычу».

— С ума сойти можно, — всплеснула я руками. — Это же просто развлечение!

— В любой игре можно учиться, — резонно заметили мне в ответ.

— Но кусать-то зачем?!

В общем, после жаркого, но недолгого спора мы пришли к выводу, что в этой игре можно учиться, не нанося физического ущерба, хватает и остальных навыков. После этого игра продолжилась без остановок до тех пор, пока не начали составлять столы. И в этот момент выяснилось, что пагчи не менее организованы, чем тагайни. Хватило одного окрика Сердата, чтобы люди, забыв забаву, приняли участие в подготовке ужина. Разве что дети продолжили игру, но перейдя в другое место без всяких понуканий.

За столом сидели на прежних местах, потому нужный мне пагчи оказался неподалеку. Я не спешила начать важный для меня разговор, сначала просто насыщалась и слушала обсуждение дневных событий. Впрочем, появились и новые лица. Двое мужчин пришли с дальнего стойбища, чтобы поговорить с главой племени. Так я узнала, что это не единственное поселение племени, точней, это главное и самое большое поселение, но есть еще и кочевники — пастухи.

У племени были большие стада, и их перегоняли с пастбища на пастбище по мере того, как заканчивался корм. И пока стадо находилось в одном месте, там и разбивалось стойбище из нескольких шатров, в которых жили пастухи с семьями. Дети помогали отцам, жены готовили и следили за хозяйством. Но были стойбища и не кочевые, на несколько дворов. Их жители давали приют охотникам своего племени, если они уходили надолго, или же тем, кто наведывался к стадам, чтобы забрать молоко, шерсть или мясо. А еще следили за границами земель пагчи. Вполне себе организованное существование. Но, в общем-то, не об этом.

Я некоторое время слушала чужой разговор, выжидая, когда смогу задать свои вопросы, но меня опередил Сердат.

— Алем, — прервал он беседу, — расскажи Ашетай о своем госте, о чужаке, который пошел с тобой на стену.

— О Сахеле? — уточнил Алем. Сердат кивнул, а я мысленно потерла руки — фантом получил имя, уже недурно. Знать бы еще, как оно звучит не в исполнении пагчи… — А что о нем говорить?

— Да странный он был, — вдруг вмешался Балчут. — Когда его нашли, просил о помощи. Говорил с нами охотно, и когда рану перевязали, благодарил с улыбкой. А потом всё в стороне сидел, ни к кому не подходил, говорил так, что спрашивать не хотелось.

— Грубил? — спросила я.

— Нет… — ответил Балчут, и его перебил Алем:

— Так и есть. Я его нашел, стало быть, к себе и позвал. Так он и со мной почти не разговаривал, в угол сел и сидит. Я к нему с вопросами, а он только «да» и «нет», а то и просто плечом пожимал. Как с таким говорить? Ну, я и отстал.

— Вот об этом я и говорю, — кивнул Балчут. — Он всем так отвечал. Вроде и не гнал от себя, а говорить ни с кем не хотел.

— Тагайни бывают заносчивы, — заметила я.

— Тагайни Нулека не просят нас о помощи, даже если умирают, — ответил Сердат. — Слишком гордые. А мы бы и не стали им помогать, пусть дохнут, врагов меньше. — Пагчи покивали, соглашаясь со своим главой. — А другие тагайни у нас редкость. Бывает, что по нашим землям идут. Если в беду попали, поможем, когда попросят. Бывает, и к себе приводим, но редко. Такие тагайни охотно разговаривают. Поначалу помалкивают, а за столом у каждого рот открывается. К утру уже своими себя чувствуют. Иногда, если кто из наших приглянулся, возвращаются. На нескольких стойбищах у нас живут тагайни — мужчины, а наши женщины им жены. Только дети никогда с белыми волосами не рождаются, а вот с голубыми глазами могут. А есть и женщина-тагайни. Из тагана Нулека. В лесу потерялась, зверь загнал к одному из стойбищ, вот ее наш пагче и спас. Она с ним осталась. Такое и раньше случалось.

— Любовь… — многозначительно произнес Алем.

— А я слышала, что люди из таганов, если и сходятся с кем-то из племен, то детей вам оставляют, — заметила я.

— Бывает и такое. Этим жить среди своих больше по сердцу, а кто-то и приживается. Да и дети, я же говорю, с черными волосами рождаются. Таких к себе не приведешь, заклюют другие тагайни, — ответил Сердат, и я вернула разговор в первоначальное русло:

— А этот чужак, значит, вел себя иначе.

— Да, — кивнул Алем. — Откуда пришел — не сказал. Из тагана и всё. Утром снова один сидел, к нему и не подходил уже никто. А потом тагайни с войной пришли…

— То есть на следующий день после того, как чужак появился? — уточнила я.

— Да, — снова кивнул Алем. — Вот как они пришли, так Сахел и вышел из своего угла. Попросил лук и стрелы, сказал, что за нашу доброту добром отплатит. А потом ушел. Больше мы его и не видели.

Я задумалась. Вроде и логично, даже это молчание. Жители таганов относятся к племенам с предубеждением, потому и мог сторониться. Только вот поначалу проявил дружелюбие, что стало ключом к воротам поселения, а потом куда оно девалось? Первая нестыковка. Что еще? Время нахождение в племени. Появился за день до нападения союзных сил и ушел после этого.

— Он сначала со мной на стену пошел, — продолжил Алем. — Там стяг Нулека был виден, Сахел после этого на другую сторону ушел, уж не знаю, чем ему один враг краше другого показался.

— Со мной он рядом был, — отозвался еще один пагчи. — Выстрелил всего несколько раз. Даже не все стрелы закончились, когда со стены сошел. И сказал так…

— Что сказал? — я впилась в него взглядом.

— Дай вспомнить, — ответил тот. — Вроде как… сделал. Или — готово.

— Что смог, то сделал — вот, что он сказал, — произнес Балчут. — Я тоже с той стороны стоял. Я еще подумал, что он мог и больше сделать, стрелы-то оставались. Только как ягиры вокруг своего кана встали, чужак со стены и ушел. Больше не поднимался.

— Он первым стрелять начал, — снова заговорил тот пагчи, который пытался вспомнить слова неведомого Сахела. — Даже тагайни еще луков не подняли. Только подошли, а он уже выстрелил, потом еще, пока кан не упал, и ягиры круг не сомкнули. Мы тоже постреляли немного, в кого-то попали, но только ранили. Тагайни уже щитами закрылись, а потом и совсем отошли.

— Отошли? — удивилась я. — Они же на войну пришли.

— Отошли, — ответил Сердат. — Нулек один подошел, а как понял, что помощи нет, так погрозил, стрелы его ягиры выпустили, и отошли.

И я вновь задумалась. Уж не это ли ставят в вину Танияру? Что не поквитался за отца. Потому Архам ядом брызжет, что брат «пагчи» привел в поселение, а Селек только подогревает… Как любопытно. Что же там произошло, на самом деле? Войны не вышло. Как только пал Вазам, ягиры встали кругом, закрыв собой и Танияра, как говорил Сердат. Он ведь на тот момент стал кааном, вместо отца. И только в Иртэгене узнали, что кааном уже выбран Архам. Стоп! Рассуждаем по хронологии.

Пагчи находят пришлого тагайни с прокушенной ногой. Он просит помощи, проявляет дружелюбие, и они ведут его к себе. После того, как чужак оказывается в поселении, он становится замкнутым, а на следующий день приходят Налык с Вазамом, и Сахел идет на стену отплатить добром за добро, только где платить, он выбирает сам. Налык ему неинтересен, и тагайни идет на ту сторону, где подходит Вазам со старшим сыном и ягирами. После начинает стрелять по каану, и когда ягиры закрывают обзор, он говорит — сделал, что смог. И уходит со стены, даже не растратив все стрелы. И что из этого следует?.. Что он должен был тогда убить и Танияра, так? Кажется, так. Но ягиры закрыли его собой, и чужак сделал только половину работы, дальше наследник стал недосягаем. Вот он и сделал, что смог. Почему не остался, чтобы выждать удобного момента? И меня осенило.

Танияр еще не принял челык, потому кааном он был номинально, а алдаром вообще не был, пока ягиры его не выбрали. То есть командовать он ими на тот момент не мог, и воины сами приняли решение отойти, чтобы сберечь своего нового правителя. Танияр всё еще оставался каанчи, и от него ничего тогда не зависело. А Налык в одиночку драться не стал.

— Скорей всего так, — прошептала я и добавила громче: — Значит, они хотели убить и Танияра.

— О чем ты говоришь, Ашетай? — спросил Сердат, но смотрели на меня все мои собеседники.

— Этот Сахел приходил за жизнью каана Зеленых земель и его старшего сына, — ответила я. — Ваш гость был подосланным убийцей. — На меня продолжили смотреть, явно ожидая пояснений, и я продолжила: — Судите сами. Вы называете его странным. Но странности начинаются много раньше — с самого его появления. Во-первых, он был без верхового животного, без оружия, что странно, если он, как сказал, шел домой, то был или на охоте, или в другом тагане, раз оказался на ваших землях. То есть пешком и с одним ножом идти не мог. Верно? — пагчи переглянулись, а после согласились со мной. — Во-вторых, его поведение. Разговорчивый и дружелюбный поначалу, потом стал молчалив, держался особняком. Значит, ему надо было попасть к вам, а когда попал, просто дождаться того, ради чего пришел. В-третьих, он пробыл у вас сутки. Появился перед нападением, ушел после. К тому же Сахел в своей доброте еще выбирал, против кого помогать. Затем убил Вазама, не смог убить Танияра и ушел со стены, не дождавшись, когда его помощь будет не нужна со словами — сделал, что смог. То есть сделал работу наполовину. Ну и в окончании, он ушел опять пешим и без оружия. А это значит, что или он из тагана Налыка и идти ему недалеко, или же… — я обвела своих слушателей взглядом: — Его ждали где-то рядом и с верховыми животными и с оружием. Потому я и говорю, что этого Сахела послали убить каана и его наследника.

— Кто послал? — спросил Балчут.

— Селек — первая жена Вазама и мать Архама, младшего брата Танияра, который и стал кааном. Если бы Танияр не вернулся, то его брат получил челык без совета старейшин, который и принял решение в пользу Архама, обвинив старшего каанчи в смерти отца. А если бы у Сахела всё вышло, то и Архам был бы неоспоримым правителем, и алдаром бы стал родственник Селек, но вмешались ягиры. Сначала закрыли собой Танияра, после увели из-под ваших стен, а дома бросили к его ногам ленгены и назвали своим алдаром. Пусть Белый Дух не оставит их своей заботой и благоволением, — закончила я.

— Пусть, — степенно согласились со мной пагчи. — Хорошие люди.

— Надо наказать злую женщину, — сказал Сердат. — Таньер наш друг, мы хотим помочь.

— Вы уже помогли, — улыбнулась я. — Но если бы вы могли еще что-то вспомнить о Сахеле. Как выглядел, в чем одет, может, шрам, родинка. Если бы вы вспомнили, я бы попробовала определить, кто это был на самом деле.

— Так тагайни, как тагайни, — пожал плечами Алем. — Волосы белые, глаза голубые, лицо гладкое, как у всех тагайни. Волосы не выбриты, значит, не егир, и одет по-другому. Обычно одет. Просто.

— Узор на одежде, знак тагана?

— Нет, точно не было, — сказал Балчут. — Ни узора, ни знака. И укус неглубокий, — добавил он, — на ноге. Кривился больше, чем должно было болеть. До поселения вроде и идти не мог, а потом хромал, но ходил и не морщился. Сейчас и хромать не должен.

Над нашей частью стола повисла тишина. Я переводила взгляд с одного собеседника на другого, но они были задумчивы и даже хмуры. Мои слова произвели на них впечатление. Простодушные и открытые для тех, кто готов ответить тем же, пагчи не подозревали, что их можно использовать, чтобы кого-то убить или обидеть. Да и откуда им вообще было знать о чужой интриге, в которую они оказались невольно втянуты? Однако свою роль они отыграли, как и было задумано.

— Есть! — вдруг воскликнул Алем и ударил ладонью по столу. — Есть примета! У него ногтя не было! На правой руке. Какой палец не помню, но точно на правой руке нет одного ногтя. Новый точно не вырастет. Калечный палец.

— Алем, — я прижала ладонь к груди и с чувством закончила: — Благодарю!

Глава 20

И снова ночь приняла жителей Белого мира в ласковые объятья. Шум в поселении давно смолк. Дом Балчута был наполнен тихим сопением, иногда слышался всхрап главы семейства, да негромко подвывал на улице турым. Остальные сторожевые животные помалкивали. Не спали только мужчины, кто охранял сегодня покой соплеменников, да еще, пожалуй, я.

Вертелась с боку на бок, слушала сонную тишину и думала, думала, думала. Столько мыслей полнило мою голову, что для сна в ней просто не осталось места. Я то прокручивала в памяти разговор с пагчи, то вспоминала гадину Селек и ее сына, когда ушел алдар. И в эту минуту я начинала злиться. Кулаки мои сжимались, и с уст срывалась тихая брань, за которую я бы могла покраснеть, но никто не слышал моего шипения, а потому и стыдиться оказалось не перед кем.

А потом перед внутренним взором всплывал горящий взор Танияра, и тогда злость сменялась восхищением. Сегодня я узнала, как выглядит хищник, которого я почувствовала еще наутро после обряда. Тогда я впервые ощутила силу, скрытую под напускным равнодушием. Но это пламя разгоралось не для друзей, оно испепеляло врагов, и только братская любовь еще сдерживала напор. Однако «у всего есть предел». Предел был достигнут, и огнь ярости обрел свободу.

Со мной алдар всегда был иным. Я видела его озорным и шкодливым, ироничным и находчивым, заботливым и внимательным, терпеливым учителем и старательным учеником. И сколько раз я была заворожена его легким смехом или мягкими бархатистыми нотками в голосе. А его взгляд! Когда его взгляд останавливался на мне, силы таяли, подобно снегу по весне. Их не хватало даже на то, чтобы отвести взор, и я глядела в ответ, ощущая, как жар заполняет каждую клеточку моего тела. Кажется, даже переставала дышать. А потом Танияр отворачивался, и жар предвкушения сменялся прохладой разочарования. Сколько раз мне казалось, что магнетизм наших взглядов закончится поцелуем, но алдар не перешагивал эту грань. Он всё еще давал мне время, как и обещал в день моего приезда в Иртэген. А сегодня…

— Моя женщина… как же хорошо, — и счастливая улыбка сама собой появлялась на моих губах.

А следом являлись мысли о дочери Елгана, и радость шла на спад, отравленная спорами подозрений. Уж не потому ли Танияр решил восстановить справедливость, что его загнали в угол этой свадьбой? Каан может иметь три жены, и алдар хочет убить двух зайцев, женившись на двух женщинах разом. Дочь чужого каана, как сказал Берик, будет жить в доме Танияра, ни в чем не нуждаясь, но всего лишь гостьей, а женой по сути буду я?

— Нет, — я отрицательно качала головой.

Если в его доме будет другая женщина, то мне там не останется места. Или мой, или это чужой мужчина. Пусть болит, переживу. Я справлюсь с этой любовью, но не стану жить в гареме, даже если это позволено законом. В конце концов, однажды гостья может превратиться в настоящую жену. Нет, этого не будет. Если алдар уже женат, значит, я просто останусь ему другом…

И я застыла, сраженная всего одним словом, которое произнесла мысленно, потому что даже так оно прозвучало впервые. Несмотря на свое отношение и чувства, которые Танияр будил во мне, я еще ни разу не задумалась над их определением. Воспринимала, как нечто само собой разумеющееся, как данность. Ревновала, любовалась, звала, а ни единого раза не сказала, что…

— Люблю?

Зажмурившись от осознания своего чувства, я вновь открыла глаза и, глядя в темноту, повторила:

— Люблю, — и приняла эту истину окончательно. — Я его люблю.

«Ашити… Отзовись, Ашити…».

Порывисто сев, я завертела головой, пытаясь понять, почудился ли мне призыв или же… Взгляд мой упал на костюм для верховой езды, аккуратно свернутый на лавке, и мне показалось, что я вижу едва уловимое сияние. Покинув спальное место, я поспешила туда, где остался дар Белого Духа. И когда я сунула руку в сумочку, пальцы обожгло холодом.

— Ох, — выдохнула я и на цыпочках побежала к двери, чтобы не разбудить хозяев дома.

Учгей снова дала мне платье дочери, когда я попросила ее об этом перед сном, потому мне не потребовалось одеваться, но даже будь сейчас голой, даже не задумалась бы об этом в данную минуту.

«Ашити, отзовись, прошу тебя».

— Танияр, — почти воскликнула я и сжала «бусину» в ладони…

— Ашити!

Не могу сказать, где я оказалась, потому что вокруг царил мрак, но в этом мраке, озаренный слабым белым сиянием сидел мой воин. Однако стоило мне появиться, он порывисто поднялся на ноги и замер напротив. Наши взгляды, наконец, встретились… И время еще вяло трепыхавшееся рядом застыло, сковав мир тонкой коркой льда. Исчезли всякие звуки, мысли, даже дыхание самой Жизни стихло, и только сердце в груди вдруг взорвалось снопом искр, будто праздничный фейерверк. Его свет озарил темноту и отразился в синих глазах мужчины, стоявшего рядом.

Воздух, еще мгновение назад полнивший грудь, исчез. Я задыхалась и никак не могла вдохнуть. Для того чтобы дышать мне отчаянно не хватало только одного…

— Ашити, — угадала я свое имя по движению губ Танияра.

А затем он шагнул ближе, уничтожив последние крохи расстояния, разделявшие нас, рывком прижал к себе, и накрыл мои губы своими губами. Я охнула, и воздух, наконец, вновь наполнил мои легкие, но лишь затем, чтобы опять покинуть их вместе со сладким стоном. Мои ладони накрыли мужские плечи, пальцы скомкали ткань рубахи, и если бы не сильные руки, державшие меня, наверное, я бы упала, до того головокружительным было ощущение этого единения не тел, но душ…

— Не отпущу, — услышала я жаркий шепот, когда поцелуй прервался. — Теперь не отпущу и не оставлю.

— Танияр, — уткнувшись ему в грудь лбом, всхлипнула я под напором чувств.

Он отстранился, не разомкнув объятий, заглянул мне в глаза, и взор его затеплился нежностью.

— Моя душа, — сказал он тихо, но мое сердце откликнулось волной ответной нежности.

И, поддавшись своему чувству, я обхватила лицо Танияра ладонями, ощутив под ними живое тепло, и произнесла, глядя в глаза:

— Я тебя люблю.

И вновь оказалась прижата к крепкому мужскому телу. Его пальцы зарылись мне в волосы, а я, закрыв глаза, со счастливой улыбкой слушала взволнованный стук его сердца.

— Я иду за тобой, Ашити, — услышала я. — Скоро я буду рядом, и уже никто не посмеет тебя обидеть.

Теперь первой отстранилась я. Алдар ласково улыбнулся, и я ответила тем же, но…

— Ты любишь меня? — спросила я о том, что знала, но хотела услышать так сильно, что затаила дыхание, ожидая ответ.

— Изо всех сил, — сказал Танияр. — С того мгновения, как ты осветила мрак своим пламенем и протянула мне руку.

— Но это ведь было всего лишь видением…

— Нет, — он отрицательно покачал головой, — это была ты. Мне неважно, какого цвета твои волосы и глаза, из тагана ты, племени или другого мира. И будь твое лицо ужасней лика Увтына, я бы всё равно тебя узнал, потому что во мраке видел не человека, а его душу. Она прекрасна, Ашити. И пока мы жили рядом, я каждый день узнавал в тебе ту, кто взял меня за руку и вывел из мрака назад к свету. Это была ты.

Я прижалась к нему, обняла и закрыла глаза, купаясь в своем искрящемся счастье. Невероятно! Невероятно и восхитительно прекрасно, что это происходит со мной. Кем бы ни была раньше, что бы со мной ни происходило, но я была уверена, что подобного никогда не переживала и не чувствовала.

— Наверное, я всегда знал, что однажды ты появишься, — снова заговорил Танияр. — Поэтому ни одна женщина не казалась мне той, кого я хочу видеть рядом с собой до самого конца. Говорил себе, что пора уже выбрать, но тянул и ждал. Теперь знаю, что ждал тебя. Ашити…

Нахмурившись, я совсем отстранилась и увидела недоумение во взоре моего воина.

— Что? — спросил он.

— А твоя жена? Ты ведь уже привез ее…

— Кого? — брови Танияра поползли вверх.

— Дочь Елгана, — ответила я. — Я спрашивала камни, и они ответили, что ты привезешь в таган жену.

Он поднял руку:

— Остановись. — В глазах алдара зажглось любопытство: — Ты спрашивала у камней? И они сказали, что я привезу жену? — я кивнула, и на его губах появилась широкая ухмылка: — Камни не лгут, а значит, я привезу в таган жену. — После приложил ладонь к груди и склонил голову: — Спасибо за добрую весть, Ашити.

Я вспыхнула, возмущенная столь великой разницей между признанием и этой благодарностью, открыла рот, чтобы ответить колкостью, да так и застыла, осознав то, что мне пыталась объяснить Ашит, когда взяла в руки камни. Как задала вопрос, такой ответ и получила. И что же я спросила тогда? «Привезет ли Танияр в таган жену?» — вот, что я спросила, и камни ответили — да.

Усмехнувшись, я покачала головой. Ну надо же… А мама ведь давала мне подсказку, когда я пришла в уныние после вопроса — вернется он один или нет. Камни сказали, что вернется не один. Она тогда дала пояснение, которое стоило не просто услышать, но принять к сведению. Уехал с ягирами и вернется с ягирами. А потом она просто требовала думать, а я не думала. Зато теперь, наконец-то, поняла. Общий вопрос дает такой же общий ответ. И значит…

— Ты не женился на дочери Елгана.

Танияр, с улыбкой наблюдавший за мной всё это время, отрицательно покачал головой.

— Но если ты не женишься, то…

— Он обидится, — хмыкнул алдар.

— Тогда тебе придется жениться.

— Придется, — вздохнул Танияр. — Деваться некуда. Жениться нужно, а я и так слишком долго бегал от свадьбы.

— Но как же…

— Мне не нужна дочь Елгана, не она мой выбор, — уже без шуток сказал мой воин. — Кто Елгану свадьбу обещал, тот пусть и женится, — отмахнулся Танияр. — Я не обещал, и задержался только потому, что думал, как избежать ссоры. А потом ты позвала меня, и я перестал медлить. Уехал в ту же ночь, сказав, что я нужен дома. — Он снова накрыл мою талию ладонью и провел кончиками пальцев второй руки по щеке, убрав прядку. — Я помогу Елгану найти того, кто ему нужен, но это буду не я. Моя душа уже мне не принадлежит, а жить без души невозможно. — Улыбнувшись, я потупилась, а алдар продолжил: — Завтра, когда солнце будет еще высоко, я приду за тобой. Нас разделяет только ночь и немного дороги.

— Значит, мама рассказала тебе, где я, — сказала я, снова посмотрев на него. — Я просила ее.

— Да, она так и сказала, что пришла по твоей просьбе, — ответил Танияр. — Сегодня днем она появилась в Иртэгене и рассказала, что тебя похитили илгизиты, но ты сбежала от них и теперь ждешь меня у пагчи. Я успокоился. В этом племени живут хорошие люди, они тебя не обидят. А еще, — он вдруг рассмеялся, и я отстранилась, испытав непонимание и любопытство. — Ты ведь знаешь свою мать. Я сказал, что иногда слышу тебя, и мне кажется, будто ты рядом. Она ответила… — он с улыбкой покачал головой и произнес: — Слепой слышит, зрячий видит, умный дотронется, а дурак без дела на шее так и будет таскать. Постучала мне по лбу пальцем и ткнула в грудь, потом говорит: «Если не дурак, то и услышишь, и увидишь, и потрогаешь».

Я ответила непонимающим взглядом, и Танияр указал на свою грудь. Переведя взгляд, я увидела небольшую подвеску на шнурке, которую раньше никогда не замечала. Должно быть, алдар прятал ее под одежду. Простенькая оправа, но в ней… Там была «бусина». Такая же, как моя, только не переливалась и не мерцала, да и холода от нее не шло, потому я и не обратила на нее поначалу внимания. Хотя, возможно, дело в том, что сейчас дар Белого Духа отдавал свою силу… магию, или чем он был наполнен, создав для нас нечто отдельной действительности, потому что мы не стояли возле дома Балчута, и не находились там, где был Танияр.

— Это память о маме, — пояснил мой воин. — Всегда был только памятью. Ей этот оберег подарил тот охотник кийрам, велел хранить. Сказал, что в нем дыхание Белого Духа, и что он принесет удачу. Когда я был ребенком, мама отдала его мне, велела никогда не снимать и передала слова кийрама. С тех пор он со мной, но до слов вещей оставался только оберегом. А теперь я знаю, что услышал тебя, потому что со мной был дар матери.

— Белый Дух подарил мне такую же бусину, — ответила я, скользнув кончиком пальца по оправе. Затем подняла на него взгляд: — Танияр, я не поощряла Илана, Селек солгала. Я сказала ему, что он может быть другом, но нам с тобой, а не мне. Мне надо очень многое тебе рассказать об этой женщине. О том, что она успела сделать, и что еще только намеревается. Она хочет убить тебя и выдать убийство за ссору с Иланом. Ее нужно остановить… Танияр!

Его облик вдруг померк, став таким же, каким был, когда я впервые опробовала льдинку. Под пальцами я ощутила холод и отдернула ладони. Но уже через мгновение вновь теплые руки Танияра с силой прижали меня к его телу, вернувшему плотность и жизнь.

— Кажется, время нашего свидания подходит к концу, — сказал мой воин. — Я почти не ощущал тебя. — После задержал взгляд на моем лице и ответил на то, что я успела сказать: — Я не поверил бы Селек, даже если бы весь Иртэген уверял, что она сказала правду. Не поверил бы и кому-то другому. Я достаточно провел времени рядом с тобой, чтобы понять — ты не из тех женщин, кто ищет внимания мужчин. И я помню, что ты говорила перед тем, как мне уехать. Я верю тебе, Ашити, но не женщине, погубившей мою мать.

— И отца, — добавила я. — Она убила его, Танияр.

— Что? — взгляд алдара стал пристальным.

Ответить я не успела, потому что вернулся холод. Я стояла в объятьях призрака и, наверное, сама стала таким же призраком.

— Ашити, — голос его превратился в шелест. — Завтра мы встретимся, Ашити…

— Танияр! — воскликнула я. — Я буду ждать…

И я вернулась в поселение пагчи. Разжав кулак, я посмотрела на льдинку и, усмехнувшись, снова спрятала ее в ладони.

— Благодарю, Отец, — негромко произнесла я в пустоту, а после прикрыла глаза и шепнула: — До завтра.

А потом, зябко обняв себя за плечи, я вернулась в дом. Здесь всё было по-прежнему, семейство Балчута сладко спало и видело свои собственные сны. Я направилась к своему месту, стараясь ни на кого не наступить. Заметив, что с младшего пагчи, спавшего в гамаке, сползло покрывало, я поправила его, улыбнулась, когда он пробормотал что-то невнятное, и опустилась на свое спальное место.

— Приснись мне, — попросила я мужчину, который сейчас, наверное, думал обо мне. — Я буду ждать.

А после легла и умиротворенно вздохнула. Завтра после полудня он въедет в ворота поселения, и уже ничто не сможет разлучить нас, и никто. Мы просто не оставим ни единого шанса ни одному противнику. Нужно просто еще капельку потерпеть и всё будет замечательно. Обязательно, иначе и быть не может. Белый Дух покровительствует нам и направляет, теперь я это точно знаю. Позволил илгизитам забрать меня, чтобы они довезли меня до пагчи, а после вернул свой дар, казалось, утерянный навсегда. Но прежде отправил меня на свидание с Танияром, и это подтолкнуло его к возвращению, чтобы он смог отправиться за мной и забрать тогда, когда я узнала всё, что должна была узнать. Права мама, каждый Его замысел открывается в свое время.

— Ты мудр и велик в своих деяниях… — пробормотала я на грани сна и реальности, а после сознание мое окончательно спуталось, и веки сомкнулись.

Утро началось для меня с тихой возни и шевеления моих волос. Потом послышался звук, похожий на писк, и я распахнула глаза, пискнув сама:

— Мышь!

Вскочив с визгом, я стремительно развернулась и воззрилась на дочерей Балчута и Учгей лет семи и десяти. Они ответили мне испуганным взглядом расширившихся глаз, а затем подскочили и умчались из дома под ругань матери, с которой столкнулись в двери и чуть не сшибли с ног.

— Проснулась, Ашетай, — улыбнулась женщина.

— Доброго утра, — пробормотала я и осторожно потрогала свою голову.

Мыши, разумеется, не было, зато имелось несколько косичек и вплетенные в них нитки с бусинами. Хмыкнув, я покачала головой. Оказывается, девочки делали меня красивой, а я перепугала своих парикмахеров и перепугалась сама. Неблагодарная Ашити, ай-ай. Как бы теперь всё это распутать…

— Ох, что натворили, — покачала головой Учгей, глядя на меня. — Сейчас помогу, сама не расплетешь. — Она зашла мне за спину и поцокала языком: — Как запутали. Невесту из тебя делали, да перестарались.

— Невесту? — я обернулась и с любопытством посмотрела на женщину.

— Ее, — кивнула Учгей и улыбнулась. — Сейчас всё уберу.

— Не надо убирать, — попросила я. — Лучше сделай, как надо. — А затем, ощутив смущение, закончила: — Сегодня Танияр за мной приедет.

— О-ой, — протянула Учгей, прижав ладонь к щеке. В глазах ее зажегся веселый огонек. — Так сделаю, Таньер глаз отвести не сможет, — заверила она меня. — Садись.

Я противиться не стала. Умываться всё равно в таком виде идти невозможно, а одеться всегда успею, и я доверила себя Учгей, несколько пугавшую воодушевлением, горевшим в глазах. Ничего, решила я, если не понравится, попробую сослаться на то, что передумала.

— Терпи, — велела пагчи и принялась за дело.

Я приготовилась, в лучшем случает к болезненному процессу, в худшем — к полному облысению, однако руки Учгей оказались проворными. Она ловко распутывала и упорядочивала тот хаос, что создали ее дочери, и я охала лишь изредка. Сами мастерицы, поначалу с опаской заглядывавшие в дом, теперь устроились рядом с нами. Они уселись на полу, скрестив ноги, и следили за тем, что делает их мать. И, окончательно осмелев, старшая спросила:

— Ашетай, как ты нас назвала?

— Как? — удивилась я.

— Ты крикнула какое-то слово, — уточнила младшая. — Мы не поняли. Оно обидное?

— А… — поняла я и рассмеялась — Мышь. Нет, оно не обидное, это зверек… Там, где я жила раньше, водились в домах маленькие грызуны — мыши. Я испугалась, что мышь залезла мне в волосы.

— Никогда не слышала о таком звере, — сказала Учгей. — Где такие водятся?

— Далеко, — улыбнулась я. — Здесь таких нет. — Подняв руку, я показал пальцами размер мыши: — Вот такой зверек и еще хвост. Длинный.

— Такой маленький? — округлила глаза старшая девочка. — А ты кричала, будто в волосах у тебя целый рырх. Ну и трусиха ты, Ашетай.

— А ну тихо, — сурово велела Учгей и добавила: — Ашетай, ты и вправду трусиха.

— Вы просто их не видели, — проворчала я. — Настоящие чудовища.

— А как они рычат? — спросила младшая девочка.

— Очень страшно, — важно ответила я и тоненько пискнула: — Пи-и. Вот как.

Пагчи развеселились. Я еще некоторое время хранила на лице непроницаемое выражение, но не выдержала и рассмеялась вместе с ними над моим испугом и жутким хищником под странным названием для этого мира — мышь.

— А кого мышь боится? — спросила старшая девочка.

— Кошку, — ответила я. — И лису, если живет в поле. И хищных птиц.

И пока Учгей занималась моей головой, я рассказывала девочкам о кошках, лисах, потом о собаках и о лошадях. Они слушали меня, открыв рты, будто сказку, и мне вдруг захотелось показать им тех, о ком я говорила. Потому, когда мне было объявлено о том, что всё готово, я, пообещав нарисовать животных, поспешила привести себя в порядок и одеться, чтобы поскорей приступить к выполнению обещания. Даже не сразу потрогала волосы, чтобы понять, что заплела мне Учгей.

Опомнилась, когда склонилась над тазом, чтобы умыть лицо. Вперед свесились нитки с бусинами, и я посмотрела на свое отражение в воде. Затем распрямилась, осторожно потрогала руками и улыбнулась. Прическа была проста и затейлива одновременно. Несколько мелких косичек на затылке сплетались в одну, лежавшую на оставшихся нетронутых волосах. Косички были перевиты нитями с бусинами, такие же нити спускались по вискам и сзади по волосам. Мне понравилось.

— Учгей, что означает это плетение? — спросила я, вернувшись в дом.

— Достаток, счастье, любовь мужа, забота, — перечисляла она, дотрагиваясь до мелких косиц, — всё это должно быть с женщиной, — закончила она, взяв в ладонь толстую косу. — Но ты не идешь замуж, с тобой пока твоя свобода, потому я оставила часть волос свободными.

— Спасибо, — улыбнулась я ей. — Мне нравится.

— Да не оскудеет ваш стол, да не обойдет Тарпык ваши земли любовью, — улыбнулась в ответ Учгей. — И дитя крепкого, как объятья мужа, и ночей жарких, как огонь в очаге.

— Ох, — смутилась я окончательно и покраснела… от удовольствия. — Он еще не просил меня… так… намеками…

— Коль снег утоптал, разыскивая, стало быть, позовет, — уверенно ответила пагчи, и я опять потупилась:

— Ох…

А чуть позже я в окружении малышни и, конечно же, взрослых рисовала на чистом от травы куске земли животных, о которых рассказывала. Моей рукой водила память, и из-под обломанной палки выходили, наверное, лучшие в моей жизни рисунки. Первой, разумеется, самый жуткий зверь моего мира — мышь. Дочки Учгей не преминули рассказать о моей утреннем испуге, и теперь веселились все собравшиеся пагчи. Впрочем, стоит признать, смеялись без злобы и издевательства. Но в какой-то момент я начала улыбаться уже натянуто, уж слишком много было шуток.

Однако стоило перейти к следующим зверям и рассказу о них, как мышь была забыта, как и мой испуг, и дальше осталось только любопытство. На этот экскурс в животный мир моего родного мира ушла почти вся первая половина дня. Пагчи с интересом слушали меня, задавали вопросы, порой ставившие в тупик:

— Если лань станет бить волка копытом в голову, что будет? Лань устанет, или волк сдохнет?

— Э-э… — протянула я. — Думаю, волк сдохнет быстрее.

— А вот если саул будет бить в лоб мгиза, то устанет саул, — важно пояснил дед-пагчи.

— А если саул будет бить рырха? — заинтересовалась я.

— Саул умный, он от рырха убежит, — ответит дед.

— Вот и лань убежит от волка, — улыбнулась я, на том дискуссию о копытах и лбах закончили.

На лошадях я задержалась особо. И рисовала более тщательно, и рассказывала с неожиданным упоением, в какой-то момент поймав себя на мысли, что лошадей я люблю более остальных животных.

— Ашетай, а у тебя была лошадь? — спросили меня, когда я замолчала и залюбовалась нарисованным скакуном.

— Была, — ответила я и вдруг нахмурилась, потерла лоб и менее уверенно произнесла: — Был… конь… жеребец… Ам… Аметист, — почти шепотом закончила я.

— Что говоришь?

— Аметист? — спросила я себя и пробормотала совсем уж непонятное: — Аферист он, ваша милость, как есть — аферист. Боги, — гулко сглотнула я и сжала пальцами виски.

— Что такое, Ашетай? — ко мне подступил Алем, сегодня оставшийся в поселении.

— А? — я подняла на него рассеянный взгляд и выдавила улыбку: — Голова разболелась.

— Сейчас пройдет, — донесся из-за спины чей-то голос.

Прикрыв глаза, я некоторое время постояла в воцарившейся тишине. Значит, у меня был конь, которого звали Аметист, но, похоже, было у него еще одно прозвище — Аферист. И перед внутренним взором встал гнедой жеребец. Однако сколько бы я ни терзала себя попытками вспомнить больше про коня, про его проделки, раз уж его называли аферистом, и про того, кому была сказана эта фраза: Аферист он, ваша милость, как есть — аферист», — дальше этого отрывка не продвинулась. Только боль в висках усилилась настолько, что на глаза выступили слезы. Стало быть, время еще не пришло. И я перестала себя терзать.

— Держи, Ашетай, сейчас пройдет.

Обернувшись, я увидела женщину в зрелых летах, она протягивала мне стакан с настоем. Выдавив улыбку, я приняла снадобье и выпила почти залпом, после прислушалась к послевкусию — оно было мне хорошо знакомо. Мама заваривала ту же траву от головной боли.

— Трава тыбен, — уже с искренней улыбкой сказала я, легко вспомнив название. Боль быстро отступала.

— Тэбин, — кивнула женщина. — Откуда знаешь? Ее не каждый знает, женщины другой отвар делают.

— Я же дочь шаманки, — ответила я. — Мама учила.

В это мгновение я представила, как Ашит одобрительно кивает, слыша мои мысли, и на душе стало тепло и спокойно.

— Шаманам много трав известно, и настои такие делают, о каких я не знаю. Тебя мать и этому учила? — в глазах женщины зажегся алчный огонек.

В этой жадности не было корысти, только жажда знаний, которых у знахарки не имелось. Такая жадность была мне приятна, потому что напоминала меня саму, и потому я не испытала неприязни. Впрочем, и порадовать женщину мне было особо нечем.

— Многому мама не успела научить, но кое-что знаю, — ответила я. — О травах. Какая от чего поможет.

— Расскажешь? — она подалась ко мне.

На миг задумавшись, я пришла к выводу, что травы к тайным знаниям не относятся, да и не посвящала меня шаманка в то, что меня не касалось. Однако меня заинтересовало кое-что.

— У вас нет шамана? — спросила я с любопытством.

— Шаманы из тагайни и живут на священных землях, а к ним только через таган пройти можно. Тагайни нас не пустят, — ответила знахарка. — Сами справляемся. Знания от одного поколения к другому переходят.

— Но у вас живут тагайни, которые могут позвать шамана, — заметила я.

— До шамана далеко, — ответили мне с ноткой заносчивости, и я поняла, что они просто не верят, что кто-то из служителей Белого Духа им откликнется.

Я снова вспомнила мою названную мать и не согласилась с пагчи. Ашит никогда не говорила о других детях Белого Духа с предубеждением, как жители таганов. Рассказывая о мире, она уделила каждому народу равное время, никого не выделив и не принизив. Оно и понятно, она исповедовала заповеди Отца, а в них нет ни слова о том, что в племенах живут люди другого сорта. Да, их история несколько отличалась от тагайни, но не настолько, чтобы назвать их низшим классом. Я бы даже сказала, что об этих своих детях Он позаботился особо.

К примеру, назначил каждому племени своего покровителя — младших духов и своих племянников, потому как матерью их, как всего сущего, была Илсым. Так вот Дурпак был заботливым и добрым духом, он оберегал растения, заботился о них и защищал. За костер, оставленный в лесу, мог покарать неурожаем и голыми пастбищами, если, конечно, разгорелся пожар, и лес был уничтожен. Потому люди боялись гнева Дурпака и взывали к его милости, обязательно с началом лета выставляя на пороге домов миску с сырой землей и миску с водой, чтобы он мог позаботиться о своих подопечных. И у него были зеленые, как трава, глаза, и волосы черные, как напитанная соками земля.

Оттого было странно видеть предубеждение жителей таганов, потому что Дурпаку они свои дары оставляли исправно, и о милости просили тоже. Берегли леса, перегоняли стада с пастбища на пастбище, оставляя часть луга нетронутой, чтобы потом отправить на нее стадо, пока первая половина обрастает. И вдруг такая нелюбовь к пагчи. Хотя…

В Зеленых землях их могли не любить из-за смерти Вазама, все-таки таган Танияра граничил с другим племенем. Ну и еще эта святая вера, что они — любимые дети Белого Духа, к тому же развитие пагчи отставало от тагайни, потому их считали дикарями. В общем-то, такое положение было поправимо, и я тому доказательство. Считая меня пагчи, люди все-таки начали разговаривать со мной, звали в гости, улыбались. Многие стали дружелюбней, а значит, не всё потеряно. Да и Танияр относится к пагчи, как к равным, а он уже авторитет.

А вот с Налыком было всё не так просто. Здесь были замешаны территориальные претензии, которые решались вооруженными конфликтами, а их следствием являлась месть обеих сторон. И если в Зеленых землях только гоняли кийрамов от своих границ, то Налык нападал, однако ни разу не довел свою войну до конца, хотя воинов у него должно быть больше, чем в племени. Наверное, и более обученные, чем пагчи. Почему? Да скорей всего, как раз из страха перед Дурпаком. Тот же закон, что и с пастбищем — не вытоптать полностью. Должно быть, именно это отравляло его лютой ненавистью к дружелюбному племени. Есть силы уничтожить противника, но чревато, вот и остается только плеваться ядом, да делать мелкие вылазки и иногда сходиться в открытом поединке.

Может, потому и позвал Вазама? Если бы каана не убили, не удивлюсь, что Налык мог бы стать только вспомогательной силой, хоть и придумал этот поход, а то и вовсе просто устроил бы демонстрацию силы, пока Зеленые земли навлекали на себя гнев Дурпака, уничтожая его подопечных. Так бы и ненавистное племя извел, и сам чистым остался. Уж не потому ли Танияр во втором походе сказал, что его ягиры пойдут за ягирами Налыка, и тот первым должен будет вступить в бой? Понял коварство «союзника» и не позволил втянуть свой таган в неприятности. Налык ведь так и не пошел тогда воевать, передумал. Да, скорей всего, так.

Тогда становится понятна и ненависть к полукровкам — предательству, облаченному в плоть. Дети от союза пагчи и тагайни уже вроде и не являются подопечными Дурпака, а потому за них он особо мстить не станет. Вот Налык и отыгрывается на тех, в ком объединена кровь двух народов. Да, прав был Берик, соваться к такому без поддержки и защиты не стоит. Он и слушать не станет, опьяненный возможностью забрать жизнь еще одной полукровки. Плевать ему будет на цвет моих волос, и на то, что у Дурпака глаза зеленые. Назовет пагчи и убьет. Слишком глубоко в нем сидит жажда мести за жену и ненависть, переданная прошлыми поколениями и страхом перед духом лесов.

— Ашетай, — вырвал меня из задумчивости голос знахарки, — расскажешь про травы?

— Расскажу, — кивнула я. — Что знаю. И покажу. А к шаманам обращаться не бойтесь. Тому, кому нужна помощь, дорога к шаману короткой становится. И шаману к вам тоже дойти быстро. Они не посмотрят, кто какого рода племени. Все мы дети нашего Отца, всех Он слышит. И шаман тоже слышит. Попробуйте хоть раз и увидите сами.

Про путь шамана я узнала от матери еще зимой, когда Танияр спал, выпив очередное сонное снадобье. Я тогда сказала:

— Хорошо, что его ранили поблизости, иначе бы не донесли живым.

— У тебя ноги устанут раньше, чем ты до той близости дойдешь, — усмехнулась тогда Ашит.

— Но как же тогда? — удивилась я. — Или рохи так быстро бегают?

— Рохи по любому снегу пройдут, в метели не замерзнут и не потеряются, всегда домой приведу, но дойти до меня быстро не смогут. То Тропа шамана, дочка. Что для меня все дороги коротки, что ко мне. Если дело важное, конечно. А если терпится, то будут идти столько, сколько всем отмерено. Отец видит, у кого нужда настоящая.

Так что я знала, о чем говорила, а дальше уже пагчи сами будут решать, верить или нет. Слово было сказано и услышано. Подумав последнюю мысль, я усмехнулась, неожиданно узнав манеру разговора Ашит. Что-то от нее я все-таки переняла…

— Идем, Ашетай, — потянула меня знахарка.

— Ашетай, еще нарисуй! — воскликнули дети.

— И то верно, — кивнули взрослые, — слушать интересно, расскажи и нарисуй.

— Теми травами я вас лечить буду, — потрясла пальцем знахарка, и Сердат принял решение:

— Верно, Айюн, идите.

Взяв меня за руку, знахарка направилась к своему дому. А пока я шла за ней, мне думалось, что нет ничего удивительного в том, что в племенах так мало людей, если сравнивать с таганами. У них идет постоянная борьба за выживание. Зверье, болезни, неудачные роды, вражда с таганами. Шамана, который мог бы помочь в тяжелых случаях, они не зовут. Собственных знаний мало. Может, и было больше, да со временем растеряли мудрость предков. Так что я теперь была уверена в том, что должна поделиться тем небольшим количеством знаний, которыми обладала.

В доме Айюн пахло сушеными травами, и этот запах вызвал улыбку и невольную грусть, напомнив мне дом названной матери. И я решила, что надо чаще ее навещать, и в гости звать тоже. А еще отдам ей Малыша, чтобы могла проехать верхом. Забираться на него невысоко, вдобавок йенах не скачет, а бегает, что тоже будет ей удобно. Да и Урушу будет друг, с которым можно порезвиться и поласкаться, потому что Ашит вряд ли станет наглаживать маленького бегуна. А что йенах, что турым ласку любят.

— Вот, — указала Айюн на пучки трав, — гляди. Узнаешь их?

Мне устроили маленький экзамен. Признаться, сомневалась, что выдержу его, однако уроки шаманки не прошли даром, и травы я узнала, какие по запаху, какие по внешнему виду. И рецепты настоев тоже вспомнила. Знахарка довольно покивала. Разговор вышел занимательным. Если быть откровенной, не ожидала, что меня займет эта тема. Возможно, дело было в том, что Айюн искренно любила свое дело, потому что говорила она с явным вдохновением и вопросы задавала толковые, на которые у меня не всегда были ответы. Все-таки знахарство и вообще медицина меня не влекли, хоть я и готова была признать, что эти знание вовсе не лишние. Как помочь облегчить страдания, а то и вовсе избавить человека от боли — эти знания были крайне полезны.

А потом пришла дочь знахарки — еще совсем молоденькая девушка с задорным блеском в глазах цвета нежной весенней зелени. Она взяла корзинку и сообщила, что отправляется с подругами в лес.

— Корень летника не забудь, — велела ей мать вдогонку.

Девушка, обернувшись, кивнула и поспешила к подругам.

— Может и нам пройтись по лесу? — глядя ей вслед, предложила я.

Айюн пожала плечами:

— Чего бы и не пройтись. Гелчек обязательно заиграется и забудет что-нибудь, знаю я ее. Сами насобираем, что Тарпык пожалует, — сказала она.

— Только далеко не пойдем, — предупредила я. — Скоро Танияр приедет.

Знахарка улыбнулась и пообещала:

— Рядышком походим. Не пропустишь своего Таньера.

Лес встретил нас приветливом шорохом. Переговаривались деревья, шептала под ногами трава, пока еще доносились отзвуки человеческих голосов, мелодия жизни наполняла воздух, и от этого на душе было светло и радостно. А еще грело предвкушение долгожданной встречи. Хотелось раскинуть руки и закружиться, вторя заливистому девичьему смеху, доносившемуся из-за деревьев. Но ему вторил смех юноши, и Айюн ворчала себе под нос о пустых молодых головах и о том, что она теперь слышит, с какой «подружкой» ушла ее Гелчек. Я только прятала улыбку и грезила о том, что вскоре тоже смогу смеяться рядом с дорогим мне мужчиной. А еще буду смотреть на него столько, сколько хватит моих сил и его терпения, чтобы вдосталь насладиться чертами лица, по которому я безумно соскучилась.

— Ашетай, ты зачем заманила меня в лес? — наконец, возмутилась знахарка. — Ты же только на небо и смотришь, а там трава не растет. Но если знаешь, как заварить снадобье из облаков, то расскажи мне, я тоже знать буду.

— На облаках можно только летать, а варить их — кощунство, — пошутила я и, наконец, посмотрела себе под ноги.

Потратив некоторое время, я заметила местный папоротник. Присев на корточки, я раздвинула широкие листья и пригляделась к тому, что до этого было скрыто от взора. А затем указала знахарке на мелкие цветы, больше похожие на ягоды брусники, только рассыпанные во мху.

— Айюн, гляди, — она присела рядом. Некоторое время рассматривала цветы, а после перевела на меня вопросительный взгляд.

— Осторожно срежь весь пласт, — сказала я, вспоминая уроки Ашит. — Дома промоешь, чтобы не осталось земли, и зальешь горячей водой. Закрой крышкой и поставь в темное место на пять дней. А когда минует пятый день, перельешь настой в новую посуду и поставишь в холодное место.

— Для чего это? — спросила женщина, достав из своей корзины нож.

— Если на промытую рану наложишь смоченную в настое тряпицу и перевяжешь, то рана затянется быстрей в два раза, и боли будет меньше, — пояснила я. — Менять надо раз в день. Это цветы…

— Тынчкен, — прервала меня Айюн. — Название знаю, а про настой не слышала, — и прижала ладонь к груди: — Пусть духи не оставят тебя своей милостью. Поищу побольше, раны у нас бывают часто.

Улыбнувшись, я отошла от знахарки. Если бы не Танияр, я бы, может, сейчас не вспомнила о цветах таанчхана, или «капель крови», как называла их Ашит. Именно этот настой моя мать использовала, перевязывая раны алдара, и я была свидетелем, как быстро они затянулись. Впрочем, шаманка использовала не только это средство, но таанчхан сыграл не малую роль в обезболивании ран и выздоровлении моего воина. Так что, признаться, я даже испытала за себя некоторую гордость. Впрочем, тут же над собой посмеялась и отправилась искать дальше что-то не менее полезное.

Следующее, что мне пришло на ум — это растение с забавным названием дурпактын. Почему название было забавным, да потому что переводилось, как усы Дурпака. Это были длинные, тонкие и прочные, как жилы стебли, тянувшиеся по земле. Они обвивали другие растения, поднимались по деревьям, по кустам и имели на конце одно белое соцветие. Для медицинских целей использовались и стебель, и соцветие.

Из цветов можно было сделать отвар, мазь, порошок — и всё это было обезболивающим средством при разных видах боли. А вот стебли, похожие на нити, использовались для зашивания ран. По мере того, как они отдавали свои целебные качества, начинали сохнуть, а после совсем рассыпались. Хранить их в свежем виде была целая наука, и эти знания нужно было еще освежить, как и саму процедуру стягивания краев раны, но я все-таки решила поискать «усы Дурпака», хотя бы ради соцветий.

Наконец, заметив стебель, я последовала за ним, чтобы увидеть, распустились ли цветы, потому что от бутонов прока не было. И пока Айюн где-то у меня за спиной ползала от папоротника к папоротнику, под которыми прятались «капли крови», я продолжала свои исследования.

— А вот и цветочки, — довольно констатировала я и уже протянула руку, чтобы сорвать, когда услышала отзвуки мужских голосов. — Танияр, — охнула я и поспешила навстречу моему воину.

Я старалась сдержать волнение, и поначалу мне это удавалось. Но голоса становились всё отчетливей, а затем я услышала мяуканье саула, и сердце сорвалось с привязи. Кровь ускорила свой бег, бросилась в голову, и я уже почти ничего не слышала за набатом в ушах. Дыхание мое участилось, и пришлось замереть, чтобы взять себя в руки, иначе я рисковала начать заикаться. А выглядеть глупо перед долгожданным и дорогим мне мужчиной вовсе не хотелось. Однако устоять не вышло, и вскоре я уже не шла, я бежала навстречу.

— Танияр! — закричала я и все-таки задохнулась.

Остановившись, я схватилась за грудь и вдохнула полной грудью. Кровь всё еще бушевала, и за буханьем в ушах я перестала слышать окружающие звуки. А потом… потом ко мне выскочил…

— Ветер, — охнула я, глядя на саула без всадника.

Он вылетел из-за деревьев, ноздри его затрепетали, и скакун подбежал ко мне. После опустился на колени, и я обняла его голову.

— Ветер… Ветер… — всё еще задыхаясь говорила я, ощупывая его. — Ты… Это и вправду ты. Живой! — вскрик вышел истеричным, и я уткнулась в макушку саула лбом и всхлипнула не в силах справиться с эмоциями.

Мой Ветер жив! Саул мяукал, то ли жалуясь на мое отсутствие, то ли радуясь встрече. Я упала на колени перед ним, обхватила ладонями морду и, откинув голову, рассмеялась.

— Ш-ш, — зашипел Ветер и клацнул зубами. А после снова замяукал, и я опять обняла его за шею.

Значит, все-таки жаловался. И я вновь рассмеялась, радуясь этому саульему негодованию. Ветер уткнулся головой мне в грудь и затих, кажется, высказав всё, что накипело в его верной и чистой душе.

— Мой дорогой мальчик, — прошептала я, продолжая его гладить.

Мой взор устремился в ту сторону, откуда прибежал Ветер, и я увидела их. Танияр и ягиры остановились неподалеку от нас с саулом, дав время на встречу. Я понимала, что они не хотят вмешиваться, потому что саул переживал, как и в день нашего знакомства. Ветер должен был ощутить прежнюю уверенность. И потому алдар не спешил ко мне, он остался в седле, но его пристальный взгляд и улыбка сказали больше, чем тысяча объятий. И я глядела на него. Глядела и не могла отвести взора. Я не видела тех, кто приехал с ним, никого не видела, только моего воина.

А потом я поднялась на ноги, но Ветер остался стоять на коленях, он приглашал меня сесть на него. Я не стала мучить моего скакуна промедлением и забралась в седло, и саул распрямился. Только после этого алдар направил своего Тэйле в мою сторону, а за ним зашагали саулы ягиров. Скользнув по ним взглядом, я увидела Юглуса, на чьих губах играла легкая улыбка. Они все, кто приехал за мной, смотрели приветливо, а кто-то улыбался, как и мой телохранитель. А затем…

— Берик, — прошептала я, неверяще глядя на того, кого, хоть и надеялась, но не чаяла увидеть.

Еще немного бледный, но живой он восседал на своем Элы, умудрившемся и сейчас что-то жевать с неизменной меланхолией, ясно читавшейся на морде. Ягир приложил ладонь к груди и склонил голову с едва приметной улыбкой.

— Ох, мама, ты успела, — вновь прошептала я и не сдержалась. Закрыла лицо ладонями и расплакалась.

— Что же ты плачешь, Ашити? — мягко, но с ноткой добродушной иронии спросил Танияр.

Мотнув головой, так прося дать мне время справиться с эмоциями, я откинула голову и шумно выдохнула. Моего лица коснулся ветер, высушил слезы своим дыханием, и я, наконец, улыбнулась ясному небу и белоснежным облакам, солнцу и тому, кто сейчас, должно быть, смотрел на нас.

— Отец, — произнесла я, — благодарю.

Затем, наконец, посмотрела на Танияра. Он протянул руку, я вложила в его ладонь свою, ощутила ласковое пожатие и потупилась, пряча от всех свое счастье. А спустя минуту саулы зашагали в сторону поселения пагчи. Нужно было поблагодарить их за помощь и гостеприимство, а еще нас ждал важный разговор, который я не желала откладывать.

Глава 21

Наша кавалькада подъезжала к Арангулы, так называлась «столица» тагана Белый камень, которым правил Налык. У пагчи мы остались на ночь, но более задерживаться не стали. Выслушав меня, Танияр собрал ягиров. Они некоторое время разговаривали, итогом чего стала наша сегодняшняя поездка в чужой таган.

— Если он увидит меня, то не станет слушать, — заметила я.

— Я не собираюсь прятать тебя каждый раз, когда мне придется разговаривать с твердолобыми мгизами, — ответил алдар. — Ему придется слушать, если он хочет дружить с нами и дальше. И придется ответить на мои вопросы. Среди родни Селек нет никого с искалеченными пальцами.

— Она могла связаться с кем-то не из Иртэгена.

— Не могла, — Танияр отрицательно покачал головой. — Только после нашего отъезда. Отец закрыл Селек в доме, убрал служанок, которые помогали ей издеваться над моей матерью. Ей прислуживала Сурхэм, а заодно и присматривала.

— Но оставался Архам, — возразила я. — Он мог стать для матери посланцем…

— Брат не покидал Иртэгена, пока мы готовились к походу. И никто из ее родни тоже.

— Но те, кто им прислуживает, — снова не согласилась я. — Если и не они сами, то могли связаться с человеком, который исполнил поручение. Может быть, после его убрали, чтобы не проболтался…

— Нет, Ашити, ее родня ничего не знает, — уверенно парировал алдар. — Иначе бы она вела себя с ними иначе. Знай они о том, что по ее желанию убили каана, то держали бы ее за горло. Селек слишком любит властвовать сама, чтобы позволить кому-то возвыситься над собой. И это угроза ее положению и жизни. И угроза для Архама. Сын убийцы каана не может стать его наследником. Меня назвали недостойным занять место отца, потому что допустил его смерть и не отомстил после. Но я не Налык и не собираюсь мстить за то, что убили в ответ на нападение. Война и есть война. Одни убивают, другие умирают.

Я улыбнулась, слушая его. Пагчи придерживались того же мнения. И пока я любовалась моим воином, он продолжал:

— Связаться с убийцей должна была сама Селек, и она это сделала, потому что только ей нужна была смерть мужа, который стал ей врагом. Зажить свободно она могла лишь при сыне. Я бы всё оставил, как было при отце, но не Архам. И потому убийца должен был служить на подворье каана, или же…

— Или?

— Или же было послание, которое Селек могла отправить через Эчиль. К ее отцу. На подворье искалеченных не было. Остается Эчиль, только она могла помочь свекрови, сама не подозревая этого.

— И все-таки родня Селек выигрывает от возвышения Архама, и они могли бы помочь, — усомнилась я.

Танияр вновь отрицательно покачал головой.

— Ты не видела, как Селек с ними разговаривает. Не враждует, потому что они поддержка брата, но всё равно смотрит свысока. Селек не забывает показать, кто главный. Но они бы не позволили ей этого, если бы было чем повязать. Я ее не выношу, но не откажу этой женщине в уме и осторожности. Нет, Селек ни за что бы не позволила кому-то узнать ее тайну.

— Но старейшины! — воскликнула я. — Они выбрали Архама еще до твоего возвращения, мне говорила мама…

— Мы задержались из-за Налыка, — прервал меня Танияр. — Он настаивал на том, чтобы продолжить нападение, ягиры отказывались. Мы потратили несколько дней. Тело отца отправили в таган в день его гибели, а мне пришлось остаться с частью ягиров, пока Налык воздавал почести павшему каану, потом спорили. Наконец, я сказал, что мой отец заслужил того, чтобы его сын стоял рядом с погребальным костром. После этого мы уехали. А когда добрались, тело каана успели придать огню, а старейшины решили, что Архам заслуживает челык больше чем я.

— Потому ты уверен, что Налык был заинтересован в вашей с отцом смерти, — подвела я итог. — Селек могла через Эчиль передать последние ее отцу, а он вел вас под стены поселения пагчи, где пал твой отец и должен был погибнуть ты сам.

— А еще убийца знал, когда мы пойдем к поселению, — ответил алдар. — Он пришел за день и ушел сразу после. Был без оружия, чтобы воспользоваться стрелами пагчи и уверить всех в том, что это именно они убили каана. А потом ушел, не попросив оружия или еды в дорогу. Значит, он был рядом с домом.

— Или его ждали со всем необходимым, — все-таки не могла я не заметить.

— Я должен поговорить с Налыком, — повторил мой воин.

— Если он виновен, ты уже не покинешь его земли, — ответила я, ощутив прилив тревоги.

Он улыбнулся и привлек меня к себе:

— Мое сердце радуется, когда я чувствую твою заботу, Ашити, но, поверь, я не так беззащитен и глуп. Просто верь мне, и я стану сильней любого из мужчин этого мира.

— Я верю тебе, Танияр, — ответила я. — Всей душой верю.

— И значит, опасаться нечего.

И вот мы въезжали Арангулы. С нами было всего пять ягиров из десяти. Слишком мало, чтобы выглядеть угрозой, и мои опасения были бы сильны, если бы Танияр не отправил на границу Зеленых земель одного из ягиров. Он должен был выждать оговоренное время, и если бы алдар не появился, или один из оставшихся воинов не привез предупреждения о задержке, то посланник Танияр отправлялся в Иртэген с вестью о смерти алдара. И тогда всё воинство родного тагана, а вместе с ними и пагчи должны были прийти к Налыку и спросить с него ответ за содеянное.

— Налык не посмеет нанести удар, зная, что придут мои ягиры, — заверил меня мой воин. — Поверь, я хорошо его знаю.

Я обещала верить, и верила. Что до последних четырех ягиров, оставшихся не у дел, то они, как и полагалось, остались за воротами Арангулы с оружием алдара и своих товарищей, в ином случае Налык имел полное право напасть. Впрочем, совсем безоружными Танияр и пять его воинов не остались, и это тоже грело мне душу. Не хотелось думать, что они могут оказаться в руках врага без единой возможности показать зубы.

В ворота Арангулы нас пропустили, не препятствуя. Алдар союзного тагана был другом, да и соблюденные условности не способствовали возникновению конфликта. Мы направили саулов к подворью каана. И пока ехали, я с интересом озиралась по сторонам, желая сравнить устройство поселения с Иртэгеном. Особой разницы я не заметила. Те же деревянные дома в один этаж. Те же кривые улочки, должно быть, и курзым был столь же беспорядочным, как и в Зеленых землях. Всё было схожим, кроме орнаментов, украшавших одежду. Иная вязь, иные цвета.

А еще ворота на подворье каана были распахнуты, и мы въехали в них никем не задержанные. Это несколько удивило. Подворье Архама всегда было закрыто, и войти внутрь можно было, лишь получив разрешение каана или его матери. Впрочем, на охране стояли ягиры Танияра, и прикажи он, стражи бы пропустили любого, на кого указал алдар. Наверное, эта лишь видимая защита и вынуждала держать проход закрытым. Все-таки деревянные створы более материальны, чем верность собственного войска.

— Танияр!

Навстречу нам вышел немолодой мужчина. Ростом он был ниже нашего алдара, коренастый, и мне сразу вспомнилась Эчиль. Она тоже была широкой в кости. Уловила я и внешнее сходство. Разве что дочь была все-таки женщиной, и потому черты ее лица казались мягче. Виски Налыка были выбриты, а волосы заплетены в косу, свисавшую ниже лопаток. Но это я увидела несколько позже, а сейчас смотрела, как каан распахнул руки, идя навстречу Танияру.

Мы спешились, и теперь стояли позади алдара, ожидая, что он скажет.

— Милости Отца, Налык, — сдержано ответил Танияр.

Каан сжал плечи моего воина, чуть тряхнул его, и алдар обозначил приветственный поклон. Именно обозначил, но головы не склонил.

— Что привело тебя в мой дом, друг? — всё еще улыбаясь, спросил Налык.

— Я хочу поговорить с тобой, — ответил Танияр и позвал меня: — Ашити.

— Кто это? — с любопытством спросил каан. — Эта женщина не ягир.

— Ашити — моя женщина, — сказал алдар. — Она будет рядом со мной. И разговаривать мы тоже будем вместе.

Коротко выдохнув, я встала рядом с Танияром. Налык остановил на мне взгляд, и лицо его, вдруг утратив всякое дружелюбие, исказилось гримасой негодования.

— Что такое, Налык? — спокойно полюбопытствовал алдар. — Ты увидел глаза мой Ашити?

— Ты привел в мой дом пагчи, — едва ли не прошипел каан. — Как ты посмел, сын Вазама, тащить за собой грязное отродье?! — зло воскликнул Налык.

Тревога, владевшая мной, усилилась, и в этот момент я ощутила теплую ладонь Танияра на своей талии.

— Осторожно, Налык, — как-то неожиданно мягко произнес алдар. — Ты сейчас оскорбляешь женщину, которая войдет в мой дом хозяйкой.

— Пагчи?! — рявкнул каан.

Его ягиры, находившиеся на подворье, подступили к нам, и воины Танияра развернулись к ним лицом, готовые защищать. А вот алдар остался спокойным.

— Пагчи слишком сильно тебя не любят, каан, — произнес мой воин. — Если бы кто-то из них решил зайти на твое подворье, то лишь для того, чтобы спалить его вместе с тобой и твоими людьми. Ты видишь в руках Ашити огонь?

— Ты привел грязное отродье! — гаркнул Налык.

— Когда тебе понадобится помощь шамана, не обращайся к Ашит, — ответил ему алдар. — Зови Сирче. Он не так силен, как вещая, но зато ты не оскорбил его дочери. — А затем отчеканил: — Ашити не пагчи. Она пришла из священных земель. Была воспитана Ашит и признана Белым Духом. Но если тебе этого мало, чтобы говорить о том, зачем я пришел, то могу спросить иначе. Наши ленгены остры, как прежде, и они готовы искупаться в крови наших врагов.

— Ты угрожаешь мне? — сузил глаза Налык.

Я услышала, как звякнула сталь наполовину вытащенных из ножен клинков чужих ягиров, и ладонь Танияра с моей талии исчезла. Движение алдара было стремительным, резким и отточенным, как его нож, который Танияр достал на ходу из-за голенища сапога. Всего один удар сердца, и острие прижалось к горлу Налыка. Испуганно распахнув глаза, я смотрела на моего воина. Он ответил мне острым взглядом из-за плеча каана.

— Я хочу знать, кто послал убийцу за жизнью моего отца, — негромко произнес Танияр в ухо Налыка.

— Что ты несешь? — прохрипел каан. — Вазама убили пагчи. Спроси у нее…

— Я спрашиваю у тебя, Налык, — ответил алдар. — К пагчи приходил человек из тагана. Он попросил лук и стрелы, а потом поднялся на стену и убил моего отца. Ты сговорился с зятем, каан? Расчищал ему дорогу? Кого ты подослал?! — рявкнул Танияр.

На подворье повисла тишина, и только тяжелое дыхание взбешенного каана нарушало его.

— Отродье заморочила тебе голову, — прохрипел Налык. — Мы все знаем, что убили его пагчи, а ты не отомстил…

— Теперь я готов мстить.

— Другу?

— Друг не оскорбляет друга и не жаждет его крови.

— Ты привел пагчи! — рявкнул каан. — Я не прощу тебе этого, Танияр. Даже если придут твои ягиры, я всё равно не прощу.

И я не выдержала.

— Хватит! — вскрикнула я. — Я — Ашити, дочь шаманки Ашит. Я не пагчи, и никто из моих родителей не принадлежал этому племени. Я появилась зимой на священных землях. Меня нашла шаманка, спасла и выходила. Потом назвала дочерью и отвела в пещеру Белого Духа. Я не принадлежу ни таганам, ни племенам, не илгизитам, ни какому-либо еще народу, потому что была рождена в другом мире. Я не помню, кем была раньше, какое имя мне дали при рождении, и как попала сюда, тоже не знаю. Но родилась заново в снегах этого мира в прошедшую зиму. Отец научил меня понимать ваш язык и разговаривать. Он принял меня, и я приняла его. Я — признанная дочь Белого Духа.

— Что ты несешь, пагчи? — сцедил сквозь зубы Налык. — Слушать тебя, всё равно что пить отраву.

— Отрава — это твоя ненависть, каан, — ответила я. — И ты выжигаешь себя ею.

— Посмотри на нее, Налык, — потребовал Танияр и приподнял подбородок Налыка плоской частью клинка. — В ней нет ни капли ненавистной тебе крови. Я увидел Ашити зимой в доме вещей. Меня принесли туда после стычки с кийрамами. Мой дух уже блуждал во мраке, и вывела меня оттуда Ашити. Я потом много наблюдал за ней. Она была словно дитя. Когда просыпался, не всегда спешил открыть глаза и слушал, как Ашит рассказывает ей о нашем мире. Шаманка обучала названную дочь. А потом я искал, откуда она пришла к вещей. Можешь мне поверить, нигде о ней не слышали. И пагчи тоже. Ашити появилась из ниоткуда, но наш мир стал ей родным домом. И хватит говорить о ней. — Сам себя оборвал алдар. — Теперь я желаю получить ответы на свои вопросы.

— Вазам мне был другом, — резко ответил Налык. — Я и тебя считал другом, но теперь вижу…

— Я могу точно сказать, кто тебе не друг, каан, — вновь заговорила я. — И это не Танияр, и даже не пагчи. Ненависть к племени застилает твой взор, и ты не видишь того, что твой дом в опасности. Помоги нам, и мы поможем тебе разглядеть настоящего недруга. Нам есть, что сказать друг другу.

— Отзови ягиров, — велел Танияр. — Я уберу нож и не достану его, если опять не вынудишь. Я пришел разговаривать, а не драться.

Налык некоторое время молчал. Он продолжал сверлить меня взглядом, я держалась спокойной и уверенно, хоть и была испугана происходящим. А еще раздражена глупостью, слепотой и упрямством каана.

— Отойдите, — наконец, сказал Налык.

Ягиры отступили, Танияр убрал нож от горла каана и демонстративно протянул мне руку.

— Она в мой дом не войдет, — упрямо произнес каан.

— Тогда будем разговаривать здесь, — пожал плечом алдар. — И раз мы уже начали, то я еще раз спрошу — кого ты подослал к пагчи, чтобы убить моего отца?

Всё еще взбешенный Налык сжал кулаки и гаркнул:

— Ты сдурел, Танияр?! Как смеешь ты являться ко мне с… — он бросил на меня взгляд и произнес явно не то, что собирался сказать: — С этим обвинением? Вазам был мне другом и братом, мы поженили наших детей. И если бы он был жив, то от пагчи не осталось и следа. Он был храбрым воином, не то, что его сын. Он шел со мной, ты же…

— Если бы враг пришел, чтобы захватить твою землю и убить тех, кто живет на ней, я первым бы протянул тебе руку помощи, Налык, — ответил мой воин. — Но ты хочешь нашими руками убрать племя, которое не посягает на твои земли. И только ваша застарелая ненависть не дает вам жить в мире. Их мало, и земли, на которых они живут, это лишь треть твоего тагана. Ты режешь их, они режут тебя. Это ваша склока, моим ягирам в ней делать нечего. И отец думал также. Он говорил тебе об этом, но ты всё равно призвал моего каана исполнить клятву. Он пришел с тобой под стены поселения пагчи, и что же? Ты здесь, а его нет. Мой отец стал единственной жертвой этой войны, твоей войны, Налык! — голос Танияр наполнялся силой по мере того, как он говорил, и с последней фразой прогремел раскатом грома над подворьем каана.

— Его убили пагчи! — гаркнул в ответ Налык.

— Его убила стрела пагчи, — отчеканил алдар. — Но не пагчи выпустили ее, это сделал беловолосый мужчина, как они говорят — тагайни. Чужак попал к ним за день до того, как мы пришли, и ушел со стены, как только пал мой каан. И знаешь, что сказал тот тагайни? — мужчины на короткий момент сцепились взглядами. Налык промолчал, и Танияр продолжил: — Сделал, что смог. И знаешь, почему он так сказал? Потому что ягиры закрыли меня собой. Ни я, ни отец не должны были вернуться домой. И кто же получал выгоду от нашей смерти?

Алдар замолчал, и его взгляд уже не отрывался от каана. Тот открыл рот, чтобы ответить, но вдруг его закрыл и нахмурился. Впрочем, вскоре вновь преисполнился негодованием и воскликнул:

— Ты обвиняешь меня?! Какой мне прок в вашей смерти? Не я стал бы кааном Зеленых земель…

— Но твой зять, — оборвал его Танияр. — И его алдар не стал бы думать, как мой отец и я. Он повел бы ягиров к пагчи и озлобил Духов убийством всего племени. Ты ведь потому зовешь нас, что сам не желаешь пасть от гнева Создателей.

Налык побагровел. Он с минуту жадно хватал ртом воздух, и мне подумалось, что каана хватит удар, но Налык снова совладал с собой. Его взгляд скользнул с Танияра на меня, и он протянул в мою сторону руку:

— Это всё она, — произнес Налык. — Она задурила тебе голову со своими погаными пагчи, и ты веришь. Пока ее не было, ты не был безумен, а теперь ты веришь наговору и обвиняешь меня в том, что я хотел смерти Вазаму.

Алдар снова накрыл мою талию ладонью и притянул к себе.

— Ашити была у пагчи, это верно, — ответил Танияр. — Но попала она к ним не по своей воле. Ее похитили илгизиты…

— Кто?! — округлил глаза Налык. — Откуда…

— Их великий махир почувствовал мое появление в вашем мире, — заговорила я. — Илгизиты решили, что я могу дать им новые знания. Они искали меня зимой, и только с началом лета получили известие, что я появилась в Зеленых землях. Они выждали удобный момент и забрали меня.

— Берик, — позвал Танияр. — Говори.

Воин, до того следивший за чужими ягирами, развернулся и произнес:

— Я был с Ашити, когда они напали на нас. Мы ездили к вещей, Ашити хотела навестить мать и поговорить с нею. Провели у шаманки ночь и утром возвращались в таган, но только проехали границу, как нас обстреляли из луков. Саулов ранили, меня почти убили, а Ашити похитили. Если бы не вещая, меня нашли уже мертвым.

— Меня довезли до земель пагчи, — снова заговорила я. — Начался дождь, и илгизиты спрятались от него в гроте одинокого холма. Когда дождь начал стихать, я услышала мужские голоса и бросилась им вслед, прося помощи. Это были охотники пагчи. Они убили илгизитов и забрали меня к себе.

— И они сказали, что не убивали Вазама, — усмехнулся Налык.

— Нет, — ответила я, сдержав ответную усмешку. — Они просто приняли меня, дали сухую одежду и позволили остаться, сколько мне нужно. Это у меня были к ним вопросы, потому что слишком многое казалось мне подозрительным в смерти Вазама.

— Да что может быть подозрительным…

— Выслушай ее, — потребовал Танияр. — Ашити не связана нашими устоями, у нее иной взгляд, потому смогла увидеть больше того, что видели мы.

Каан скрестил руки на груди и отвел взгляд в сторону, демонстрируя свое отношение к тому, что я скажу. Все-таки усмехнувшись, я покачала головой и продолжила:

— Селек отравила мать Танияра, — каан бросил на меня взгляд. Он об этом должен был знать, и почему я начала с этого, еще не понимал. — После того, как свершился суд Белого Духа, и Вазам вернул ее домой, Селек стала тенью. Рядом с ней остался только ее сын, и это было не по нраву женщине, желавшей властвовать. Именно она подсказала Архаму жениться на Эчиль и отправила к отцу с этой просьбой. — Вот теперь Налык повернулся ко мне и уже не отводил взгляда: — Вазам нашел идею породниться с тобой хорошей. И он привез сына сюда. Дальше была свадьба, и муж с женой уехали в Зеленые земли. А вскоре был объявлен поход на пагчи. Архам остался управлять таганом, а каан со старшим каанчи отправились к тебе. Далее события развиваются стремительно. Вазам был убит, и старейшины, среди которых есть родственник Селек, обходят законного наследника — Танияра. Они обвиняют его в смерти отца и отдают челык Архаму. Уже был назначен и алдар — тоже родственник Селек, но вмешались ягиры, и с этого момента власть в тагане разделилась, чего бы не произошло, если бы подосланный убийца сделал свое дело и поразил обе цели, а не одну. И это стало причиной для вопросов, которые я задала пагчи. Так я и узнала, что был странный тагайни…

— Странный? — переспросил каан.

— Да, — кивнула я. — Он появился неподалеку от поселения пагчи за день до того, как подошло объединенное войско. Чужак был один, без верхового животного и без оружия, и как сказал нашедшим его охотникам, единственный нож оставил в теле зверя, когда отбивался от него. Он попросил помочь ему. Был дружелюбен и приветлив, сказал, что не может идти. Пришлого донесли на руках, но как только обработали и перевязали рану, он ходил самостоятельно, и его приветливость вдруг куда-то исчезла сама собой. Сидел в стороне, ни с кем не разговаривал и на вопросы отвечал односложно…

— Что?

— Говорил «да» или «нет», больше ничего. Чужака перестали замечать, но оставили, и он дождался следующего дня. И когда подошли ягиры, сказал, что хочет отплатить добром за добро. Попросил лук и стрелы, потом поднялся на стену, но не с той стороны. Пагчи были удивлены тем, что, увидев твои стяги, он ушел на ту сторону, где подходил Вазам. А когда войско Зеленых земель остановилось на расстоянии полета стрелы, он начал стрелять. Единственный. Пять стрел и все в каана. Две достигли цели. Потом ягиры закрыли собой и павшего каана и его наследника, и вот тогда чужак отложил лук и ушел со стены со словами — сделал, что смог. А как только вы ушли, он тоже покинул поселение. Оружия не просил, сопровождения тоже, как и припасов в дорогу.

— Теперь ты понимаешь, почему я задаю вопрос, который тебя оскорбляет? — спросил Танияр. — Идти ему было недалеко, и потому не потребовалось ничего из того, о чем сказала Ашити. У нас есть примета, по которой можно определить убийцу. — Теперь алдар впился взглядом в Налыка и произнес: — Искалеченный палец на правой руке, без ногтя.

Я тоже смотрела на каана, ожидая его реакции. И она последовала — недоумение. Искреннее недоумение. Налык перевел растерянный взгляд с Танияра на меня, затем обратно на алдара.

— Я знаю всех своих стрелков, — наконец, ответил каан, — но никого с такой приметой. И если ты мне не веришь, то я могу поклясться. Принесите мой ленген, — приказал он, и я посмотрела на Танияра, он остался спокоен.

Один из ягиров Налыка направился в дом, а вернулся уже с ленгеном. Он с поклоном протянул оружие каану, и тот вытянул клинок, оставив ножны в руках воина. У меня перехватило горло, до того ярко представилось, что сейчас Налык нанесет удар в грудь моему воину и скажет что-то вроде: «Ну, вот теперь сделал всё». Я прижалась к алдару, но он только погладил меня пальцами той руки, которой обнимал, однако с места не сдвинулся.

— Отец мне свидетель, что не имел я черного умысла против моего друга и брата Вазама и сына его Танияра. Нет на моей чести пятна, не подсылал я охотника за их жизнями. И пусть моя кровь почернеет, если я солгал, — произнес Налык, а после провел ленгеном по ладони.

Затем поднял руку, и все взгляды сошлись на окровавленной ладони. Танияр улыбнулся и протянул руку, каан сжал ее, а я испытала недоумение.

— Кровь не почернела, — шепнул мне Берик, так и стоявший рядом. — Налык говорит правду.

— А почернела бы? — с сомнением спросила я.

— Да, — ответил за ягира сам Танияр.

Оставив этот вопрос на потом, я решила довольствоваться увиденным. А пока алдар приносил извинения за подозрения, я думала. Меня и до того терзали смутные подозрения, а теперь, когда Танияр сам отмел возможность участия кого-то из родни Селек или посланца из тагана, а Налык доказал свою непричастность красной кровью, подозрения вернулись, оставалось лишь найти им обоснование.

— Но убийца и вправду был, — услышала я слова Танияра. — И Ашити права, всё произошло на благо Архама, даже не его, а на благо его матери. Теперь она обрела свободу и власть. Но этот убийца, он будто тень…

— Тень, — машинально повторила я, после вскинула глаза на алдара и потрясенно вопросила: — Илгизит?

И каан, и алдар посмотрели на меня. В глазах Танияра читалось внимание, у Налыка — недоумение.

— Тень, Танияр! — воскликнула я. — Пагчи столько раз повторили, что на его одежде не было ни орнамента, ни знаков тагана. И на одежде илгизитов, которые везли меня, тоже не было никаких знаков, по которым можно было бы опознать, откуда они. Те же обычные тагайни, только цвета более темные и полное отсутствие вышивки и знаков. Я еще тогда подумала, что они похожи на тени среди остальных детей Белого Духа. И этот такой же. А значит, я права, и его ждали где-то неподалеку от поселения пагчи, когда сделает работу и будет готов убраться. Вряд ли он просто припрятал оружие и верховое животное. Оружие ладно, но не животное, его бы сожрали хищники. Должен был быть еще кто-то, кого пагчи не заметили. Так что если у вас нет наемников для совершения тайных поручений, то остаются только илгизиты.

— Какие наемники? — нахмурился Налык, тем самым дав мне ответ.

— Люди, которых нанимают за деньги для совершения дел, в которых наниматель не хочет быть замешан, — пояснила я. — И раз вы о таких не слышали, значит, илгизиты.

Мужчины молчали. Алдар обдумывал мои слова, а выражение лица каана стало скептическим, и я добавила:

— Илгизиты узнали о том, где я нахожусь, только с началом лета. Как раз тогда, когда я появилась на Зеленых землях. Пока обо мне никто не знал, кроме Танияра, они не могли найти мой след, но стоило выбраться из дома матери, как к ним полетела весть, и за мной приехали.

— Чушь! — воскликнул Налык.

— Но как она могла связаться с илгизитами? — не обратив на него внимания, изумился Танияр. — Где и когда они могли встретиться… — И вдруг криво усмехнулся: — Каменный лес. Это проклятое место, где нет спасения, но Селек выбралась. Только там она могла обзавестись новыми друзьями. А ведь мы никогда туда далеко не заходим, а само место будто создано для отродья. — Он покачал головой с недоброй усмешкой: — Выходит, у нас появились еще одни соседи, а мы и не знали… Ашити, — алдар взял меня руку: — Мы возвращаемся домой.

— Подожди! — воскликнула я.

— Остановись, Танияр! — почти одновременно со мной воскликнул каан. — Я ничего не понимаю! Ты хочешь сказать, что Селек сошлась с илгизитами, и они служат ей?

— Илгизиты служат Селек? — переспросил алдар и издевательски хохотнул. — Это Селек служит илгизитам, Налык.

И я охнула, озаренная очередным открытием. Ну, конечно же! Сколь бы ни была эта женщина хитра и коварна, но откуда в ней возьмется столько изощренности? Это илгизитам приходится уже не один век идти извилистыми путями, а в таганах люди немногим превзошли племена. Они еще достаточно прямолинейны и искренны в своих чувствах, чтобы изобретать многоходовые интриги.

— О, Отец, — выдохнула я. — Невероятно…

— Что, Ашити? — спросил Танияр, оборвав разговор с кааном, который вел, пока я думала. — Ты вновь увидела то, что я не заметил?

— Ну, конечно же, — произнесла я вслух. — Конечно! Столько коварства, и я бы сказала изысканности в намерениях Селек, но это не ее уровень. Люди, которые видят в пришельце из другого мира пользу и знания, это они способны разыграть столь сложную партию… Боги, Танияр! Вот это масштаб! Вот это задумка! Селек — марионетка в руках умного кукловода, а задирает нос… Ха-ха, — не выдержав, хохотнула я и, порывисто развернувшись к алдару, схватила его за плечо: — В ночь перед моим похищением мы разговаривали с мамой, к нам потом присоединился Берик… Ты помнишь, Берик?

— Помню, Ашити, — отозвался ягир.

— Мы тогда кое-что поняли о намерениях этой женщины, — продолжала я. — Она желает захватить и присоединить к Зеленым землям еще два тагана: Налыка и Елгана. Но, выходит, не для себя или Архама, а для отступников. От каменного леса и до границ двух последних таганов появится еще одно государство, в котором будут прославлять Черного. И это у самых границ священных земель! Этого нельзя допустить, нельзя!

Танияр обнял меня за плечи и мягко улыбнулся:

— Успокойся, Ашити, — сказал он. — Я уже понимаю, о чем ты говоришь, но надо пояснить Налыку. Я сам ему расскажу.

Кивнув, я застыла рядом, всё еще ни в силах прийти в себя от того, что открылось в эту минуту. А потом мне снова стало смешно. Сколько спеси, сколько важности, сколько высокомерия, а всего лишь шавка илгизитов! Я даже допускала, что Селек сама не осознавала, что готовит почву для вторжения, а лишь следовала подсказкам, видя в этом личную выгоду. Любопытно, она хоть понимала, кто ей помогает? Если да, то она предала Отца и тех, кто верен ему. Недаром она так боится Ашит…

— Ох, Отец, — прошептала я. — Теперь я понимаю твой замысел. Мы остановим их, не допустим осквернения твоей земли и душ твоих детей.

— Да, — услышала я и подняла взор на Танияра. — Ты помогла мне увидеть гниль в самом сердце Иртэгена, и теперь я уничтожу ее. Моя душа, — улыбнулся он и склонился к моим губам, совсем не обратив внимания на свидетелей его нежности.

Впрочем, поцелуй был кратким, но рука алдара еще крепче прижала меня к его телу. А напротив нас замер Налык. Он был мрачен и задумчив. Поглядывая на него, я понимала, что сейчас в нем борются сомнения. С одной стороны — знать, что враг сидит в горах, и тебя с ним разделяют другие таганы, а другое — он близко, и ты стал его целью. К тому же в дело оказался замешан муж его дочери, а еще женщина с глазами давнего неприятеля, которую почему-то слушает Танияр, у кого зять каана забрал челык. Как Налык относился к Селек, я не знала, но она была матерью Архама, и сын оставался ей верен.

— Ты можешь нам не верить, Налык, — сказал мой воин. — Можешь считать мою Ашити пагчи и врагом, хоть уже и увидел, что она не похожа на пагчи, и услышал слова, произнесенные на языке, какого нет даже в горах илгизитов. Но ты волен думать так, как тебе удобно. Только сбереги последнего сына, каан. Если меня ждет поражение, однажды твой челык окажется на голове Архама, а земли под властью отродья. Но если все-таки поймешь, что мы честны с тобой, в чем я могу принести тебе ответную клятву, то буду рад раскрыть тебе объятья и принять помощь. Если мы проиграем, твой таган будет следующим. Хочешь защитить его, прими мой призыв и приходи драться вместе.

— Ты ко мне не спешишь, — отведя взор, ответил Налык.

— Я тебя понял, каан. Оставайся и продолжай ненавидеть маленькое племя, а нас ждет настоящий враг. Но если передумаешь, я буду рад видеть тебя и твоих ягиров рядом с нами, — ответил Танияр и повторил: — Мы едем домой.

Нам не мешали. Мы сели на саулов, и направили их к воротам, но прежде, чем выехать, я обернулась и посмотрела на каана. Он уже входил в дверь своего дома, и только ягиры, негромко переговаривались, глядя нам вслед. Один тоже бросил взгляд вслед Налыку, поджал губы и покачал головой. Похоже, воины были мудрей своего повелителя, но они оставались его воинами, а потому сделают, как он скажет. Ну, хотя бы выслушал…

И Арангулы мы тоже покинули беспрепятственно. Никто из нас не произнес ни слова за всё это время. Я поглядывала на лицо Танияра, но так и не смогла угадать, о чем он думает, маска спокойного равнодушия была ему привычна, и снимать ее алдар не спешил. Он лишь улыбнулся мне, почувствовав взгляд, и вновь стал невозмутимым.

Уже за воротами воины вернули себе оружие, и наш отряд отправился туда, где ждал десятый ягир. И когда мы отдалились от Арангулы, из-за деревьев вышли пагчи. Танияр не просил у них поддержки, но воины племени всё равно пришли и ждали нашего появления, готовые прийти на помощь, если это потребуется. Танияр поднял руку, приветствуя их, но вдруг развернул саула и направился к пагчи. Нам ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Если позову вас на помощь, придете? — спросил алдар.

— Позови, и мы придем, — ответили ему воины, по своей привычке не став ничего уточнять. Им хватало слова — друг, чтобы протянуть руку.

— Позову, — кивнул Танияр. — Когда придет время, я брошу клич. Нас ждет большая битва.

Пагчи потрясли клинками, так ответив алдару, и мы вернулись на дорогу, уводившую к Зеленым землям. И как только мы въехали в лес, скрывшись от чужих глаз, Танияр рявкнул:

— Трус! Всегда трус! — и теперь мне окончательно стала понятна уверенность моего воина в его смелых и даже наглых действиях на подворье Налыка. Алдар и вправду знал этого каана и был уверен в том, что тот не пойдет дальше угроз, если увидит опасность. — Он будет сидеть и ждать, что с нами станет.

— Если нас перебьют, только тогда он сговорится с тем же Елганом и назовет себя избавителем, — мрачно ответил Юглус.

— Если раньше ни примет поганую веру илгизитов, — усмехнулся Берик.

— Ему понравилась мысль об объединении двух таганов, — произнес Танияр. — Я видел его взгляд, когда рассказал о желании Селек прибрать к рукам его таган и таган Елгана. Думаю, Налык отправит ему послание с предложением породниться. И если нас раздавят илгизиты, эти двое поделят Зеленые земли, а потом все земли достанутся их внуку. Если, конечно, останется, кому делить.

— И что ты намереваешься делать? — спросила я.

— Искать новых друзей, — ответил алдар. — Мы помиримся с кийрамами. У нас общий враг, и в союзе мы станем сильней, чем кусая друг друга за зад. А еще у нас есть пагчи.

— Но их мало, — возразила я.

— Пагчи дружат с унграми. Это племя живет на другом берегу Большой реки, с которой граничит земля пагчи. Если унгры тоже откликнутся на зов, то войско двух племен будет уже больше. С Елганом связываться не хочу. Он бы мог отозваться, но каан потребует жениться на его дочери, а я этого делать не собираюсь. Двух врагов сразу мы не выдержим. Пусть роднятся с Налыком, потом поговорим. Сейчас у нас есть мы сами и племена, а это уже немало. Но прежде, — он усмехнулся: — Поговорим с Селек. Я хочу знать больше о ее тайных друзьях.

Мы возобновили путь в воцарившемся молчании, но меня продолжала терзать одна мысль, и я опять заговорила:

— Одного не пойму, — Танияр посмотрел на меня. — Ты сказал, что они никак не могла связаться с кем-то, чтобы договориться об убийстве твоего отца. Как же она тогда держала связь с илгизитами? Если бы хоть одна живая душа знала эту тайну, то он держал бы Селек за горло.

Алдар коротко вздохнул, устремил взгляд вперед, а после ответил:

— Илгизит живет в доме каана. И живет он там еще с тех пор, как отец был жив.

— Иргус, — произнес один из ягиров. — Он единственный, кто не родился в Зеленых землях.

— Верно, — откликнулся Юглус. — На подворье его взяли после смерти каана.

— А до этого помогал кузнецу, — добавил Берик. — И пришел после того, как Селек вернулась из каменного леса.

— Что кузнец делает в доме каана? — изумилась я.

— Смотрит за утварью, — ответил Танияр. — Что сломалось, чинит.

— И потому может уходить за необходимыми материалами, — поняла я.

— Даже уезжает из Иртэгена, — усмехнулся ягир, заговоривший первым. — Говорит, что прослышал про толкового мастера. А еще, что дочка у этого мастера хороша. И правда привозит разное, но не лучше, чем мастера в Иртэгене делают.

— Со своими встречается, — недобро усмехнулся алдар. — Значит, должен рассказать, что Ашити вернулась. Нужно будет за ним посмотреть.

— Сделаем, Танияр, — отозвались ягиры.

— И за всеми чужаками тоже надо приглядеть, — сказала я. — Те, кто меня похитил, сначала жили в Иртэгене.

— Верно, — кивнул Танияр. — Пришло время очистить таган от гнили.

И мы пустили саулов в галоп, время платить по счетам неумолимо приближалось.

Глава 22

Кажется, никогда еще я не спала так сладко, и никогда мое пробуждение не было столь приятным, как в это утро после очередной ночевки в лесу. И пусть под моей спиной не было мягкой перины, и голова покоилась не на подушке, да и укрыта я была всего лишь плащом, но я чувствовала себя восхитительно! И, открыв глаза, я тут же их снова закрыла, чтобы еще хоть на короткое мгновение продлить ощущение упоительной неги, владевшее мной.

Я лежала с закрытыми глазами и слушала негромкие мужские голоса, мяуканье саулов, доносившееся до меня время от времени, звон пичуги, восхвалявшей новый день. Вдыхала неповторимый аромат леса, смешавшийся с дымом от еще горевшего костра, на котором готовился завтрак, чей запах я тоже ощущала. Но главное, я чувствовала спиной тепло крепкого тела и ладонь на своем животе, и именно это заставляло меня жмуриться сытой кошкой.

О нет! Ничего такого не было, если вам взбрела столь нескромная мысль в голову. Мы всего лишь пролежали всю ночь рядом, и Танияр грел меня своим теплом, защищая от ночной прохлады. А сейчас, когда я проснулась, он всё еще был рядом, и не было утра более волнующего и чудесного, чем это, когда я проснулась в объятьях любимого мужчины.

— Ашити, — тихо позвал меня Танияр. — Ашити…

Зажмурившись, что есть сил, я уткнулась в согнутый локоть, подложенной под голову руки, пряча предательскую улыбку.

— Ашити, — в голосе алдара появилась легкая укоризна, но отчего-то мне подумалось, что он улыбается.

А потом кожи возле уха коснулась прядь волос. Стало щекотно, и я повернула голову, а затем открыла глаза и задохнулась от его близости. Танияр склонился надо мной и смотрел, кажется, не мигая. Взгляд его был пронзительным, завораживающим, влекущим… Он блуждал по моему лицу, ненадолго задержался на приоткрывшихся губах, а после вернулся к глазам, и время привычно замерло…

— Доброго утра, Ашити, — шепнул алдар на моем родном языке.

— Доброе утро, Танияр, — также шепотом ответила я и закрыла глаза, не в силах более выносить щемящую нежность, охватившую душу.

И он, преодолев последнее расстояние, накрыл мои губы своими губами. Окончательно развернувшись на спину, я сжала голову Танияра ладонями и ответила ему, совсем забыв, что мы не одни. Что где-то совсем рядом ягиры, и они видят нас. В это мгновение я забыла о приличиях и правилах, которые помнило мое сознание. Мне попросту было всё равно. Все эти правила, выдуманные людьми, теряли смысл, когда пело сердце…

— Грязный урх! — вдруг вскрикнул алдар и, стремительно развернувшись, схватился за собственное седалище.

Над нами склонилась морда Ветра. Если бы у его были брови, то сейчас непременно оказались бы сурово нахмурены. Дружный мужской хохот сотряс место стоянки. Танияр сунул ревнивцу кулак под нос, тот клацнул зубами и зашипел. Отойдя от изумления, я накрыла лицо ладонями, рассмеявшись вместе со всеми, впрочем, ненадолго, потому что следом взвизгнул Ветер.

Тэйле, возмущенный столь непочтительным обращением с его человеком, поспешил вмешаться и цапнул моего саула за поджарый зад. А еще спустя минуту, взвизгнул и Тэйле, потому что мстить за приятеля пришел Гереш — саул Юглуса. В конце концов, этот зад он кусал первым. Тут встрепенулись остальные саулы, только меланхолик Элы смотрел на разгорающийся скандал с обычным философским спокойствием и… совершенно верно, снова жевал.

Во что бы всё это могло разрастись — неизвестно, но Танияр уже стоял на ногах. Он ухватил Тэйле, велел ягирам успокоить своих скакунов, а Ветру снова сунул кулак под нос:

— Повешу на шею бубенцы, — заверил суровый алдар ревнивого саула.

— Зачем? — полюбопытствовала я, поднимаясь на ноги.

— Полезет на самку, будет звенеть, — ответил Танияр. — Поглядим, что сначала откусит ему перепуганная саульша, голову или… — не закончил он и ухмыльнулся.

Обняв своего саула, я заверила его:

— Я тебя в обиду не дам, мой дорогой. Вот еще. Да за тобой еще все самки бегать будут, потому что ты самый привлекательный. А если алдар будет нас запугивать, мы ему сами что-нибудь откусим. Еще чего выдумал.

И снова полянку сотряс громкий смех, а я осознала, что в созвучии с угрозой Танияра мой ответ прозвучал не менее похабно. Ощутив, как загорелись щеки, я вздернула подбородок и ушла к ручью, который видела еще с вечера. Фыркнув и тряхнув головой, за мной удалился и не менее гордый Ветер. И даже покусанный зад не мог уронить его достоинства. Наверное, если бы умел, он бы еще и язык своему «сопернику» показал.

Когда мы вернулись обратно, на стоянке уже царил порядок и спокойствие. Ягиры умели веселиться, а умели и быстро успокаиваться. Впрочем, я успела заметить ехидную улыбку Юглуса и быстрый взгляд на алдара. Тот иронии не увидел, потому что как раз развернулся в мою сторону.

— Поешь, Ашити, — сказал Танияр. — До Иртэгена мы уже не остановимся.

Кивнув, я отвела Ветра к остальным саулам, потрепала его и вернулась к уже затушенному костру. Алдар присел рядом и подал мне большой лист папоротника. Впрочем, папоротником назвала его я, но растение более походило на лопух, разве что края его были увечены крупными зубцами. А еще этот лист был гладким и жестким, потому удачно заменил тарелку. На моей «тарелке» лежала густая каша, сваренная на бульоне из птичьего мяса, но без единого кусочка самой птицы, подстреленной еще по дороге до этой стоянки. На тушку я смотреть не смогла, а когда ее ощипывали и свежевали, и вовсе ушла из-за спазма, скрутившего внутренности.

— Что с тобой? — спросил Танияр, заметив мое состояние.

А у меня перед глазами вдруг появилась тушка убитого зайца, которой тряс перед моим носом повар. Я точно знала, что это был повар, а еще вспомнила страх и отвращение к виду смерти и истерику. И следом пришло осознание — я не выношу охоту.

— Не могу видеть убитых животных, — сказала я. — И есть их после того, как видела тело, а не отдельные куски мяса.

Танияр с минуту смотрел на меня, а после, погладив по волосам, сказал:

— Я тебя понял, Ашити, ты не будешь есть эту птицу, обещаю. И охотиться при тебе тоже не станем.

— Спасибо, — слабо улыбнулась я.

Свое слово алдар сдержал, потому, отварив птицу, ее тушку достали и мясо уже добавляли в готовую кашу, а мне остался просто ее слабый привкус, но это я перенесла уже спокойней.

— Ашити нежная, как аймаль, — улыбнулся один из ягиров, и я вспомнила первоцвет за домом матери, который успел оплести половину стен к тому моменту, когда мы приезжали к ней с Бериком.

— И такая же цепкая, — невозмутимо добавил Берик. — Дай ей опору, и скоро она взберется по ней.

— Она сильная, — улыбнулся Танияр, и разговор обо мне был закончен.

Сегодня про меня не говорили, ревность Ветра не вспоминали. Ягиры заканчивали завтрак, а я поглядывала на Танияра. Он успел поесть и теперь рассеянно водил по траве короткой веткой, оставшейся от собранного хвороста.

— О чем ты думаешь? — спросила я алдара.

— О том, что зря мы всё рассказали Налыку, — сказал Танияр, повернув ко мне голову, и я ответила вопросительным взглядом: — Вроде бы и верно. Теперь он тоже знает об опасности, и у него есть время, чтобы подумать и принять решение. Но… — он на миг поджал губы и отбросил ветку: — Вчера голова моя была горячей, сейчас она остыла, и я думаю, что не стоит сейчас показывать свои знания Селек. Мы могли бы следить за ней и за Иргусом, и так узнать, кто еще в Иртэгене нам враг. Теперь Налык знает столько же, сколько и мы. Он может предупредить зятя, если его ненависть к пагчи пересилит разум. Или же обвинит Селек в смерти своих сыновей. А может и остаться в стороне, дав нам самим разбираться с нашими бедами. Но если я обвиню Селек сейчас, то илгизиты будут предупреждены, а я могу не успеть собрать войско.

Я задумалась. Смысл в словах алдара был. И правду можно было бы раскинуть шпионскую сеть, выявить неблагонадежных жителей, скрытых илгизитов и провести разведку каменного леса, к этому времени успев сговориться с потенциальными союзниками для сокрушительного удара…

— Не упоминай илгизитов, — ответила я, пожав плечом. — Это не обязательно, но оставлять ее нельзя, иначе Селек попытается избавиться от тебя, и мы не можем быть уверены, что в этот раз она не преуспеет. Нет, надо ее опередить, а потому не стоит откладывать обвинение. А после, хоть казни, хоть заточи в подземелье, но эта женщина не должна покинуть Иртэген или иметь возможность общения даже с сыном. Что до илгизитов… Она будет опровергать… отказываться от твоего обвинения в любом случае, назовешь ты их или нет. Чтобы убрать Селек, достаточно и убийства мужа, а чтобы она могла выйти сухой из воды, Архам должен быть отстранен от власти. Вопрос лишь в том — поверят ли нам? У каана тоже есть сторонники, к тому же его выбрали старейшины.

— Ягиры мои, и последнее слово будет за мной, — ответил Танияр.

Улыбнувшись ему, я кивнула:

— Вооруженный переворот хорош, но это узурпация, а мы возвращаем власть законному наследнику, и у людей не должно быть и тени сомнения, что вершится правое дело. Узурпация — присвоение власти, — пояснила, видя непонимание в глазах алдара. — Да, они знают, что ты настоящий наследник, но решение старейшин законно по вашему праву. Суд не должен вызывать и толики недоверия. К тому же, твои действия могут назвать местью за мое исчезновение, к примеру, что даст возможность врагам воспользоваться предлогом и помочь вернуть челык свергнутому каану.

— Что ты предлагаешь? — спросил один из ягиров.

— Да, — отозвался Юглус, и я только сейчас заметила, что они все собрались рядом и внимательно слушают наш разговор.

— Нужен свидетель, — ответил за меня Танияр. — Самый надежный, чьи слова не опровергнуть. Пагчи слушать не станут. А если и станут, то поверят только те, кто не любит Селек.

— Но свидетелей нет, кроме пагчи, — возразил Берик, а алдар усмехнулся:

— Есть. Мой отец. Мы видели стрелы пагчи, и были уверены, что они выпущены ими. Никому не приходило в голову, что это дело рук подосланного убийцы. Потому я не просил вещую тревожить его дух, а теперь попрошу. Мертвые не лгут, они знают, как умерли. Да, пусть обвиняет тот, кого убили, а живые будут карать. — Он снова посмотрел на меня и тепло улыбнулся: — Нам и вправду есть чему учиться у тебя, моя душа.

— Просто ваш мир еще чист и наивен. Он не знает многих ухищрений, какие есть в моем мире, — чуть смущенно улыбнулась я. — Признаться, меня это только радует. Искренность — это дар. В моем мире им обладают немногие, это я знаю точно, хоть и мало что помню. И все-таки при развитии это неизбежно, к сожалению, — закончила я и потупилась.

В очередной раз я подумала, а имею ли право лезть в это общество с простыми ценностями и устоями? Да, у меня была модель знакомого мне устройства, и в ней было немало полезного, но ведь был и вред. Разделение знати и простого сословия, что приведет к возвышению первых и принижению вторых. Должности породят соперничество, а это снова интриги, корысть, мздоимство… Грязь. Эту грязь я могу принести в мир, где к каану обращаются почти, как к равному, и почтение ему оказывают за заботу, а не по праву рождения.

Однако… Однако есть и немало недочетов, которые влияют на их жизнь. Например, ягирам дано много власти, а это уже минус. Прав тот каан, кто называет себя алдаром, так он становится хозяином своего же войска. Вопрос в другом, что ягиры могут отказать и выбрать своего алдара. В случае с Танияром — это право пошло во благо, но ведь может быть и наоборот. И значит, нужна реформа…

— Теперь задумалась ты, — улыбнулся алдар. — О чем?

— О будущем, — честно ответила я. — Я могу дать вашему миру немало, но неуверенна, что должна это делать.

— Придет время, и мы решим, что нам подходит из того, чему ты можешь нас научить, — сказал Танияр. — А пока разберемся с насущным и очистим нашу землю. Без этого у нас может не быть того будущего, о котором ты говоришь. Позови мать, — он провел по моей щеке костяшкой согнутого пальца. — Без нее нам не обойтись. Собираемся.

К Иртэгену мы добрались к вечеру. Саулы бежали большую часть пути галопом, и одному ягиру пришлось отстать, потому что маленький йенах, прихваченный мною с нами, не поспевал за скакунами. Малыш ждал нас за стенами Арангулы, потому бежал до стоянки, резво перебирая ногами, и все-таки пришлось придержать саулов, чтобы он совсем не отстал, а от ночной стоянки ему был выделен провожатый. Ягир спорить не стал. Его присутствия в момент разбирательств не требовалось.

Выехав к холмам, на которых мы познакомились с Ветром, саулы замедлили бег, и до ворот Иртэгена перешли на рысь, а я в очередной раз поразилась этим животным, их выносливости и силе, потому что уже наступал вечер, а этот безумный бег начался еще утром. Они неслись целый день. И сейчас дыхание их стало тяжелым, бока раздувались, но ягиры и Танияр выглядели спокойными, а значит, своего предела скакуны еще не достигли. Поразительно!

А потом мое дыхание на миг прервалось, когда я увидела стены Иртэгена с их смотровыми башнями и ягирами на них, в чьих обнаженных в приветствии клинках сверкнуло опускавшееся к горизонту солнце. Чувство, что я, наконец, вернулась думой было невероятно сильным и волнительным. Зажмурившись, я ощутила предвкушение встречи с Сурхэм, с людьми, с которыми успела подружиться за короткий срок моей жизни в ожидании возвращения Танияра, но главное, мне до зубовного скрежета хотелось очутиться под знакомым и уютным кровом нашего дома с алдаром. Вдохнуть его запах, дотронуться до стен, пройтись по комнатам и заглянуть в свой кабинетик. А еще, наконец-то, зайти в лихур, а после переодеться в чистое платье. Однако нас ожидало более важное дело, и свои желания я умерила и набралась терпения.

В ворота саулы вошли уже шагом, а вскоре к нам подошел ягир, оставленный Танияром вместо себя, чтобы доложить о произошедшем за время отсутствия алдара. Мы спешились, и ягир пристроился рядом. Воины, сопровождавшие Танияра, забрали повод Тэйле, и саул пошел за ним в ашруз. А вот Ветер разволновался. Он уперся, шипел и клацал зубами, угрожая своим проводникам.

— Я отведу его, — сказала я Танияру.

Он поглядел на ягиров, дав им безмолвный, но понятный приказ, и я вернулась к моему бунтарю. Дальше наши дороги с алдаром ненадолго разошлись. Он пошел с Эгченом — воином, который оставался за старшего, а я повела своего саула в ашруз вместе с нашим сопровождением. Меня заметили.

— Ашити вернулась! — закричала девочка, жившая неподалеку от дома алдара.

— С возвращением, Ашити, — помахала мне рукой жена моего знакомого ювелира: — Урзалы уж всё сделал, а тебя нет и нет.

— Милости Отца, Ашити, — приветствовал меня травник Самлек.

— Нашлась! — воскликнула заклятая подруга Сурхэм, шедшая с курзыма. — Уж я Отцу за тебя молиться стала, думаю, и что это с нашей Ашити приключилось?

— Благослови тебя Белый Дух, Тамалык, — с улыбкой ответила я.

Мне было приятно. Они были искренно рады меня видеть, а я радовалась встречи с ними. Этим людям было уже безразлично, пагчи я или нет, они просто признали меня. Здесь не было столь ярой неприязни к племенам, как в Белом камне, а значит, и союз с ними примут проще и быстрей. Это было замечательно! Хотя и в тагане Налыка, должно быть, не все страдали от ненависти к своим соседям, все-таки в стойбищах жили тагайни именно с его земель. Тогда еще не всё потеряно, и союзники могут найтись там, где их и не чаешь отыскать. Было бы недурно…

Впрочем, заметила я и пристальный взгляд, которым меня провожал иртэгенец в одежде с богатой вышивкой. Его я не знала и ни разу не разговаривала. Не увидела я и сходства со старшей кааншей, потому предположила, что это не родственник Селек.

— Кто это? — спросила я, полуобернувшись. Мужчина как раз сплюнул и пошел дальше.

— Ардагын. Дочку хотел за Танияр выдать, — пояснил Юглус. — В гости всё звал, в глаза заглядывал, слова сладкие говорил. Думал, что у летнего костра у них дело сладится, а алдар тебя привез. Теперь перед кааном с его матерью спину гнет, Танияра ругает. Ничего, сегодня себе язык откусит и проглотит. — Ягиры хмыкнули, я просто вздохнула.

А когда, оставив моего упрямца в стойле, я пришла в дом алдара, меня встретил негромкий звук голосов. Я направилась туда, где шел разговор, но по дороге меня перехватила Сурхэм. Ощупав и придирчиво осмотрев, женщина прижала ладонь к моему лбу:

— Хвала Отцу, живая, — сказала прислужница. А после зашептала мне в ухо: — Ух, что было, когда вернулся. Будто голодный рырх злой был. Сначала домой примчался. Только дверь открыл, да и крикнул: «Ашити!». Я так и подпрыгнула. К тебе заглянул, потом по дому метался, искал, видать…

— Ну, хватит шипеть-то, — послышался голос шаманки.

Она в своей излюбленной манере, без просьб и церемоний, оттолкнула от меня Сурхэм и заняла ее место.

— Злишься?

— Нет, мама, — ответила я с улыбкой. — Ты же знаешь.

— Знаю, — кивнула Ашит. — Ты помыться хотела. Иди. Пока людей соберут, пока костер сложат. По темноте начнем.

Я не спешила уйти. Обняв свою названную мать, я шепнула ей:

— Спасибо, — после поцеловала в щеку, и шаманка привычно отмахнулась:

— Вот еще. На всё воля Отца, — однако потрепала меня по щеке и сурово велела: — В лихур, — живо напомнив время, когда прятала меня от своих гостей.

Лишь погрузившись в теплую воду, я поняла, насколько устала от бесконечно долгой скачки. Блаженно вздохнув, я откинулась на бортик углубления, в котором сидела, прикрыла глаза и…

— Ашити! Ашити!

Вздрогнув, я порывисто села, плеснув воду на дощатый пол перед каменной чашей с горячей водой. Поняв, что попросту заснула и пролежала в лихуре неизвестно сколько времени, я торопливо схватилась за приготовленный пучок подсушенной травы, прекрасно заменявший мочалку.

— Я сейчас! — крикнула я в ответ.

В отличие от дома шаманки, у алдара в лихур вела не кожаная занавесь, а добротная дверь, на которой даже имелся засов, установленный перед тем, как я здесь поселилась. Об этом мне как-то сообщила Сурхэм в доверительном разговоре. Чтобы я могла чувствовать себя в безопасности. Такой засов имелся и на двери в моей комнате, но им я даже и не думала пользоваться, а вот в лихуре закрывалась, хотя была уверена, что Танияр не войдет. Но на первых порах мне так было спокойней, а потом попросту привыкла. Так что заглянуть меня и растолкать заранее никто не мог, и сейчас приходилось спешить.

Впрочем, я всё равно опоздала. Когда я вышла из лихура, в доме осталась одна прислужница. Сурхэм бросила на меня неодобрительный взгляд и буркнула:

— Вещая уже ушла. Танияр ушел еще раньше, а ты там всё сидишь и сидишь. Нельзя столько тереть себя, без кожи останешься.

— Я заснула, — повинилась я, и женщина всплеснула руками, так выказав свое возмущение. — Я быстро оденусь, — заверила я и поспешила в свою комнату.

Придумывать, во что одеться, мне не пришлось. Мама уже успела развлечь себя и похозяйничала в моем сундуке, выбрав для меня то, что ей более всего понравилось сегодня. Даже украшения разложила на туалетном столике, однако столько времени прихорашиваться у меня не было, и потому я просто расчесала мокрые волосы, натянула платье и обувь, а после поспешила к Сурхэм, уже стоявшей возле дверей.

— Наконец-то, — проворчала она и первой вышла во двор.

Здесь нас ожидали ягиры. Они не остались у дверей, а вышли за ворота вместе с нами и направились за крепостную стену. В первую минуту я испытала изумление, но быстро сообразила, что место, где могут разместиться все жители Иртэгена, было за поселением, на той самой большой поляне, где справляли праздник лета. И оказалась права.

Когда мы вышли за ворота, я увидела столпотворение. Признаться, думала, что мы так и простоим за спинами иртэгенцев, но ягиры легко проложили мне и Сурхэм дорогу к центру, где уже стоял Танияр с шаманкой, а рядом с ними Архам и Селек с домочадцами. И когда воины помогли мне выйти вперед, взгляды тех, кто стоял у еще не разожженного костра, обратились в мою сторону.

Любопытно, насколько разные эмоции можно вызвать одновременно у нескольких людей: от приветливости до равнодушия, от любования до презрения. И если моя мать только чуть кивнула, увидев меня, то на лице Танияр отразилась теплая улыбка, и он протянул руку, приглашая меня приблизиться. Я не была уверена, что сейчас мое место рядом с судьей и обвиняемыми. Все-таки я была сторонним наблюдателем и следователем, в некотором роде, но ни к семье, ни даже к тагану пока никакого отношения не имела. А как дочь Ашит я не занимала никакого привилегированного положения в их обществе, однако у алдара был собственное мнение. Я не стала противиться и приблизилась к нему. Наши пальцы переплелись.

— Зачем ты поставил рядом с нами пришлую? — со злостью спросила Хасиль. — Она никто, чтобы стоять рядом с кааном и его женами. Пусть уйдет.

Алдар не обратил на слова бывшей невесты внимания. Более никто не произнес ни слова, даже Селек. Сейчас она была удивительно молчалива, даже не пыталась укусить. С моего места она была мне видна не очень хорошо, но то, как она переступила с ноги на ногу, я заметила. Старшая каанша нервничала, и повод у нее был. Он лежал на земле еще незажженным кострищем. Стоял в ритуальном одеянии с еще молчавшим хотом в руках. Убийца уже однажды проходила через это, и потому не могла не понимать, что сейчас произойдет.

Архам пока молчал, как и его брат. Он взирал в мрачноватом равнодушии на иртэгенцев и ждал. Эчиль осталась стоять, хоть и рядом с мужем и его другими женами, но все-таки чуть в стороне. Она смотрела в сторону, и казалось, будто женщине нет дела до происходящего. А вот Мейлик, стоявшая за Архамом, напротив, не сводила с мужа встревоженного взора, лишний раз показав, какие отношения царят между ними. Думаю, если бы не Селек, почти прижавшаяся к сыну, третья жена сделала бы это вместо нее.

А вот Хасиль не смотрела ни на мужа, ни на свекровь, и до своих земляков ей не было дела. Она развернулась к Танияру и сверлила его пристальным взглядом. Алдар ее требовательного взора по-прежнему не замечал.

— Танияр! — не выдержала Хасиль. — Посмотри на меня! С тобой говорит жена твоего каана!

Ничего не изменилось, алдар даже глаз не скосил. Зато поглядел на шаманку:

— Что скажешь, вещая? — спросил он.

— Нет, — коротко ответила моя мать.

Чего она ждала, я не понимала. Сумрак уже сильно сгустился, и люди на поляне всё больше превращались просто в темные силуэты. Небо было затянуто облаками, и сквозь них проглядывали всего пара звезд. Но еще более меня удивляла тишина. Если не считать Хасиль, да этого короткого диалога между Танияром и Ашит, более разговоров не было. Люди не задавали вопросов, просто стояли и ждали… Чего?

Я знала, чего ожидаю я, Танияр знал, ягиры. Для всех остальных этот поздний сбор был тайной, однако никто даже не пытался выяснить причину. Наверное, хватало шаманки, чтобы понять — дело серьезное.

— Танияр… — снова послышался возглас второй жены Архама и оборвался на высокой визгливой ноте.

Хасиль дернул на себя один из ягиров и попросту закрыл ей рот. Женщина задергалась, но воин что-то прошипел ей в ухо, и каанша, наконец, застыла, более не пытаясь вырваться. Темнота между тем окончательно сгустилась, скрыв от взора людей, окружавших меня. Даже Танияра я уже не видела, только чувствовала его ладонь, лежавшую на моей талии, и это успокаивало, потому что напряжение постепенно заполняло воздух. И было в нем что-то мистическое, жутковатое и… неземное. Даже обычная прохлада вдруг начала ощущаться замогильным холодом, и тем приятней было ощущать живое тепло рядом.

А потом заговорила Ашит. Негромкий звук ее голоса поплыл сквозь темноту, словно туман над озерной гладью. Моя мать говорила с Богами на их языке, древнем, как само мироздание. И сердце отозвалось на ее слова — бум… Нет, не сердце, это запел свою песню хот, а сердце вторило ему. Бум… бум… бум… Голос шаманки стал громче, слова отчетливей, но смысл их по-прежнему понимали только Великие Духи. Бум… бум… бум…

Кто поджег поленья, я так и не поняла. Мне показалось, что они вспыхнули сами по себе. А может, так и было, потому что никто не шевелился, лишь заклинания Ашит и ее хот продолжали нарушать тишину…

— Сын, я устала, — отчетливо донесся до меня громкий шепот Селек. — Я хочу уйти.

— Танияр, зачем ты собрал нас? — вдруг ожил Архам.

— Смотри и слушай, брат, — негромко ответил алдар и вновь замер.

— Архам! — вдруг взвизгнула старшая каанша. — Уведи меня!

— Чего-то боишься? — спросил ее Танияр.

— Я ухожу, — бросила Селек, но так и не сдвинулась с места, потому что к ней и к сыну подступили ягиры. — Предатель! — закричала каанша. — Сынок… — призыв ее вдруг оборвался, и женщина повалилась на землю без чувств.

Архам порывисто опустился перед матерью на колени, приподнял ее, и она застонала. В этот момент я ощутила прилив здорового скептицизма и с усмешкой покачала головой. Но трюк удался, и каан, подняв мать на руки, решительно сделал шаг прочь, однако дорогу ему заступили воины, и Архам рявкнул:

— Танияр!

— Смотри и слушай, — только и повторил алдар.

— Сынок… — простонала Селек.

И в этот момент огонь взвился к небу ворохом искр. Голос шаманки наполнился силой, хот зазвучал чаще и громче. Я потеряла всякий интерес к каанскому семейству и теперь смотрела только на Ашит. Она шла вокруг костра, притоптывая в своем замысловатом танце. Бум-бум-бум — нарастал грохот хота. Подняв взор к небу, я увидела, что оно вдруг стало чистым. Звезды засияли яркой россыпью, переливаясь, будто зимой в морозном воздухе. Я даже ощутила дыхание зимы, и взор мой заметался в поисках Белого Духа, но не нашел его.

Я снова посмотрела на землю, и глаза мои расширились, потому что по траве полз иней. Клянусь! Я видела его! От костра шел жар, но земля вокруг него покрылась изморозью, сияя огоньками в ледяных гранях. А потом шаманка выкрикнула:

— Пробудись! — и пламя опало.

Огонь не погас, остался гореть на нижних поленьях, но совсем исчезло его тепло. Зато ледяное дыхание зимы среди летнего дня стало почти невыносимым. Но вот еще мгновение, и дорожки инея поглотили поленья, не погасив огня, поднялись по обугленным деревяшкам, и вместо дыма над костром появилось слабое кружение снежинок. Оно поднялось, казалось, к самому небу, и опало… оставив вместо себя мужчину.

— Отец, — почти одновременно выдохнули Танияр и Архам.

А я впилась взглядом в павшего каана. Он был еще далеко не стар и так же высок, как его сыновья. И у него были такие же волосы, белее снега, и такие же синие глаза, как у моего воина. Пожалуй, глаза оставались самым ярким на лице призрака. А еще он не был полупрозрачным, как мне думалось. О нет, фигура Вазама обладала плотностью, только кожа его была почти такой же белой, как и волосы, губы серыми, взгляд пустым… Жутко.

— Говори, — велела Ашит.

— Танияр, — без всяких эмоций произнес призрак, — ты звал меня. Спрашивай.

Алдар выступил вперед. Он опустился на одно колено перед отцом, приложил ладонь к груди и склонил голову:

— Прости, что нарушил твой покой, — сказал Танияр. После посмотрел на мертвого каана: — Отец, есть ли среди нас тот, кто виновен в твоей смерти?

Признаться, я мысленно аплодировала. В отличие от меня, алдар умел задавать правильные вопросы. Не имя убийцы, иначе Вазам назвал бы того, кто спустил тетиву, а виновника, настоящего виновника. Не указал, не обвинил, не потребовал подтверждения, а всего лишь спросил — есть ли здесь тот, кто виновен в его смерти.

— Есть, — ответил призрак.

— Назови имя, отец, — попросил Танияр.

Призрак остановил взор на Архаме, томительное мгновение он глядел на младшего сына, после опустил взгляд ниже и, протянув руку, указывал:

— Селек.

И словно круги на воде от брошенного камня, по поляне понесся тихий гул голосов, донося тем, кто не расслышал, имя настоящего виновника.

— Что? — переспросил нынешний каан. — Как мама может быть виновной в твоей смерти, отец?

Теперь я аплодировала Архаму. Вопрос показал, что он не был замешан в козни матери, но помимо воли помог брату в обвинении.

— Сговор, — ответил Вазам. Ни на его лице, ни в голосе не отразилось ни единого чувства.

Он не переживал момент предательства, для мертвого это уже не имело смысла, просто констатировал. И в эту минуту я безоговорочно поверила, что призрак солгать не может. Ему попросту не зачем это делать. Ложь нужна живым.

— Тебя убили по приказу Селек? — и вновь Танияр верно поставил вопрос, не оставив места более развернутому ответу.

— Да, — сказал Вазам.

— Она сговорилась с пагчи?

— Нет.

— Тебя убил не пагчи?

— Нет.

Вот теперь я затаила дыхание, потому что следующий вопрос подразумевал тот ответ, который укажет на илгизитов, и тогда сохранить тайну о том, что нам известно много больше, не удастся даже на короткий срок.

— Убийца из нашего тагана? — спросил Танияр.

— Был в нашем тагане, — вновь ответил призрак.

— Пришлый?

— Нет.

Я недоверчиво хмыкнула, но развить свою мысль не успела, потому что Архам воскликнул:

— Как мама могла сговориться с кем-то? Ты держал ее взаперти!

— Значит, у нее был помощник? — встрял Танияр.

— Да, — ответил Вазам.

— Кто он? — спросил алдар, потому что ответ мертвого каана шел вразрез с нашими догадками: — Он здесь?

Призрак оглядел иртэгенцев, а потом снова посмотрел на старшего сына:

— Его здесь нет.

— Имя! — гаркнул Архам.

Я впилась взглядом в призрака, как, наверное, и все, кто слушал его сейчас.

— Хынчен, — произнес Вазам.

— Кто выстрелил в тебя, отец, назови его, — потребовал Архам.

— Хынчен, — повторил призрак, и я окончательно запуталась.

Если убийца из тагана, то почему ни ягиры, ни Танияр не подумали об этом человеке? Кто он вообще такой?!

— Я узнал, что хотел. Благодарю, отец, — произнес Танияр, немало удивив, потому что у меня-то как раз вопросов прибавилось, но пришлось набраться терпения. Алдар поднялся на ноги и громко спросил: — Вы всё услышали?

Нестройный хор множества голосов ответил согласием. Теперь правду знали все.

— Кому носить челык? — спросила шаманка. — Без тебя решали, теперь скажи ты свою волю.

— У меня один наследник, — произнес Вазам. — Танияр будет хорошим кааном. Его челык.

— Вы все слышали? — спросила Ашит.

— Слышали, вещая, — откликнулись ей.

— Ступай с миром, — сказала моя мать и, подняв хот, ударила в него. Призрак осыпался на землю снегом, и огонь в тот же миг вспыхнул с прежней силой, уничтожив холод жарким дыханием.

Мир вновь ожил, но люди не сдвинулись с места. Они молчали, и все взгляды сейчас были устремлены в сторону двух братьев. Я видела, как кадык Архама дернулся, он крепче прижал к себе мать, но это была его мать, перед остальными же стояла дважды убийца и лгунья. Иртэгенцы не знали обо всех грехах Селек, но им было достаточно того, что они услышали, это я видела по их суровым лицам. Никто не спешил заступиться за кааншу и за ее сына, уже потерявшего челык, который для него добыли кровью отца и обманом. И все-таки Архам продолжал защищать мать…

— Признаете ли вы меня своим кааном, как желал мой отец?! — разнесся над поляной сильный уверенный голос моего воина.

— Да, — отозвались иртэгенцы. — Ты наш каан, Танияр.

Он кивнул, принимая ответ, и заговорил:

— Я — Танияр, сын Вазама. Единственный законный каан Зеленых земель и алдар ягиров обвиняю Селек — первую жену Вазама в смерти ее мужа и моего отца! Она подослала убийцу, который обманом вошел в поселение пагчи и, поднявшись на стену, взял у них лук и стрелы, чтобы убить каана и меня, старшего каанчи. Да, — повторил он, глядя на то, как встрепенулись люди, — мы оба не должны были вернуться, и я жив только благодаря верным ягирам, чьи сердца не знают предательства. А еще обвиняю совет старейшин! Обвиняю в сговоре с убийцей на право стать следующим кааном ее сына и моего брата!

— А меня? — нервно и хрипло усмехнулся Архам: — Меня ты тоже обвиняешь?

— Обвиняю, — твердо ответил его брат. — Обвиняю в слабости духа и воли. Обвиняю в слепоте, которой ты позволил закрыть свой взор. Ты — сын, отвергнувший своего отца. Ты — брат, отвернувшийся от своего брата. Я обвиняю тебя в том, что ты стал глиной в руках своей матери. Но нельзя винить глину в неумелых руках гончара, если горшок вышел с трещинами. И потому я обвиняю во всём этом женщину, воле которой ты был послушен. Я обвиняю и выношу приговор.

— Архам, — Селек вцепилась в руку сына и затрясла его. — Сын, не позволяй! — затем подалась к нему и громко зашипела: — Он никто, сын, никто. Только ты можешь быть кааном, только тебе дано это право, потому что ты мой сын, ты сын первой жены, первой!

— Я приговариваю тебя к смерти, Селек, — произнес Танияр. Архам не сводил с него взгляда, кажется, даже не моргал. — Завтра, когда солнце отмерит половину дня, ты примешь яд. И люди станут свидетелями твоей смерти. Уведите и заприте эту женщину, — приказал он ягирам.

— Сын! — взвизгнула каанша, когда двое воинов отодрали ее руки от Архама. — Спаси меня, сын! Не позволяй им убить твою мать! — Уже бывший каан не сдвинулся с места, казалось, он превратился в изваяние, в статую изо льда с навечно прикованным к брату взглядом. — Что ты молчишь, Архам?! — закричала Селек, извиваясь в руках ягиров. — Неужели ты позволишь ему убить меня? Люди! — она обернулась к иртэгенцам: — Это всё колдовство! Я не виновата! Шаманка и Танияр хотят убить меня и забрать челык у вашего каана из-за грязной пагчи! Это всё пришлая, это всё она! Она заколдовала их, она лишила разума! Почему вы им верите?! Сын, ты ведь знаешь правду, ты знаешь…

Изумленная больше, чем оскорбленная, я наблюдала за тем, как Ашит направилась к Селек. Она не произнесла ни слова, не казалась рассерженной клеветой, лившейся с уст каанши, даже не поморщилась. Просто подошла и ударила билом Селек по лбу. Глаза каанши закатились, она обмякла в руках воинов, и они потащили ее дальше. Иртэгенцы расступались, не мешая им, и снова смыкали ряды. Расходиться никто не спешил, суд еще не был закончен.

— Справедливо ли мое решение? — спросил Танияр.

— Справедливо, каан, — ответили ему.

И Архам отмер. Он дернулся в сторону брата, но ягиры повалили его на колени, заломили руки и подняли взгляды на каана.

— Уведите его, — приказал Танияр. — Я поговорю с ним позже.

— Возьми мою жизнь, брат! — выкрикнул Архам, когда его подтолкнули в сторону поселения. — Возьми мою, но не трогай мать! Она моя мать, Танияр!

Каан остался к его крику равнодушен. Дождавшись, когда брата уведут, Танияр перевел взгляд на старейшин, стоявших в первом ряду, а затем произнес:

— Я обращаюсь к вам, жители Зеленых земель, и хочу услышать ваш ответ: нужен ли нам совет старейшин после того, что вы услышали? Нужны ли вам мудрецы, которые думают о собственном благе? Хотите ли вы, чтобы решения принимали те, кто забыл заветы нашего Отца, кто забыл о стыде и совести? Мне такой совет не нужен! А вам, люди Зеленых земель?

В этот раз ответить ему не спешили. Совет старейшин был столь же привычен, как шаман, как сам каан и законы, по которым жили эти люди. Беда была лишь в том, что сами старейшины показали, что закон может быть истолкован так, как им выгодно. Признаться, я тоже сейчас испытала сомнение — не торопится ли мой воин?

— Уберешь нас, — заговорил один из старейшин, — а потом и шаман станет тебе не нужен? А дальше и Белый Дух не указ?

— Тебе ли говорить об этом? — спросил в ответ Танияр. — Где был шаман, когда ты сговаривался со своей племянницей? Быть может, ты вспомнил заветы Белого Духа, когда подговаривал остальных сделать так, как желали вы с Селек? О чем ты думал в тот момент? О том, что твои сыновья станут советниками каана? Где здесь мудрость? Я вижу лишь корысть. А что видите вы, люди?

И снова ответом была тишина. Впрочем, и дядя каанши уже не смел открыть рта. Остальные старейшины избегали смотреть на нового каана, которого когда-то несправедливо обвинили в гибели отца, не позволили попрощаться с его телом и выбрали младшего брата, потому что пошли на поводу у своего главы и его родственницы.

— Я согласен с тобой, каан, — раздался одинокий мужской голос. — Мне не нужен совет старейшин, если я больше не могу ему доверять.

— И я… я согласна, — поддержала его невидимая мне женщина.

— Да, доверять им больше нельзя, — покивал старик. — А поставь других, так они пример возьмут и для себя будут стараться. Ты прав, каан, и мне не нужен совет старейшин.

— И я согласен…

— Мы тоже согласны…

— Но совет же должен быть, — донесся до нас неуверенный голос.

— Совет нужен!

— Не нужен.

В толпе начал разгораться спор. Я перевела на Танияра встревоженный взгляд, но он на меня сейчас не глядел. Взор каана был устремлен на волнующееся людское море, и когда даже старейшины начали поднимать головы, готовые высказаться, мой воин гаркнул:

— Тихо!

Удивительно, но гул смолк. А кто не услышал, того толкнули, и тишина воцарилась всего спустя минуту. Каан оглядел своих подданных строгим взглядом, а после, приложив ладонь к груди, склонил голову и почтительно произнес:

— Вещая, что скажешь ты?

Это был верный ход. Шаман всегда оставался непререкаемым авторитетом. Он нес слово Белого Духа и его желания, и потому люди посмотрели на Ашит, готовые ей внимать.

— Я скажу, что человеку дана одна голова, чтобы думать. И раз Отец так устроил, значит, больше голов не положено. Совет спросить можно, но думать должен один. А у кого спросить совета, голова решит сама.

— Благодарю, — каан снова поклонился. А когда окинул иртэгенцев взглядом, они уже были готовы выслушать новое повеление: — С этого дня я отменяю совет старейшин, — произнес Танияр. — Но сам выберу тех, кого захочу выслушать. И последнее слово будет за мной. Справедливо ли мое решение?

— Да! — выкрикнули те, кто был согласен с кааном.

— Да, — более сдержано ответили несогласные, но услышавшие слова шаманки.

— Да будет так, — произнес Танияр. — Расходитесь, люди Зеленых земель, мой суд окончен.

— Зато мой только начался, — неожиданно сказала моя мать, и все взоры вновь обратились к ней. — Я слышала, как вы обижали мою дочь, что говорили о ней и обо мне, — взор Ашит устремился к Хасиль, и та поспешила отвернуться. — Вы выказали непочтение Отцу, и он сердит на вас. Белый Дух сотворил этот мир и наполнил его любовью, но люди неблагодарны. Они не могут ценить добра своего Создателя, и тем печалят его сердце. Он сказал, что отвернется от тех, кто забыл его заветы. Отец говорит, что все его дети любимы и равны перед ним, будь они схожи с ним или сотворены иначе. И если Белый Дух отвернется, то отвернутся и шаманы, и вы станете легкой добычей Черного и его отродья. Такова воля Отца и его указание. А я скажу от себя: Ашити — моя дочь, какой бы крови она ни была. Обижаете дитя, значит, не почитаете его мать. Кто откажет мне в почтении, пусть не зовет меня. Не приду.

— Но ты не можешь отказать…

— Белый Дух позволил, — ответила моя мать. После усмехнулась и добавила: — Ашити — не пагчи, это говорю вам я. Она пришла из далеких земель, столь далеких, что вам за всю жизнь туда не добраться. Но Отец принял ее и благословил. Кто идет против нее, тот идет против Создателя. Она нужна вам, а ей нужна ваша дружба. Откройте сердца, и она наполнит их светом своей души. Вот теперь я всё сказала.

Шаманка развернулась и направилась прочь.

— Мама, — позвала я. Она обернулась и махнула рукой:

— Вернусь через несколько дней, — сказала Ашит и больше не останавливалась.

— Расходитесь, — повторил Танияр. — Белый Дух с нами.

* * *

Я сидела в одиночестве в своем кабинете. Мой взор не отрывался от поверхности стола, с которого исчезли все портреты моего воина. Сурхэм обратно не пришла, она жила в своем доме, а больше спросить о судьбе моих рисунков было не у кого. И пока я была одна, мне не оставалось ничего иного, как думать. Танияр, проводив меня, ушел на подворье каана, где сидел под стражей его брат. Что новый каан собирался делать с прежним, я не знала. Мы не успели переговорить.

Сначала я хотела взять «бусину», даже достала ее из ларца, куда убрала перед лихуром, но так и не воспользовалась. Мне подумалось, что разговор братьев должен пройти наедине, соглядатай в такой момент не нужен. И раз более ничего не оставалось делать, я занялась любим делом — размышляла о том, чему стала свидетелем. Нет, не о явлении призрака. Разве что о новом имени, прозвучавшем из его уст. Однако толка в этих размышлениях не было, каан мог дать мне точный ответ, потому что ему как раз слова отца оказались понятны.

Но я думала о первом изменении в привычном укладе тагайни — об отмене совета старейшин. И чем дольше я об этом размышляла, тем больше соглашалась с Танияром. Нет, он не был поспешен, напротив, воспользовался самым благоприятным моментом, когда люди находились под впечатлением от слов призрака, когда было просто протянуть параллель и указать причину, почему совет старейшин изжил себя. Новый каан не стал обвинять их в том, что обошли его, но указал на корысть и умысел, результатом чего стал сговор и помощь убийце каана. Одним махом отрубил сразу несколько голов, которые могли вмешиваться в решения правителя и что-то диктовать ему или влиять на умы подданных. И уже в который раз я восхитилась моим мужчиной, его умом и хваткой. Да, именно таким должен быть правитель. Предприимчивым, решительным и мудрым.

А потом я подумала о моей матери и ее словах, сказанных иртэгенцам. Она же подготовила почву для скорой дружбы с теми, от кого воротили носы — с жителями племен! И подтолкнула к тому, чтобы мне начали доверять. Признаться, я и сама с этим справлялась вполне успешно, но теперь рты закроют завистники и недоброжелатели. И даже если не поверят в то, что Отец отвернется, то хотя бы из опасений, что шаманка не откликнется на зов. Ей привыкли верить, вряд ли усомнились и в этот раз. Защитила…

— Мама, — с теплотой произнесла я и улыбнулась.

Вздохнув, я подумала, как жаль, что у них нет летописцев, и некому записать сегодняшние события, а значит, для истории не остается воспоминаний о том, как начались перемены…

— Вот еще, — фыркнула я, отвечая сама себе. — А я на что?

И спустя всего пару минут, я увлеклась описанием своих впечатлений, решив после доработать изложение, более походившее на запись в дневнике, до описания исторического события. Поворчав на кисть, не позволявшую писать быстро, я подумала, что надо будет заказать себе перья, а после уже не отвлекалась, с упоением окунувшись в работу. И потому пропустила момент, когда оказалась уже не одна. Только вздрогнула, когда тень упала на почти исписанный свиток.

Подняв голову, я встретилась взглядом с Танияром. Он присел на корточки с другой стороны стола, уместил на него руки и опустил сверху подбородок, а после улыбнулся. Улыбка вышла усталой и невеселой.

— Что делаешь? — спросил меня каан.

— Пишу историю, — улыбнулась я в ответ. После отодвинула свиток и встала со стула. — Иди сюда, — позвала я.

Танияр послушно подошел, я надавила ему на плечи, вынудив сесть на стул, а после устроилась на его коленях. Мой воин обнял меня, и я провела по его щеке ладонью, ощутив жесткую щетину.

— Ты устал, — сказала я. — Это был долгий день.

— Бывали и дольше, — ответил Танияр, после уткнулся лбом мне в висок и сказал: — У меня больше нет брата.

Охнув, я застыла на миг, но затем крепче обняла каана, не зная, что сказать.

— Он жив, — усмехнулся мой воин. Отстранившись, я пристально взглянула на него. — Душа Архама отравлена его матерью. Он даже о женах и дочерях не сказал ни слова, только и твердил, что я должен ее отпустить, что вся ее вина в том, что слишком любит своего сына и старалась для него. Он не видит, насколько эта женщина зла и завистлива, насколько любит себя, и что ее сын только путь для ее власти. А я не могу заставить слепца стать зрячим, если ему нравится быть слепым.

— Когда она завтра выпьет яд, твой брат может попытаться отомстить…

— Она не выпьет яд, — прервал Танияр. — Ее даже не будет в Иртэгене. Архам освободит ее, а потом они сбегут. В этом я уверен. Я приказал ягирам позволить ему это сделать и не останавливать. Пусть уходят.

— Что?! — потрясенно спросила я. — Танияр, это же не разумно! Она будет искать помощи…

— Да, — кивнул каан, — на это я и надеюсь. Так мы узнаем, куда она пойдет, и что будет делать.

Тряхнув головой, я снова воззрилась на него, и каан усмехнулся:

— За ними будут следить. А через несколько дней к Налыку и Елгану отправятся мои люди. Илгизиты долгое время наблюдают за нами, и я решил, что тоже хочу знать, что происходит в других таганах. Тем более между этими двумя каанами. И за Иргусом будут следить. Да и ко всем чужакам присмотрятся. Пришло то время, когда нельзя быть слепыми и глухими. Враг совсем близко, я хочу быть готов к его приходу. Поэтому я убрал совет старейшин, чтобы не лезли под руку и не мешали.

— Что будет с женами Архама?

— Они останутся на старом подворье, — ответил Танияр. — Пусть живут, как жили, пока их муж идет за своей матерью. Если пожелают уйти к родным, я держать не стану. Мы пока останемся в этом доме. Потом, когда жизнь наладится, я построю новое подворье. Согласна?

— Да, — кивнула я. — Мне твой дом нравится, он стал и моим домом. — Танияр ответил ласковой улыбкой и объятья стали крепче. Но у меня оставался один вопрос, который я желала задать прямо сейчас: — Кто такой Хынчен?

Каан снова усмехнулся, но в этот раз криво и даже зло.

— Хынчен… Был такой паршивый рырх. И у него и вправду была покалечена правая рука. — Танияр вдруг хохотнул. — Это же пагчи, я должен был об этом помнить! — я ответила непониманием. — Они хорошие люди, но иногда говорят… странно. Алем не солгал, он сказал правду, только по-своему, как могут сказать пагчи, — Каан хмыкнул: — Нет ногтя, и не вырастит… Конечно, не вырастит! Отец отрубил Хынчену часть пальца за то, что он пытался украсть одно из украшений моей матери, потому мы и не подумали о нем. Наверное, Селек надоумила, потому что у нее зудело от желания прибрать к рукам то, что принадлежало маме. Он не выдал, говорил, что хотел только посмотреть. Думал, что отец простит и отпустит, а отец отрубил ему половину пальца и сказал, что в следующий раз отрубит руку полностью. Хынчен затаил зло. Он был лучшим стрелком, даже мог победить ягира, если состязались. А его без указательного пальца каан оставил. Хотя, как оказалось, особо хуже стрелять он не стал, — мой воин снова усмехнулся.

— Но как они могли сойтись? Ты же говорил, что Сурхэм…

— Он служил на подворье, а Сурхэм не всегда была рядом. А после смерти отца, я Хынчена уже не видел, да и не до него было. Я его и без того особо не замечал, а после и вовсе не вспомнил, что был такой. Зато Селек сгодился. Отомстил каану и ушел.

— Выходит, илгизиты могут быть и не причем, — задумчиво произнесла я, и Танияр пожал плечами:

— Вот и посмотрим, причем или нет.

Он ссадил меня с колен, улыбнулся и вышел. Я присела на край стола и в задумчивости потерла подбородок. История разворачивалась новым ракурсом, и что откроется следующим, я уже не бралась предсказать. До того стройная версия начала трещать. Впрочем, я бы не расстроилась, если бы под боком не оказалось илгизитов. Чем враг дальше, тем он безопасней, а у нового каана и без того будет немало хлопот, которые требуют его пристального внимания.

— Хм… — меня посетила новая мысль, и я произнесла, повысив голос: — А коронация будет?

— Что? — отозвался Танияр.

— Ритуал передачи власти, — пояснила я. — Какое-то торжество, когда ты станешь кааном уже окончательно.

— Я уже каан, — голос его прозвучал ближе. — Отец объявил меня, люди приняли — вот и весь ритуал. Ашити…

Я обернулась и воззрилась на Танияра, стоявшего в дверях. Он перешагнул порог кабинета и приблизился ко мне. Я опустила взор на руку каана и увидела небольшую деревянную чашу, наполненную водой. Снова поглядела на моего воина и встретилась с его пристальным взглядом.

— Я начал вырезать его еще зимой в доме вещей, — произнес Танияр. — Уже знал, кому поднесу. Ашити, ты примешь мой тархам?

Тархам — помолвочная чаша. Каждый мужчина сам вырезает ее и подносит девушке, которую хочет назвать женой. Мама когда-то рассказывала мне и об этом. Если девушка согласна, она принимала тархам и выпивала воду. Если ей нужно было время на раздумье, то брала и отставляла в сторону, не делая даже глотка. Отказом считалось нежелание принимать чашу вовсе, а пролитая на землю вода — оскорбление чуть ли не всего рода.

Я посмотрела на тархам, после опять в глаза в Танияра. Вот он — мужчина, в котором мне нравилось всё: лицо, стать, сила, разум. Я любила его и знала, что любима. Мы понимали друг друга с полуслова, и мы готовы были делиться своими знаниями. Он был воплощением моей мечты…

— Ашити?

— Голова у человека одна, — наконец, сказала я, заглянув каану в глаза. — И сердце тоже одно, Танияр. Хочу, чтобы ты знал, я не приму других жен…

— У меня одна душа, Ашити, — ответил он. — Если ее разделить на части, то это будут уже осколки. Я не хочу жить с осколками в груди. — Он протянул свободную руку к моему лицу, провел по щеке ладонью и, поддев подбородок, приподнял голову: — Я выбираю тебя не потому, что так пожелал Белый Дух. Не потому, что это дает мне поддержку твоей матери. И не потому, что ты можешь многому меня научить. Для всего этого хватило бы и дружбы. Тебя выбирает мое сердце, Ашити. Я выбираю, потому что люблю.

И я взяла у него тархам, а после выпила воду, всю до капли…

Конец четвертой книги

Content

Юлия Цыпленкова
По ту сторону мечты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22