Рейчел Кейн

Мрачный залив

Rachel Caine

Heartbreak Bay

© Смирнова М.В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Потрясающим врачам – Риз, Ламонт, Поттер – и особенно чудо-труженицам Грейс Розенберри и Фейт Ньюсом.

Море любви исследовательскому центру онкологии имени Мэри Кроули за работу над редкими видами рака.

Саре, Люсьенне, Тец и Джемме – первым из группы поддержки.

Эта книга не была бы написана без душевной поддержки Лиз Пирсонс, которая всегда отлично понимала цикл «Мертвое озеро» и всех его персонажей и верила в невозможное.

И наконец, моему любимому мужу Кэту. Спасибо тебе. Всегда.

Пролог

Было нечто зловеще гипнотическое в ночной езде на машине. Руль под ладонями был теплым и казался почти живым. Она тоже чувствовала себя живой – впервые за долгое время. Энергия бурлила в ее жилах, предвкушение оставляло на языке металлический привкус – такой острый, что она могла ощутить его физически. Ночь была темной, но утром все, абсолютно все должно было стать новым и замечательным. Она представляла, как восход солнца омывает все розовым и желтым светом, делая идеальным.

Нужно только пробиться на другую сторону. И она могла это сделать. До утра уже было рукой подать, и она была готова.

Она думала о том, что дарило ей подлинное ощущение покоя – в первый раз за долгое время.

Но покой треснул и раскололся, когда она услышала шорох на заднем сиденье, потом капризный кашель, потом громкий вдох. Она ощутила прилив неподдельной, усталой ярости.

«Не плачь, не смей плакать…»

Первый вопль был настолько громким, что мог бы разбить стекло, а мгновением позже к нему присоединился плач второго ребенка – не в лад и невпопад. Она почувствовала, как ее грудная клетка прогибается под тяжестью первобытного, неприкрытого раздражения. На глаза ей навернулись слезы, и она стерла их, думая: «Все в порядке, все в порядке, все будет в порядке, ты знаешь, что делать». Протянув дрожащую руку, включила радио, прибавила громкость и заставила себя продолжать дышать, дышать, в то время как дети продолжали вопить. «Тише, милые», – артикулировала она, но не сказала этого вслух, потому что они все равно не услышали бы и не поняли бы.

Утро приближалось. Она пыталась вообразить, как на черном горизонте разгорается рассвет, ведя ее в будущее. Музыка поможет. Должна помочь.

Она вела машину через длинный, холодный туннель ночи, слушая крики на заднем сиденье, пока они не перешли в икоту, потом постепенно превратились в тихое капризное хныканье, а потом наконец прекратились. Выключила музыку и свернула влево, с одной узкой неосвещенной дороги на другую. Она внимательно следила за GPS-навигатором на своем телефоне – это был единственный способ как-то ориентироваться здесь, в глуши. В этот ночной час в загородной местности Теннесси было темно, как на дне колодца. Поблизости не было даже поселений, достойных упоминания. Она едва могла различить слева слабый отблеск на небе – видимо, там находился Нортон, насколько можно было судить. Она находилась в малонаселенной части штата у подножия холмов – здешние жители-параноики строили укрепленные жилища и всегда держали под рукой оружие; возможно, кое-где сохранились старые охотничьи хижины, обитатели которых питались тем, что могли добыть на охоте. Некому было заметить, как она куда-то едет.

Она превратила эту поездку в работу, выполняемую по жесткому графику. Одна ночь за другой, такие же, как эта, всегда по одному и тому же расписанию. Множество проселочных дорог, почти ненаезженных грунтовок. Ей все равно. Девочек всегда было трудно успокоить, все ее соседи это знали. Она видела, как люди часто бросают на нее мрачные взгляды, словно говоря: «Ты что, не можешь заставить их помолчать?»

Она посмотрела на детей в зеркало заднего вида и ощутила, как к глазам снова подступают слезы. Безнадежные, беспомощные, злые слезы. «Я люблю своих детей. Действительно люблю. Так будет лучше». Завтрашний день будет другим. Завтра все будет правильно. Она просто должна держаться за это убеждение.

Она плавно остановила машину и опустила стекло. Сначала до ее слуха донеслось кваканье – хор лягушек был таким громким, что ввинчивался в уши, точно сверло. Дорога, на которой она остановилась, была заасфальтирована – но давно и небрежно, и по краям осыпалась; обочины изрядно раскисли. Развернуться и поехать обратно? Невозможно.

Здесь, на дне ночи, воняло стоялой водой и гнилью. Это не был запах чистой воды, как бывает у озера. Здесь было полным-полно старых, застоявшихся прудов, поросших ряской.

И у людей были причины держаться подальше отсюда.

Она сидела, фальшиво напевала себе под нос и долго-долго вслушивалась в ночные звуки. Девочки молчали, и, посмотрев в зеркало заднего вида, она увидела, что их ангельские личики выражают лишь покой – дети уснули.

«Я просто должна повернуть машину обратно и забыть обо всем», – подумала она. Но правда заключалась в том, что если она сделает это, если поедет домой, то потом все равно окажется здесь – завтра, через неделю, через месяц. Она слишком хорошо знала себя, чтобы поверить, будто она может настолько измениться. Трепет в желудке, зудящее желание двигаться куда-то… оно было сильно до невыносимости. Только поездки на машине спасали ее в последние несколько недель.

Но вскоре и они перестанут помогать.

Свет чьих-то фар вдали застал ее врасплох, она едва не ахнула. Но потом вздохнула с облегчением, поскольку это означало, что с ожиданием покончено. Теперь она ощущала прилив предвкушения, словно обещание утра, разгорающегося на горизонте, уже начало сбываться.

– Все будет в порядке, – сказала она своим детям. Те едва заметно пошевелились во сне. – Мамочка обо всем позаботится.

Ей нужно было лишь решиться и быть сильной.

1

ГВЕН

Все начинается очень славно, потому что вечером в пятницу приходят документы на усыновление.

Сэм Кейд, мой любовник и семейный партнер, теперь официально становится приемным отцом для моих детей, Ланни и Коннора Прокторов. И когда мы получаем это судебное постановление, садимся вместе с детьми за стол, едим торт, обнимаемся и плачем от радости, и любовь между нами так сильна, так велика, что распирает меня изнутри. И все выходные проходят просто чудесно. Лучше, чем когда бы то ни было.

Но утром в понедельник, в темный час перед рассветом, я просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и с тяжелым, мгновенно возникшим убеждением в том, что что-то не так. В горле у меня ощущается слабый привкус крови – остаток кошмара, который ускользает в туман прежде, чем я успеваю запомнить его.

Не считая шепота, последнего тихого слова. «Джина». Мое старое имя, которое теперь для меня мертво, потому что Джина Ройял, бывшая жена серийного убийцы, – лишь воспоминание, призрак. Но мне слишком хорошо знаком этот голос из кошмара, и я чувствую, как в моих жилах бурлит адреналин. Мне приходится напоминать себе, что этот голос – не настоящий, не может быть настоящим, что мой бывший муж, Мэлвин Ройял, мертв и гниет в земле, его больше нет. Но моему телу плевать на логику. Оно просто реагирует на его голос, и я не могу контролировать эту реакцию… пусть даже этот голос – лишь плод моего измученного воображения.

Я знаю, почему он преследует меня. Мэлвину не нравится, что кто-то другой заменил его в жизни его детей. Но Мэлвин Ройял – монстр, который совершенно не заслуживает того, чтобы они его помнили.

«Гори в аду, Мэлвин».

Я размеренно дышу, пока мой пульс не успокаивается, кровавый привкус уходит, адреналиновая дрожь затихает.

Наконец смотрю на часы. Четыре часа утра. Я слегка поворачиваюсь и чувствую рядом с собой тепло тела Сэма; мой любовник еще не проснулся, он негромко посапывает во сне. По крайней мере, я его не потревожила. Пытаюсь устроиться поудобнее, прижавшись к нему – тесно, словно один кусочек головоломки рядом с другим. Это должно вернуть мне некое подобие покоя, снова унести меня в царство снов.

Но я чувствую, как волосы у меня на затылке тихонько шевелятся сами по себе. Кошмар ушел, но что-то по-прежнему не так. Я научилась обращать внимание на сигналы примитивных инстинктов – это не раз спасало мне жизнь.

Выскальзываю из постели, не разбудив Сэма – или мне так кажется, потому что, когда я протягиваю руку к закрытой двери спальни, то слышу его голос, настороженный и совершенно не сонный:

– Что-то с детьми?

– Не знаю, – отвечаю я ему. – Просто хочу проверить. Вероятно, ничего такого.

Я не хочу говорить ему про мой сон. Мэлвин – тень, которая всегда стоит между нами, и не без причины. И этот сон не имеет никакого отношения к моей нынешней тревоге.

– Что ж, я все равно собирался встать и попить воды, – небрежным тоном говорит Сэм. Он уже встал с кровати и надевает домашние тапки. Я сама обулась на рефлексе, неизменно готовая к тому, чтобы куда-то бежать. Уже наступила весна, но в такой ранний утренний час по-прежнему зябко. Я чувствую голыми лодыжками холодный воздух, когда отворяю дверь спальни.

На миг чувствую себя сбитой с толку. Это не мой коридор. Он слишком широкий, и ковровое покрытие не того цвета. Я не понимаю, где нахожусь, но потом все встает на свои места. Я вспоминаю наш старый дом у озера Стиллхауз. Но мы переехали. Дом у озера выставлен на продажу, и сейчас его кто-то снимает, но, надеюсь, в ближайшие несколько месяцев его кто-нибудь купит. Теперь мы живем в Ноксвилле. Новый дом. Новые, дружелюбные соседи. Хорошая школа для детей. Все в порядке.

Вот только настойчивое покалывание в затылке говорит мне, что что-то не так.

«Джина, – слышится в глубине моего сознания шепот Мэлвина. – Можешь бежать сколько угодно. Но ты никогда не сможешь убежать достаточно далеко».

«Ты мертв, – отвечаю я ему. – Это достаточно далеко».

В коридоре темно; путь мне озаряет только подсветка, протянутая вдоль плинтуса. Комната Коннора – первая направо от нашей спальни. Я чуть-чуть приоткрываю дверь и вижу, что мой сын не спит. Он сидит в кровати, уставившись в темноту. Когда поворачивается ко мне, я вижу, что лицо у него бледное.

– Ты это слышала? – спрашивает он тихим шепотом. Коннор больше не мой маленький сынок – за исключением таких вот моментов. Ему уже почти пятнадцать. Я хочу, как когда-то, сгрести его в объятия и укачивать, успокаивая, но не делаю этого. Я начинаю осознавать, как тяжело мне пережить то, что даже мой младший ребенок – уже не дитя. Что я должна позволить ему вырасти.

– Все в порядке, – говорю я Коннору. Сэм стоит позади меня в дверном проеме. – Мы сейчас все выясним. Ты помнишь план?

Коннор кивает. Он помнит. Все в этом доме помнят план действий на экстренный случай.

Я закрываю дверь его комнаты и слышу, как он встает и запирает внутренний засов, который я установила в целях безопасности. Хорошо. Шаг первый: задержать чужака, не дать сразу попасть в комнату. Шаг второй: если через несколько минут не будет дана отмашка «все чисто» – нажать кнопку, которая передаст сигнал тревоги прямо в полицию Ноксвилла. Шаг третий: выбраться в окно и бежать за помощью. Не останавливаться ни в коем случае.

Мы все знаем этот план, поскольку всегда есть шанс, что нам придется им воспользоваться.

Я иду в ванную. Там темно, но я все равно проверяю окно. Оно крепко заперто, к тому же настолько мало, что большинство людей вряд ли способно пролезть в него. Затем я направляюсь к комнате дочери. Тут тоже темно, но, открыв дверь, я улавливаю порыв свежего, влажного уличного воздуха. Окно в комнате закрыто – но закрыто не так уж давно.

«Черт возьми!»

Я включаю свет, и Ланни – Атланта, однако никто, кроме учителей, не называет ее полным именем – стонет и поворачивается, бросая на меня сердитый взгляд. На ее лице все еще виден клубный макияж – темные тени с блеском вокруг подведенных глаз, на щеках нарисованы серебристые звезды. Волосы окрашены в несколько ярких оттенков.

– Что такое? – рычит она, потом снова стонет, уткнувшись лицом в подушку.

Я подавляю вулканическое извержение страха, злости и негодования, поднимающееся в моей душе.

– Где ты была?

– Нигде.

– Ланни, ты явно только что вошла. Ты снова сняла свое окно с сигнализации. Ты знаешь, какой опасности подвергаешь своего младшего брата, когда так поступаешь?

Иногда подобное воззвание к совести срабатывает.

Но не сегодня. Ланни заворачивается в одеяло и прячет голову под подушку.

– Ты можешь просто оставить меня в покое? День был такой хороший, зачем тебе надо было все испортить?

Моей дочери через месяц исполняется семнадцать лет, и я ничего не могу с этим поделать. Она знает, что за пределами дома небезопасно, однако плюет на это – или намерена доказать, что способна справиться с чем угодно. Это ужасает. Меня, конечно, радует, что моя дочь настолько сильная – если б страх потерять ее не терзал меня так отчаянно. Но она пока не взрослая, и я знаю, что должна найти способ удержать ее в узде еще год, пока она не сможет решать за себя сама. Делать собственные ужасные ошибки, которые я не смогу предотвратить, нести последствия, от которых я не смогу ее спасти. Как же тяжело быть теми, кто мы есть: большинство девушек ее возраста сталкиваются совсем с другими сложностями, чем те, которые приходится переживать дочери Мэлвина Ройяла. Ставки для нас всегда намного, намного выше.

Я хочу завернуть своих детей в пузырчатую пленку, держать их в безопасности на полочке и ни за что не позволить миру причинить им хоть каплю вреда. Но они сделаны не из фарфора, и как бы сильно ни было мое желание защитить их, я должна сопротивляться этому желанию. Я должна ослабить объятия, в которых держу их, а не сжимать еще сильнее.

Я могла бы накричать на Ланни, но я уже пробовала этот прием. Она, как и я, упряма. Мне нужно быть умнее, а не громче. Я страшно боюсь, что моя независимая, отважная, умная, порой безрассудная дочь может просто… уйти. Сбежать. А в одиночку она станет беззащитной.

Мне нужно найти способ удержать ее с нами еще немного. Я знаю, что рано или поздно мне все равно придется отпустить ее в большой мир, какие бы опасности он ни таил.

Но не сейчас.

– Поговорим потом, – роняю я.

Она снова стонет, на этот раз от недовольства самой мыслью о разговоре. Я закрываю дверь и оставляю Ланни в одиночестве, не сказав больше ни слова. Повернувшись, вижу, что Сэм смотрит на меня спокойно, но пристально. Я вздыхаю, и он лишь качает головой. Он понимает. Понимает лучше, чем я могла ожидать.

– Ты думаешь, она гуляла с Ви? – спрашивает он у меня.

– Скорее всего, – отвечаю я.

Ви – Вера Крокетт, беглянка из Вулфхантера, насквозь прогнившего городка в теннессийской глуши – не так давно попала под нашу ответственность, но Ви никогда не была способна долго подчиняться чьим-то правилам. Прожив с нами в Ноксвилле всего несколько дней, она затребовала себе статус эмансипированного подростка. Впрочем, она уже обладала этим статусом, потому что никогда не терпела над собой ничьей власти, и если б я не помогла ей закрепить это положение законно, она просто сбежала бы и вела бы бродячий образ жизни. Снова. Поэтому мы помогали ей с документами, и, по крайней мере, это дало некоторую гарантию, что Законно Эмансипированная Ви будет относительно неподалеку в случае каких-нибудь неприятностей.

Ви пришлось многое пережить, но я в нее верю. Пережитое не сломило ее – по крайней мере, не сильнее, чем любого из нас. И Ви, будучи ровесницей моей дочери, считает совершенно правильным уговорить Ланни выбраться и дома и пойти в клуб, вопреки всем строгим семейным правилам.

– Наверное, действительно виновата Ви, – говорю я. – Без нее Ланни не стала бы так рисковать.

– Посмотри в зеркало и скажи мне, откуда у твоей дочери генетическая склонность к риску.

– Что ж, Ви поощряет эту склонность.

– Я не считаю, будто то, чем они занимаются, безопасно, но, по крайней мере, мы знаем, что Ви умеет выживать. И ради того, чтобы защитить Ланни, она будет драться, как сотня демонов. Ты это знаешь. В конце концов тебе придется позволить Ланни жить так, как хочет сама Ланни.

Придется. И это просто ад.

Я отстукиваю по двери Коннора условный сигнал «все чисто», потом мы с Сэмом устраиваемся на кушетке в гостиной. Я скорее чувствую, чем слышу его протяжный вздох.

– Девчонки, – произносит он. – Боже, я люблю их, но в то же время понятия не имею, что делать в таких вот случаях. Это ужасно глупо, да?

– Нормально, – отвечаю я и прижимаюсь к нему; он меня обнимает. – В таком возрасте с девочками трудно. Уже жалеешь, что подписал бумаги?

– Ничуть. Ни на секунду. – Он отводит волосы с моего лба – несколько лет назад я отпрянула бы от этого нежного прикосновения, но теперь оно меня успокаивает. – Ты в ее возрасте была такой же трудной?

Я невольно усмехаюсь. Горько.

– Я была хорошей послушной девочкой со строгими воцерковленными родителями. У меня даже не было голубых джинсов. Никакой выпивки, никаких наркотиков, никаких мальчиков, никаких клубов.

Я влетела в совершеннолетие – или, точнее, совершеннолетие обрушилось на меня – словно под случайный автобус. Я была совершенно не готова к агрессивному шарму властного мужчины, который был несколькими годами старше и который выбрал меня так же, как лев выбирает самую медлительную газель в стаде. Мэлвин Ройял был, по мнению моих родителей, идеальным женихом. Он великолепно сыграл эту роль, поскольку точно знал, чего хочет: замкнутую жену-ребенка, которую он сможет изолировать от всех и выдрессировать так, как ему нужно.

И именно такой женой я стала. Я трудилась изо всех сил, чтобы потерять всякое сходство с прежней собой и с той, кем я могла бы сделаться… чтобы стать именно такой, как требовалась Мэлвину Ройялу. Мне казалось, будто это и есть счастье.

До тех пор, пока все не рухнуло и не превратилось в кошмар. Тогда мне пришлось понять, кто я действительно такая. И что я действительно могу сделать.

Сэм целует меня в висок, и я, прикрыв глаза, поворачиваюсь к нему, и наши губы встречаются. Я не люблю думать о своей прежней жизни. Шепот Мэлвина всегда где-то рядом со мной, слишком близко. Поцелуй становится глубже, нежнее, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы отогнать воспоминания прочь.

Пока Сэм с полным сожаления вздохом не прерывает этот поцелуй и не прислоняется лбом к моему лбу.

– Мне нужно поспать, – говорит он. – Извини. Через несколько часов утреннее занятие.

– Знаю, – отзываюсь я. Сейчас он работает летным инструктором, обучает частных клиентов водить малые самолеты, но вдобавок учится сам, проходя переаттестацию на пилота коммерческих рейсов. Он занятой человек, но, вопреки всем раскладам, все-таки со мной. И я уже не боюсь говорить о своей любви к нему.

Как и все в этом доме, мы оба носим в себе надлом. Он – брат жертвы маньяка. Я была женой маньяка. Наши травмы столкнулись лоб в лоб в тот день, когда пьяный водитель врезался в дом, где я жила вместе с Мэлвином Ройялом. Этот несчастный случай явил миру не только труп сестры Сэма, но и целый след ужасов, протянувшийся на годы в прошлое и в будущее.

Эта авария разрушила мою жизнь и жизнь Сэма – но совершенно разным образом.

Нам – каждому со своей стороны – пришлось принять наследие Мэлвина Ройяла и выстроить мост из отношений поверх этой темной, полной гнева пропасти. Но иногда рана еще кровоточит. И всегда, постоянно болит.

– Иди спать, – говорю я Сэму и снова целую его. Этот поцелуй полон сожаления, но подслащен обещанием будущего. Сэм обнимает меня и уходит в спальню.

Я слишком встревожена, чтобы попытаться уснуть, как бы заманчиво это ни было. Я просто ворочалась бы с боку на бок, тревожа своего любовника. Тихонько направляюсь в наш рабочий кабинет. Выгодная черта нового дома: больше места. У Сэма есть свой рабочий стол, у меня – свой. Когда я закрываю дверь и включаю свет, на меня снова обрушивается ощущение дежавю: мой поцарапанный старый стол, мои старые каталожные шкафчики – но все это размещается в другой, более просторной и чистой комнате.

Я развесила по стенам картины и фотографии. На некоторых изображены пейзажи, на других запечатлены люди. Конечно же, мои дети и Сэм. Очень узкий круг друзей в те счастливые времена, когда пару лет назад мы с Сэмом устраивали барбекю. С первого взгляда все нормально.

Со второго взгляда каждое изображение обретает дополнительный смысл. Восточная стена – моя любимая. Вот та прекрасная, потрясающая картина нарисована молодой женщиной по имени Арден Миллер – мы наткнулись на нее, когда охотились за моим бывшим мужем, и тогда она была запугана и загнана в угол. Теперь она в безопасности, живет под новым именем. Время от времени я слежу, как у нее дела – она быстро делает карьеру художницы. Как и Сэм, она вышла из тьмы и нашла свет[1].

Рядом с картиной висит фотография двух девушек в шортах и футболках. Девушки держат друг друга под руки и выглядят абсолютно обычно. Когда я в первый раз увидела их, они были заперты в подвале особняка в Вулфхантере, сломлены и запуганы. Я не собиралась распутывать эту тайну, но она натолкнула меня на идею взяться за поиски пропавших людей в качестве частного детектива. Эти две девушки прислали мне только этот снимок – ни записки, ни указания местонахождения, но он напоминает мне о том, что они тоже нашли себе безопасное место.

На этой стене я развесила только отображения своих успехов. Хорошие воспоминания. Даже для Ви там нашлось место – одной рукой она обнимает мою дочь, другой отмахивается от фотокамеры. Ви – тоже успех. Она пережила Вулфхантер[2].

Не все смогли пережить. На западной стене, самой затененной, висят другие снимки. Вид озера Стиллхауз напоминает мне о людях, которые умерли из-за того, что замыслы моего бывшего мужа продолжали воплощаться в жизнь и после его ареста. Кажущееся таким мирным фото кладбища – на самом деле сделанный издали снимок безымянного дешевого надгробия, обозначенного только цифрами; под ним покоится труп Мэлвина Ройяла, и эта фотография напоминает мне о том, что он мертв, что его больше нет. Мне нужно помнить о своих неудачах так же, как о своих успехах; это учит меня тщательнее обдумывать те риски, на которые я иду. Потому что я не всегда рискую только собой.

Знаю, что вести подобный счет неправильно, но только так я могу придать событиям этих дней некий смысл.

Вопреки обыкновению, первым делом, сев за стол, я проверяю своих неотступных интернет-троллей. У меня есть список этих троллей, и я провожу поиск, чтобы посмотреть, что они пишут. В последнее время шумиха слегка утихла; появились новые поводы для того, чтобы покричать, новые люди, которых можно помучить – как виноватые в чем-то, так и невиновные. Но я, бывшая жена серийного убийцы Мэлвина Ройяла, никогда не перестану быть одной из мишеней; и конечно же, я вижу, как один из самых настойчивых преследователей снова ратует за то, чтобы провести повторное расследование моей причастности к преступлениям Мэлвина.

Замужество за маньяком в глазах большинства людей – уже достаточно веское доказательство того, что со мной что-то не так. Но этому типу не нужно правосудие. Ему просто нравится причинять людям боль… но на расстоянии, сидя в безопасности за своим компьютером. В этом нет ничего нового.

Я проверяю рабочую почту. Мне нужно провести несколько скучных проверок чьей-то биографии, но это может подождать. Детективное агентство, на которое я работаю – в основном удаленно, – проводит изрядное количество стандартных корпоративных расследований, проверяя потенциальных кандидатов на высокие посты. Меня все еще изумляет, как много таких людей в итоге оказываются плохими. Мне почти кажется, будто те, кто поднялся до высших эшелонов власти, попутно зарабатывают склонность к социопатии – кто бы мог подумать? А если у них достаточно денег и власти, эти люди редко сталкиваются со сколько-либо весомым возмездием за разрушенные ими жизни.

И я не могу относиться к этому нейтрально.

Когда десять минут спустя жужжит телефон, мой пульс ускоряется так сильно, что я чувствую его биение в висках. Мгновенная паническая реакция – так же, как при сегодняшнем пробуждении от кошмара. Я сразу же начинаю думать о людях, которых люблю, о том, кто из них мог бы звонить в такой час… и почему.

На экране телефона высвечивается имя моей близкой подруги, живущей близ Стиллхауз-Лейк – Кеции Клермонт. Она – одна из двух полицейских детективов, которых может позволить себе крошечный городок Нортон.

– Кец? – выпаливаю я, едва поднеся телефон к уху. – Что случилось? Что-то с твоим отцом?

– Нет, с ним все нормально, – отвечает она. – Извини, я тебя разбудила?

Я сглатываю панику и издаю неискренний смешок.

– Ничего подобного. Я уже почти час не сплю. Дурные сны и дурной ребенок, который не верит в комендантский час.

– Я предчувствовала, что ты не спишь, – говорит она. В ее голосе нет веселья; на самом деле, я давно не слышала от нее такого угрюмого тона. – На меня свалилось одно дельце. Теперь я торчу в этой клятой глуши, в темноте, и все это… очень плохо.

Кец редко проявляет слабость. Я испытываю прилив тревоги, слыша, как дрожит ее голос.

– Что случилось? – Опираюсь локтями о стол и подаюсь вперед, вслушиваясь, как она делает глубокий вдох.

– С первого взгляда казалось, что ничего такого – несчастный случай, вероятно. Но теперь мне так не кажется.

Она явно не хочет рассказывать. Я снова чувствую, как шевелятся волосы у меня на затылке; к этому добавляется холодок, бегущий по коже.

– Престер там? – Детектив Престер – ее напарник, хороший, надежный человек с отрешенным взглядом копа, который в своей жизни видел все. Он по меньшей мере на двадцать пять лет старше Кеции.

– Нет, – говорит она. – Я стараюсь дать ему передышку; в последнее время старик выглядит плоховато. Здесь только я и коронер. И совершенно бесполезный помощник шерифа.

– Тебе нужна компания?

– Я не могу просить тебя об этом.

– Ты и не просишь, – отвечаю я. – Но я еду.

2

ГВЕН

Зловеще. Это первое слово, которое приходит мне на ум, когда я выезжаю на вершину холма на безымянной проселочной дороге и вижу, как над прудом поднимается туман, извиваясь и сворачиваясь в кольца, точно живое существо. Вся сцена окрашена красными и синими бликами проблесковых маячков на стоящих у пруда машинах: патрульном автомобиле помощника шерифа, неприметной легковушке Кеции и фургончике коронера – выглядит этот фургончик так, словно сошел с конвейера в семидесятых годах двадцатого века, и это в лучшем случае. Я съезжаю с холма и торможу позади машины Кеции. Узкая, едва проходимая дорога погружена во мрак, и до меня доходит, что чем больше машин соберется здесь, тем труднее будет кому-либо из нас выехать отсюда. Но сейчас для меня всего важнее дрожь в голосе Кец. Она позвонила. Я должна была приехать. Она не раз приходила мне на помощь, когда я в этом нуждалась. Особенно когда моим детям грозила настоящая опасность. Негласная поддержка со стороны Кеции много значит для меня, и если я смогу отплатить за это, пусть даже таким пустяком… я это сделаю.

Паркуюсь и выхожу из машины. Утренний холод пронзает мое тело; я застегиваю на «молнию» флисовую куртку и накидываю капюшон. Обычно я не особо обращаю внимание на холод, но сейчас он лишь усиливает ощущение потустороннего ужаса. Здесь что-то не так, сильно не так. Может быть, виной этому темнота, туман, неотступный запах плесени и гнилой стоячей воды. До озера Стиллхауз не близко, но и не так уж далеко; когда я пытаюсь воспроизвести в голове карту, до меня доходит, что от этого места не больше пяти миль до дома-бункера, который семейство Бельденов называет своим домом. Я с трудом подавляю дрожь. Мы с Бельденами заключили соглашение, и это соглашение строго обязывает меня не вмешиваться в их дела и не привлекать еще больше внимания к округе, где они обитают и ведут нелегальную торговлю наркотиками.

Я предпочла бы не возвращаться к этой – я надеюсь, завершенной – главе своей жизни. Но не могу отделаться от ощущения, будто из темного леса за мной кто-то наблюдает, и это внушает мне сильную тревогу.

Кеция подходит ко мне еще до того, как одинокий окружной полицейский, тоскующий в своем автомобиле, вообще замечает меня. Мы коротко обнимаемся – Кец редко позволяет себе подобное отступление от профессиональной сдержанности. Она отстраняется так быстро, что вряд ли кто-то замечает ее жест. Я замечаю, с каким напряжением ей удается сохранять бесстрастие на лице. Коронер расставляет переносные фонари, и мы обе вздрагиваем, когда они вспыхивают, заливая берег молочно-белым светом.

«Это всего лишь пруд», – думаю я. Однако знаю, что это не так.

– Что случилось? – спрашиваю у Кец.

Она дает мне сухой профессиональный отчет:

– В полицию округа поступил звонок от человека, который, как ему показалось, заметил здесь что-то подозрительное. Свое имя он не назвал. Помощник шерифа Доуг не заметил на указанном месте ничего особенного, но потом припарковался у пруда, чтобы помочиться. Именно тогда он увидел машину.

Я оглядываюсь по сторонам.

– Какую машину?

Кеция указывает на пруд, над поверхностью которого вьется туман. Я вопросительно смотрю на нее, потом влезаю на кочку – и этого достаточно, чтобы увидеть, что именно освещают переносные фонари. Вода мутно-зеленая, в ней плавает коричневый ил, но под поверхностью виден автомобиль. От пруда несет плесенью, ряской и дохлой рыбой.

Я слышу чихание со стороны патрульной машины и вижу помощника шерифа – он кутается в одеяло. Только сейчас я замечаю, что вид у него жалкий и мокрый, с его одежды капает вода. Он залезал в пруд. Смотрел, не выжил ли кто. Но машины «Скорой помощи» здесь нет, только фургончик коронера, за рулем которого сидит молодой афроамериканец в рабочем комбинезоне. Никто явно не торопится.

– Значит, в машине нашли труп? – предполагаю я.

– Два, – отвечает Кеция и бросает взгляд на помощника шерифа. – Он нырял в воду на тот случай, если они еще живы. Но нет.

– Двое. – Что ж, это плохо, но она видела и худшее. Здесь глушь, где царят примитивные законы и наркоторговля. Во время этого долгого пути в темноте я думала о том, почему Кеция позвонила мне. – Кец… это имеет какое-то отношение… ко мне? Или к Мэлвину?

Это мой худший кошмар – что меня снова выволокут на всеобщее обозрение, вместе с моими родными. Она знает это.

– Нет, – отвечает она. – Ничего такого. Извини, мне нужно было сказать это по телефону. Я просто… в этом деле есть аспекты, в которых ты, как я решила, можешь мне помочь. Неофициально.

Это кажется мне странным. Кеция на многое способна, но когда речь идет о расследованиях, она обычно строго придерживается протоколов.

– Ладно. Так почему ты считаешь, что тебе нужна неофициальная помощь?

– Потому что дело плохо. Хуже не бывает. – Она делает глубокий вдох. – В машине, на заднем сиденье, два трупа маленьких девочек, все еще пристегнутых ремнями безопасности к детским креслам. Возраст – около года, не знаю точно. Вероятно, близняшки.

Кец произносит это вполне спокойно, но я знаю, что она совершенно не испытывает спокойствия. Чувствую, как внутри у меня все стягивается в болезненный узел, и я снова смотрю на машину в пруду. Молча. Трупов отсюда не видно. Слава богу. Наконец я говорю:

– Но ни следа водителя?

– Ни следа кого бы то ни было. Только мертвые дети. – На последнем слове ее плечи вздрагивают, но не поникают – наоборот, каменеют. Во взгляде Кеции блестит металл, она не моргает. – Я хочу найти эту тварь. Очень хочу.

Трудно думать о чем-либо, кроме этого холода, кроме подавляющей атмосферы этого места. Я моргаю, и мне кажется, будто я вижу утонувших девочек в машине. К горлу подступает тошнота, голова кружится от холодной, сырой вони, поднимающейся над прудом.

– Ты думаешь, кто-то из родителей…

– В том-то и дело – я не знаю. Быть может, у водителя что-то случилось с машиной, а когда он вышел, его похитили, и похититель столкнул автомобиль в пруд, чтобы скрыть случившееся… Может быть, он даже не заметил детей… – Она вздыхает, и я ощущаю в этом вздохе раздражение. Злость. – Я просто строю догадки. Мы должны взвесить все улики, которые найдем. Совершенно ясно, где именно машина съехала в пруд; следственная бригада выяснит, столкнули ли ее, или же кто-то сидел за рулем.

Я откашливаюсь, пытаясь избавиться от омерзительного привкуса во рту.

– Может быть, водитель… вероятно, их мать… смогла выбраться из машины, но не сумела спасти детей. Может быть, она ранена и блуждает где-нибудь в лесу.

– Может быть, но, скорее всего, нет. Помощник шерифа Доуг еле выбрался из воды и клянется, будто, когда он залезал в пруд, никаких следов на берегу не было. Никто не мог бы выползти на берег, не оставив за собой борозду в грязи.

Мне не хочется отсекать эту версию – я вижу, что Кеции тоже. Если б мать пострадала в аварии и в полубессознательном состоянии заблудилась в лесу, это происшествие было бы просто несчастным случаем. Трагедией, да. Но теперь оно становится чем-то куда худшим. Зловещим и ужасающим.

– Ты позвонила в полицию штата?

– Должна позвонить. Но я намерена попытаться взять это дело себе. Этот пруд находится в пределах округи Стиллхауз-Лейк.

– Половина пруда, – поправляет помощник шерифа, дрожащий в своей машине. Мне не нравится взгляд, который бросает на него Кец. – Вторая половина находится на территории нашего округа.

– Машина на моей половине, – заявляет она. – Я буду сотрудничать с полицией округа и штата, но вести это дело хочу сама.

Я киваю. Я все еще не знаю, на самом деле, почему я здесь. Я частный следователь, а не коп. Да, я подруга Кец, но Теннессийское бюро расследований вряд ли придаст этому особое значение. Поэтому спрашиваю очень мягко:

– Кец, ты их знаешь? – Я не могу придумать никакой другой причины, по которой она была бы так… заинтересована этим случаем. Но она качает головой. – Тогда почему…

Кеция не хочет говорить мне, и ей требуется почти две минуты, чтобы подыскать слова.

– Мы с Хавьером уже несколько месяцев говорили о том, чтобы обзавестись детьми, – произносит она. – Вчера я сделала тест, и… – Поднимает руку ладонью вверх и улыбается с ноткой горечи. – Оказалось, что я беременна. Я была невероятно счастлива, а потом поступил этот звонок, и теперь, видя это… я не знаю, Гвен. Я знаю только, что не могу оставить это так. Просто не могу.

Я беру ее за руку, хотя вряд ли она своим жестом предлагала мне сделать именно это, и ее пальцы смыкаются с моими. Она делает резкий вдох.

– Я даже еще не успела сказать Хави. Я не хотела сообщать ему по электронной почте. Скоро он должен позвонить мне… Боже, а ведь я, скорее всего, все еще буду здесь, со всем этим!

Я не могу представить, какой хаос эмоций она испытывает сейчас. Пытаюсь вложить в свои интонации все сочувствие, которое испытываю в этот момент.

– Что я должна сделать, скажи? Неофициально.

– Мы собираемся узнать, кто владелец этой машины, – говорит Кеция. – Но мне нужно имя и адрес того, кто сообщил об этом происшествии по «девять-один-один». Наша система настолько устарела, что ее можно считать антиквариатом. Я знаю, что техника, которой ты пользуешься, намного современнее. – Она берет свой телефон, печатает что-то, и несколько секунд спустя я чувствую, как мой собственный смартфон вибрирует. – Я послала тебе все данные и записи, какие у нас есть. По номеру звонившего его имя не определяется – у нас есть только сам номер и общее местонахождение. Полагаю, с этого можно начать.

– Я проверю, – говорю я ей. – Ты думаешь, что если человек, который позвонил, был поблизости, он мог видеть больше, чем сказал?

– Или это был сам убийца. Иногда они так делают – играют в игры…

Я вздрагиваю, чувствуя, как узел в животе стягивается еще туже. Потому что она права. Мэлвин Ройял любил играть; его невероятно забавляло подкидывать полиции улики, которые вели в никуда. Но в основном мне не по себе от того, что я представляю, как кто-то – кто-то, кто сейчас выглядит лишь смутной тенью – делает звонок, наслаждаясь этим моментом, в то время как мать двух убитых детей извивается на заднем сиденье его машины или в багажнике. Это ужасно, но мне легче считать ее жертвой похищения, находящейся в опасности, чем преступницей.

Коронер подходит к нам, и Кец выпрямляется, явственно заставляя себя принять профессиональный вид. Не знаю, замечает ли он это.

– Мы готовы вытащить машину из воды, детектив. Я сделал все нужные фотографии, включая снимки берега со всех возможных точек, – говорит коронер. – И нам нужно место на дороге, чтобы сохранить и рассортировать улики, если они сохранились в этой воде. Все эти машины нужно отогнать в сторону.

Кеция кивает.

– Эвакуатор уже едет. Как вы думаете, долго ли машина пробыла под водой?

– Я скажу точно, когда мы извлечем тела, но недолго. Скорее всего, пару часов. Ночь сегодня холодная. Это хорошо, но чем раньше мы достанем трупы жертв из воды, тем лучше.

Я понимаю, что моя машина подъехала последней и должна выехать первой, чтобы эвакуатор мог втиснуться на нужное место.

– Кец, я сделаю все, что смогу, – обещаю. Я все еще нахожусь немного в стороне от этого ужаса: я не видела трупов. И отчаянно не хочу подходить ближе, потому что увидеть мертвых детей – это испытать особую душевную боль. Это тяжелое испытание для тех, кто видит подобное. – Позвонишь мне потом?

Она лишь кивает. Ее внимание снова приковано к пруду. К машине. К детям, которых мы не видим.

Я воображаю себя на ее месте: недавно забеременевшей женщиной, чей мужчина уехал на сборы армейского резерва. Лицом к лицу с таким ужасом. Я сделала бы для Кеции что угодно еще до того, как приехала сюда, но теперь… теперь я сделаю все и даже больше.

Поскольку знаю, что она вложит в это дело все свое сердце и душу.

Я осторожно выезжаю задним ходом; на узкой, осыпающейся дороге это нелегко, и я сдерживаю дыхание, молясь, чтобы не угодить колесом в кювет. Потом с облегчением замечаю узкую грунтовку, отходящую в сторону от основной дороги, и быстро разворачиваюсь, чтобы хотя бы видеть, куда я еду.

Позади меня пульсирующее красно-синее мерцание проблесковых маячков напоминает очаг лесного пожара, готового поглотить все вокруг.

Кто мог сделать это?

Зачем?

Как и Кеция, я хочу знать.

Была ли мать этих детей жертвой похищения или же убийцей, ее все равно нужно найти.

3

КЕЦИЯ

Эвакуатор не спешит добраться до места происшествия, но наконец он прибывает. Я ненавижу этот звук – громкий и высокий прерывистый писк, который раздается, когда старый грязный грузовик сдает к пруду задним ходом. Я знаю, что в этом нет никакого смысла, но мне хотелось бы, чтобы он был чистым; однако он покрыт многонедельной коркой грязи. Водитель эвакуатора – массивный белый мужчина с усталым лицом в засаленной бейсболке. Он по-дружески приветствует Доуга, помощника шерифа, но совершенно игнорирует меня и коронера Уинстона.

– Что от меня требуется? – спрашивает водитель у Доуга, и тот смотрит на меня. Я делаю шаг вперед и объясняю, как будто это кому-то не ясно:

– Нам нужно вытащить из пруда вон ту машину. Как можно аккуратнее. Это улика преступления.

Ему не нравится получать указания от меня. Хреново. Я смотрю ему в глаза; наконец он кивает и, отведя взгляд, говорит:

– Понадобится время. Надеюсь, вам холод по нраву. Мне вот точно нет. – Он достает из ящика с оборудованием, закрепленного в кузове эвакуатора, пару высоких болотных сапог и натягивает их. – Могли бы хотя бы до утра обождать… Вон ту машину надо отогнать по дороге как можно дальше. – Он показывает на мой седан без опознавательных знаков. Я уже отвела его на расстояние, которое считала достаточным.

– Это моя машина, – отвечаю я. – Я ее уберу.

– Ну, спасибо, офицер, – хмыкает он. В его словах звучит вызов, и у меня возникает соблазн ответить на это, – но я не отвечаю. Юг никогда не относился по-доброму к людям моего цвета, а в темноте здесь часто случается что-нибудь плохое. Я ношу полицейский жетон и пистолет, но все равно чувствую это отношение – словно боль в костях при смене погоды.

Положить начало новым неприятностям – это последнее, что мне требуется. Нужно сосредоточиться на важном: на этих двух мертвых девочках, чья смерть взывает к правосудию. И то, что при этом приходится игнорировать очередного расиста, – лишь часть жизни в местной глуши.

Я понимаю, что отношусь к этому не совсем рационально. Что раздражаюсь совсем не на то, на что следовало бы, замечаю слишком много всякого и даю повседневным вещам слишком много власти над собой. Не знаю, виноваты ли в этом гормоны или просто осознание того, в какой мир я собираюсь привести это крошечное чудо – ребенка. По крайней мере, мы с Хави будем любить этого ребенка. Однако до безопасности еще как до Луны пешком.

Я перегоняю свою машину к боковой дороге, которую заметила по пути сюда; там паркую ее и оставляю мигать переносной проблесковый маячок на крыше – на тот случай, если кто-то поедет вниз с холма. Потом возвращаюсь обратно пешком. Водитель эвакуатора, чертыхаясь себе под нос, уже забрел в пруд.

– Тут наверняка живет эта поганая амеба, которая жрет мозги, – говорит он.

Я удерживаюсь от того, чтобы сказать, что для него не будет никакой разницы.

Пусть даже этот человек мне не нравится, свое дело он знает. Закрепляет цепи, морщась, когда ему приходится наклоняться и окунаться в воду. Ругается так же проникновенно, как многие люди молятся. Потом выбирается на берег, и когда поскальзывается, помощник шерифа протягивает ему руку. Нам придется задокументировать это все, но толку-то? Водитель достает из кабины грязное полотенце и вытирается, но это не избавляет его от зеленой слизи, прилипшей к одежде. Усевшись за панель управления, он начинает работать.

Надо сказать, что работает он хорошо. Медленно, аккуратно вытягивает машину, соотнося ее вес и вес своего грузовичка, учитывая давление воды. Шестеренки скрипят. Я тоже скриплю зубами и едва удерживаюсь, чтобы не сказать ему: «Обращайтесь с этой машиной так, словно в ней ваши собственные дети», – но даже не знаю, много ли эти слова будут для него значить. Просто хочу, чтобы в этом кошмарном процессе присутствовала хоть капля уважения.

Мой телефон жужжит; я достаю его и проверяю: звонит Хавьер. Чуть слышно вздохнув с облегчением, я принимаю звонок и сразу же чувствую, как все облегчение испаряется под давлением этого места и этих обстоятельств.

– Привет, Хави. Я тебя люблю.

Теплый баритон Хавьера Эспарцы прокатывается сквозь меня, словно волны летнего жара, и это очень приятно сейчас в этом холодном сыром месте. Он говорит с легкой хрипотцой:

– Я тоже тебя люблю. С тобой все в порядке?

Раз Хави задает такой вопрос, должно быть, в мой голос прокрался ползучий ужас. Я делаю усилие, чтобы отогнать это ощущение.

– Да, – отвечаю. Это звучит убедительно. – У тебя сейчас уже поздно или еще рано?

Я не знаю, куда его в этот раз отправили на тренировочный сбор морской пехоты, длящийся несколько недель; я часто этого не знаю. Так для него безопаснее. Сейчас он – один из морпехов, которых могут загнать куда угодно.

– Querida[3], там, где я сейчас, уже позднее утро. Я забыл, что у вас еще рано, но выбирать не приходится; эфирное время у меня именно сейчас. – Хави уехал только несколько дней назад, а я уже скучаю по нему так, словно он отсутствует целый год. – У вас там все в порядке? Судя по звуку, ты не дома.

– Я на месте происшествия, – отвечаю я ему. – Я… – Нужно ему сказать. Но сейчас, когда он позвонил, мне не хочется этого делать. Я чувствую себя слабой и неспособной что-либо сделать, а он ужасно далеко.

Бросаю взгляд на Доуга, который снова укрылся в своей машине, включив обогреватель. Коронер стоит поблизости. Я отхожу на пару шагов, потому что лебедка эвакуатора опять издает металлический скрежет. Мой взгляд прикован к машине, медленно выползающей из пруда. Задний бампер вспарывает поверхность воды, следом появляется крыша легковушки. От нее разбегается ленивая рябь. – Я должна сказать тебе кое-что, – произношу я и отхожу еще дальше от шума, от посторонних ушей. – Я не уверена, что сейчас правильный момент, но… я не хочу ждать. Хавьер… я беременна.

На этот раз пауза затягивается так, словно сигналу требуется время, чтобы покрыть расстояние между нами. Как будто Хави не просто далеко от меня, но и лишился дара речи.

– Погоди, что? Ты… Кец! О господи! – Радость в его голосе наполняет мою душу, прогоняя прочь холод и одиночество. Мне кажется, будто я вдруг оказалась под яркими солнечными лучами. – Кец, маленькая моя, у нас будет ребенок… – На последних словах его голос дрожит. Большой сильный морпех готов расплакаться. – Ты в порядке? Правда? Черт, как жаль, что я не с тобой сейчас… Как бы я хотел быть рядом с тобой!

– Будешь, – говорю я ему. – Я в порядке. И ребенок тоже. Через пару дней иду на прием к врачу. Я перешлю снимок УЗИ на твой телефон, чтобы ты мог увидеть, когда тебе снова позволят включить его. – Сейчас его телефон почти постоянно выключен – по соображениям безопасности, конечно.

– Кец… – Тон его становится мрачным. – Что-то по голосу не похоже, чтобы ты радовалась. Ты рада?

– Очень, – заверяю я, вкладывая в это слово искренние эмоции. – Я очень хотела этого. Просто… меня вызвали на очень тяжелое происшествие. Трудно от души радоваться, когда случается такое.

– Милая, мне очень жаль… Делай то, что должна делать, Кец. Я люблю тебя. Всегда.

– Я тоже тебя люблю. – На несколько секунд я затягиваю это молчание, теплое и нежное, потом вижу, как эвакуатор наконец делает финальное усилие, и передние колеса легковушки тоже оказываются на скользком берегу пруда. – Береги себя, Хави. Ради меня и ради ребенка.

– Ты тоже береги себя. Отдохни, когда сможешь… – Связь прерывается посреди последнего слова. Я привыкла к этому; там, куда его отправляют, иногда и вовсе нет связи. Мне повезло, что он вообще сумел позвонить.

Теперь, когда его голоса нет со мною, предрассветный холод кажется еще злее. Я медленно выдыхаю, стараясь избежать появления белого облачка пара, и смотрю, как шины легковушки обретают сцепление с берегом. Она наконец-то полностью вытащена из воды. Водитель эвакуатора оказался профессионалом – в такой глуши и в такой час трудно было ожидать чего-то подобного: сумел полностью вытянуть машину на дорогу, и теперь отцепляет буксировочную цепь и отгоняет свой эвакуатор подальше.

– Мне подождать? – спрашивает он. Не у меня, конечно же, – у помощника шерифа.

– Будьте так добры, – отвечаю я. – Если вы не против.

Водитель пожимает плечами.

– У меня повременная оплата.

Вода струится из открытых окон, стекает по дверцам. Все четыре дверцы закрыты. Я заставляю себя не смотреть в сторону заднего сиденья, пока Уинстон заново расставляет фонари, чтобы осветить новую улику. Я сосредотачиваюсь на внешнем осмотре. Машина не новая, но за ней явно хорошо ухаживали. Никаких повреждений не видно. Она светло-бежевая – цвет, который нечасто увидишь в наши дни, – но, возможно, я ошибаюсь, и оттенок ближе к бледно-золотистому. Трудно точно определить в резком свете фонарей – но для фотосъемки такой свет подходит лучше всего.

Помощник шерифа и коронер смотрят на меня. Я подхожу и помогаю Уинстону развернуть чистый синий брезент, который мы размещаем со стороны водителя, чтобы все, что выпадет из машины, попало на этот брезент. Уинстон дает мне бахилы из нетканки, которые я натягиваю поверх ботинок. Потом надеваю перчатки и делаю шаг к ведру с водой, которое когда-то было автомобилем.

Наклонившись к открытому окну, я смотрю внутрь. Внутри все еще бултыхается минимум два фута мутной воды.

– Помогите мне с сеткой, – говорит коронер, и я придерживаю одну сторону тонкой сети. Он раскатывает ее под машиной, проходит на другую сторону и берется за сеть с другого конца. Затем затянутой в перчатку рукой осторожно открывает пассажирскую дверцу, а я – водительскую. Илистая вода бьет наружу, точно из пожарного шланга, но этот поток быстро иссякает до едва журчащей струйки. Уинстон аккуратно вытягивает сеть на свою сторону, чтобы собрать возможные улики, которые могли в нее попасть, потом относит сеть в сторону, дабы выудить из нее все, что может размокнуть окончательно, если не просушить: в частности, бумагу. Я передвигаю фонари так, чтобы они освещали салон машины. По-прежнему не смотрю в сторону заднего сиденья, хотя меня тянет туда, словно магнитом. Краем глаза вижу смутные бледные пятна, но знаю, что если посмотрю на них прямо, то уже не смогу отвести взгляд.

Сосредотачиваюсь на передней части салона.

Сиденье придвинуто вперед, и это означает, что за рулем был человек небольшого роста. На полу со стороны пассажирского сиденья, наполовину утонув в иле, валяется коричневая женская сумочка – бесформенное вместилище в стиле «хобо», выглядящее плотно набитым изнутри. Я делаю пометку, фотографирую сумку на месте обнаружения, потом кладу ее на сиденье. Ситуация выглядит плохо. Ни один водитель, ни одна мать не бросит сумку вот так. Мои инстинкты сразу же заявляют о том, что это было похищение.

Осторожно открываю сумку; хотя ее содержимое пропиталось водой, однако не размокло совсем, и это дает веские основания предположить, что в воде она пробыла не так уж долго. Я извлекаю бумажник и открываю его.

– Шерил Лэнсдаун, – читаю вслух, хотя не знаю, какое это имеет значение для тех, кто может меня услышать. Положив раскрытый бумажник на сиденье, я фотографирую водительское удостоверение. Шерил двадцать семь лет, она худощава, изящна и довольно симпатична. Светлые волосы уложены в мягкие локоны, ниспадающие до плеч. Кожа тоже светлая, хотя и тронута загаром. Не самая худшая фотография на права из тех, которые мне доводилось видеть. Я открываю свой блокнот и записываю имя и адрес. Это будет мой следующий пункт назначения. Я заранее готовлюсь к встрече с родственниками.

Больше переднее сиденье не может дать мне никаких улик. Обивка выглядит чистой, и если на ней и была кровь, то вода в пруду смыла ее. Следственная бригада проверит наличие следов. Я открываю «бардачок», достаю из него отсыревшие бумаги и передаю Уинстону, чтобы он смог высушить и спасти их. Судя по всему, все стандартно: страховка, регистрация, инструкция по эксплуатации и обслуживанию.

Больше отвлекаться мне не на что, и я чувствую, как узел у меня в груди стягивается все туже и туже.

Я делаю глубокий вдох и концентрирую внимание на том, что находится на заднем сиденье.

Моя первая мысль: «Какие они бледные!». Да, это белые девочки, но сейчас их кожа неестественно белого цвета. Голубые глаза одной из них открыты, словно у куклы, но это не игрушка, и неправильность этого жалит меня изнутри, словно змея. Глаза второй девочки, зловеще похожей на первую, закрыты, на коротких ресницах висят капельки воды. Их одинаковые розовые наряды испачканы прудовой зеленью.

Они так ужасно неподвижны…

От подобного зрелища может вывернуть наизнанку даже бывалого копа. Но я не могу себе этого позволить. Один неверный шаг – и помощник шерифа будет без устали трепаться о чернокожей женщине, которая не в состоянии справиться со своими нервами. Я должна держаться не только ради себя – но и ради всех тех женщин, которые придут следом за мной.

– Никаких явных признаков ран или повреждений, – говорю. Теперь я действительно смотрю на них, не в силах отвести взгляд. Промокшие волосы прилипли к крошечным головам – наверное, когда эти волосы просохнут, они будут белокурыми. У одной в волосах повязан желтый бантик, у другой бантика нет. Может быть, мать именно так их различала; я не могу заметить никаких других отличий. С трудом сглатываю. – Уинстон?

Коронер подходит ближе.

– Пена на губах и в уголках рта, – отмечает он, – но я пока не готов делать выводы.

Он говорит мне, что, по его мнению, они утонули, и это… еще хуже. Беспомощные дети, пристегнутые к креслам, плакали и кричали, когда машина съезжала в пруд и погружалась под воду. Холодная вода хлынула в открытые окна и щели дверей, и салон быстро заполнился…

Кто-то хотел, чтобы эти дети мучились. Или, по крайней мере, плевать хотел на их предсмертные мучения.

Здесь больше нечего осматривать, но я по-прежнему не могу отвести взгляд. Девочка с закрытыми глазами выглядит так, словно просто спит – если не считать воды, капающей с ее волос и со штанин розовой пижамки. Мне доводилось покупать детскую одежду, и я видела в продаже точно такие же пижамки.

Я отхожу прочь. Во рту у меня кислый привкус; болотная вонь, витающая в воздухе, забивает ноздри. На мгновение я ощущаю дурноту и обнаруживаю, что моя ладонь прижата к животу. Не знаю, пытаюсь ли я успокоить себя или ребенка в моем чреве.

– С вами все в порядке? – спрашивает Уинстон.

– Конечно, – лгу я. – Позвоните мне, когда будете готовы заняться ими.

– Это может быть нескоро, – предупреждает он меня. – До этого, еще вечером, мне поступили две подозрительных смерти.

Я пристально смотрю ему в глаза.

– Другие случаи могут подождать.

Он медлит несколько секунд, потом, поморщившись, отвечает:

– Ладно. Вы уверены, что хотите присутствовать при вскрытии? Это довольно тяжело. Я могу просто прислать вам отчет.

«Кто-то должен быть свидетелем», – думаю я. Эти две девочки умерли в одиночестве, с ними не было даже их мамы. В одиночестве, в холоде и в ужасе. Отстоять эту одинокую вахту – самое меньшее, что я могу сделать для них.

– Я буду присутствовать, – отвечаю. – Позвоните мне, когда готовы будете начать.

Уинстон кивает. Помощник шерифа вылезает из своей машины и говорит:

– Я огорожу место происшествия. Вы хотите, чтобы пруд обыскали?

– До последнего головастика, если он там есть, – отвечаю я ему. – Побудьте здесь, пока не придет смена. Никуда не уезжайте.

Он кивает – жалкий, замерзший, чертовски несчастный, – однако спорить со мной не собирается.

И не станет.

Я направляюсь вдоль по дороге, пока Уинстон загружает два безвольных трупика, все еще пристегнутые к детским креслам, в коронерский фургон. Усевшись в свою машину и захлопнув дверцу, я некоторое время просто сижу, часто дыша и пытаясь унять дрожь. Ощущения – как от декомпрессии после прогулки по дну глубокого моря. Я обнаруживаю, что втягиваю воздух короткими глотками – и вынуждаю себя замедлить дыхание. Мои руки сжимают руль слишком крепко.

Мне нужно поехать в городок Вэлери, где живет Шерил Лэнсдаун. Надеюсь, там отыщется кто-нибудь: муж, отец, мать. Не то чтобы я жаждала сообщить им самую худшую новость в их жизни. Факт заключается в том, что каждый день, по долгу службы, я вижу людей в тяжелой ситуации, но ничто не бывает труднее, чем сообщать кому-то о смерти близких.

Однако я не могу отмахнуться от этого долга – как и от присутствия на вскрытии. Не могу просто сбежать и при этом остаться собой.

Я включаю двигатель машины и выезжаю на основную дорогу.

4

ГВЕН

Я возвращаюсь домой еще до рассвета, но Сэм уже на ногах; входя, я слышу, как он принимает душ. Кладу сумку, сбрасываю куртку и тихонько иду по коридору. Проверив, как там дети, обнаруживаю, что они все еще крепко спят, и тогда я прохожу в кабинет. Тревога Кец передалась и мне, и хотя я сильно устала, я не могу лечь и подремать еще полчаса. Я не могу удержать Ланни от глупого риска, но, может быть, если смогу хоть немного облегчить тяжесть, лежащую на плечах Кеции, то буду чувствовать себя не настолько беспомощной.

Открываю свой ноутбук и ввожу логин и пароль, подключаясь к рабочему серверу. Одна из сомнительных привилегий моей работы – возможность по номеру сотового телефона отследить его появление в радиусе действия той или иной вышки связи, а иногда – только иногда – проследить за его движением. Это не совсем законно, но подобные службы дают возможность воспользоваться лазейками в законодательстве, если ты знаешь, на какие кнопки нажимать. Это черный ход для таких людей, как я, – для тех, кто умеет им воспользоваться.

Кеция переслала мне текстовую транскрипцию звонка и аудиофайл. Я переношу то и другое на свой ноутбук и щелкаю по обоим файлам. Слушая запись, одновременно читаю транскрипцию.

– «Девять-один-один» слушает, что у вас случилось? – Меня всегда изумляет, сколько скуки и нетерпения одновременно звучит в голосе большинства операторов экстренной службы. И мужчины, и женщины – на этот раз я слышу низкий мужской голос – отвечают на звонки с отчужденностью, которой я иногда завидую. – Алло?

Второй голос слышится слабее, но мне кажется, что он тоже звучит достаточно низко. «Мужчина?» – думаю я.

– Нужна-а, чтобы кто-то приехал на пер’кресток Криз-роуд и Пожарной просеки двена-адцать, – говорит он. – Тут что-то творитсо.

Самое важное, что я выношу из этой фразы, – то, что акцент фальшивый. Очень фальшивый. Определенно плохая попытка изобразить сельский южный говор. Даже у Ви Крокетт, которая разговаривает с самым ужасным акцентом, какой я слышала, эта фраза не прозвучала бы так.

– Что происходит, сэр? – Судя по голосу оператора, ему абсолютно все равно. Но он, по крайней мере, спрашивает.

– Там машина оста-ановилась, я слышал крик. Если женщина за рулем тута одна, всякое может случитцо. Лучше прислать кого-нть.

Я напрягаюсь. До этого момента звонивший не упоминал о женщине. Да, он мог слышать крик. Но все равно в этой фразе есть что-то странное. Так же, как и в его тоне… почти безэмоциональном.

– Сэр, вы можете описать машину или водителя… – Возможно, оператор тоже что-то уловил, потому что в его голосе неожиданно прорезается заинтересованность и даже беспокойство.

Но звонивший уже вешает трубку. Я слышу, как оператор пытается перезвонить ему. Никто не отвечает. Но оператор все же сумел засечь номер, и я смотрю на запись в текстовой транскрипции. Есть. Кеция почти наверняка права: это, скорее всего, одноразовый телефон, но, по крайней мере, я смогу проследить, в радиусе действия каких вышек он отмечался, если звонивший не избавился от него немедленно.

Вхожу в поисковую систему, созданную по заказу Джи Би Холл, и вызываю частную программу; она подключена ко всем операторам в регионе и очень помогает в нашей работе. Как я и говорила: не совсем легальное ПО, но и не нелегальное. Это весьма темный оттенок серого, который рано или поздно будет полностью запрещен новыми законами, однако правительство работает слишком медленно, чтобы успеть за многочисленными инновациями в области информационных технологий. Частным детективам не нужны ордера и гарантии – хватает и пользовательских сообщений, раз уж мы платим за использование данных.

Я ввожу телефонный номер в нашу базу данных в другом окне, но, как и ожидалось, на этот номер не зарегистрировано ничье имя или адрес. Я снова переключаюсь на программу отслеживания и пробую задействовать ее.

Слежу, как программа подсвечивает путь звонка. Ничего удивительного в том, что он идет через вышки вблизи озера Стиллхауз, но интересно другое: когда звонок поступает, телефон уже движется прочь от того пруда, где была обнаружена машина, – и совсем по другой дороге, чем та, возле которой находится пруд. Логично предположить, что автомобиль звонившего сделал как минимум один поворот, удаляясь от места преступления… если он вообще был на той дороге. Человек продолжает двигаться, но не в сторону Стиллхауз-Лейк и не в сторону Нортона. Он придерживается узких проселочных дорог, потом сворачивает на восток.

У меня возникает неприятное предчувствие, когда я вижу, как объект целенаправленно движется вперед. Я знаю, куда он направляется, – и, конечно же, сигнал засекается вблизи от крупной автострады.

Потом я полностью теряю след. Звонивший наверняка выключил телефон и вытащил аккумулятор; он должен был сделать это перед тем, как выехать на шоссе. Направился он на север или на юг? Я никак не могу это узнать, если он не включит телефон снова.

«Если только он уже не выбросил его», – думаю я. Представляю, как он опускает окно и швыряет телефон на обочину дороги. Я отмечаю координаты последнего сигнала. Возможно, следует взглянуть на это место. Если Кец сможет найти сам телефон, в нем могут оказаться логи звонков, фотографии, текстовые сообщения, другая интересная информация – и, может быть, на нем остались следы ДНК, не говоря уже о старомодных отпечатках пальцев.

Этот человек явно развлекался – так мне кажется, – и по коже у меня пробегают мурашки. Он сказал вполне достаточно, чтобы подразнить экстренные службы, но недостаточно, чтобы выдать что-то полезное. Честно говоря, я искренне удивлена, что оператор 911 вообще выслал патруль или что окружному копу повезло засечь утонувшую машину. Господь желал, чтобы этих детей нашли? Но что насчет водительницы машины? Я представляю, как мать, связанная, с кляпом во рту, извивается на заднем сиденье другой машины, полузадушенно крича от страха за своих дочерей. Надеюсь, она не знает, что с ними случилось… хотя не ведаю, что мучительнее: быть в курсе, какая судьба постигла ее детей, или понятия не иметь об этом. Я не могу себе этого представить – и не хочу представлять. Это слишком близко мне. Я искренне думала, что когда мои дети вырастут и станут более независимыми, я буду меньше тревожиться о них. Вместо этого я обнаружила, что без конца перелистываю в уме каталог всевозможных несчастных случаев, и теперь он стал намного обширнее, чем прежде, потому что я не могу защищать своих детей так, как защищала раньше.

Может быть, я ошибаюсь насчет похищения. Есть другая, более жуткая вероятность: что сама эта женщина направила свою машину в мутную воду пруда и смотрела, как ее дети страдают и умирают. А потом уехала прочь на другой машине, которая уже ждала ее поблизости…

Не хочу даже думать, какой из вариантов хуже.

Но в таком случае – зачем звонить в 911?

Я прикладываю к электронному письму всю информацию, которую мне удалось добыть, и пересылаю его Кеции – с примечанием, что если ей что-нибудь понадобится, я всегда на связи. Пока ответа нет, но я и не жду его. Надеюсь, что она закончила с обследованием места преступления и смогла хоть немного отдохнуть… но знаю, что это маловероятно. Если совершено убийство, следователям нужно действовать быстро.

Я вздыхаю, встряхиваюсь и собираюсь закрыть ноутбук, но мое внимание привлекает сигнал о поступившем сообщении. Оно пришло с незнакомого адреса, но я время от времени получаю что-нибудь от других детективов – обычно это клиентские запросы или данные; в последнее время таких сообщений стало больше. Я смотрю на сообщение, и оно меня не особо беспокоит; тролли, которые преследовали меня и детей, похоже, переключились на другие объекты, хотя некоторые из них время от времени все равно норовят потыкать в меня палочкой.

Я слишком поздно понимаю, что это сообщение – не клиентский запрос. Не от коллеги или другого детектива.

Теперь уже слишком поздно останавливаться и не читать его, поэтому я продолжаю.

Ты всегда в моих мыслях. Хотя, на самом деле, не в первых строках этого списка. Какое странное совпадение, что наши пути пересеклись сейчас… Это делает все куда более сложным и куда более интересным.

Единственное, что меня удерживает, это сомнение – сомнение, действительно ли ты виновна и действительно ли помогала Мэлвину Ройялу совершать те ужасные преступления. Но у меня есть достаточно причин считать тебя виновной. Я знаю, что один раз тебе все сошло с рук. Проверим, действительно ли ты невиновна, Джина Ройял. Раз и навсегда.

Надо отдать ему должное – он красноречив. Правильные, грамотные обороты речи, что весьма необычно для таких посланий. В письме нет фетишизации, которой грешит большинство других троллей; он не рассказывает мне, как намеревается мучить меня, убить меня, убить моих детей. В этих строках есть некая взвешенная рациональность, которая тревожит меня сильнее, чем все стандартные фантазии об убийстве и мести.

Я смотрю на его протокол отправителя, но это лишь безликий набор букв и цифр. Большинство троллей весьма беспечны в том, что касается поведения в Интернете. Они используют свои не особо хитрые фальшивые идентификаторы – полностью или частично – в других, более обычных местах. Я так поймала одного, который просто поменял две цифры в конце своего сетевого псевдонима и писал под ним на хоккейных форумах, используя обычный протокол; по этим данным я смогла отследить его настоящее имя, адрес и место работы. Я ничего не делала с этой информацией, просто сохранила ее… на тот случай, если дальше будет хуже.

На данный момент я выследила примерно шестьдесят процентов своих преследователей. Остальные сорок умнее, хитрее и лучше умеют троллить. Но в конце концов они или тоже облажаются, или соскучатся и переключатся на что-то еще. Я играю в игру, занимающую много времени.

Но не уверена, что этот конкретный тролль такой же, как остальные. Он тревожит меня на совершенно иной лад. Он оригинален. И умен. Мне нужно воспринимать его всерьез. И еще мне нужно сказать Сэму и предупредить полицию Ноксвилла.

Я распечатываю послание на принтере и закрываю ноутбук. Остается еще полчаса до того времени, как мне нужно будет готовить завтрак и будить детей – а это всегда нелегко, учитывая, что все они «совы». У меня отличные дети, они очень любят друг друга, но сейчас находятся в том возрасте, когда каждая мелкая обида кажется смертельной раной, и в последние несколько дней посещают школу еще более неохотно, чем прежде. Мне казалось, что они хорошо приспособились к новому месту жительства, новым школам, новым друзьям… но я постоянно беспокоюсь – не упустила ли я чего-нибудь?

Уделяю минуту на размышления об этом, потом тянусь за телефоном и набираю номер.

– Офис доктора Кэтрин Маркс, чем могу вам помочь? С вами говорит ее секретарь.

Конечно же, еще слишком рано для того, чтобы доктор Маркс была у себя на работе. На миг я чувствую себя глупо, но потом понимаю, что просто туплю от усталости. Я слишком мало спала, и мне нужно больше кофе.

– Здравствуйте, – говорю я. – Мне просто нужно записаться на прием к доктору Маркс для семейной консультации на этой неделе. Гвен Проктор, я уже клиент доктора Маркс.

– Хорошо, могу вас записать. Это срочная необходимость, мэм?

– Нет.

«Надеюсь».

– В среду в четыре часа подойдет? Кто из ваших родных, кроме вас, будет присутствовать?

– Я, Сэм Кейд и наши дети Ланни и Коннор Прокторы.

Мне кажется, будет лучше, если мы сделаем это вместе. У меня ощущение, будто между нами пролегают трещины – тонкие, почти незаметные. Я хочу не дать им разрастись. У детей уже есть свои терапевты, но мы с Сэмом посещаем Кэтрин Маркс довольно регулярно, чтобы попытаться справиться с нашими глубоко укоренившимися травмами.

Никто из нас не отрицает эти травмы.

К тому моменту, как я подтверждаю время назначения, Сэм выходит из ванной, обмотавшись полотенцем, на его мокрых волосах блестят крошечные капельки воды. Честно говоря, выглядит он невероятно, и я, сидя на кровати, бесстыдно глазею на него, пока он сбрасывает полотенце и протягивает руку за одеждой. Сэм это замечает.

– В самом деле? – спрашивает он с поощрительной ноткой. – Ты же знаешь, что я не могу опаздывать. Частный клиент, деньги на счету…

– Знаю, – отвечаю я. – Просто наслаждаюсь зрелищем.

Мы отлично понимаем друг друга – по крайней мере, в большинстве случаев. Иногда возникает непонимание, это неприятно, но не в таких же мелочах? Мы уже давно миновали эту стадию. Это мило и даже весело.

– Как дела у Кец? – спрашивает Сэм, натягивая через голову синюю футболку. – Обычно она не звонит тебе в такое время.

– На нее свалилось трудное дело, – отвечаю я ему. – Ты, наверное, услышишь об этом в новостях. Погибли две маленькие девочки – они были пристегнуты на заднем сиденье машины, утонувшей в пруду. Водитель так и не найден.

Сэм медлит, прежде чем надеть поверх футболки фланелевую рубашку.

– Его – или ее – похитили? Или ты считаешь, что это был несчастный случай? Или что еще?

– Бог знает, – говорю я. – Звонок в «девять-один-один» был, несомненно, подозрительный. Жутковато даже слушать его.

– И Кец попросила тебя помочь?

Я пожимаю плечами и не отвечаю, потому что не знаю, насколько глубоко окажусь втянута в это дело. Сэм присаживается, чтобы зашнуровать ботинки.

– А какие у тебя планы на день? – спрашиваю я.

– В восемь тридцать частный урок. Клиент обучается нормально, неожиданностей быть не должно. После обеда – занятия на симуляторе для «А-триста двадцать».

Я знаю, что симуляторы сильно выматывают, но Сэм по большей части наслаждается ими. Стресс создает тот факт, что все занятия записываются в его личное дело и влияют на его возможность добиться того, к чему он стремится. Однако я знаю, что он упорен и хорош в своем деле. У него все будет в порядке.

Размышляю, не рассказать ли ему о новом опасном тролле, но, честно говоря, не хочу отравлять Сэму весь день. Лучше поговорить об этом вечером, когда мы оба будем дома, отдыхать от дневных хлопот.

Я направляюсь в кухню. Сегодня моя очередь готовить завтрак, и я делаю яичницу с беконом и тосты. Сэм быстро ест и уходит. Дети, как обычно, не желают просыпаться, но я заставляю их встать и одеться, а потом удостоверяюсь, что они съели достаточно, чтобы им хватило сил на долгий день в школе. Слава богу, они почти не упрямятся.

Дети еще не заканчивают завтракать, когда раздается звонок в дверь, и мне приходится отключить сигнализацию, чтобы впустить Ви Крокетт. Она одета в пижаму, на ней огромные и нелепые домашние тапки в виде ступней «снежного человека»; бог весть, как она добралась сюда, потому что наш дом находится в пяти кварталах от ее маленькой дешевой квартирки. Вероятно, пришла пешком. Ви плевать хотела на то, что думают люди. Эта мрачная защитная манера присутствовала у нее всегда: с того момента, как я впервые увидела ее в Вулфхантере, когда Ви была неправедно обвинена в убийстве собственной матери. По мере взросления эта черта ее характера только усилилась. Теперь она уже почти взрослая.

Взрослая девушка, которая носит на улице огромные, потрепанные домашние тапки в виде лап йети…

– Завтрак? – спрашиваю я ее. Она зевает и кивает. На ее лице все еще видны следы блестящего макияжа после ночной тусовки в клубе. Ланни, по крайней мере, полностью смыла свою раскраску. – Тебе повезло, что хоть что-то осталось.

– Я не привереда, – отвечает Ви и подмигивает Ланни. – Сойдет что угодно.

– Скажи мне, что ты не шла всю дорогу вот в таком виде, – просит Ланни, когда Ви придвигает к столу стул Сэма, а я ставлю перед ней чистую тарелку. Вид у моей дочери неподдельно обеспокоенный, но Ви не отвечает, только набрасывается на яичницу с беконом, словно изголодавшаяся волчица. Кое-какие хорошие манеры у этой девушки есть, но обычно она не утруждается их показывать. И, честно говоря, есть что-то приятное в том, чтобы наблюдать за человеком, настолько полно живущим в настоящем – в этом конкретном моменте. Это, однако, не значит, что я не тревожусь о ней и о ее влиянии на мою дочь.

– Слушай, миз[4] Пи, – произносит Ви, – у вас нет кетчупа к яичнице?

Я протягиваю ей кетчуп, пытаясь подавить содрогание.

– Ви, что ты делаешь сегодня?

– Ничо. – Она сует в рот порцию яичницы, политой кетчупом. – Воюю с патриархатом.

– Воюешь тем, что нигде не работаешь? – замечает Коннор. – Нормально.

– У меня есть работа, – отмахивается она от его слов. – По крайней мере, подработка.

Если это правда, то для меня это новость. С тех пор, как Ви добилась эмансипации, она пытается устроиться на ту или иную работу… спорадически. Мы дали ей денег, чтобы внести депозит за квартиру, и она сама добывает арендную плату – по счастью, невысокую. У нее вроде бы все в порядке. Я ей не мать и достаточно хорошо знаю ее, чтобы понимать: ей не понравится, если я буду давить на нее и расспрашивать ее. Вместо этого я наблюдаю. Не похоже, чтобы она была под воздействием алкоголя или наркотиков, и это хорошо. Я не могу удержать ее от того, что она намеревается делать, но должна дать ей понять, как я за нее беспокоюсь. И Ви действительно меня слушает. Она уже не то дикое, злобное, временами жутковатое дитя, с которым я познакомилась в Вулфхантере, – по крайней мере, отчасти.

Я рада прогрессу, пусть даже он идет мелкими шажками.

– Я получила письмо, – неожиданно объявляет Ви, достает из кармана пижамы упомянутое письмо и подталкивает его ко мне по столу. – Наверное, тебе надо его увидеть.

– Настоящее бумажное письмо, – замечаю я. – Ух ты, как старомодно!

– А то. – В ее выражении лица сквозит какая-то мрачность. Я смотрю на конверт; на нем аккуратно выведены имя и адрес Ви, но адреса отправителя нет. Достаю тонкий тетрадный листок и разворачиваю его.

Дорогая Вера Крокетт!

Не позволь себя обмануть. Они не те, кем ты их считаешь.

И все. Как и следовало ожидать, подписи нет. И штампа на конверте тоже.

– Он пришло к тебе на дом?

– Угу. Этот козел знает, где я живу, и прицепил свою писульку к той ржавой штуке на двери, где вешают квитки о просрочке платы и все такое.

– Как ты думаешь, о ком он говорит?

Ви возводит глаза к потолку.

– Что, обязательно надо это проговаривать? У меня тут не так-то много друзей. По-моему, все ясно.

– Ты считаешь, что это о нас? Обо мне и детях?

– Ясен перец.

Я откладываю письмо и конверт в сторону. Они пойдут в мой архив. Я знаю, что это проблема, но пока не знаю, насколько серьезная.

– Ви, ты знала, что такое может случиться. Ты постоянно приходишь к нам, гуляешь с Ланни. Ты засветилась в новостях. Рано или поздно кто-то из троллей должен был заинтересоваться тобой. Хорошая новость в том, что девяносто пять процентов этих людей – трусы, которые не осмеливаются что-то предпринять. Они чувствуют себя храбрыми и крутыми, угрожая издали. – Это правда. Но я хорошо понимаю: это письмо не было прислано издали. Оно было прикреплено к ее двери. – Если ты хочешь, чтобы я отнесла это в полицию…

Хотя я отлично знаю, что ноксвиллская полиция просто отмахнется. В письме даже нет никаких угроз и каких-либо прямых утверждений. Просто расплывчатые фразы.

– Нет! – резко выпаливает она, как я и предполагала. – Сама разберусь.

Ви слишком много общалась с полицией за свою недолгую жизнь, а в Вулфхантере копы были такими же сволочами, как и преступники – а то и похуже. Она не поверит человеку с жетоном, разве что в совершенно безвыходной ситуации. И, честно говоря, на этот раз подобное обращение было бы совершенно бесполезным.

Ланни берет Ви за руку и сжимает, успокаивая куда эффективнее, чем могла бы сделать я. Ви широко ухмыляется ей и складывает измазанные кетчупом губы, как для поцелуя. Ланни отшатывается.

– Фу! – восклицает моя дочь. – Какая гадость! Нет.

– Определенно нет, – говорю я. – Вытри рот, Ви.

– Ты не моя мама.

– А за стол ко мне ты усаживаешься так, как будто да. Вытри рот.

Она неохотно подчиняется. Ви не любит делать что-либо не по своей воле, и я надеюсь, что когда-нибудь она это перерастет. Может понадобиться еще восемнадцать лет роста, прежде чем Ви обретет какое-нибудь подобие равновесия. Эта девушка мне нравится, я ее уважаю – и даже люблю в некотором смысле, – но отношусь к ней настороженно. Она состоит из сплошных острых углов, ее не обнимешь так, чтобы не пораниться. А я не хочу, чтобы мои дети – и особенно Ланни – поранились.

«Тогда тебе не следовало псевдоудочерять ее», – говорю я себе. Справедливо. Но я не могла просто бросить ее в тот момент, когда она готова была сорваться в штопор саморазрушения. По крайней мере, теперь у нее есть шанс. И кто-то, кто присмотрит за ней.

– Мне нужен ствол, – заявляет Ви. – Для защиты.

«О черт!»

– Не так быстро, – говорю я ей. – Если он тебе нужен, ты должна следовать тем же правилам, что и все в этом доме. Ты должна пройти обучение, и я не имею в виду эти дурацкие сетевые курсы стрельбы. Ты должна ходить в тир и хорошо научиться стрелять, а потом продолжить тренироваться, чтобы поддерживать форму. Понятно?

У меня нет власти заставить ее сделать так; Ви может просто фыркнуть в ответ на мои слова и сделать так, как сама захочет. Но она сидит за моим столом, и я говорю с ней самым строгим своим тоном.

К моему удивлению, это срабатывает; Ви несколько секунд задумчиво жует яичницу, потом произносит:

– Ну, я мало что знаю насчет стволов. Может, и правда кто-то вроде тебя должен сказать мне, что и как надо делать.

– Огнестрельное оружие – для нападения. Оно не сможет защитить тебя. Оно не для того, чтобы хвастаться. Единственное, что оно может – и может это хорошо, – это убить кого-то, кто, как ты считаешь, пытается убить тебя, и не дать ему это сделать. В этом-то и проблема – в суждении. Потому что ты должна быть готова принять это решение за долю секунды, не имея достоверной информации, в ситуации, когда в твоей крови бурлит адреналин, когда ты испугана до смерти.

– Но у тебя есть ствол, и не один, – говорит Ви, к моему удивлению, без всякой враждебности.

– Есть. Потому что я должна защищать детей. И потому что я не романтизирую оружие. Это не средство почесать свое самолюбие, Ви. Это инструмент для убийства, и вред, который оно причиняет, – настоящий и жестокий. Иногда необратимый.

– Знаю, – говорит Ви. И она действительно это знает, она видела уже слишком много подобных вещей. – Но мне кажется, оно нужно мне, миз Проктор. И я хотела бы, чтобы ты помогла мне раздобыть ствол.

Она говорит это без обиняков, и я чувствую пристальный взгляд Ланни, направленный на меня. У Ланни нет пистолета, но она раз в неделю посещает занятия; мы с ней упражняемся вместе. У нее тоже есть хороший шанс.

– Давай договоримся, – обращаюсь я к Ви. – Ты ходишь вместе с нами заниматься в тир, начиная с сегодняшнего вечера. Купишь пистолет только тогда, когда я скажу, что ты к этому готова, то есть когда тебе по всем документам исполнится восемнадцать лет. И когда ты его купишь, продолжишь упражняться. Я проверю. Понятно?

Она кивает и не отвечает, слишком занятая тем, чтобы жевать. Я не уверена, что приняла хорошее решение. Ви Крокетт – личность нестабильная, у нее случаются непредсказуемые пики и спады, прежде она проявляла склонность к причинению вреда себе – посредством таблеток, выпивки и просто безрассудного поведения. Но помимо этого, она уязвима, и это письмо – признак того, что что-то грядет. Тот факт, что этот человек знает, где она живет… тревожит меня.

Сейчас это лучший выбор, какой я могу сделать.

Ви приканчивает свой завтрак, и я предлагаю подвезти ее до ее квартиры, чтобы ей не пришлось идти обратно в этих нелепых тапках. Она соглашается.

Когда дети уходят на занятия, в машине остаемся только мы с Ви. Я говорю:

– У тебя уже есть пистолет, верно?

Она вздрагивает и слишком резко оборачивается.

– С чего ты взяла?

– С того, что я знаю тебя, Ви. Ты никогда не просишь разрешения. Ты предпочтешь просить прощения – иногда.

Ви пожимает плечами и отворачивается, но я вижу на ее щеках румянец.

– Это мое дело, – произносит она. – Разве нет?

Это так. Ви Крокетт добилась эмансипации и теперь считается взрослой, хотя по закону она еще не может владеть огнестрельным оружием, но я не собираюсь ее бранить. Во все времена жизнь женщины подвергалась опасности, и это просто факт жизни.

– Нынче утром ты сделала это и моим делом. Сегодня вечером я еду в местный городской тир. Возьму тебя с собой, и мы посмотрим и на твой пистолет, и на то, как ты с ним обращаешься. Ладно?

Она колеблется, потом кивает, крепко сжав зубы. Ей не нравится все это: я слишком близко подошла к границам ее послушания. Еще меньше ей понравится, когда мы окажемся в тире, но я намерена обучить ее должным образом.

Когда я останавливаю машину перед многоквартирным домом, где живет Ви – это дешевое, но чистое место, – она, не сказав больше ни слова, вылезает из автомобиля и идет прочь в своих огромных тапках, спадающих с ног. Мужчина, курящий на тротуаре перед домом, бросает на нее долгий оценивающий взгляд. Она жестом показывает ему «отвали», отпирает дверь и захлопывает ее за собой.

Мне не нравится выражение лица мужчины, и я сижу в машине, припаркованной на стоянке, пока он не выкидывает окурок и не направляется в дом. Я отмечаю, в какую квартиру он пошел.

Я подозрительная сука, но опыт показывает, что это полезная черта характера.

5

КЕЦИЯ

Когда я добираюсь до городка, где жила Шерил Лэнсдаун, еще только-только начинает брезжить рассвет. Вэлери представляет собой несколько ухабистых улиц, вдоль которых стоят обшитые досками дома. Поток переселенцев, затопивший после урагана «Катрин» Нортон и Стиллхауз-Лейк, сюда не добрался. Выглядит городок уныло, но, возможно, виной просто утренний сумрак. Немногочисленные уличные фонари борются с ним и проигрывают.

Поскольку я знаю такие городки, я в курсе, что все, кто уже проснулся, будут таращиться на мою машину, проезжающую по улице. В таких городках все знают всех, и каждое транспортное средство давным-давно известно любому. Я замечаю свет в нескольких домах, мимо которых проезжаю, потом делаю еще два поворота и останавливаюсь перед домом, где, согласно нашим данным, живет Шерил Лэнсдаун. На подъездной дорожке не вижу больше никаких машин. Однако в доме горит свет, пробиваясь сквозь белые шторы. Дом выглядит куда приятнее, чем я ожидала, он больше соседних. Я паркуюсь и выжидаю пару секунд, чтобы приготовиться. Неизвестно, что случится: или я найду человека, который будет в шоке от ужасных новостей, или обнаружу что-то еще, что поможет прояснить загадку, или не найду вообще ничего. Я устала, но должна заставить свои мозги мыслить ясно.

Воздух на улице холодный, но я признательна хотя бы за то, что в нем нет стоялой вони, как у того пруда. Делаю несколько вдохов, направляясь по дорожке к дому. Лужайка немного заросла, ее не мешало бы подстричь – но не так чтобы сильно. Подхожу к двери и ищу кнопку звонка. Ее нет, поэтому я стучу – сильными, решительными ударами. Нет повода колебаться.

Слышу, как к входной двери с той стороны с лаем подбегает пес. Судя по голосу, мелкий. Я делаю пометку в своем блокноте и надеваю перчатки для сбора улик, прежде чем прикоснуться к дверной ручке. Однако вряд ли нам удастся найти на ней что-то особо ценное, поэтому я берусь за нее и дергаю.

Заперто.

В доме не зажигается новых огней.

Просто на всякий случай я снова стучу – громче и дольше. Ответа нет, хотя в соседних домах загорается несколько окон. Я разбудила весь чертов городишко. Круто.

Обхожу дом, аккуратно подсвечивая себе фонариком, и, конечно же, нахожу черный ход. Он тоже заперт. Я пытаюсь рассмотреть что-нибудь через занавески, но не вижу ничего особенного, только явно расстроенного пса, который вбегает в кухонный уголок и наступает на свою миску, рассыпая по полу сухой корм. Кажется, это какой-то мелкий терьер. Похоже, милый и преданный пес.

Что бы ни случилось с Шерил Лэнсдаун, безопасностью в доме она не пренебрегала; многие жители глубинки оставляют окна открытыми, а двери незапертыми. Но она заботилась о сохранности своего жилья. Так почему же увезла своих детей отсюда куда-то на проселочную дорогу в глухой ночи? Не знаю. Я не видела в той машине чемоданов или хотя бы сумки с подгузниками. Она не могла решить куда-то уехать, иначе не оставила бы гореть свет в доме, не бросила бы пса одного. Это довольно просторный дом, и я сомневаюсь, что у нее были лишние деньги на оплату счетов за электричество, потраченное зря. В таких городах их ни у кого не бывает.

Я отступаю от двери черного хода и снова обхожу дом. Все окна заперты.

Здесь нечего делать. Я не вижу вообще ничего подозрительного.

Возвращаюсь в свою машину и уже завожу мотор, когда вижу, как дверь соседнего дома открывается и наружу выходит крупного сложения пожилой мужчина в клетчатом халате; остановившись, сосед Шерил смотрит на меня. Я опускаю окно и жестом приглашаю его подойти. Он идет ко мне решительной тяжелой походкой, останавливается в паре шагов от машины и продолжает смотреть. Это белый мужчина с морщинистым лицом и красным носом пьяницы – хотя, возможно, это от холода или от простуды.

– Чего вам тут надоть? – без обиняков спрашивает он меня. Я достаю свой жетон и показываю ему. Это экономит время. Его настроение слегка меняется: теперь он видит не подозрительную чернокожую женщину, а подозрительную чернокожую женщину с жетоном. Я знаю, что в кармане халата у него лежит пистолет; это совершенно очевидно.

Мужчина ворчит и потуже затягивает разлохмаченный пояс.

– Ну, вы не местная, – замечает он. Нет, я не местная. В этом маленьком городке наверняка почти нет чернокожих жителей: наследие закона, официально действовавшего вплоть до шестидесятых годов – по этому закону с наступлением темноты цветным запрещалось выходить из дома. Неофициально многие до сих пор поддерживают этот закон.

– Я детектив Кеция Клермонт из полиции Нортона, – говорю ему. – Вы знаете свою соседку вот из этого дома?

– Шерил? Конечно. У нее две маленькие девочки. Миленькие, таких редко увидишь. – Настроение его снова меняется, теперь он явно встревожен. – С ней все в порядке?

– Ее нет дома, – отвечаю я ему. – Она живет одна?

– Одна – с тех пор, как этот тупой козел ее бросил. Он куда-то уехал больше года назад.

– Как его имя? – спрашиваю я и записываю с его слов: «Томми Джарретт». – Вы не знаете, куда переехал мистер Джарретт?

– Куда-то туда, около Нортона; кажись, у него там родные.

Интересно. Я не знаю в окрестностях Нортона никаких Джарреттов.

– А как ваше имя, сэр? – вежливо спрашиваю я, показывая, что к нему у полиции претензий нет. Он расслабляется.

– Хайрам Траск. Мы с моей женой Эви живем вот тут. – Он указывает на дом, из которого вышел: дом этот меньше, чем жилище Шерил, и пребывает в худшем состоянии. – Когда я последний раз видел Шерил, она уезжала куда-то с девочками. Она время от времени делает это, когда те капризничают. Говорит, что шум машины их убаюкивает. Она что, попала в аварию?

– Я это проверяю, – отвечаю я ему и деловито записываю цвет и модель машины Шерил, которые он мне называет, хотя я и так уже это знаю. Я не хочу давать ему каких-либо поводов для жалоб. – Спасибо вам за помощь, мистер Траск. Всего вам доброго, до свидания.

Он кивает и отходит назад, а я задним ходом выезжаю с подъездной дорожки и направляюсь к Нортону. Он смотрит мне вслед до самого поворота, дабы убедиться, что я уехала. Ничего другого я и не ожидаю.

Ехать до Нортона не так далеко, и я уже уверена в одном: у меня есть след. Томми Джарретт, если он был отцом девочек, мог желать смерти как Шерил, так и детям, особенно если ему приходилось платить алименты. По крайней мере, следует проверить этот вариант. Всегда начинай с человека, который жертве ближе всего, а потом раскручивай поиски все шире.

Но прежде чем успеваю доехать до полицейского участка, дабы поднять информацию по Шерил Лэнсдаун и Томми Джарретту, я получаю еще один звонок. Из морга.

– Привет, это Уинстон, – говорит коронер. – Я подготовил ваших девочек. Вы придете?

– Да, – отвечаю я, не давая себе времени передумать. – Я скоро буду.

* * *

Офис окружного коронера располагается в здании Нортонского похоронного бюро. Я нажимаю старомодную кнопку звонка и жду до тех пор, пока не раздается скрежет засова. Уинстон, налегая изо всех сил, открывает передо мной дверь, и я ныряю в проем прежде, чем она захлопывается.

В помещении воняет дезинфицирующими средствами, со слабой ноткой чего-то еще. Залежалого мяса, как в лавке мясника. Как обычно. Я делаю глубокий вдох, потом другой, пытаясь привыкнуть к этой вони, чтобы она стала фоном, чем-то обычным.

На самом деле это никогда не срабатывает.

Уинстон – человек молчаливый. Он просто направляется по коридору, отделанному деревянными панелями, и сворачивает налево, где находится тесная рабочая зона окружного коронера. Здесь нет ничего ужасного, и Уинстон поддерживает порядок на высшем уровне. Сверкающий металл, сияющий фаянс. Выложенные идеально аккуратными рядами ножи, пилки и иглы, и все такое прочее. Уинстон подходит к работе ответственно, пусть даже ему платят гроши – две трети того, что получает коронер в каком-нибудь Эвермане, хотя подготовка и опыт у них одинаковые. Мы не говорим об этом.

Уинстон кивает направо, где лежит несколько упакованных и запечатанных бумажных мешков.

– Там их одежда, – говорит он. – Кресла я оставил как есть; срезал ремни безопасности как можно ближе к боковой части, на тот случай если в застежках осталась чужая ДНК.

Два детских автокресла все еще сырые, но Уинстон поставил их на стерильные полотенца, чтобы впитать то, что с них стекает. Пока что я не трогаю их и поворачиваюсь к единственному столу для вскрытия.

Он еще пуст.

– Вроде бы вы говорили, что готовы. Где они? – Я чувствую, как маслянистая тошнота пузырится у меня в желудке. Я могу выдержать гадкую ситуацию, но терпеть не могу ожидать ее.

– Уже после звонка возникла проблема. Мне нужно добыть другие весы, – тихо отвечает он. – Нужно взвесить трупы перед тем, как я начну работать. Встроенные в стол весы не регистрируют их вес. Я собирался позвонить в больницу и привезти детские весы, но кто знает, сколько это займет. Меня постоянно отшивают, говорят, что это не по протоколу…

Я так не могу. Я не могу позволить этим детям мерзнуть и дальше. Я знаю, что они лежат в темноте в мешках, и все во мне восстает против этой бесчеловечности. Ни часом дольше. Ни минутой дольше.

Я негромко говорю Уинстону:

– Есть способ это сделать. Я могу помочь.

Он сразу же понимает, что я имею в виду, и оборачивается, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Потом спрашивает:

– Вы уверены?

Я лишь киваю, поскольку не уверена, что смогу повторить это вслух. Я ощущаю холод и тяжесть этого ужаса, но одновременно в моей душе поднимается какая-то кошмарная, теплая нежность. Эти погибшие дети нуждаются в том, чтобы их обняли. В том, чтобы знать: кто-то заботится о них, пусть даже слишком поздно.

Уинстон помогает мне забраться на секционный стол. Поверхность стола холодная и пахнет хлоркой – настолько сильно, что мои глаза начинают слезиться. Я жду, пока коронер зарегистрирует мой вес, потом слышу, как он расстегивает «молнию» на первом мешке для трупов. Делаю глубокий вдох, закрываю глаза и протягиваю руки.

Холодный, безвольный груз прижимается к моей груди, и я инстинктивно обнимаю мертвое тело еще крепче. Мне плевать на то, что она уже не живая. Я просто хочу позаботиться о ней. Во рту у меня пересыхает, горло сжимается, и я чувствую, как под веками начинают скапливаться тяжелые слезы.

– Все в порядке, – шепчу я. – Я с тобой. Все в порядке. – Но обращаюсь как к этому погибшему ребенку, так и к тому, который едва-едва начал жизнь в глубине моего чрева. Обещание, которое я намерена пытаться выполнить вечно.

Я слышу, как Уинстон молча записывает общий вес, потом вычитает мой и забирает у меня девочку. На какой-то миг мне хочется воспротивиться, вцепиться в эту бедняжку и обнимать ее, пока она не согреется снова, – но я отпускаю ее.

Второе тело, такое же холодное и тяжелое, ложится в мои объятия, и на этот раз я не могу удержать слезы. Онемевшими пальцами приглаживаю подсохшие волосы девочки.

Да поможет бог тому, кто это сделал. Да поможет ему бог – потому что я намерена найти того, кто был на такое способен.

6

СЭМ

Мой клиент, занятие с которым назначено на восемь тридцать, – богатый пожилой мужчина, спокойно оплачивающий названную мной ставку и, по счастью, ответственно относящийся к своим обязанностям начинающего пилота. Он приходит вовремя и подготовленным, и те полтора часа, в которые я его тренирую, проходят быстро. Десять часов утра, чудесный погожий день. Я загоняю «Сессну» обратно в ангар, мы завершаем урок, пожимая друг другу руки, и он уходит прочь бодрой пружинистой походкой.

Мое настроение тоже улучшается. Летать – невыразимое удовольствие для меня, что-то вроде терапии, которая приносит душе истинный покой. Когда я возвращаюсь на землю, это состояние быстро улетучивается, но оно действительно полезно мне.

Я составляю отчет, прежде чем уйти – на сегодня у меня больше не записано ни одного клиента, – и тут голос за спиной застает меня врасплох:

– Здравствуйте, вы Сэм Кейд? Летный инструктор?

Я оборачиваюсь и отвечаю:

– Да. В чем дело?

Я слегка резок, потому что не люблю, когда посторонние вот так подходят ко мне. Но потом немного успокаиваюсь, потому что он не выглядит подозрительно. Одежда на нем простого покроя, но дорогая: брюки цвета хаки, рубашка-поло и куртка-бомбер; наверное, он считает, будто в ней похож на летчика. Образ дополняют дорогие поляризованные очки в стиле «пилот». Это белый мужчина, молодой, лет тридцати. Коротко стриженные темные волосы едва видны из-под бейсболки с эмблемой клуба «Флорида гейторс».

– Я хотел узнать, не найдется ли в вашем расписании времени для меня, – говорит он. – То есть я хочу учиться летать. Меня зовут Тайлер Фарос.

– Извините, вы сейчас не вовремя, – отвечаю я ему. – Но мы можем назначить встречу и провести пробный полет со мной в качестве пилота, чтобы я мог объяснить вам весь процесс. Вам также нужно записаться на наземные тренировки. Это не очень дешево, и большинству людей требуется не меньше шести недель, чтобы их пройти, не считая собственно летного обучения. – Я излагаю это без запинки, потому что знаю последовательность наизусть. Мне часто звонят люди, считающие, что научиться летать – это легко и быстро. Мало кто лично приходит на летное поле, но меня не удивляют и такие случаи.

– О… – произносит он. – Прошу прощения. Полагаю, мне следовало позвонить перед тем, как прийти. – Голос у него не высокий и не низкий, с региональным американским акцентом, который я пока не могу распознать. Он протягивает руку, и я пожимаю ее. Мы почти одного роста, но за поляризованными стеклами очков я не могу рассмотреть выражение его глаз.

– Интересная фамилия – Фарос, – замечаю я. – Греческого происхождения?

Мое предположение, похоже, ничуть не задевает его.

– Ха, большинство людей не могут распознать такие тонкости.

Я пожимаю плечами.

– Я много путешествовал. – Полагаю, службу в армии можно описать и так. Повидать мир, поубивать людей… – Я дам вам бланки, которые нужно заполнить для поступления на наземное обучение, если вас интересует, хорошо?

– Вы тоже будете учить меня там?

– Я вполне могу это сделать. Обычно лучше, если один и тот же инструктор проводит наземную подготовку и летное обучение, поскольку тогда можно быть уверенным, что мы ничего не упустим.

– Думаю, это вполне годится, – отвечает он.

Мы входим в маленький офис, который я делю с несколькими другими инструкторами, и я собираю все нужные бланки и прайс-листы. Он медленно и внимательно просматривает их. Я чувствую себя чуть более спокойно – но ненамного, и это странно. Обычно я неплохо разбираюсь в людях, но этого человека никак не могу распознать. В эмоциональном плане он – чистый лист. Полностью нейтрален.

У меня нет сейчас оснований сомневаться в нем, но в инструкторской работе есть одно правило: ты должен с самого начала оценить человека. Мне плевать, богат он или беден, раз уж в состоянии заплатить за урок, но дело не в этом… мне нужно видеть его характер, уровень напряженности или расслабленности. Вдобавок в глубине моего сознания постоянно присутствует необходимость узнать, зачем тот или иной человек хочет летать. Я не хочу обучать самоубийцу или, хуже того, террориста.

Пока что он не похож ни на того, ни на другого, но что-то меня настораживает.

– Извините, мистер Фарос, но сейчас я не могу уделить вам больше времени, – говорю я ему наконец. – Мне нужно ехать по другим делам. Вы можете заполнить бумаги и переслать мне их, если решите пройти обучение.

– Хорошо, – кивает он, – я понимаю.

Мы снова пожимаем руки, но он не уходит – просто стоит и смотрит на меня. Я не могу понять выражение его лица.

Потом он произносит:

– Я знаю, кто вы.

«О господи». Я подбираюсь и отвечаю, стараясь сохранять нейтральный тон:

– Лицензированный пилот? Вам лучше надеяться, что это так, если вы хотите, чтобы я вас учил.

– Вы живете с женой серийного убийцы.

Я собирался отмахнуться от этого, видя, куда он клонит, но неожиданно чувствую, как волосы у меня на затылке встают дыбом, словно шерсть ощетинившегося волка.

– Гвен Проктор – моя семейная партнерша, а не его жена.

– С бывшей женой, я имел в виду, – говорит он. – Извините.

Я хочу проворчать в ответ что-нибудь еще, но не делаю этого. Просто жду. Я до сих пор не вижу от него проявления каких-либо особенных эмоций, даже сейчас, когда большинство людей продемонстрировало бы что-нибудь… неловкость хотя бы.

– Я не намеревался вас оскорбить, – продолжает он.

– Вижу, – соглашаюсь я, и – чудо из чудес! – мой голос звучит совершенно ровно. – Так что да, вы знаете, кто я такой. И я предпочел бы не впутывать свою личную жизнь в работу, если вы не против.

– Конечно, – говорит он. – Извините. Я не должен был спрашивать.

– Все нормально, – говорю я. Раньше никто не давал мне определений через мои отношения с Гвен и детьми, и это неприятно. Я начинаю в очень отдаленной степени понимать, как постоянно чувствует себя Гвен. – Извините, мне действительно нужно идти. И, я думаю, вам лучше найти другого летного инструктора. Ничего личного, я просто… не хочу смешивать такие вещи.

В первый раз я вижу в нем проблеск чего-то похожего на чувства.

– Ничего. Мне жаль, что я вас побеспокоил. Я просто думал, что вы сможете мне помочь.

Я знаю, что не должен делать этого, но что-то в его подавленном тоне задевает меня. Я спрашиваю:

– Помочь с чем?

– Я… – Он делает вдох, потом медленно выдыхает, прежде чем выговорить следующие слова: – Моя сестра тоже была убита.

Эти слова пронзают меня, словно пуля, и на секунду я теряю способность дышать. В моей голове вихрем проносятся картины – фотографии с места преступления, кошмарно изуродованное тело моей сестры, лицо Гвен, снимок Мэлвина Ройяла в зале суда… и я понимаю, что молчание затянулось слишком надолго.

– Мэлвином Ройялом? – спрашиваю я.

Мне казалось, что я знаю всех родственников жертв, но Тайлер Фарос мне вроде бы незнаком.

– Нет, – говорит он. – Просто… кем-то. Его так и не нашли.

Такой кошмар мне не довелось пережить – не знать, кто убил мою сестру. Не увидеть, как его предали правосудию. В течение пары секунд я даже не могу найти ответ, потом говорю:

– Извините. Должно быть, это ужасно тяжело. – И тут до меня доходит. – Вы… пришли сюда не ради обучения полетам, верно?

– Нет, – подтверждает он почти шепотом. – Я… кое-кто рассказал мне о вас, и я подумал, что вы сможете помочь. Что с вами можно поговорить. Потому что я больше ни с кем не могу поговорить о ней.

«Я неправильно оценил его», – думаю я. Он не бесчувственен. Он просто наглухо замкнут, закован в эмоциональный бронежилет. Боится проявить хоть толику чувств, поскольку если он хотя бы приоткроет эту дверь, то, вероятно, не сможет контролировать то, что вырвется наружу.

И я понимаю это, потому что был на его месте. Я так жил некоторое время, до того как перешел к более мрачным чувствам, о которых не люблю вспоминать.

– Вы пробовали обращаться к врачам? Пройти терапию? – спрашиваю. Я знаю, что многие мужчины против этого – особенно если винят в случившемся себя. Мне понадобилось много времени, чтобы двинуться в нужном направлении. – Потому что, если вам кто-то нужен, у меня есть контакты хороших специалистов…

Тайлер уже мотает головой.

– Нет-нет, все нормально. Я просто… я подумал, что вы, возможно, поймете. Что мы сможем немного поговорить. Но если вы заняты, я пойму.

Я занят. Но не настолько. Я, по крайней мере, могу уделить ему несколько минут. В свое время скорбь исказила мой внутренний мир, сделав его темным и неправильным, и мне понадобились годы, чтобы уйти от этого. Долгий, трудный подъем к относительной стабильности. В моей голове проносятся инструкции, которые стюардессы в самолете дают пассажирам: «Сначала наденьте кислородную маску на себя, потом на других». Я пока не уверен, что полностью надел свою кислородную маску. Или что в нее поступает кислород.

Но в то же время я вижу скорбь этого парня, даже если не могу почувствовать его боль. Может быть, потому, что он сам не смеет чувствовать ее.

Поэтому я говорю:

– Давайте выпьем кофе и поговорим об этом, хорошо?

Тайлер испускает долгий прерывистый вздох и кивает.

– Спасибо, мистер Кейд.

– Сэм, – поправляю я его. – Зовите меня Сэмом. Как звали вашу сестру?

– Клара, – отвечает он. – Я не… на самом деле, я хочу поговорить не столько о ней, сколько… Просто о том, как вы справляетесь с этим. Особенно когда не можете выкинуть все это из головы. Вы ведь не можете, верно?

– Иногда – да, – говорю я. – Иногда я могу не думать об этом часами. Иногда могу подумать пару раз за весь день. Но вы правы. Оно никуда не уходит.

Мы входим в маленький уголок отдыха, устроенный специально для персонала, берем по чашке кофе и садимся. Тайлер, похоже, все еще чувствует себя неловко. Он наконец-то снимает свои солнечные очки и без них выглядит совсем молодым. Уязвимым. Глаза у него усталые – как будто они видели слишком многое.

– Я злюсь, – признается он. – На то, что с ней случилось. Это нормально?

Господи, до чего же это нормально!

Я делаю глубокий вдох и начинаю объяснять ему, почему это плохо.

Не уверен в том, что объясняю хорошо. Парень слушает меня. Реагирует он слабо, но я теперь вижу значение этих реакций: того, как он чуть заметно вздрагивает или опускает взгляд. Не открывается, хотя я почти ощущаю, как бы ему этого хотелось. Но он сохраняет свою маску.

Когда мы слишком близко подходим к моим собственным ранам, я направляю разговор в другую сторону. И когда мои часы жужжат, напоминая мне о срочных делах, я с удивлением обнаруживаю, что прошел целый час. Кофейная чашка, стоящая передо мной, по-прежнему полна, хотя кофе уже остыл; Тайлер выпил свой кофе полностью. Я выливаю свой напиток в раковину и говорю ему, что теперь мне действительно надо идти.

Он благодарит меня за то, что я уделил ему время, но на этот раз не предлагает рукопожатие. Однако, как и прежде, немного колеблется, потом задает еще один вопрос:

– Как вы думаете, ваша сестра обиделась бы? Если б узнала о…

Он не заканчивает фразу, вероятно, понимая, что переходит черту. Потому что это действительно так, и я знаю, что меня это должно разозлить. Но почему-то не злит.

– Если б моя сестра узнала, что я счастлив с Гвен? – угадываю я. Он кивает. – Честно? Я не знаю. Хотел бы думать, что она пожелала бы мне счастья, потому что я желал счастья ей. Но я не знаю.

Тайлер кивает.

– Спасибо, Сэм. Я… я никогда раньше не говорил об этом. Вот так вот, с кем-то, кто понимает… – Он перекатывается с пятки на носок и обратно, и на секунду я вижу подлинное страдание, которое он таит. Потом достает из кармана солнечные очки, надевает их и в один момент снова прячется в свою броневую скорлупу. – Я знаю, что это было нелегко. Спасибо, что поговорили со мной.

Он не ждет моего ответа. Просто поворачивается и уходит.

Этот разговор оставляет у меня странное ощущение. Но и хорошее тоже почему-то. Может быть… может быть, эта часть меня действительно начинает исцеляться. Прошло уже достаточно много времени.

Но я обнаруживаю, что гадаю: действительно ли я помог ему или причинил боль? Потому что я не знаю. Просто не знаю.

* * *

Мой трудовой день завершен; пройдя занятия на симуляторе, я направляюсь домой. Дышать стало легче, и я снова чувствую себя почти – почти – нормально. На половине дороги мой сотовый телефон звонит. Номер незнакомый, и я уже собираюсь сбросить звонок, но все-таки нажимаю кнопку на гарнитуре и отвечаю:

– Алло?

– Здравствуйте. Можно мне поговорить с Сэмом Кейдом?

– Вы с ним разговариваете.

– О, спасибо. Я Эмори Осгуд из газеты «Теннессиец». – Голос у женщины на другом конце линии молодой, в нем слышится наигранная печаль. Я моментально настораживаюсь, хотя это не похоже на один из этих проклятых автоматических спамерских звонков. – Если вы не против, я проверю произношение имени. Гвен Проктор. Обычно я не стала бы спрашивать, но в сообщении, полученном нами, оно написано двумя разными способами. – «Какого черта она звонит мне?» Я уже хочу спросить ее об этом, однако повторяю имя Гвен по буквам. Прежде, чем успеваю задать вопрос, женщина продолжает: – О, спасибо. Конечно же, очень важно, чтобы мы составили объявление правильно. Вы не могли бы еще подтвердить название похоронного бюро?

Во рту у меня пересыхает. Не думая, я сворачиваю с дороги на стоянку у бакалейного магазина, заняв первое же попавшееся свободное место. Дрожащей рукой дергаю вверх рычаг ручного тормоза.

– О чем вы говорите?

– Я звоню по поводу некролога, – объясняет она. – Относительно мисс Проктор… – Сейчас ее голос звучит неуверенно, словно она застигнута врасплох. Мое сердце неистово колотится, на теле выступает холодный пот, меня подташнивает.

– Что с ней случилось? – спрашиваю. Я не могу узнать собственный голос, он кажется мне чужим. – Когда?

– О, сэр, простите, мне казалось… подождите, разве это не вы подали объявление? Так не должно было произойти, я просто… я не знаю, что сказать. Я прошу прощения за то, что так поступаю с вами… Вы в порядке? – Теперь в ее голосе слышится неподдельный ужас.

– Не я… – Я загоняю назад неожиданный всплеск ярости. Глаза у меня горят, все тело содрогается. – Что случилось, черт возьми?

– Я… – Я слышу, как она делает глубокий вдох. – Сэр, у меня действительно нет никаких сведений. По электронной почте на мой компьютер поступила заявка на то, чтобы разместить в газете некролог, и ваше имя указано в качестве лица, с которым можно связаться по этому поводу, вот почему я вам звоню. Я не понимаю, что происходит…

Я вешаю трубку. Только с третьей попытки набираю номер сотового телефона Гвен. С трудом втягивая воздух, слушаю далекие пустые гудки. Как будто весь мир вокруг меня проваливается в темный колодец.

А потом она отвечает.

– Сэм? Привет, как у тебя прошел день?

Как будто все в порядке. Как будто ничего не случилось.

Потому что ничего не случилось. Слава богу!

Горло мое сжимается от облегчения, и я не могу даже говорить, потом откашливаюсь и произношу:

– Отлично, милая. Все отлично. Я… я еду домой. Ты там?

– Да, – говорит она. – Собираюсь готовить ужин. Что ты думаешь насчет…

– Да что угодно, на твой вкус, – искренне отвечаю я. Я не могу рассказать ей о том, что случилось минуту назад. Не хочу портить ей настроение. – Мне нужно ехать, я скоро буду дома, ладно?

– Ладно, – говорит Гвен, и я слышу, как ее тон слегка меняется. Она понимает: что-то не так. Я обрываю звонок, пока она не спросила еще что-нибудь.

Потом набираю номер мисс Эмори Осгуд, и меня переключают на нее с основного коммутатора «Теннессийца», нашей местной газеты.

– Эмори, это Сэм Кейд, – говорю я. Она снова пускается в пространные извинения, но я, не слушая, обрываю ее. – Кто-то прислал заявку на некролог. Каким образом?

– Ну… на нашем сайте есть бланк; его нужно заполнить, потом мы проверяем заявку, вот почему я позвонила вам – потому что ее имя в одном месте было напечатано так, а в другом по-другому, а указанный номер похоронного бюро неправильный. В заявке указано ваше имя и телефонный номер. Сэр, что случилось…

– Гвен Проктор жива, – говорю я ей. – И я не посылал эту заявку.

– О боже мой, мистер Кейд, я еще раз прошу прощения… я… зачем кому-то так поступать?

– Жестокий розыгрыш, – объясняю я ей. – Просто удалите эту заявку. И не принимайте никаких объявлений о моей смерти, смерти мисс Проктор или ее детей, Ланни и Коннора, пока я или она не подтвердим их. Считайте все это злобной шуткой, потому что, скорее всего, так оно и есть. Хорошо?

– Хо… рошо. Ничего себе! Я никогда не слышала, чтобы что-то такое случалось. И еще раз извините…

– Все в порядке. – Все совсем не в порядке, но я не хочу, чтобы Эмори расстраивалась из-за этой ситуации. Она не сделала ничего плохого. Я потираю затылок, разминаю закаменевшие, ноющие мышцы шеи. – Полагаю, кто-то освоил новый крутой трюк. Нужно запомнить это на будущее. Нам обоим.

– Да, сэр, – говорит она. – Я рада, что со всеми все в порядке.

– Я тоже рад, Эмори. Я тоже рад.

Теперь, когда шок миновал, реальность снова обрушивается на меня во всей своей мрачности. Я надеялся, что никто не начнет заново этот крестовый поход против Гвен, но я ошибался.

Чертовски ошибался.

7

ГВЕН

В одиннадцать часов утра, когда мой телефон звонит, я дремлю в своем рабочем кресле, и звонок рывком выдергивает меня из полусна. Я практически уснула, проводя рутинную проверку данных, но, надо сказать, это была чертовски долгая ночь. Хватаю телефон и вижу на экране имя Кеции.

– Кец? – сразу же отвечаю я. – Все в порядке?

Молчание, наступающее за этим, слишком долгое и кажется тяжелым.

– Не совсем, – говорит она. – Вскрытие тех двух девочек только что завершилось. В записях о рождении я нашла их имена. Мира и Бет.

Я ощущаю, что это еще не все, но не хочу давить. Если Кец захочет, чтобы я знала, она мне скажет.

– Как ты? – спрашиваю я ее. – Если честно?

Я слышу, как дрожит ее дыхание, и это причиняет мне боль.

– Все хорошо, – произносит она, и я отчетливо различаю в этом ответе ложь. – Теннессийское бюро расследований берет дело себе, мне только что сообщили.

– И ты просто собираешься уступать? – спрашиваю я ее. Я знаю, что это не так. И ее молчание подтверждает это. – Кец…

– Я не могу просто взять и бросить все это, Гвен. Эти малышки…

Да, конечно, погибшие девочки… Но есть еще кое-что, и мы обе это знаем. Дитя, которое она носит, было для нее радостью, а этот случай стал напоминанием о том, как ужасно хрупка жизнь и как невыразимо окончательны трагедии.

Я понимаю, почему она одержима этим делом; я, вероятно, тоже была бы одержима. Но это рискованно. В свое личное время Кец делает много таких вещей, которые в более крупном подразделении полиции, нежели нортонское, могли бы счесть сомнительными. Ведение собственного расследования будет достаточно крупным нарушением, чтобы ее работа в полиции оказалась под угрозой – если только она не получит разрешение от своего шефа. Мы обе это знаем. Теннессийское бюро расследований тоже не одобрит ее вмешательство… и еще меньше одобрит участие Гвен Проктор, бывшей жены маньяка, пусть даже с лицензией частного детектива. Но я не собираюсь спрашивать их разрешения; полагаю, что и Кец тоже.

– Так что у тебя в планах? – спрашиваю я.

– Я подумала, что надо бы проехать по той дороге в обе стороны, – отвечает она. – Там вроде есть несколько жилых домов. Может быть, кто-нибудь что-нибудь видел.

– А может быть, ты оставишь это ТБР?

– Сегодня они собираются по квадратам прочесывать лес вокруг того пруда, – говорит Кец. – Я только что говорила с Престером, и он собирается там быть. Я пыталась отговорить его, но смогла убедить лишь работать посменно, так что приму у него вахту, как только закончу эту проверку.

– Тебе нужна компания? – спрашиваю я. – Кец, с тобой должен кто-то быть, особенно если ты намерена стучаться в двери к посторонним людям.

– Было бы неплохо. Но ты должна держаться позади – так положено.

– Встретимся у твоего офиса, – говорю я ей. – Дай мне сорок пять минут.

– Хорошо, – соглашается она. – Будь осторожна за рулем и сбрось мне эсэмэску с парковки; ты же знаешь, как на меня будут коситься, если ты зайдешь в здание.

– Ну да, понимаю. Я буду осторожна. Ты не против, если я дам тебе непрошеный совет?

– Давай.

– Сделай несколько глубоких вдохов-выдохов. Прочисти мозги. Потом посоветуйся со своим боссом. Я знаю, что тебе хочется нырнуть во все это очертя голову, но факт в том, что, по-моему, это будет долгая и тяжелая работа. Прибереги свою страсть на потом. Она тебе понадобится.

– О, – отвечает она, – страсти у меня хватит. Поверь.

Я верю. В ее голосе звучит небывалая твердость. Зрелая, глубоко укоренившаяся.

Кец быстро прощается и вешает трубку, и я откладываю на потом проверку, над которой заснула, и собираюсь в поездку. Уже достаю из холодильника бутылку воды, чтобы взять с собой в дорогу, когда раздается звонок в дверь. Я смотрю на монитор камеры безопасности, чтобы проверить, кто это.

На экране вижу курьера с планшетом в руках; вид у него нетерпеливый. Позади него на улице виднеется фургон темного цвета без эмблемы. Я несколько секунд рассматриваю курьера. На его рубашке тоже нет логотипа, только какой-то бейдж. Мне нравились прежние времена, когда курьеры приезжали на отмеченных фирменным знаком машинах в четко различимой униформе. В наши дни кому-либо легко проникнуть в дом, нужны лишь планшет и сумка.

Через домофон я прошу доставщика поднести бейдж поближе к камере. Выглядит вполне настоящим. Поэтому я иду к двери, отключаю сигнализацию и открываю дверь. Как обычно в таких ситуациях, я настороже: машинально просчитываю местонахождение ближайшего оружия, собираюсь на случай нападения. Вот что делает с тобой ПТСР: заставляет тебя постоянно оценивать шансы на выживание как в обычной обстановке, так и в случае каких-то неожиданностей. Это утомительно. Но в моем случае – просто необходимо.

Водитель просто сует мне планшет и говорит:

– Распишитесь вот здесь, пожалуйста.

Я беру устройство и вывожу пальцем что-то, даже отдаленно не напоминающее подпись, но он не смотрит на это, только нажимает кнопку и протягивает мне узкий длинный конверт из плотной бумаги. Курьер уже на полпути к фургону, когда я переворачиваю конверт и вижу, что это письмо адресовано не мне… точнее, не Гвен Проктор.

Оно адресовано Джине Ройял, моему прежнему «я». Обратного адреса нигде не видно.

Я чувствую, как холод и жар волнами прокатываются через меня, вызывая в моей душе ярость. Мой первый порыв: крикнуть вслед курьеру, чтобы он вернулся и забрал письмо, но я обуздываю этот инстинктивный импульс. «Лучше знать, чем не знать», – думаю я и фотографирую номерной знак машины, прежде чем закрыть дверь. Включив сигнализацию, опускаюсь на диван. Потом переворачиваю конверт и отрываю полоску перфорации, осторожно раскрываю его и вытряхиваю содержимое.

Из него выпадает другой конверт, поменьше, из белой бумаги. Он падает лицевой стороной вниз. Я проверяю картонную упаковку – в ней больше ничего нет. Я откладываю ее в сторону, делаю вдох и переворачиваю конверт.

Мне знаком этот почерк. Он заставляет меня ощетиниться изнутри, в желудке точно перекатывается клубок колючей проволоки. «Он мертв. Мэлвин Ройял мертв», – твержу я себе, но это звучит слабо, точно хныканье в кромешной тьме. Задавленно и глухо.

Я продолжаю смотреть на конверт, как будто могу заставить его исчезнуть, никогда не быть, но он остается там, где лежит – и будет лежать. «Я должна сжечь его, – думаю я. – Или пропустить через шредер, не вскрывая». Письмо достаточно тонкое, чтобы я без труда могла сделать это в своем рабочем кабинете. В этой мысли есть некая свобода, влекущая меня.

Сейчас Мэлвин не может сказать ничего, имеющего хоть какое-то значение в моей жизни.

И все же мои руки сами тянутся к конверту. Я почти не управляю ими, только наблюдаю, как они вскрывают его, достают и разворачивают письмо.

Мелкий, изящный почерк, бегущий по странице, заставляет меня вздрогнуть так сильно, что бумага отвечает слабым протестующим трепетом. Сама не желая того, помимо собственной воли, я фокусирую взгляд на первой строчке.

Дорогая Джина!

Как обычно – Джина.

Я знаю, что для тебя это будет потрясением, но я на тебя больше не злюсь.

Это ложь. Он постоянно был зол, словно зверь, ждущий возможности напасть, даже когда скрывал это за улыбкой, очарованием и спокойными словами. Он был зол в ту ночь, когда я убила его.

Я прощаю тебя за весь тот вред, который ты причинила мне.

Из моего горла вырывается странный звук: наполовину смех, наполовину задушенный вздох. Вред, который я причинила ему – монстру, отнявшему ужасающее количество жизней! Манипуляции и контроль, газлайтинг – это были фирменные штучки Мэлвина. Я чувствую его по другую сторону этого письма – он просчитывает произведенный эффект.

Если ты читаешь это, значит, я мертв. Быть может, это просто кармическое правосудие, быть может, что-то еще. Я всегда думал, что если умру, то из-за тебя. Это так?

Да, сволочь, да. Из-за меня. Я выстрелила тебе в лицо.

Не важно, смерть есть смерть. Но ты знаешь, что я не могу оставить это так просто, верно? Когда-то я любил тебя, Джина. Не то, чтобы ты была достойна этой любви. Но я ничего не мог с этим поделать. Мы были предназначены друг другу. Созданы друг для друга.

Эти слова – отравленный мед. Долгое время я хотела верить ему, жаждала чувств, которые он выказывал мне, и каждый раз попадалась на эту приманку. Я верила, что почти ничего не достойна, что никто, кроме Мэлвина, не смог бы меня полюбить, что я могу найти счастье только с ним. И это неизменно было способом контроля.

Даже из могилы он пытается контролировать меня. Нельзя отказать ему в упорстве.

Несомненно, я сделал распоряжения на такой случай. Письма – чтобы ты не забыла меня, чтобы мы были вместе. Наслаждайся тем, что считаешь свободой, потому что это лишь длинный поводок, на котором я позволяю тебе побегать. Скоро ты доберешься до его конца, и это будет резкий сильный рывок. И в этот момент ты поймешь, что я никогда по-настоящему не отпускал тебя. Никогда.

Мое дыхание учащается. Пальцы сминают бумагу, едва не разрывают ее.

Но я продолжаю читать.

«Пока смерть не разлучит нас» – так было сказано в нашей брачной клятве. Я намерен сделать все, чтобы ты ее сдержала.

До свидания, моя любимая жена. Поцелуй за меня наших детей.

Внизу распласталась его подпись, занимая все свободное место с самоуверенной дерзостью. Несколько секунд я смотрю на нее, затем комкаю письмо и бросаю на стол, где оно лежит, словно бумажная граната.

У меня есть выбор. Я могу уделить этому еще какое-то время или же могу подумать об этом позже. Кец ждет. А Мэлвин никуда не денется – он мертв.

Я отношу письмо в свой кабинет, прячу его в ящик своего стола и чувствую себя центнеров на пять легче, когда тень Мэлвина остается позади, запертая в темноте.

* * *

С парковки Нортонского полицейского управления я скидываю сообщение Кеции и стараюсь держаться незаметно, чтобы не привлечь внимания кого-либо из полицейских. В Нортоне у меня сложилась определенная репутация, и не то чтобы хорошая.

Кец уверенной походкой направляется к моей машине и проскальзывает на пассажирское сиденье.

– Нам лучше ехать, – говорит она. – Скоро пересменка.

Я выезжаю на главную нортонскую трассу, которая представляет собой всего-навсего дорогу в две полосы; возвращение в этот городок заставляет меня ощущать странное беспокойство. Хотя, возможно, на самом деле это из-за вновь возникшего у меня на пороге призрака Мэлвина Ройяла. В этом нет ничего неожиданного: у него есть поклонники и последователи по всей стране, и до того, как сбежать из тюрьмы, он снабдил их целыми пачками заранее написанных писем; этим людям нравится присылать мне подобные знаки извращенной любви Мэлвина.

Кец бросает на меня холодный оценивающий взгляд.

– Что такое? – спрашиваю.

– Ты на себя не похожа.

– Правда? А на кого я похожа обычно?

Она приподнимает одно плечо.

– Обычно ты спокойнее. Что-то случилось?

Я не хочу лгать ей, но и не хочу, чтобы она знала, что Мэлвин Ройял по-прежнему преследует меня. Я не хочу, чтобы кто-то вообще об этом знал.

– Нет. Ничего такого.

Она, скорее всего, не верит этому, но оставляет все как есть.

– Спасибо, что поехала туда ради меня. Я понимаю, что прошу об этом уже во второй раз за несколько часов. И я испортила тебе ночной отдых.

– А, моя дочь испортила его мне еще до тебя…

Я рассказываю про ночную вылазку Ланни в клуб. Кец лишь улыбается.

– Это в ее характере, – говорит она. – Надеюсь, ты не будешь к ней слишком строга. Она быстро растет.

– Слишком быстро… – Я вздыхаю. – Не важно. Ты говорила со своим начальником? Сказала ему, что собираешься продолжить работу над этим делом?

– Он не против того, чтобы я занялась этим случаем, пока ТБР не скажет, что нам нельзя. Тогда мне, наверное, придется выдержать еще один разговор.

– Может быть, ТБР захочет работать над ним вместе с тобой.

– У меня такое ощущение, будто они считают, что у нас тут, в глуши, нет никакого опыта подобной работы.

– И это дурацкое заблуждение.

Она чуть заметно улыбается.

– Не всегда. Ты же видела сегодня утром Доуга, помощника шерифа. Он практически ничего не сделал так, как надо, разве что остановился помочиться в нужном месте. Может быть, они все же решат заглянуть в мой послужной список, но не думаю, что они будут утруждать себя подобными вещами.

Или же заглянут в ее послужной список и обеспокоятся тем, что она может оказаться слишком эффективным работником. Что может отнять у них всю славу, если ей будет нужно. В ТБР царит бюрократия, такая же, как в любой организации, насчитывающей больше трех-четырех человек. Это цепочка командования, где у всех есть четко определенные роли и в игре всегда замешана политика. В нынешнем своем настроении моя подруга плевать хотела на все это, и, глядя на нее, я гадаю, обдумала ли она все последствия.

Открываю рот, чтобы спросить, затем закрываю, не произнеся ни слова. Она обдумала. И, несмотря ни на что, приняла решение.

– Каков результат вскрытия? – спрашиваю я ее наконец.

Взгляд Кец затуманивается, и еще прежде, чем она успевает ответить, по спине у меня пробегает холодная дрожь.

– Как мы и ожидали. Смерть от утопления. Отметины на обоих телах показывают, что они пытались вырваться.

Это просто кошмар, который, как мне думается, она представляет себе в мельчайших подробностях. Я чувствую затылком холодное дуновение этого кошмара – однако Кец встретилась с этой жутью лицом к лицу. Я молчу, не зная, что ответить, чтобы утешить ее.

– Я ездила к ее дому, – продолжает она минуту спустя. – К дому Шерил Лэнсдаун. Ничто не свидетельствует о том, что она планировала эту поездку, и в машине не было никакого багажа, только ее сумка. Ты когда-нибудь куда-нибудь возила своих детей посреди ночи?

– Конечно, когда они были маленькими, – говорю. Во рту у меня пересыхает, и я делаю глоток воды из бутылки. – В основном Коннора. Бывали ночи, когда я не могла успокоить его и не хотела, чтобы проснулся… – Мой голос становится слабым и пресекается на последнем слове. Я снова Джина, измотанная и раздраженная, напуганная тем, что ребенок разбудит Мэлвина. Я оставляю старшую дочь спать в кроватке и усаживаю сына в детское креслице на заднем сиденье. Вожу его по темным окрестностям, напевая бессмысленные песенки, пока младенец наконец не обмякает и не засыпает крепким сном.

Я оставляла свою дочь с Мэлвином.

До сих пор я не думала об этих ужасных моментах уязвимости, и это рождает в моем теле крупную дрожь. Она была всего лишь малышкой, и я проверяла ее, когда укладывала сына обратно в колыбель. Она, судя по всему, спала мирно и спокойно, но я ни разу не подумала о том, как это рискованно для нее. У меня не было причин так думать. Но я не думала об этом и позже, когда узнала, кто такой Мэлвин и что он сделал.

О, я испытывала неподдельный, невероятный ужас от того, что он сделал, но по какой-то причине именно это воспоминание о том, как моя дочь лежала беззащитная в своей кроватке, – круглое невинное личико, маленькие руки сжимают край стеганого одеяльца с изображением плюшевых мишек, которое она так любила… что-то у меня в душе лопается с громким щелчком.

Я не защитила ее тогда. И с ужасом понимаю, что по-настоящему не могу защитить ее даже сейчас. Только не в этом кровожадном мире.

Кец видит это.

– Ты думаешь о том, как жила с Мэлвином? – Она слишком чуткая. Я сглатываю и киваю. – Извини. Я не хотела лишний раз напоминать тебе об этом.

– Он как зомби, – говорю я ей. – Постоянно возвращается, сколько бы раз я его ни убивала. Все в порядке. – Хотя сомневаюсь, что улыбка, которую мне удается выдавить, особо убедительна. – В любом случае, ответ – да. Я действительно иногда возила своего ребенка по окрестностям посреди ночи. И я помню, какой измотанной тогда была, каким нереальным все казалось. Когда ты недавно родила, почти постоянно плаваешь в тумане гормонов и невероятной усталости.

– Угу, я уже отчасти это ощущаю… – Она вздыхает. – Так что, вероятно, именно так она и заехала туда ни с того ни с сего? Пыталась убаюкать детей?

– Или собиралась встретиться с кем-то.

– Я подумывала о наркоторговле, но, честно говоря, в этой машине не нашлось ничего такого, что свидетельствовало бы о наркомании. Снаружи дом немного запущен, но внутри, похоже, царит полный порядок.

– Мы обе знаем про высокофункциональных наркоманов, особенно тех, кто сидит на опиатах, – отвечаю я, и она кивает. – Но ты права, это место какое-то слишком уединенное для передачи наркотиков. Слишком странное, если существуют стоянки для дальнобойщиков и универсальные магазины.

– Это могло быть своего рода романтическое свидание, – добавляет Кеция. – Хотя не могу представить, чтобы кому-то захотелось отправиться на свидание к этому пруду даже в самый солнечный день.

Я вынуждена согласиться с ней. Если и существуют места с отталкивающей атмосферой, то именно такие, как берег того пруда. А теперь оно унесло две жизни… или еще две жизни. Нужно быть абсолютно пьяным или обдолбанным, чтобы устроить там романтическую встречу.

– Значит, если это не продажа наркотиков, при которой что-то пошло не так, значит, мы столкнулись с похищением матери, которое похититель решил прикрыть, столкнув ее машину в пруд?

– В таком случае ему должно было очень повезти, верно? – замечает Кец. – Каковы шансы того, что кто-то в такой час мог шастать в этой глуши, чтобы стать жертвой похитителя?

– Зависит от того, насколько часто она возила детей по проселочным дорогам, – отвечаю я. – Если у нее были какие-то устоявшиеся привычки – время, маршрут…

– То это было вовсе не случайным везением, – договаривает Кеция. – Он мог знать ее привычки. Черт… – Она снова вздыхает. – Но пока что у нас нет ни единой улики на этот счет. Мы просто гадаем.

– Там впереди развилка?

Мы уже миновали поворот к Стиллхауз-Лейк, и я чувствую странное облегчение от того, что нам не нужно ехать в ту сторону… и одновременно – легкое сожаление. Это странное, смешанное чувство. Тоска и отвращение в равной мере.

– Да, развилка. Сворачивай направо. У нас примерно двадцать минут до того, как мы должны прибыть на место преступления.

Мы приезжаем точно вовремя и минуем трепещущую на ветерке ограждающую ленту. Должно быть, люди из ТБР ведут поиски где-то еще, потому что здесь их почти нет. Мы, не останавливаясь, проезжаем мимо, и Кец говорит:

– Ладно, у нас примерно пять возможных вариантов, куда мы можем заглянуть. Я не уверена, что какой-то из них сработает, но следует проверить.

– Со скольких из этих мест видно пруд?

– Ни с одного. Но с некоторых точек можно видеть, что происходит на дороге. Это лучшее, что у нас есть.

Вождение по такой дороге требует сосредоточенности; пятна тени и света сбивают с толку еще сильнее, чем обычно, дорога поворачивает, изгибается и то сужается, то расширяется, а откосы по обеим сторонам от нее довольно крутые и высокие. На ней едва-едва могут разъехаться две машины – и то если будут ехать осторожно. Мой внедорожник кажется здесь чудовищно огромным, и я не знаю, как буду действовать, если кто-то поедет навстречу.

Нам требуется почти час, чтобы посетить первые две точки из нашего списка. Третья кажется чуть более приветливой. Это новое здание, стоящее в стороне от дороги, почти необычно большое: в окнах двойные стеклопакеты, на крыше солнечные панели, с одной стороны от дома разбит аккуратный сад. Пригородный особняк, вынесенный в холмы, – безупречный и совершенно неуместный здесь. Несмотря на это, я чувствую приступ зависти, когда мы останавливаемся на ровно вымощенной подъездной дорожке.

– Господи, они хоть понимают, где живут? Здесь считается роскошью даже трейлер с раздвижными стенами.

– Этот дом явно бросает вызов всем, – отзывается Кец. – Так что, полагаю, да, они понимают. И им плевать, что думают об этом остальные. Но нам везет. Камеры.

Она кивает в сторону камер безопасности. И она права: эти две камеры нацелены на подъездную дорожку, а значит, и на дорогу.

– И домофон тоже с камерой, – отмечаю я, прежде чем мы выходим из машины. – Будем надеяться, они не встретят нас стволами.

– В этих местах я не стала бы ставить на это. Иди первой, – говорит Кец с ехидной ухмылкой.

И я иду.

При нажатии на кнопку внутри дома раздается негромкий звонок, и настороженный женский голос спрашивает через динамик:

– Да?

Даже в том одном-единственном слове чувствуется напряженность. Я удостоверяюсь, что в камеру домофона меня хорошо видно.

– Здравствуйте, меня зовут Гвен Проктор. Я расследую преступление, совершенное дальше по этой дороге, – сообщаю я ей, и это, по сути, одновременно и правда, и ложь. – Мне нужно только задать вам пару вопросов и, если возможно, взглянуть на записи ваших камер наблюдения. Это возможно, мэм?

Следует долгое молчание, потом женщина произносит:

– Давайте, задавайте ваши вопросы.

Она не собирается выходить к нам. Что ж, вполне оправданно.

– Вы не видели никаких проезжающих по дороге машин сегодня ночью? Вероятно, после полуночи, но до рассвета?

– Нет.

Она лжет, я это чувствую. Пытаюсь зайти с другого угла.

– И ничего особенного не слышали?

– Нет. О каком преступлении вообще речь?

– Пропала женщина, – объясняю я. – Мать двух маленьких девочек. Мы просто хотим найти описание любых машин, которые проезжали по дороге, вот и все. – Я играю наугад. Что-то в том, как она спрашивала меня о совершенном преступлении, внушило мне мысль, что она беспокоится – вдруг мы здесь ради… чего-то другого. – Бизнес Бельденов не имеет к этому никакого отношения, совершенно.

Она знает Бельденов. Не может не знать, раз уж живет здесь. И раз у нее так много денег… она, вероятно, знает их очень хорошо, с деловой или с покупательской точки зрения.

– Я… – Она колеблется, затем говорит: – Ночью здесь проезжали две машины. Одна – обычный седан, довольно старый. Вторая – темный внедорожник, красивый. – Она говорит так, словно знает: она не должна этого говорить. Она выпаливает это в спешке, потом делает глубокий вдох. – Это все, что я знаю.

– Спасибо. Вы нам очень помогли. Вы не против переслать нам эту запись? Просто на тот случай, если мы сможем рассмотреть на ней что-нибудь – например, номер машины.

Ее, похоже, это предложение не радует.

– Дайте мне ваш электронный адрес. Просто… не говорите моему мужу, хорошо?

– Мы сохраним полную конфиденциальность.

Кец бросает на меня взгляд, и я понимаю, что она не хочет давать свой официальный контактный адрес, а свой личный не сообщает никому, я это знаю. Диктую по буквам адрес своего детективного агентства и прошу женщину повторить мне его. Потом снова благодарю ее, и нам остается только уйти прочь. Когда мы пристегиваем ремни безопасности, Кец говорит:

– Она не собирается ничего пересылать.

– Ты уверена?

– Ставлю десять баксов. Она боится, что по письму мы узнаем ее имя, что придется давать показания и все такое прочее. Я никогда не бывала здесь сама, но по этому адресу зарегистрирована не одна жалоба на домашнее насилие, и похоже, ее муж глубоко увяз в наркобизнесе. Плохое сочетание. Я удивлена, что она вообще хоть что-то сказала. Когда человек живет здесь и одинок, он всего боится.

Она права. Женщины, живущие в такой глуши, либо находятся под жестким контролем своего партнера, либо независимы, как дьявол. Середины не бывает. И выбраться из плохих отношений в лучшем случае тяжело. А здесь, в лесах, да еще если муж связан с криминалом… это бесконечно тяжелее.

– Может быть, она позвонит, – говорю я. – Я оптимистка.

Кец качает головой. Она слишком хорошо меня знает.

Последние две точки оказываются пустышкой. Одна – охотничья хижина, крепко запертая и без малейших признаков чьего-либо присутствия. Другая – снятый с колес трейлер с проржавевшими стенками, и когда мы стучимся в дверь, нам никто не отвечает. Кец прикрепляет к двери свою визитную карточку, и мы направляемся обратно вниз по склону. Должна признать, что чувствую облегчение. Мне не нравится находиться здесь, в холмах, на территории Бельденов. Они четко, без обиняков сообщили мне, насколько нежелательная я персона.

– И что же мы с этого получили? – спрашиваю я.

– Мы получили подтверждение, что была вторая машина, – отвечает Кец. – Так что либо пропавшая женщина договорилась о том, чтобы кто-то увез ее с места преступления, либо это был похититель, который выслеживал ее – или не выслеживал. Боже, я надеюсь, что он ее выслеживал. Ее городок просто кишит любопытными типами. Кто-то обязательно увидел бы его. И возможно, заметил бы номер его машины.

– И… куда теперь?

– Мне, наверное, следует присоединиться к прочесыванию местности. Престер сейчас не в той форме, чтобы шариться по лесам. Я его заменю.

– Значит, ты хочешь, чтобы я съездила в город, где она жила? Поговорила с ее соседями?

Кец отвечает мне короткой мрачной улыбкой.

– Лучше ты, чем я. Сомневаюсь, что мне удастся склонить кого-то к сотрудничеству.

В этих словах скрывается нотка отвращения и неприятия. Я понимаю это, по крайней мере, отчасти. Поэтому просто говорю:

– Конечно, я с радостью помогу. Это не уронит твою репутацию в глазах полиции штата?

Кеция в ответ только пожимает плечами, и я вижу, что она искренна. Ей плевать на последствия. Лицо ее принимает жесткое выражение, челюсти крепко сжаты, и это наводит меня на мысль о том, что нынешнее дело – одно из тех, которые будут преследовать ее до конца жизни. Она хочет распутать его любым доступным способом. Может быть, хочет сделать это ради ребенка, которого носит – того, который полностью изменит ее жизнь. Может быть, ей нужно что-то доказать себе самой.

Я лишь надеюсь, что это не подвергнет нас обеих настоящей опасности.

8

КЕЦИЯ

У меня есть секрет, который я никогда никому не рассказываю: я ценю природу, но ненавижу долбаные леса. Я люблю город, я люблю кирпич, сталь и асфальт и, находясь в самой дикой части лесного массива, ощущаю себя так, словно меня похитили инопланетяне и выкинули посреди фильма «Хищник». Господи помилуй, я провожу в таких местах изрядную часть времени и притворяюсь, будто мне плевать.

Но мне не плевать. Совершенно.

Гвен отвозит меня туда, где стоит моя машина; я снова связываюсь с ТБР, и те предлагают мне прочесывать холмы вместе с их ребятами. Я соглашаюсь – в основном потому, что знаю: детектив Престер уже там, он пытается выполнить свою часть соглашения. И конечно же, остановившись на дороге, вижу, как Престер выходит из леса. Он двигается медленно, цвет его лица – который и прежде меня тревожил – теперь сделался совершенно пепельным, и это мне не нравится. Видит бог, мне нравится этот скрипучий старикан: он умен, он опытный детектив и, более того, ему не плевать на жертв, и он подает мне пример в этом.

Он не захотел бы, чтобы я тревожилась за него, но я все равно тревожусь.

Я подхожу, и Престер, конечно же, отмахивается от меня, точно от назойливой мухи.

– Я в порядке, – говорит он, хотя понятно, что это не так. – Просто жарко, вот и все.

Сейчас вовсе не жарко, и мы оба знаем это, но я не возражаю. Я убеждала его показаться врачам, но он не пошел. Если я буду давить на него, он просто прикрикнет на меня, и я не могу по-настоящему винить его за это. Если я доживу до его возраста, то буду такой же независимой и не позволю моим наглым молодым напарникам командовать мною.

– Я закончу этот поиск за вас, – говорю я ему. – Без проблем.

– Ты ненавидишь лес, – возражает он, и это правда, хотя я никогда не говорила ему этого. Но почему-то меня почти не удивляет то, что он знает. – У тебя слишком богатое воображение, Клермонт. Ты считаешь, будто там везде шастают медведи.

– А вы хотите сказать, что это не так? – ухмыляюсь я, и уголок – только уголок – его губ приподнимается в ответной усмешке. – Вы долго здесь пробыли?

– Несколько часов, – отвечает Престер. Это плохо, учитывая то, как он выглядит в эту минуту. Я пытаюсь не сказать ему этого. – Ты куда-то ездила с Гвен?

– Я пыталась найти след, – говорю, хотя это не ответ, и он это понимает. – А у вас есть подвижки? Нашли что-нибудь?

– Нашли многое, но все это мусор. Старые презервативы, ржавые банки, пивные бутылки. Ничего, касающегося пропавшей женщины. Ни единого следа.

– Поиски продолжатся до темноты, – замечаю я. – Поезжайте домой. Пожалуйста.

Ему это не нравится. Но он кивает. Я встаю и ухожу, не сказав больше ни слова. Я чувствую, как он смотрит мне вслед, но не оборачиваюсь. Слышу, как двигатель его машины заводится с громким стуком и лязгом, и огромный седан сдает назад с легкостью, свидетельствующей о том, что водитель много лет ездил на нем по этим узким проселочным дорогам.

Я проверяю, надежно ли завязаны шнурки на моих ботинках, и тут ко мне подходит молодая женщина в форме шерифской службы. Я молча предъявляю свой жетон и документы; женщина кивает и делает пометку в журнале.

– Детектив, – кивая, говорит она, – парни сейчас уже наверху, в холмах. Вы хотите подождать у подножия или…

Я хочу подождать у подножия, чертовски хочу, но надеваю плотную куртку, а поверх нее – яркий жилет. Не хочу, чтобы меня приняли за чертова медведя. Или за черную женщину.

– Я возьму квадрат, который прочесывал детектив Престер, – говорю я. Потом пристегиваю к поясу фонарик: под покровом леса темно даже в солнечную погоду, и улики легко пропустить. Потом удостоверяюсь, что оружие у меня под рукой, потому что в лесу действительно водятся чертовы медведи. И хищники на двух ногах, которые могут позабавиться, подстрелив копа. Медведи не стреляют в ответ. А я стреляю. Вслед за дежурной помощницей шерифа иду вверх по склону к ее маленькому раскладному столику. На столике расстелена карта, придавленная по углам камнями, но сильный холодный ветер все равно заставляет бумагу трепетать.

– Вот, – говорит женщина, указывая точку на карте, – это ваша часть. Поиск по сетке, с севера на юг, потом с востока на запад, каждый проход на расстоянии не более трех футов от предыдущего…

– Спасибо вам, помощник, я знаю, что такое прочесывание по сетке, – отвечаю я. – Какой канал?

– Мы связываемся на седьмом, – говорит она и вручает мне рацию. Это целый кирпич, достаточно тяжелый для того, чтобы в экстренном случае использовать его как ударное средство, и достаточно прочный, чтобы работать даже после того, как по нему проедет грузовик. Я переключаю рацию на нужный канал и провожу проверку. Женщина кивает, и я направляюсь вверх по склону холма к лесу.

Темнота падает на меня, словно плащ, и я останавливаюсь, чтобы дать глазам привыкнуть. Здесь, как ни странно, теплее – в основном потому, что ветер не настолько сильный. Я делаю несколько вдохов и включаю фонарик, чтобы поискать отметку, которой Престер должен был отмаркировать место окончания своего поиска. Ярко-желтый флажок флуоресцентной окраски прямо-таки бросается в глаза. Престер продвинулся не особо далеко.

Направляюсь к флажку, внимательно вслушиваясь в лесные шорохи. Другие копы ведут поиск в своих квадратах, но я не вижу и не слышу их; такое ощущение, что с тем же успехом я могла бы быть одна-одинешенька во всем лесу. Я люблю Хавьера, но если он еще хоть раз посмеется надо мной за то, что в глуши я чувствую себя уязвимой… Дергаю плечом и выдергиваю из земли флажок-маркер. Помощница шерифа дала мне такие же яркие оранжевые флажки, чтобы отмечать места находки потенциальных улик; количество этих флажков в сумке кажется мне чертовски оптимистичным. Но я лишь отмечаю, в какую сторону был наклонен флаг Престера, и медленно начинаю идти по сетке. Сверяюсь с компасом, дабы удостовериться, что не сбилась с направления; в лесу невероятно легко свернуть не туда.

Заметив отблеск в луче фонаря, останавливаюсь и наклоняюсь, чтобы осмотреть предмет. Разбитая пивная бутылка; этикетка давным-давно облезла за те годы, что стеклотара пролежала здесь. Тем не менее я помечаю ее и иду дальше.

Квадрат Престера небогат на улики. Заканчиваю проход с севера на юг и начинаю двигаться с востока на запад. Я уже на полпути (и уже час занимаюсь прочесыванием), когда замечаю что-то странное. Изучаю находку, стараясь понять, что же это; просто нечто странное, полускрытое листьями папоротника, но выглядит как-то неправильно. Я аккуратно развожу в стороны листья растения и всматриваюсь поближе.

Гладкое. Бледное. Изогнутое. Органическое.

Это не имеет никакого отношения к пропавшей женщине, но это кость. Мое сердце начинает биться чаще, но я усмиряю его. «Возможно, просто мертвое животное», – говорю я себе. Это вполне осмысленное объяснение: в конце концов, я посреди леса. Знаю, что это рискованно и что парни из ТБР, вероятно, будут совершенно справедливо ругать меня за то, что я трогаю улики, но я не хочу быть тупой деревенщиной, которая поднимает крик из-за оленьего черепа. Поэтому наклоняюсь и начинаю осторожно разгребать почву по сторонам.

Это человеческий череп, зарытый в землю подбородком вниз. Не могу сказать, был ли он погребен полностью, а потом обнажен дождевыми струями, но когда добираюсь до надбровной выпуклости и глазниц, я уже точно знаю, что этот череп принадлежал человеку – вероятно, мужчине, потому что надбровья сильно выступают. Я останавливаюсь, делаю шаг назад, втыкаю в землю оранжевый флажок и включаю рацию.

– Нашла кое-что, – сообщаю помощнице шерифа, сидящей за своим столиком ниже по склону. – Мне нужно, чтобы руководитель операции прибыл сюда немедленно.

– Да, детектив, – чопорно отвечает она. – Я сейчас отправлю его. Эксперты вам тоже требуются?

– Совершенно верно, – говорю.

Я считаю, что на этом разговор завершен, но после короткой паузы помощница шерифа снова появляется в эфире.

– Вы нашли ее? – спрашивает она осторожно, почти боязливо.

– Нет, – отвечаю я. – Кого-то другого. Ни следа пропавшей женщины.

На этот раз она ничего не отвечает. Я жду, глядя на полупогребенный череп.

«Кто ты?» Я гадаю также, кто закопал его здесь. И почему это место так близко от пруда, где утонула машина. Поскольку что-то – не логика, а что-то, гнездящееся в глубинах моего мозга – нашептывает мне, что это не совпадение. Мы любим, чтобы все было логично и осмысленно, – мы, копы. Я знаю, что здесь, вероятно, нет никакого тайного смысла, что, скорее всего, пьяный охотник сломал ногу и был съеден пресловутым голодным медведем, но все же…

Здесь есть связь. Я знаю это, даже если пока не могу это доказать.

* * *

Мой квадрат быстро превращается в место следствия. Сначала руководитель операции – лейтенант ТБР, белый мужчина с резкими манерами – задает мне ряд вопросов, категорически желая узнать, зачем я частично выкопала череп, и не особо слушая мои ответы, поскольку уже мысленно заполнил соответствующую графу в бланке. Потом я отхожу назад, прислоняюсь к дереву и наблюдаю издали. Эксперты подходят к делу очень серьезно, учитывая все; поскольку преступление произошло давно, им нет нужды беспокоиться о следах ног. Предмет их заботы – волосы и ткани, и все, кто приближается к черепу, должны облачиться в комбинезоны из нетканки, иначе их никто не подпустит. Техник подходит ко мне, чтобы взять образцы волос и тканей на тот случай, если я оставила их на земле или на черепе, и я подчиняюсь. Еще им нужны отпечатки пальцев, и я предоставляю их, хотя не трогала сам череп непосредственно. Но так положено по протоколу.

А вот чего нет в протоколе, так это того, как лейтенант выпаливает свои мнения, словно из водяного пистолета. «Вероятно, бродяга». Здесь, в лесу? Сомнительно. Бездомные предпочитают не слоняться по лесам, а если покойник был бездомным, у него должна была быть какая-то поклажа: вещи, может быть, палатка.

Поблизости я ничего подобного не вижу. «Какой-нибудь пьяница, решивший поспать не в том месте. Или самоубийца».

Случайно умершие люди и самоубийцы обычно не закапывают свои черепа. Я знаю, что череп от тела могли отделить пожиратели падали, могли скатить его по склону, если уж на то пошло, а в почву он мог погрузиться естественным путем. Я гадаю, следует ли упомянуть об этом, потому что никто из присутствующих пока не думает в эту сторону.

Я ничего не говорю. Вместо этого иду вверх по холму.

Это трудный подъем: выветренный камень рассыпается на обломки у меня под ногами, скользкая растительность едва не заставляет меня упасть, но я упрямо поднимаюсь. Я выбираюсь наверх, тяжело дыша, вся вспотевшая под плотной курткой; уперев ладони в бока, медленно иду по кругу. Здесь, на вершине, царит сумрак, но все же это не та темнота, которая уже сгустилась внизу, и мне не нужен фонарик, чтобы опознать могилу. Она старая, но не старше пары лет, прикидываю я. Мелкая, сильно разрытая падальщиками, и это объясняет, как череп мог скатиться вниз по склону. На этот раз я не копаюсь в земле, просто смотрю; мне не требуется ничего трогать, поскольку я и так вижу три ребра, торчащие наружу. Изорванная ткань трепещет на ветру.

Я мрачно втыкаю рядом один из оранжевых флажков, выпрямляюсь и включаю рацию.

– Нашла кое-что на вершине холма, – сообщаю я. – Похоже, это остальное тело.

С того места, где я стою, мне видно, как все остальные замирают, поворачиваются и смотрят на меня. Я не говорю больше ни слова.

* * *

Агент ТБР медленно закипает – не потому, что я нашла тело, а потому, что опровергла его скоропалительные теории. Мне велено отойти подальше и продолжить поиск по сетке… хотя ботинки всех этих агентов перемешали почву в кашу, сделав мою работу в десять раз сложнее. Я не спорю – просто сползаю вниз с вершины, включаю фонарик и продолжаю с того места, где остановилась.

Одинокая помощница шерифа охраняет место находки черепа, обнеся его веревкой. Мы киваем друг другу, и я иду дальше. Проходит еще час, прежде чем я завершаю прочесывание и отчитываюсь о своих малочисленных находках: еще двух стеклянных посудинах, пластиковой бутылке из-под воды и гильзе от патрона с дробью – гильза выглядит слишком старой, чтобы от нее был хоть какой-то толк. Возвращаюсь через лес обратно к складному столику и с удивлением обнаруживаю, что солнце уже клонится к закату. Мне казалось, что прошло куда меньше времени, но когда я сверяюсь со своими часами, на меня накатывает волна усталости. За последние двое суток я очень мало спала, и хотя могу продолжать действовать, это не особо разумно. Я наверняка начну упускать из виду то и другое. Моя реакция станет слишком медленной, что в случае ношения огнестрельного оружия – реальная проблема.

Звоню в участок, сообщаю о завершении своей смены и направляюсь в теплую, уютную хижину папы, стоящую чуть поодаль от озера Стиллхауз. По крутой, усыпанной гравием дорожке я вывожу свою машину на плоский парковочный участок – как раз такой величины, чтобы вместить папин пикап и мою легковушку – и выхожу навстречу прохладному вечернему воздуху, ощущая его запах. Глубоко вдыхаю, закрыв глаза. Чистый, свежий аромат хвои, а озерный запах сюда не доносится. Папа готовит рыбу, и я сглатываю неожиданно подступившую слюну, осознав, насколько проголодалась. Когда я в последний раз ела? Уже не помню.

Я стучусь, жду, пока папа отзовется, и вхожу в боковую дверь. Бут, пес Хавьера, вскакивает на ноги, пыхтит и подбегает ко мне для приветственного поглаживания. Он хорошо натренирован, и даже запах вкусной еды не может сбить его с обычной линии поведения. Я обнимаю его за мощную мускулистую шею, и он дружески лижет мое лицо.

– Запирай свою чертову дверь, – говорю я отцу, выпрямляясь. Не оборачиваясь от плиты, он отмахивается от меня большой железной вилкой.

– Если кто-то придет сюда за мной, я поджарю его на гриле, – отвечает он. – Но сперва разделаю.

– Сом? – пытаюсь угадать я и подхожу, чтобы заглянуть ему через плечо.

Когда-то мой отец был выше и массивнее, но возраст заставил его съежиться. Это неизменно слегка сбивает меня с толку и слегка печалит, когда я вспоминаю, что этот тощий жилистый старик некогда был крупным громогласным мужчиной, который легко поднимал меня на одной руке. Иезекил Клермонт по прозвищу Изи.

Чертовски хороший отец, даже в самые худшие времена. А у нас были очень плохие времена после смерти мамы: слишком мало денег, слишком много скорби. Папа от многого отказался, чтобы у меня было все необходимое. Теперь моя очередь делать для него то же самое – насколько он позволит, конечно.

– Пока что отвали, я приготовил только на себя самого. – Однако он бросает на меня пристальный взгляд. – Ты что, пропустила обед, девочка?

Я просто пожимаю плечами, зная, что отец воспримет это как «да». Он качает головой и тянется за большой металлической лопаткой, которую использует, чтобы разрезать изрядный кусок жареной рыбы надвое. Потом переворачивает оба куска на сковороде.

Я мою руки, расставляю на столе тарелки и раскладываю приборы. Это давний ритуал, который по-прежнему воскрешает память о моей умершей матери – хотя я до сих пор вижу ее улыбку. Это были ее тарелки – потертые, местами выщербленные, но драгоценные для нее. Я наливаю отцу воды в высокий стакан и кладу рядом его таблетки, а себе наливаю кока-колы.

– Могла бы угостить меня пивом, раз уж я готовлю для тебя, – ворчит он.

– Ты же знаешь, что эти лекарства нельзя принимать с алкоголем.

– Я знаю, что в пиве не так уж много алкоголя.

Это ворчание мне уже привычно, и я пропускаю его мимо ушей. Я знаю – и его врач тоже знает, – что время от времени папа пропускает стакан-другой пива. Ему это не особо вредит, но я беспокоюсь. Достаю из духовки картошку и шпинат, которые он приготовил заранее, и тоже ставлю на стол. К этому моменту рыба уже зажарилась. Отец приносит тяжелую сковороду к столу и раскладывает куски сома по тарелкам. Когда вижу, как дрожит его рука, я с трудом удерживаю себя от того, чтобы перехватить у него сковороду. Он не потерпит того от меня – пока что.

– Твоей ноге, похоже, лучше, – говорю я ему. Это правда. Папа не так сильно хромает, как неделю назад.

– Стало лучше с тех пор, как на улице начало теплеть, – отвечает он. – Это все из-за холода. Садись и съешь что-нибудь. Тебе это нужно.

Отец, конечно же, прав. Я просто умираю от голода, чувствуя запах рыбы – зажаренной в пряностях по-каджунски, – и едва могу дождаться окончания молитвы, прежде чем приняться за обед. Пряности тают у меня на языке, и впервые за день я чувствую себя нормально. В безопасности. Мы едим, почти не разговаривая. Но каждый кусочек еды чувствуется как произнесенное папой слово любви ко мне.

Я не знаю, говорить ли ему о ребенке. С одной стороны, я знаю, что он будет на седьмом небе от радости… но все-таки хочу рассказать ему только тогда, когда Хавьер будет здесь, со мной. Я хочу разделить с Хави то счастье, которое ощутит мой отец от этого известия. Осталась всего неделя. Только это удерживает меня от того, чтобы проговориться – каким-то образом. И я знаю, что есть еще одна причина: я не хочу, чтобы папа хлопотал надо мной и побуждал меня бросить расследование.

– Никто не заезжал? – спрашиваю я. Наши друзья часто заскакивают в хижину, просто чтобы убедиться, что с моим отцом все в порядке, раз уж он живет тут один. С тех пор, как Сэм и Гвен перебрались в большой город, они не могут навещать его так же часто, как прежде. Несколько наших соседей отметили это; одна добрая пожилая женщина из Нортона раз в неделю преодолевает весь путь досюда, чтобы выпить кофе, взять у отца список необходимых покупок и удостовериться, что ничего не стряслось. Я чувствую себя виноватой за это, но мне кажется, она питает к нему нежные чувства, и я не хочу вмешиваться, что бы между ними ни происходило.

– Сэм заезжал недавно, – говорит Изи. – Сегодня он летал. Полагаю, это доставляет ему радость. – Голос у отца мрачный, и я вспоминаю, как он ненавидит летать. Всегда ненавидел, сколько я помню. Он лучше будет трястись несколько дней в автобусе, чтобы навестить родственников, чем совершит часовой перелет. – И можешь уже не просить людей целыми днями названивать мне – у меня есть чертова мобилка, и я знаю, кому позвонить, если я упаду и не смогу подняться.

– Ты должен позвонить в «девять-один-один», – резко напоминаю я. – А не друзьям.

Он бросает на меня взгляд, говорящий, что мне лучше заткнуться на этот счет.

– Знаю.

– Рыба очень вкусная, пап, – говорю я, и это заставляет его немного смягчиться. – А что ты положил в шпинат?

– Чеснок и лимон. Свежий лимон, не эту дрянь из бутылки. – Он молчит некоторое время, потом спрашивает: – У тебя на руках какое-то плохое дело, верно?

– Очень плохое, – отвечаю я и продолжаю есть шпинат. Но теперь он теряет всякий вкус. Я на целых несколько минут забыла о тех девочках, и теперь это жжет меня, словно предательство. Я знаю, что ребенок у меня внутри еще слишком маленький, чтобы его можно было почувствовать, но мне все равно кажется, будто я ощущаю трепет его крошечного, еще формирующегося сердечка. Я должна сказать папе, но в то же время не хочу говорить ему, пока с этим делом не будет покончено и пока Хавьер не вернется. – Ты не хочешь об этом ничего знать.

– Я знаю, что ты не хочешь мне рассказывать.

– Пап!

– Ты не можешь держать это в себе и знаешь это. Хавьер уехал на сборы морпехов, так? И с кем тебе еще поговорить в таком случае?

– С Гвен, – отвечаю я. – Я говорила с Гвен. Она помогает мне разобраться с этим. – Отец ворчит, давая таким образом понять, что он одновременно одобряет мой поступок, но при этом хотел бы, чтобы я поделилась с ним. Но я не могу – только не этим. Мне просто кажется, что это будет неправильно. – Наверное, мне придется подолгу работать над этим. Я попрошу, чтобы кто-нибудь заезжал тебе помочь, если будет нужно.

– Черт возьми, я не инвалид и не хочу, чтобы сюда кто-то постоянно шлялся и стучался ко мне в дверь. Если им есть что сказать, пусть позвонят. – Если уж мой отец уперся, то он и бодаться готов, будьте уверены. Я поднимаю руку в знак примирения.

– Ладно-ладно. У нас есть какой-нибудь десерт?

Десерт – это то, чем папу можно отвлечь почти от чего угодно. Он сладкоежка.

– Шоколадный кекс, – отвечает он. – Майра завезла его на прошлой неделе.

Майра – это та женщина из Нортона, у которой, возможно, роман с моим отцом, но я не хочу об этом думать. Просто встаю и нарезаю кекс – домашней выпечки, очень нежный. Майра хорошо готовит. Мы едим кекс и забываем о своих разногласиях, и следующие полчаса я просто провожу в тишине и покое. Мою и раскладываю посуду, пока отец смотрит боксерский матч. На озеро опускается густая ночная темнота, но в небе сияют звезды, яркие и красивые. Я прислоняюсь к машине и допиваю колу, потом выкидываю бутылку в мусорку для вторсырья. Свистом подзываю Бута, и он вприпрыжку сбегает с крыльца и заскакивает на заднее сиденье машины.

Поездка вокруг озера теперь вызывает странное чувство; я всегда посматриваю в сторону дома, где когда-то познакомилась с Гвен Проктор. Он выглядит так же, как и раньше, и мне странно думать, что ее сейчас здесь нет.

Я проверяю свой телефон. Звонков не было, но Гвен написала по электронной почте, что завтра едет в Вэлери, чтобы расспросить соседей Шерил и узнать, не выслеживал ли ее кто-нибудь. Время уже позднее, но мне нужно узнать что-нибудь о бывшем муже Шерил, Томми Джарретте. Старая теория сыщиков – «всегда виноват муж» – это уже штамп… потому что она часто оказывается верной. Если не муж, то почти всегда кто-то близкий – родственники, друзья, бывшие партнеры, соседи. В любом случае, требуется исключить Томми, чтобы переключиться на кого-то еще. Расследование – это спираль, разворачивающаяся из центра к краям. И когда ты что-то упускаешь, тебе приходится возвращаться к самому началу.

Я предпочитаю приходить с такими делами к кому-либо вечером, но сейчас уже почти десять часов, и в здешних местах это считается почти ночью. И все же… у меня есть неотвязное чувство, что мне лучше поспешить. Я не знаю адреса Томми, но в лесу поблизости от Нортона живет некий Абрахам Джарретт. Есть шанс. Я направляюсь туда и пишу сообщение Престеру, когда останавливаюсь у нужного дома. Сообщаю ему адрес и что я собираюсь делать. Он отвечает мне коротким «БО30», что на языке Престера означает «будь осторожна, жду контрольного сообщения через 30 минут». Хорошо. Если у меня и не будет прикрытия, по крайней мере, кто-то будет предупрежден и в случае чего сможет прислать подмогу.

Жилище Джарретта… вполне типично. Наполовину ферма, наполовину свалка. Маленький дом стоит без крыши, и я полагаю, что в нем никто не живет вот уже больше десятка лет, но неподалеку от него торчит, увязнув в земле, подержанный трейлер. Этот участок расположен примерно в полумиле от границ Нортона, но мог бы точно так же находиться в дальней глуши – так здесь темно и тихо. Однако в трейлере горит свет, и это придает мне уверенности.

Я поднимаюсь на крыльцо и коротко стучу в хлипкую дверь. Слышу тяжелую поступь; шаги движутся к передней части трейлера, потом дверь резко распахивается, и я радуюсь тому, что из вежливости спустилась на несколько ступеней. Массивный седовласый мужчина белой расы сердито смотрит на меня сверху вниз.

– Что вам нужно в такой час? Бог свидетель, уже почти ночь. – Но потом он моргает, видит у меня в руке жетон, и его поза становится менее угрожающей. – Вы пришли, чтобы сказать, что нашли его? Моего мальчика?

– Вы говорите о Томми? – спрашиваю я, и Джарретт, кивая, спускается по ступеням. Он одет в клетчатый банный халат, слишком тонкий для такого холода, но ему, похоже, все равно. Он обут в потрепанные домашние тапочки. Я – по старой привычке – бросаю взгляд мимо него на обстановку дома и вижу, что она довольно аккуратная. Это неожиданно. – Я как раз хотела расспросить вас о нем. Вы говорите, что он пропал?

– Я говорю, что он куда-то подевался уже давным-давно, и никто не верит мне, когда я говорю, что он ни за что не уехал бы по своей воле, – отвечает Абрахам и щурится, глядя на меня. – Вы, должно быть, новенькая? Никогда раньше с вами не встречался.

– Я детектив Клермонт, – отвечаю я ему. – Можно задать вам несколько вопросов? Знаю, что время позднее, но это может быть важно.

Некоторое время он перекатывается с пятки на носок в своих разношенных шлепанцах, потом кивает.

– Не хотите войти? Выпить кофе?

– Буду весьма признательна. – Я отношусь к его гостеприимству настороженно, но одновременно рада. По крайней мере, он со мной разговаривает. Это хорошее начало.

Внутри трейлер действительно аккуратно прибран и обставлен. Ковер старый, но тщательно выметен. На стенах висят фотографии и картины из магазина «все по доллару». Нет никаких признаков женского присутствия – как минимум, уже много лет, а может быть, и никогда. Все до мелочей сделано по-мужски. Когда я оборачиваюсь, мне на глаза попадается конфедератский флаг в рамочке; я на миг замираю, потом продолжаю осмотр. В этой части света в подобной декорации нет ничего необычного, однако она кое о чем свидетельствует.

Абрахам достает две разномастные кружки; сосуд кофемашины еще наполовину полон. Хозяин наливает кофе и, не глядя на меня, спрашивает:

– Сливки или сахар?

– Черный вполне сгодится, – отвечаю я. Он бросает на меня взгляд, словно пытаясь вычислить, что я имела в виду, потом кивает и ставит кружки на маленький столик – как раз на двоих.

– Поздновато для таких визитов, а? Вам повезло, что в вас не стреляют.

– Знаю, что поздно, – соглашаюсь я, стараясь не обращать внимания на намек. – Извините, сэр, я знаю, что вы, вероятно, уже собирались спать. – Я вкладываю в свой тон немного теплых нот, и это помогает; его плечи немного расслабляются. Сейчас все, что я могу сделать, дабы обезоружить его, может оказаться полезным. – Прошу прощения, но я не в курсе того, что случилось с вашим сыном. Могу я спросить…

– Он пропал уже больше года назад, – говорит Абрахам. – И вот что я вам скажу – я считаю, что эта баба убила его. Я так и сказал другому детективу, но, по-моему, он даже не слушал. – Я слышу в его голосе злость и вижу, как мышцы на его дряблом подбородке напрягаются. – Он работал спустя рукава. Сказал, что мой сын просто сбежал и бросил свою беременную жену. Если это правда, то почему он перед этим отписал ей свою машину и свой дом? И весь свой банковский счет тоже. Если мужчина сбегает от своего долга, то берет с собой все свое.

– Вы правы, это звучит странно, – соглашаюсь я, однако совсем не искренне. Многие мужчины уклоняются от своих родительских обязанностей, но пытаются возместить это, оставив то, что им не особо нужно. Я могу предположить, что Томми Джарретт решил, будто это развязывает ему руки, и возможно, перед своим исчезновением перевел кое-что со своего банковского счета на другие. Может быть, достаточно приберег для себя, чтобы быть вольной пташкой.

Я подниму его дело. Скорее всего, тем, другим детективом был Престер, если только это не были последние дни работы другого детектива, белого мужчины, которого я едва знала – третьего в нашем управлении; он практически не выходил на работу. Сейчас он вышел на пенсию и уехал во Флориду; мы с ним почти не пересекались по службе. Не очень-то мне хочется пересматривать его суждения – если это он вынес их.

– Когда вы в последний раз видели Томми, сэр? – спрашиваю я и достаю свой блокнот. Он делает большой глоток кофе и извлекает свой смартфон.

– Примерно четырнадцать месяцев назад. Вот. – Кладет телефон на стол и подталкивает ко мне. На экране фото: Абрахам в клетчатой рабочей рубашке одной рукой обнимает за плечи сына, оба широко улыбаются в селфи-камеру. Милый снимок. Я пристально смотрю на Томми, пытаясь понять, что кроется за этой веселой улыбкой, за этим лицом. Похож ли он на человека, способного бросить свою беременную жену? Понятия не имею. Работа копа учит тебя одному: по внешнему виду можно угадать все и ничего. У каждого из нас внутри много всякого-разного, и как минимум половина этого множества делает нас сволочами.

– Симпатичный молодой человек, – говорю я, и это правда. – Вы не против, если я скопирую это фото? Я могу переслать его на свой телефон.

Это даст мне дату и время, когда был сделан снимок, а также место, где он был сделан.

– Как хотите, – отвечает Джарретт, и я вижу на его лице быстрый промельк беспокойства. Пересылаю фотографию себе, действуя так, чтобы он понял: я ничего не вынюхиваю, – а потом отдаю Абрахаму его телефон. Он сразу же прячет его в карман. Я сомневаюсь, что это имеет какое-то отношение к его сыну; каждому есть что скрывать, но меня не интересуют его секреты. – Значит, на этот раз вы действительно намерены его искать? Не просто подшить в папку еще одну бумажку о том, что мой сын – трусливый сукин сын?

Он говорит это агрессивным тоном, но я вижу, как в его глазах поблескивают слезы. В таких делах надежда – тяжкое бремя. Он держится враждебно, потому что пытается обуздать страх и отчаяние, и я это понимаю. Со всем возможным уважением говорю:

– Мистер Джарретт, я с радостью займусь этим. Дело значительно ускорится, если вы – в качестве его ближайшего родственника – дадите мне разрешение осмотреть его жилище, проверить его телефон и банковский счет…

– Дам, – говорит он прежде, чем я успеваю закончить. – На все что угодно. Томми жил в доме, который купил на собственные деньги, жил с той женщиной… я даже не могу назвать ее его женой. До самого своего исчезновения он жил там. Никуда не переезжал.

– Вы точно это знаете? – спрашиваю я мягким тоном. – Он не мог просто собрать самые необходимые вещи и попросить друга отвезти его куда-нибудь?

На это Абрахам не отвечает, да я на самом деле и не жду ответа. Он не хочет верить в это, но мужчины могут сделать странные вещи, узнав о беременности своей женщины. Некоторые убегают в холмы. Некоторые становятся жестокими. Некоторые ведут себя параноидально и странно.

А некоторые убивают своих детей.

Я ощущаю легкую дрожь во всем теле при мысли о том, что человеком, который увез Шерил Лэнсдаун от того злополучного пруда, мог быть ее пропавший муж.

Я сохраняю на лице спокойное выражение, однако теперь пристально высматриваю любые признаки того, что Абрахам пытается прикрыть Томми. Основание затылка покалывает, и я думаю о том, что следовало бы проверить дом на тот случай, если Томми недавно побывал здесь, но мне нужно быть осторожной: если тот действительно прячется поблизости, я могу сразу же оказаться в опасной ситуации. Лучше вернуться подготовленной, с подкреплением.

Но не успеваю я принять это решение, как Абрахам тяжело поднимается и говорит:

– Идемте. Я покажу вам его комнату. Там нет ничего, кроме того, что он оставил, когда переехал в тот дом и женился; но, может быть, и это вам поможет.

В его поведении нет ни намека на то, что меня ждут какие-то сюрпризы, но я иду за ним на некотором расстоянии, держа руку поближе к пистолету, спрятанному под курткой. Я быстрая и меткая, и хотя это не дает гарантии на выживание в перестрелке, однако повышает шансы. Мое сердце ускоряет биение, и я глубоко дышу, чтобы замедлить его ритм. Настороженно иду за Абрахамом через маленькую кухоньку, по узкому темному коридору мимо санузла; в конце коридора – одна-единственная закрытая дверь. Он распахивает ее и входит в помещение.

«Туда или сюда; решай, девочка».

Я вхожу следом за ним.

Там нет никакой засады. Никакой Томми Джарретт не ждет меня с плотоядной ухмылкой, чтобы прикончить на месте. Щелкнув выключателем, Абрахам сует руки в карманы своего клетчатого халата и отходит назад, пока я изучаю комнату мальчика-подростка. Она даже пахнет соответственно – застоявшийся запах старых носков, тестостеронового пота, грязных простыней. Кровать застелена дешевым покрывалом поверх продавленного матраса. Плакаты с изображением каких-то почти не знакомых мне актеров – сплошь белых – и мощных машин. Миниатюрное баскетбольное кольцо в углу комнаты, похоже, нередко использовалось: сетка выглядит потрепанной. Я делаю медленный круг по комнате, потом смотрю на отца Томми.

– Вы не против, если я открою ящики?

– Делайте что хотите, – отзывается он. – Тут скрывать нечего.

Джарретт прав. В ящиках маленького комода нет ничего, кроме сложенных простыней, пары старых кроссовок, провонявших за годы службы, и пачки бумаг – когда я просматриваю их, это в основном оказываются школьные тетради. Томми учился на твердую «B»[5]. Не отличник, но старательный.

– Ваш сын участвовал в какой-либо школьной деятельности? Футбол или…

– Баскетбол, – отвечает он. «Можно было догадаться». – Он был в этом очень хорош. Мог бы пойти в универ, ему присылали предложения…

Это действительно так, я уже нашла письма. Но ни одно из них не обещало полного обеспечения, и я знаю, что Томми пришлось отказаться от этой мечты. Абрахам не мог позволить себе оплачивать сыну колледж или даже содержать его в отсутствие стипендии. Томми, по моим предположениям, был хорошим игроком, но не звездой. Как и в учебе.

Проверяю гардероб, наполовину ожидая найти там прячущегося, словно в кошмаре, Томми. Но шкаф пуст, не считая старых проволочных «плечиков», слабо покачивающихся на перекладине, и коллекции брошенных школьных футболок. Форменная куртка с именем Томми на кармане. Я понимаю послание, которое транслирует эта комната: когда Томми уехал отсюда, он оставил позади свое детство. В новой жизни он намеревался стать полностью самостоятельным мужчиной.

А когда это сделалось слишком реальным, он сбежал? Может быть. Но инстинкт начинает подталкивать меня в другом направлении.

Абрахам неожиданно говорит:

– Вы сказали, что пришли сюда не из-за Томми. Так что вас привело?

Он все равно узнает – скоро это будет во всех новостях, если уже не просочилось в срочные выпуски. Поэтому я отвечаю:

– Его жена, Шерил, объявлена пропавшей.

– О господи, – роняет он и на миг выглядит совершенно обескураженным. Потом встревоженным. – А девочек она бросила? Кто их забрал?

Я очень-очень осторожно рассказываю ему об их участи, и есть что-то особенно мрачное и грустное в том, как эта новость придавливает гордого мужчину, которого не сломили годы. Он опускается на кровать сына, роняет голову на руки и плачет – с громкими, трудными рыданиями. Я сажусь рядом с ним. Не прикасаюсь к нему, просто жду, когда минует буря. Теперь он потерял все… сначала сына, потом двух внучек.

Наконец Джарретт шепчет:

– Она никогда не позволяла мне увидеть девочек. Ни единого раза.

Я сглатываю болезненный комок в горле и говорю:

– Они не страдали перед смертью, сэр. – Это ложь, но я не могу сказать этому человеку правду. Не сейчас. – Я расследую то, что случилось с ними и с Шерил.

Он кивает. Все его тело содрогается от приступов глубокой скорби. Я встаю и осторожно кладу руку ему на плечо. Потом достаю свою визитку и кладу рядом с ним на кровать.

А потом ухожу, закрыв за собой дверь в тот ад, который я принесла в это одинокое жилище. Снова оказавшись в машине, достаю свой телефон и набираю «ВВПС», что Престер расшифрует как «все в порядке, старина». Недавно он открыл для себя смайлики, и этот факт меня забавляет; я даже невольно улыбаюсь, когда Престер присылает в ответ ругающийся смайлик. Не то чтобы мне было весело, но хоть что-то…

Моя улыбка быстро угасает, а вместе с ней – мимолетное ощущение комфорта. Я почти уверена, что Томми Джарретт мертв.

И это значит, что утром мне с новой силой предстоит взяться за поиски Шерил Лэнсдаун.

9

ГВЕН

К тому времени, как я добираюсь домой, день уже клонится к вечеру, и я сразу же погружаюсь в исследования относительно Шерил Лэнсдаун; Кец до самой темноты будет занята поисками в лесах под Нортоном, поэтому лучшее, что я могу сделать, – это выполнить за нее рутинные задачи.

Однако они оказываются совсем не рутинными, поскольку быстро выясняется, что Шерил – совсем не та, за кого себя выдавала. По сути, какие-то свидетельства о ее существовании появляются только три года назад.

Это имя – подделка, и даже не особо хорошая. Достаточно хорошая, чтобы позволить этой женщине получить настоящие водительские права, но номер социального страхования, которым пользуется, фальшивый. Ее сразу же раскусили бы, если б она попыталась устроиться на работу, получить пособие или сообщить этот номер работодателю, обязанному платить за нее страховые взносы. Но похоже, что Шерил официально вообще нигде не работала и даже не обращалась за социальной помощью, что в этих местах редкость. Может быть, у нее была какая-нибудь подработка, где ей платили наличными? Пока что я не могу этого сказать.

Применяю программу для распознания лиц, используемую нашей фирмой, чтобы попытаться сличить фотографию Шерил с теми, что имеются в базах данных водительских лицензий.

Первое попадание – в Айове.

Изначальное имя Шерил Лэнсдаун – Пенни Карлсон.

Пенни числится как пропавшая. В последний раз ее видели, когда она куда-то уезжала на своей машине, но Пенни так и не приехала на занятия в университет, куда вроде бы собиралась. Были проведены поиски ее машины, и Пенни предлагали считать пропавшей, но поскольку она уже не была ребенком – на тот момент ей было восемнадцать, – сделать особо было ничего нельзя. Будучи взрослой по закону, она имела право исчезнуть бесследно, если хотела этого. Пенни взяла вещи, села в свою машину и испарилась, словно дурной сон. Я нашла веб-сайт, посвященный ее поискам – вероятно, созданный ее родными или друзьями, – но он, похоже, давно не обновлялся, как минимум несколько лет. Они сдались.

Может быть, Пенни решила, что учеба в колледже – это не для нее, и захотела начать жизнь с чистого листа. Но мои инстинкты включают пожарную сирену, когда я прикидываю, сколько лет прошло от исчезновения Пенни Карлсон до появления Шерил Лэнсдаун.

Десять лет прошло с тех пор, как Пенни уехала в неизвестность, и только тогда в Вэлери возникла Шерил. Так где же она была все это время? Что делала? Мой мозг пытается соединить случайно разбросанные точки, но у меня недостаточно информации, чтобы продолжить поиск – только глубокое чувство беспокойства. Все это какая-то бессмыслица.

«Иногда смысла попросту нет», – спокойно говорит часть моего разума. И хотя эта часть права, я не намерена принимать поражение. Пока еще – нет.

Я расширяю поиск еще на несколько штатов. Выявление результатов замедляется, я получаю слишком много ложных подтверждений. Я не слежу за временем, и наконец слышу, как дети возвращаются домой. Ланни возникает в дверях комнаты и сообщает:

– В школе скукота, Коннор написал контрольную лучше всех, никто не истекает кровью, если тебе интересно. Ты ела?

Не отрывая глаз от экрана компьютера, я показываю на пустую тарелку, где прежде лежал кусок пирога. Краем глаза замечаю, как Ланни пожимает плечами, а потом поворачивается, собираясь уйти.

Я разворачиваю кресло спинкой к экрану и говорю:

– Солнышко, спасибо, что спросила. – Я растрогана пониманием того, что она пытается позаботиться обо мне. – Сегодня твоя очередь готовить ужин?

– Да, и это будет пицца, потому что я ленивая тварь, – отвечает Ланни. – Не беспокойся, она с салатом, так что это здоровая еда. Надо только проследить, чтобы Коннор не залил ее своим любимым острым соусом хабанеро. Над чем ты работаешь?

– Над всяким, – отвечаю я и понимаю, что это прозвучало так, словно я отмахиваюсь от дочери. – Извини. На самом деле, это поиск для дела, над которым сейчас работает Кеция. Довольно срочный.

– Я могу помочь?

Эту идею я сразу же отвергаю. Не хочу, чтобы Ланни и близко подходила к этому.

– Спасибо, но я уже почти закончила с тем, что мне нужно сверить. Сейчас сделаю последнюю проверку, и после этого я вся ваша. Можем защищать пиццу вместе.

– А потом в тир вместе с Ви, верно?

– Верно. – Честно говоря, я почти забыла об этом. Я хочу расспросить Ланни более подробно о том, как прошел ее день. Я хочу, чтобы она села рядом со мной и обняла меня. Но в следующую секунду меня отвлекает сообщение об идентификации фото, пришедшее из Кентукки.

У меня десять возможных вариантов, но я вижу ее сразу же – в середине ряда лиц с похожими чертами. Пенни Карлсон невероятно хорошо вышла на фотографии, сделанной на права; здесь волосы ее высветлены. Вдобавок она сменила стиль макияжа на более выразительный и гламурный, выглядит старше и искушеннее, хотя согласно новым водительским правам, выданным на имя Тэмми Магуайр, на этой фотографии ей двадцать лет.

Я понимаю, что мы совершенно не знаем, кто такая Шерил Лэнсдаун. Ни ее имени, ни возраста, ничего, кроме лица… а пластическая хирургия может оборвать и этот след, если у женщины окажется достаточно денег.

Я не знаю, бежит ли она от чего-либо, но если это так… то на этот раз оно ее настигло. И эта ужасающая, тошнотворная перспектива заставляет меня покрыться холодным потом от воспоминаний: гниющий особняк в Луизиане, направленная на меня камера, искаженное лицо моего бывшего мужа…

Я знаю, каково это – быть жертвой. И охотником. Но я по-прежнему не знаю, жертва Шерил или же охотница.

Поиск не приносит больше результатов, и я решаю пока оставить его и помочь Ланни с ужином. Сэм возвращается домой в середине этого процесса и включается в него, хотя я вижу, что он устал. Он рассказывает мне о том, как прошел день, и о послеобеденной тренировке. Я чувствую, что он что-то недоговаривает, но не хочу давить на него, тем более делать это за столом. На симуляторе у него, как обычно, отличные результаты. Сэм редко делает ошибки, хотя всегда говорит, что катастрофа на симуляторе – лучший учитель. Я знаю, он беспокоится о том, что с возрастом его реакция снизится, но пока что показывает чертовски хорошее время отклика. Полагаю, лучше, чем у меня.

Он о чем-то размышляет. Я тоже. Мы оба придерживаем что-то для разговора наедине – позже.

Сидим, едим и беседуем. Ланни то сияет, то мрачнеет. Коннор ведет себя тихо и немного подавленно. Подростки. Я помню, как ощущала эти бури эмоций сама, и знаю, что мало чем могу помочь своему сыну пройти через все это – разве что пониманием. Однако это ранит, и я скучаю по тем дням, когда Ланни и Коннор оживленно болтали в те моменты, когда не набивали рот едой. Подростковые годы – это нелегко, а теперь у меня на руках два подростка, и, видит бог, я не знаю, что из этого получится.

Но, по крайней мере, в последнее время они выглядят относительно нормально. Психотерапия волшебным образом подействовала на Коннора; судя по всему, он теперь чаще бывает спокоен, чем встревожен. Ланни все еще готова вспылить из-за любого косого взгляда, но теперь она чаще смеется и, как мне кажется, обретет душевное равновесие. Но меня пугает то, как мало времени у меня осталось, дабы обеспечить ей безопасность, благополучие и защиту, подготовить ее к самостоятельной жизни в этом мире. Ее и Коннора.

Ланни съедает кусочек пиццы и говорит:

– Мы с мамой собираемся в тир вместе с Ви.

– И со мной, – добавляет Коннор. – Я тоже еду.

– Пардон, когда это ты вдруг успел снова полюбить оружие? – Ланни хмуро смотрит на него. – Разве ты не боишься его до дрожи?

Это агрессия, но не злобная, и Коннор не обижается.

– Потому я и хочу поехать с вами, сестренка. Потому что оно до сих пор меня пугает. Миссис Террелл считает, что если я поближе познакомлюсь с оружием, это поможет.

Миссис Террелл, его психотерапевт, говорила со мной об этом. Меня немного беспокоит эффективность этого лечения. Проблема Коннора кроется не столько в невыявленных страхах, сколько в психотравме; у него была чрезмерно сильная реакция на школьные антитеррористические учения, и это еще до того как он был похищен – уже во второй раз – и оказался посреди настоящей перестрелки. Терапия отвращения кажется мне неправильным ходом.

Но иногда возможность после травмы снова обрести контроль над ситуацией срабатывает. Так было со мной. Коннор хотел посещать отдельного психотерапевта, не того, к которому хожу я. Я не уверена, что готова одобрить миссис Террелл – вероятно, потому, что не могу контролировать ее участие в жизни моего сына и не понимаю некоторые советы, которые она дает. Но мои звериные инстинкты, которые никогда полностью не отступают… эти инстинкты говорят, что Коннор должен научиться хорошо стрелять. Потому что мой сын всегда будет под угрозой, учитывая, кто я такая. Учитывая, кто его отец. Учитывая, кто он сам. Будущее быстро близится к нам. Я хотела бы перевести часы назад. Замедлить их бег.

Терпеть не могу это ощущение внутренней борьбы. Я люблю ясность. Определенность. И знаю, что ни ясности, ни определенности в моей душе почти никогда не бывает, если мне приходится выбирать, что будет лучше для моих детей.

Ланни и Коннор смотрят на меня. И Сэм тоже. Его выражение лица труднее всего прочитать; он собирается позволить мне сделать выбор самой, без его вмешательства. Ланни, конечно же, ждет, что я скажу Коннору «нет»: она сама только недавно завоевала право учиться стрельбе, и менее всего ей сейчас хочется терять этот статус избранной. Но Ланни не пережила то, что пережил Коннор в том мрачном лагере-крепости Биттер-Фоллз. Я смотрю сыну в глаза и говорю:

– Отлично. Мы поедем в тир все вместе. Но ты должен усвоить: если тебе вдруг станет не по себе, даже немного, ты должен сказать об этом мне или Сэму, и мы уедем оттуда. Хорошо?

Он кивает, и я вижу, как напряжение оставляет его. Сэм все еще смотрит на меня, и когда я перевожу на него взгляд, он коротко кивает и принимается за свой салат.

Ланни бросает вилку. Громко и демонстративно. Откинувшись на спинку своего стула, она складывает руки на груди.

– Ничего себе! Правда? Даже не обсуждая.

– Даже не обсуждая, – подтверждает Коннор. Он слишком доволен этим фактом. – Что такое? Ты считаешь, что я могу не справиться?

– Как будто я вообще о тебе волнуюсь! – Ланни отодвигает свой стул от стола, встает и уходит. Я слышу, как хлопает дверь ее комнаты.

– Это было по-взрослому, – говорит Коннор. – Нет, мам, не надо сейчас с ней разговаривать. С ней все будет в порядке, честное слово. Она просто зла на меня.

– Из-за поездки в тир? Или из-за чего-то еще?

Он пожимает плечами и смотрит в свою тарелку, и я понимаю, что здесь действительно есть что-то еще, но иногда детям нужно уладить это между собой, без моего вмешательства. Я просто качаю головой и доедаю свою пиццу. Кусок, не съеденный Ланни, мы заворачиваем в пищевую пленку и убираем в холодильник.

Конечно же, она появляется, когда мы загружаемся в машину, чтобы ехать в тир. Я говорю «привет», она молча залезает на заднее сиденье – руки сложены на груди, лицо каменное. Это беспокоит меня, потому что я вижу тень той взрослой девушки, которой она вот-вот станет. Сейчас дочь не устраивает спектакль, она просто сосредоточена и не одобряет мое решение.

«Пожалуйста, останься моей маленькой дочкой. Еще хоть ненадолго. Пожалуйста».

Коннор, ничего не замечая, садится рядом со мной, и Сэму приходится устраиваться рядом с Ланни. Пока мы с Коннором пристегиваем ремни, я слежу за дочерью в зеркало заднего вида. Сэм наклоняется и что-то спрашивает у нее, тихо и спокойно; я вижу, как Ланни немного расслабляется и отвечает ему. Он одной рукой приобнимает ее за плечи.

И она в один момент успокаивается. Мне горько от того, что я больше не знаю, как утешить ее, сделать, чтобы все было… хорошо. Иногда мы ударяемся друг о друга, словно неправильно подогнанные шестеренки – моя дочь и я. Я знаю, что это нормально, но ощущается это как поражение и вызывает у меня отчаянное желание исправить это.

Ви ждет у края тротуара, и когда я останавливаю внедорожник, Сэм выходит, чтобы она могла сесть между ним и Ланни. Ви залезает в машину, сжимая в руках потертую черную сумку. Выглядит она немного взвинченной, как обычно.

– Круто, круто-круто, – заявляет она, ерзая на сиденье, чтобы устроиться поудобнее. – Это будет весело! Привет, Ланта.

– Привет, – отвечает Ланни. По крайней мере, в присутствии Ви она немного расслабляется. – Что у тебя в сумке?

Ви залезает в свою кошелку и достает слишком большой для нее полуавтоматический пистолет. Я мгновенно ощущаю дикий прилив адреналина. В моем мозгу прокручиваются самые кошмарные сценарии. Мне представляется, как палец Ви нажимает на спуск, пуля пронзает спинку переднего кресла, мой сын истекает кровью…

– Брось! – В замкнутом пространстве крик Сэма звучит резко и обескураживающе, и Ви кладет пистолет поверх сумки и поднимает руки. – Господи, Ви, никогда так больше не делай. – Сэм берет пистолет, аккуратно направляет ствол вниз и проверяет. – Заряжен. Один в патроннике. Вера… – Голос у него сердитый и мрачный. Сэм привычным движением достает патрон, находящийся под бойком, потом извлекает магазин.

– А что такого? Это на случай, если появится тот тип, который письма пишет! – Мы все смотрим на нее, даже Ланни. Ви ощетинивается и забирает у Сэма разряженный пистолет, потом сует в сумку вместе с магазином и одиноким патроном. – Я просто защищаюсь, вот и все. – Ее провинциальный теннессийский акцент становится сильнее. – Не стала бы я палить в вас, и вааще.

– Иногда случается всякое, – говорю я ей. – Тебе нужно научиться дисциплине обращения с оружием. Когда приедем в тир, то повторим все с начала до конца. – Сердце мое все еще неистово колотится, руки дрожат, но я делаю пару глубоких вдохов и оглядываюсь на Коннора, прежде чем тронуть машину с места. – Нужно купить тебе кейс для него.

Ви бормочет что-то себе под нос – и вряд ли слова благодарности, – но мое внимание полностью сосредоточено на сыне. Он смотрит прямо перед собой, и я вижу, как сильно блестят у него глаза.

– Коннор, – мягко окликаю я, – ты в порядке?

– Конечно, – отвечает он голосом, полностью лишенным эмоций. – Все хорошо, мам.

Это не так, но я вижу, как он делает равномерные, медленные вдохи-выдохи, потом моргает и улыбается. Это не совсем убедительно, но уже лучше.

– Со мной все будет отлично.

Это больно. Я хочу укутать его в вату, уложить его в кроватку и никогда, никогда не допускать, чтобы кто-то снова причинил ему боль. Но это кричат мои инстинкты, а не мой разум. За свою недолгую жизнь мой сын преодолел многое; он намного лучше меня справляется с тем, что не может контролировать. Мне нужно доверять ему, доверять процессу его терапии. Он сам это выбрал. Я должна уважать этот выбор, пусть даже это вызывает у меня желание заплакать.

Мы едем в тир.

Это не тот уютный, знакомый тир в холмах неподалеку от Стиллхауз-Лейк, который держит Хавьер; тот тир – небольшой, отлично работающий, несмотря на то, что расположен в глуши. Хави, как бывший военный, не терпит разгильдяйства.

Этот тир мне не нравится. Он большой, шумный, и здесь, по моему мнению, небрежно относятся к вопросам безопасности. Но он находится близко от нашего дома, и пусть местные инструкторы не идеальны, мы с Сэмом можем обучить детей действовать правильно. Когда мы снабжаем Ви всем, что нужно – кейсом для переноски, кобурой и маленьким сейфом для хранения пистолета дома, – то возвращаемся в машину и берем оружие, которым собираемся воспользоваться: мой «ЗИГ-Зауэр» калибра 9 мм, пистолет Ви, револьвер Сэма. Все упаковано в кейсы, как и должно быть.

Мы уже запираем машину, когда Ви спрашивает:

– Вы знаете этого типа?

Есть что-то странное в том, как она это произносит, и я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее через плечо. Она смотрит куда-то вправо, и я прослеживаю ее взгляд.

В машине, припаркованной на противоположной стороне улицы, сидит какой-то человек, но как только я вижу его, он включает двигатель и отъезжает. Я успеваю лишь бросить на него мимолетный взгляд и отметить, что это белый мужчина в темной бейсболке. Больше никаких примет. Машина – совершенно безликая темно-синяя «Тойота» – седан; на оконном стекле я вижу наклейку автопроката. Увидеть номер не успеваю – машина отъехала слишком далеко, да и угол обзора неудобный. «Тойота» сворачивает за угол и скрывается из глаз.

– А что? – спрашиваю я у Ви. Она продолжает смотреть вслед машине, но теперь переносит внимание на меня. Я вижу в ее глазах нечто странное – что-то, что она редко проявляет. Ви – это сплошная сталь и тонированное стекло… до тех пор, пока не ломается. Она нечасто показывает слабость. Но сейчас выглядит испуганной. И это пробуждает во мне некий примитивный инстинкт. Мы сейчас на виду, на открытом месте. Слишком открытом. Во рту у меня пересыхает, пульс учащается. Я обнаруживаю, что окидываю взглядом улицу, ожидая, что что-то вот-вот случится.

Сверхбдительность. Это опасно. Я загоняю ее внутрь и глубоко дышу. Паника заразна.

– Все в порядке, Ви, – говорю я ей. – Все хорошо. Верно?

– Ну, если ты так говоришь… – Она фыркает и выхватывает у меня кейс, в котором лежит ее пистолет. – Этот – мой, правильно?

Ошибиться трудно. Ви выбрала блестящий кейс неоново-яркой расцветки с узором «пейсли». Прежде чем я успеваю спросить у нее что-нибудь еще, она направляется к двери тира, словно не желает оставаться на открытом месте ни мгновения дольше.

Я невероятно, отчаянно хочу оказаться внутри здания, в бетонной комнате без окон. В безопасности.

Но остаюсь на месте. Чувствую на лице прохладный ветер. Слежу за уличным движением – потоком металла и огней. Я одолеваю зверя, который выкарабкивается из глубин моей души. И у этого зверя всегда, неизменно, лицо Мэлвина.

Сэм позади меня спрашивает:

– Гвен, ты идешь?

Он произносит это мягко, как будто понимает, что творится со мной, хотя я не знаю, каким образом он это мог понять.

– Да, – отвечаю я, отмахиваюсь от своих инстинктов и иду учить своих детей – в том числе и Ви, – как правильно обращаться с оружием. И молюсь о том, чтобы это оружие им никогда не понадобилось.

* * *

Коннор справляется лучше, чем я могла подумать. Почти не вздрагивает при звуках выстрелов. Он спокоен и решителен, когда я обучаю его правильной стойке и положению рук. Когда Коннор наконец делает первый свой выстрел, то попадает в мишень. Не в самый центр, конечно, но все же в круг. Большинство детей в подобном случае торжествовали бы, но не мой сын. Он смотрит на мишень критически, ставит пистолет на предохранитель и кладет на барьер – так, словно занимался этим всю жизнь.

– Я промахнулся, – говорит он.

– Ты попал. Пуля в пределах круга.

– Это его не остановит, – говорит Коннор. И эти простые слова многое говорят мне о моем сыне и его отношении к оружию. Он занимается этим не ради забавы, развлечения или острых ощущений, как прочие юнцы в этом тире, которые взвизгивают и хлопают в ладоши, когда им удается сделать хотя бы относительно удачный выстрел. Как и для меня, для Коннора это мера выживания. Чистого, примитивного выживания.

Мне это горько. Мне больно от того, каким тусклым, должно быть, ему видится этот мир. Как неизбежно то, что это умение ему понадобится – он не хочет учиться этому, но бестрепетно учится.

Мой сын так отважен, что у меня перехватывает дыхание.

Я кладу руку на его плечо, и хотя он не отстраняется, я чувствую, как напрягаются мышцы под моей ладонью. Настороженность. Это еще одна заноза в сердце для меня как для матери: знать, что мое прикосновение больше не может умерить его боль. Что оно, по сути, может лишь сделать эту боль острее. Я позволяю этой горечи пройти через меня и осесть, и лишь потом могу заставить свой голос звучать нормально.

– Со временем у тебя начнет получаться лучше, – говорю я сыну. – Но на сегодня давай остановимся, ладно?

Смотрю на часы; прошло уже полтора часа. Ланни прямо сияет от гордости за свою меткую стрельбу, и они с Ви делают торжествующее «дай пять», в то время как Сэм смотрит на это, покачивая головой. Я показываю Коннору, как правильно укладывать пистолет в кейс, потом он и девочки усаживаются на скамью у стены, а мы с Сэмом занимаем места у соседних окошек.

Стрельба для меня – это свобода. Внутри меня воцаряется тишина и отрешенность от мира – не мешает даже грохот, который не могут заглушить затычки в ушах. Остаюсь только я, мишень и тяжесть пистолета в моей руке. Это уверенность, которую не может даровать мне ничто другое.

Я встаю в стойку, целюсь и веду беглый огонь, поочередно посылая пули то в «голову», то в «сердце». Сэм рядом со мной делает то же самое. Положив пистолеты, мы приближаем мишени и отходим назад, чтобы сравнить результаты.

Абсолютно равные. Один из его выстрелов в «голову» мишени оказался на волосок точнее. Черт. Мне нужно почаще приходить в тир.

Я не осознаю, что дети присоединились к нам, пока Ланни не говорит из-за моего плеча:

– Господи, мам… – В голосе ее звучит потрясение и гордость. Я обнимаю ее одной рукой, и все наши разногласия моментом улетучиваются.

– Женщина с оружием – это вам не хрен собачий! – провозглашает Ви.

– Ви!

– Что?

Я только качаю головой. В конце концов… она не так уж неправа.

Когда мы уже собираем вещи, звучит сирена, и все отступают от окошек, опустив стволы и поставив их на предохранители – по крайней мере, большинство следуют протоколу. Я вижу, как хозяин тира идет вдоль ряда, делая замечания тем, кто проявил небрежность; но направляется он прямо к нам.

Я чувствую, как напрягаются мои плечи, когда он останавливается и поворачивается к нам, и я вижу, что Сэм тоже смотрит на него. Никто из нас не проявляет агрессии, но мы оба настороже. Дети, похоже, еще ничего не осознали, но по взгляду светло-голубых глаз мужчины я понимаю, что сейчас произойдет, – еще прежде, чем он произносит:

– Послушайте, мне очень жаль, но я получил жалобу.

– Насчет нас? – предполагает Сэм.

– Нет. Насчет нее. – Он смотрит прямо на меня. – Я намерен попросить вас больше не приезжать сюда. Я возмещу вам оплату посещений.

– Вы выгоняете мою маму? За что? Она соблюдала все правила! – До Ланни доходит почти сразу, и, как я могла предположить, моя дочь не намерена мириться с этим. Она выступает вперед, высоко вскинув голову. Щеки ее горят, глаза сверкают, и я рада, что Коннор удерживает ее, положив руку ей на плечо. Я слишком сбита с толку, чтобы вмешаться, это все застигло меня врасплох. И к тому же я оказалась в неловком положении у всех на виду; я терпеть не могу, когда люди рассматривают меня и перешептываются. Один-два достают свои смартфоны, чтобы снять происходящее на видео. Мне слишком хорошо это знакомо. Еще один оживший кошмар. Меня подташнивает, невесомая чернота подступает к горлу из желудка.

– Остынь, девочка, – отвечает Ланни хозяин тира, и это худшее, что он вообще может сделать. Я вижу, что Ланни сейчас рванет, словно вулкан. Коннор крепче сжимает ее плечо, но она стряхивает его руку. – Ладно, идемте все со мной. – Этот человек точно так же не хочет публичных сцен, как и я.

Моя дочь открывает рот, чтобы сказать что-то, что уже не сможет взять назад, и я быстро перебиваю ее самым ровным тоном, какой могу изобразить:

– Конечно, я рада буду разобраться в этом. Но давайте с вами пойду только я. Сэм останется с детьми.

Я не спокойна. Чувствую, как пол под ногами превращается в зыбучий песок, но надо уйти отсюда, подальше от посторонних глаз – это единственное, что я могу сейчас сделать. Более того, мне нужно, чтобы Ланни остыла. Она должна научиться самоконтролю, если хочет выжить в мире, который с радостью доведет ее до последней грани. Я должна подать ей пример хотя бы в этом.

Но прежде чем повернуться, я вижу на лице дочери разочарование и неверие, и это причиняет боль, словно пощечина. Сэм придвигается ближе к ней. Хорошо. Его успокаивающее воздействие – именно то, что сейчас требуется. Я тоже пытаюсь успокоиться, но чувствую, как крошечные волоски на коже встают дыбом, как урчит мой желудок. Я знаю, что будет: я достаточно часто с этим сталкивалась. Я лишь надеялась, что в таком большом и равнодушном городе на это понадобится больше времени.

Мы входим в кабинет, но хозяин тира мнется, явно не зная, как начать этот разговор. Поэтому я разрешаю его затруднения:

– Позвольте предположить. Кто-то – не нужно говорить, кто именно, это не имеет значения – опознал во мне Джину Ройял, бывшую жену серийного убийцы. И они не хотят видеть меня поблизости. Давят на вас.

– Мэм, вы были арестованы в связи с тремя крупными делами, даже не с одним.

– Меня не признали виновной, – возражаю я. Это звучит легковесно, но он должен знать, что на самом деле мне не было вынесено ни одного обвинительного приговора. Изначально меня арестовали и судили как предположительную сообщницу Мэлвина; тот факт, что меня признали невиновной, никогда не станет для кого-либо подлинным доказательством невиновности. – Послушайте, у меня было темное прошлое. Но оно есть у массы людей. Однако мне нужно место, где можно практиковаться.

– Но только не здесь, мэм, – отвечает он. – Мои инвесторы не любят дурную славу.

Пару секунд колеблется, потом открывает ящик стола, явно списанного с армейского склада и теперь стоящего посреди кабинета. Достает лист бумаги и подталкивает через стол ко мне.

Еще не дотронувшись, я понимаю, что это. Мне знаком этот стиль, этот дизайн, все. Это плакатик «разыскивается» с моим изображением и портретами моих детей – они расположены ниже и выполнены мельче. Я даже не собираюсь читать подпись: это ложь относительно того, как я помогала Мэлвину Ройялу скрывать убийства и что мои дети – такие же психопаты. Я не только знаю, что там написано, – я знаю, кто сделал макет этой листовки.

Изначально его создал Сэм – несколько лет назад. Это была часть долгой кампании по травле, которую вела группа «Погибшие ангелы», состоящая из родных и близких жертв Мэлвина – Сэм состоял в ней и помогал основать ее. Это часть нашего общего жуткого прошлого, и мы оставили это позади… но это все еще причиняет боль. Я чувствую, как раны открываются и из них начинает сочиться свежая кровь.

На листовке использована моя фотография, сделанная во время ареста в тот день, когда преступления Мэлвина были раскрыты. Я все еще похожа на эту женщину, хотя одновременно едва могу ее узнать. Глаза совершенно пусты – от шока, вспоминается мне… но со стороны это может показаться бездушием и отсутствием эмоций. Джина Ройял была другим человеком, и я не хочу снова быть ею. И ненавижу то эхо, которое будит во мне это изображение, то землетрясение, которое оно порождает.

Я осознаю, что не сказала ни слова. Подняв взгляд на хозяина тира, спрашиваю:

– Где вы это взяли?

– Сегодня их расклеили на всех столбах по соседству. Слухи распространяются, мисс Проктор, от них никуда не денешься.

– У вас на парковке есть камеры наблюдения. Вы точно можете сказать мне, кто расклеивал эти листовки.

– Я не могу сделать этого, мэм.

Точнее сказать, не хочет. Я не давлю на него. Нет смысла. Беру плакатик и спрашиваю, могу ли я забрать его себе; мужчина кивает, и я складываю листок и сую в карман. Затем хозяин тира пишет мне чек на возмещение оплаты за всю семью, и я отправляю этот чек в тот же карман. Больше я не говорю ничего, даже когда он извиняется и протягивает руку. Он пытается избавиться от ощущения сотворенной им несправедливости, и я не хочу помогать ему в этом. Просто киваю и ухожу.

Я не могу говорить, потому что если попытаюсь это сделать, то закричу.

Выйдя из кабинета, я прохожу мимо детей и Сэма, игнорируя его вопросительный взгляд. Наконец, с трудом сглотнув, ухитряюсь произнести: «Идемте», – и направляюсь к ближайшему выходу из здания.

Едва мы выходим за порог, как монстр атакует. Это не физическое нападение, это куда хуже. Я чувствую приступ паники от того, что оказалась на открытом месте, уязвимая, загнанная, затравленная, под прицелом множества глаз. Мой мозг реагирует на угрозу, выбросив в кровь адреналин почти в смертельных количествах, – но сражаться не с кем. Не с кем, кроме самой себя.

Я не могу дышать. Я пытаюсь, но моя диафрагма словно смерзлась в камень, мои легкие словно наполнились льдом. Мой пульс звучит так громко, что я не слышу ничего, кроме этого биения. Я знаю, что должна контролировать это, могу контролировать, но ничего не получается. Тошнота подступает к горлу, словно растопленный жир, но я даже не могу извергнуть ее наружу.

Я сползаю по стене, хватая воздух ртом, и вижу, как Сэм кидается ко мне. Когда он склоняется надо мной, я читаю по его губам: «Дыши. Старайся дышать». Сэм поворачивает голову, и мне думается, что он кричит что-то Ланни, которая стоит в шаге позади него, стиснув руки в кулаки. Она выхватывает из кармана телефон, роняет его, подбирает его и наконец набирает номер. Я хочу сказать: «Со мной все в порядке». Мне нужно сказать это, потому что я знаю – у меня вовсе не сердечный приступ, хотя это ощущается именно так.

Это просто полномасштабная паническая атака. У меня их не было вот уже несколько лет.

Я слышу голос Мэлвина, холодный и отчетливый, словно град, стучащий по крыше: «Я всегда знал, что ты слабая. Посмотри на себя, хнычущее ничтожество. Ты не можешь защитить наших детей. Ты и встать-то на ноги не можешь».

Я закрываю глаза и ищу покоя среди этой бури. На этот раз слышу другие голоса.

Моя дочь говорит:

– Мама? Мама, все в порядке, «Скорая помощь» уже едет. Мама, все будет хорошо.

А дрожащий, тихий голос сына у самого моего уха произносит:

– Все нормально, мам. Я понимаю.

И я знаю, что он действительно понимает – лучше, чем кто-либо еще.

Потом возвращаются ощущения. Объятия Сэма. Лихорадочно-горячая ладонь Ланни, прижатая к моей щеке. Пальцы Коннора, сжимающие мою руку.

Шторм утихает. Наступает тишина.

Я делаю резкий, судорожный вдох. Голова у меня болит и кружится, но я здесь. Я с людьми, которые любят меня. В своем круге защиты. До меня вдруг с оглушительной ясностью доходит: я настолько старательно пыталась защитить их всех, что совершенно забыла защищать себя.

Не в силах сдержать слезы, я крепко обнимаю всех троих. Ви остается на краю этого круга – причастная к нему, но в то же время отдельно-независимая, – и я хочу, чтобы она подошла ближе; я жалею, что не могу сделать для нее ничего больше. Мне хотелось бы, чтобы этот неожиданный, невесомый покой длился вечно.

Но я слышу приближающуюся сирену «Скорой помощи» и понимаю, что этот покой уже начинает рассеиваться.

* * *

Фельдшеры со «Скорой» не находят у меня ничего особенного, кроме повышенного кровяного давления и низкого насыщения кислородом, но советуют мне обратиться с этим к своему врачу. Я благодарю их и вздрагиваю при мысли, во сколько обойдется нам этот вызов, но в то же время Ланни поступила правильно. Лучше счет за вызов «Скорой», чем похороны. Сэм стоит рядом со мной, пока медики уезжают прочь. Люди на парковке и на другой стороне улицы смотрят на нас, и их взгляды кажутся мне липкими руками, хватающими меня. Неожиданно мне отчаянно хочется оказаться подальше отсюда.

– Поедем, – говорю я. – Ты поведешь машину. – Протягиваю Сэму ключи, он нежно целует меня в лоб, отстраняется и окидывает меня долгим пристальным взглядом. Что такое?

– Ты в порядке, – говорит он, и я чувствую, как его короткая улыбка задевает какие-то потайные струны моей души. – И будешь в порядке.

Ланни и Ви стоят у внедорожника плечом к плечу и разом оборачиваются, когда мы подходим.

– Ты напугала меня до чертиков, – говорит Ви и смотрит на меня – пристально и недобро. – Что это вааще было?

– Паническая атака, – коротко отвечаю я ей, как будто совершенно не стыжусь этого. Стыдиться нечего, но мне тяжело признавать свою слабость, особенно перед ней. У Ви есть безошибочный инстинкт хищника, и хотя она не жестока, но когда нападает, даже словесно, то делает это с убийственной эффективностью. – Поехали, мы отвезем тебя домой.

– По ходу дела, учиться стрелять мне больше не светит, – замечает Ви. – Вижу, ты снова попала в знаменитости. – Она лезет в карман и достает сложенный лист бумаги. – Я сняла это с одной из тех вон тачек.

Я знаю, что это, еще до того, как разворачиваю лист. Листовка. Точно такая же, как та, которую я забрала у хозяина тира. Подняв взгляд, вижу такие же плакатики, трепещущие под «дворниками» по всей стоянке.

Мне хочется завыть, но я этого не делаю. Просто говорю:

– Давай отложим это до тех пор, пока я не найду другой тир. Это Ноксвилл, тут их полным-полно. – Около дюжины, на самом деле. Но я знаю, что если мой преследователь продолжит охоту за мной, меня будет легко найти, куда бы я ни направилась. Дюжину мест он сможет обойти за пару дней. Мне нужно остановить его. Немедленно.

Сэм оглядывается на меня и видит листовку, которую передала мне Ви. Я слышу, как он резко втягивает воздух, но ничего не говорит. Вижу, как кровь отливает от его лица. Ему это тоже причиняет боль – я даже не могу прикинуть, насколько и как.

– Хочешь поговорить об этом? – спрашивает он. Я качаю головой. Я не хочу говорить с ним. Знаю, что это иррационально и жестоко: он не виноват в том, что кто-то воссоздал его давнее творение и использовал теперь против меня. Он не виноват, но у меня ощущение, будто виноват именно он. И мне нужно как-то уложить это в голове.

Но я не успеваю ничего сделать, потому что Ланни подается вперед с заднего сиденья и выхватывает у меня плакатик.

– О господи!

– Отдай, – говорю я ей, и мой голос звучит слишком громко, слишком напряженно.

Ланни не отдает. Она знает, что у нее в руках, она слишком хорошо это помнит.

– Они снова занялись этим, – произносит Ланни, и голос ее звучит, как у маленькой девочки, потрясенно и обиженно. Я чувствую, как воздух застревает у меня в горле, слезы обжигают мне глаза. Вижу, как Коннор берет листовку, изучает ее, потом аккуратно складывает и отдает обратно Ви. В кои-то веки та благоразумно держит рот на замке.

В машине не слышно ни звука, кроме внешних дорожных шумов. Если я не могу перестать винить Сэма, он тоже не может перестать винить себя. И на этот раз ему приходится видеть, как все это действует непосредственно на моих – наших – детей. Мне приходится подавлять злую мысль о том, что он заслуживает этого за свои прошлые действия.

– Погодите, вы чего, все и раньше это видали? – спрашивает наконец Ви.

– Люди размещали их в других местах, где мы жили, – отвечает Коннор спокойным нейтральным тоном. – Они хотели, чтобы мы уехали, и мы уезжали.

Неизбежность, кроющаяся за этим спокойствием, разрывает мне сердце. Я действительно позволяла, чтобы «Погибшие ангелы»… Сэм… гоняли нас с места на место – годами. Я делала это ради своих детей. Но также и я сделала это со своими детьми.

– Мы никуда не уезжаем, – говорю я Коннору и на секунду ловлю его взгляд в зеркале заднего вида.

– Мы только-только начали жить нормально, – подхватывает Ланни. – Я только нашла подруг!

Голос ее звучит расстроенно, но не сердито. Ярость, охватывающая меня, мешает мне дышать, но несет с собой странную свободу. Я задерживаю дыхание, сжимаю кулаки и думаю: «Отлично. Только придите за нами, сволочи!»

Даже Ви теперь молчит, чувствуя, что здесь слишком глубоко для нее, а течения достаточно быстрые, чтобы утопить неосторожного пловца.

Эта река молчания, загрязненная яростью, болью и страхом, течет непрерывно, не останавливаясь, пока мы не высаживаем Ви у ее дома. Я смотрю, как она идет к дверям своей квартиры с нелепо ярким оружейным кейсом и сейфом, а потом входит внутрь. Сэм снова выруливает на дорогу и везет нас домой. Домой. Теперь это место кажется мне уже не столько домом, сколько крепостью, готовящейся отразить нападение.

Мне не следовало ни за что ослаблять бдительность.

Сэм заводит внедорожник в гараж, и мы сидим в машине, пока дверь гаража не закрывается.

Обычно Ланни или Коннор выскакивают первыми, но сейчас мои дети сидят смирно и тихо.

Наконец Коннор произносит:

– Мы собираемся об этом поговорить? Ты знала об этих листовках, верно? Вот почему у тебя случилась паническая атака.

– Не здесь, – говорю я. – В доме.

Сэм кивает и выходит первым. Мы следуем за ним, и я вижу его слишком жесткую осанку, слишком напряженные плечи. Сэм отлично умеет делать непроницаемое лицо, но язык тела выдает его, если знать, на что смотреть. Я забираю наши пистолеты и несу их в спальню, чтобы спрятать в основном оружейном сейфе. Любимый револьвер Сэма кладу в гнездо с одной стороны, а свой пистолет – с другой; замок сейфа настроен на отпечатки пальцев. В другом сейфе, более вместительном, хранятся охотничье ружье, дробовик и два пистолета поменьше. Патроны и снаряжение для чистки оружия. Я запираю все это и иду на кухню, где Сэм разливает красное вино в два больших бокала. Один он подталкивает по столу ко мне, не глядя мне в глаза.

– У нас не все в порядке, верно? – Он спрашивает это тихо, но я слышу боль в его голосе. Беру бокал и поворачиваюсь к нему. Дети разошлись по своим комнатам, и я тоже стараюсь приглушать голос.

– Сэм, ты знал, что «Погибшие ангелы» снова затевают это?

– Нет. – Он произносит это решительно, и я верю ему. – Я думал, что они бросят все это. В последний раз, когда я проверял, мы были далеко не в первых строках их списка монстров.

– Но и не вычеркнуты из него.

– Не думаю, что они когда-нибудь нас оттуда вычеркнут.

– Сэм, – говорю я мягко, но настойчиво. – Не «нас». На плакатах только я и дети.

Это заставляет его умолкнуть. Он крепко зажмуривается, потом говорит:

– Знаю. Прости. – Я слышу виноватость в его голосе. Он начал это. Он знает, сколько вреда это уже принесло и продолжит приносить. Но ничего не может с этим поделать, и я вздыхаю, признавая это.

Сэм открывает глаза, и на несколько долгих секунд мы встречаемся взглядами, прежде чем он спрашивает:

– Гвен, что ты собираешься делать?

Я чувствую, как прочная почва между нами дрожит и рассыпается в прах, и ненавижу это каждым нервным волоконцем. Кто-то сделал это с нами. Но не Сэм. Я знаю это. Я хотела бы и почувствовать это – но не могу, на это нужно время.

Так что сейчас я просто протягиваю руку поверх этой неустойчивой почвы, беру его ладонь, придвигаюсь ближе и шепчу:

– Остаться. – Это одновременно обещание от меня и вопрос ему.

Я чувствую, как его охватывает облегчение, когда он обнимает меня – долгое теплое объятие, которое успокаивает кричащую от боли часть моей души. Я надеюсь, что для него это значит то же самое, но в том-то и беда человеческого существа: ты никогда не знаешь этого по-настоящему. Никогда.

Ты никогда не знаешь, что может сделать человек, которого ты любишь. Или что он способен сделать. Иногда ты не знаешь этого даже о себе самой.

Проследив за тем, чтобы дети вовремя легли спать, мы немного успокаиваемся; взяв бокалы с вином, выходим на крыльцо. Здесь совсем не так, как было когда-то в Стиллхауз-Лейк: с этого крыльца открывается вид на тупик и на фасад соседнего дома, а не на водное пространство – прохладное, успокаивающее, идущее легкой рябью. Но и здесь у нас есть крытое крыльцо, на котором стоят два кресла-качалки, и мы сидим вместе и молча пьем вино.

Я разрушаю это тихое настроение, поведав Сэму про нового, встревожившего меня преследователя. После продолжительной паузы Сэм рассказывает мне о звонке из газеты.

Я едва не проливаю свое вино.

– Кто-то заказал некролог о моей смерти?

– Вероятно, тот же самый человек, тебе так не кажется? Черт, он мог озаботиться и этими листовками.

Я делаю глубокий вдох.

– Но с объявлением ты разобрался. Оно не…

– Не появится в газетах или на их сайтах? Нет. Но мы должны понимать, что против нас играет какой-то хороший тактик. Должны оставаться настороже.

Меня подташнивает от этой мысли. Во всем этом так много жестокости! И я понимаю побуждения, стоящие за этим. Легко выносить суждения на расстоянии, легко чувствовать удовлетворение, когда кто-то другой испытывает боль, которую, по твоему мнению, заслуживает.

То, что делает этот человек – если это только один человек, – всего лишь более крупная и токсичная разновидность всеобщего мелочного удовлетворения.

– Что-нибудь еще? – со вздохом спрашиваю я у Сэма. Сегодня был адский день. Я делаю большой глоток вина.

– Слава богу, нет. Это все, что я могу рассказать. Но мы с этим справимся, ты же знаешь. – Он берет меня за руку, и мы сидим так и молчим. – Ты же веришь мне?

– Я люблю тебя, Сэм.

– Но ты мне веришь?

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него, и обнаруживаю, что он пристально смотрит на меня. Я испытываю побуждение солгать ему. Защитить себя. И всей душой сопротивляюсь этому побуждению.

– Честно? Я пытаюсь изо всех сил. Сэм… я ненавижу это. Я ненавижу то, что все мои инстинкты велят мне схватить детей в охапку и защищать их от всех и от всего, даже от тебя. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что ты – любовь всей моей жизни, человек, которому я должна верить превыше всего. Но мне еще нужно научиться этому. Оно не происходит само по себе.

Произнося это, я боюсь, что он обидится… и понимаю, что этот страх – тоже часть того, от чего я должна отучиться. Мэлвин укоренился в моей душе глубоко, словно рак, но я должна выкинуть его прочь, даже если мне придется для этого волочь его за окровавленные клешни.

Мне кажется, будто часть этой зловредной опухоли отмирает, когда Сэм говорит, спокойно, как всегда:

– У меня тоже не получается само по себе. Ты это сделаешь, Гвен. Я верю, что ты найдешь способ. И я никуда не ухожу.

Этот дар вызывает у меня на глазах жгучие слезы. Я поднимаю руку Сэма и касаюсь ее губами в знак молчаливой признательности.

– Итак, – говорит он, – кто-то портит нам жизнь. Что мы будем с этим делать?

Я делаю глубокий вдох и отвечаю:

– Мы его найдем.

– Чертовски верно.

Мы чокаемся бокалами и допиваем вино.

10

КЕЦИЯ

В тот вечер до дома я добираюсь уже настолько усталая, что засыпаю на диване, не сделав всех тех мелких дел, которые обычно проделываю перед сном.

Например, не поставив телефон на зарядку.

Я просыпаюсь в пять часов утра и инстинктивно тянусь за телефоном, чтобы проверить сообщения – и обнаруживаю, что чертова штука разрядилась и вырубилась. Черт! Я подключаю его к заряднику и иду принять душ и сделать кофе; когда я возвращаюсь, он заряжается уже достаточно, чтобы я могла увидеть: у меня всего-навсего один пропущенный звонок. От Гвен.

Я перезваниваю ей, едва сделав первый живительный глоток кофе, но забываю про него, когда она рассказывает мне про то, что было с ней прошлым вечером. Про чертовы листовки, про изгнание из тира. Это до крайности горько и тревожно. Мой кофе успевает изрядно остыть, пока Гвен рассказывает мне про нового интернет-сталкера, которым она обзавелась, но я все равно делаю большой глоток, прежде чем сказать:

– Ты думаешь, все это сделал один и тот же тип?

– Весьма вероятно, – отвечает Гвен. – Сэм собирается проверить сайт «Погибших ангелов» и узнать, кто в данный момент мутит воду против нас. Этот тип кажется… весьма последовательным и изобретательным. Честно говоря, я встревожена.

– А что насчет того, как справятся с этим дети? Или как справишься ты сама?

– Черт, Кец, тебе всегда нужно выстрелить прямо в «яблочко», да? – Она вздыхает. – Полагаю, и то, и другое. Ты знаешь, каким был мой первый порыв, верно?

– Схватить все, что любишь, и бежать?

– Я больше не могу этого сделать. Я больше не могу так поступать с ними.

– У тебя не очень-то получилось отстоять свою территорию в Стиллхауз-Лейк.

– Там были особые обстоятельства, – возражает Гвен. – Если только Нортонское полицейское управление не решит наконец-то всерьез заняться Бельденами, то наш отъезд был самым правильным решением.

– Не решит, насколько я понимаю, если только они не сделают какую-нибудь огромную глупость, – отвечаю я. – Так что ты, скорее всего, права. Думаешь, дети смогут выдержать такое давление?

– Я думаю, мы все должны научиться жить с этим. Как-нибудь. Извини, что добавляю тебе хлопот, Кец. Я не собиралась этого делать.

– Послушай, я сорвала тебя на место преступления в бог весть каком часу ночи, так что ты можешь скидывать на меня все, что захочешь. Мне ужасно жаль, тебе это было совсем не нужно.

– Не нужно, по правде сказать, – соглашается Гвен. – Но я все равно копаю. Послушай… мне нужно было сказать об этом раньше, но я раздобыла кое-что на Шерил Лэнсдаун, и тебе следует об этом знать.

Она начинает излагать сведения. Я хватаю блокнот и ручку и делаю быстрые короткие заметки, записывая имена резким косым почерком – это свидетельство того, что во мне забурлила кровь ищейки. Я полностью сосредоточена на том, о чем говорит Гвен, и в глубине души даже не удивлена. Прошлым вечером я искренне поверила отцу Томми, когда он говорил, что его сын не удрал в холмы. Что-то здесь есть – что-то мрачное, извращенное и очень, очень опасное.

– Спасибо, Гвен, – говорю я по окончании рассказа. – Выдохни, ладно? Позаботься о своей семье. Я займусь всем этим.

– Я продолжу копать, когда смогу. – Голос ее звучит спокойно и деловито. Не знаю, смогла бы я сохранять такой тон на ее месте. – Неплохо будет отвлечься на что-нибудь.

– Гвен, ты и раньше подвергалась подобному. Не сдавайся.

– Всего один раз, и я хотела бы, чтобы этого не было – отвечает она, и я слегка застигнута врасплох дрожью в ее голосе. – Я по-прежнему планирую съездить сегодня в Вэлери, пока дети будут в школе, и узнать побольше о Шерил Лэнсдаун. Вечером я тебе отзвонюсь, скорее всего.

– Только будь осторожна, – напутствую я, имея в виду – во всех смыслах: вынюхивать вещи, до которых ей нет дела, и так-то небезопасно, а теперь над Гвен вдобавок нависла дополнительная угроза.

Завершив звонок, я некоторое время смотрю на кофейник, потом переливаю его содержимое в маленький термос.

Мне нужно ехать на работу.

* * *

Детектив Престер приезжает туда раньше меня. Вид у него усталый, выглядит он еще хуже, чем вчера. Я беспокоюсь за него.

– Здравствуйте, – говорю, ставя на свой стол сумку и термос. – Кофе?

Он кивает, не говоря ни слова, и я наливаю ему кофе. Я знаю, как он пьет его, – отметила в первый же день на этой работе. Сделав глоток, Престер переворачивает очередную страницу. Он так и молчит, пока не заканчивает чтение, а потом поднимает на меня взгляд.

– Извини, что взвалил это на тебя, – произносит он, и голос у него более хриплый, чем обычно. – Старость – не радость и не пикник на полянке.

– Вы показались врачу, как я просила вас?

– Нет, и не собираюсь, так что лучше отстань от меня с этим. Я просто устал, мне нужен чертов отпуск… Я слышал, ты нашла еще один труп помимо тех, что у нас уже были. Что-нибудь по нему уже известно?

– От ТБР пока ни слова, они забрали скелет для сличения зубов и всего такого прочего. ДНК, если они смогут ее найти. Я полагаю, что это окажется бывший муж Шерил Лэнсдаун, Томми. Его исчезновение дурно пахнет, на мой взгляд.

– Ее исчезновение – тоже. – Престер качает головой. – Эти две маленькие девочки, господи… Что ты об этом думаешь?

– Вы же видели отчет в деле.

– В отчете ты этого не написала. Я знаю тебя, Кеция.

Мы полчаса рассуждаем об этом – никто из нас не хочет доверять это бумаге. Звонок Гвен сегодня утром явно представил нам Шерил в новом свете – и не в лучшем; Престер и до того склонялся к тому, что Шерил – исполнительница, а не жертва, и теперь – хотя мне это было до тошноты ненавистно, – я думаю, что он, вероятно, прав. Но пока что у нас на руках нет стоящих фактов.

Наконец он вздыхает и на несколько секунд прикрывает глаза.

– Так какой вывод мы делаем из смерти мужа, если окажется, что эти кости – действительно его?

– Если Шерил – убийца, возможно, она убила и его тоже. В итоге оказалась свободна и чиста – с домом, машиной и банковским счетом.

– И что дальше?

– Я намерена проверить тот след, который дала нам Гвен, и посмотреть, что смогу раскопать. Если ТБР сможет подтвердить, что это действительно Томми Джарретт, нам, вероятно, будет, от чего плясать.

Престер кивает в знак согласия.

– Я закончу отчеты по тому делу о домашнем насилии и по краже машины у пекарни, затем воспользуюсь твоим советом и отправлюсь домой отдыхать. Кеция, будь осторожна в этом расследовании. Как ты всегда говоришь, в этих лесах водятся медведи.

Он имеет в виду, что четкого направления у нас нет и что опасность может налететь с любой стороны. Убийцы всегда хотят сохранить свои дела в тайне. Вытаскивать их на свет иногда бывает опасным занятием.

– Пусть лучше медведи поберегут свои мохнатые задницы, – отвечаю я ему, и он смеется. – Но я поняла.

– Я знаю, что ты поняла. – Престер протягивает мне папку и спрашивает: – Пришлешь мне копию?

– Вложу в электронное письмо.

Я принимаюсь за работу, пока Престер двумя пальцами печатает свои отчеты. Я подумываю вернуться в морг, но знаю, что не должна этого делать. Это причинит мне боль и совершенно ничего не даст ни в каком смысле. Но мысль об этих двух девочках, которые лежат одни в темноте… она все еще мучает меня. От этой мысли я ощущаю холод, пробирающий меня до костей. Быть может, я все еще осваиваюсь с тем, что от меня сейчас полностью зависит маленькая, хрупкая, беспомощная жизнь, но хочу, чтобы эти девочки знали, что их кто-то любит. Заботится о них.

Полагаю, что после того, как тела отдадут для погребения, все хлопоты об их похоронах лягут на плечи Абрахама Джарретта – если, конечно, не найдется мать девочек или, хуже того, выяснится, что это она виновна в их смерти.

Как только я сосредотачиваю внимание на листке бумаги с заметками, которые сделала, слушая рассказ Гвен о ее находках, все остальное перестает для меня существовать. Это расследование поглощает меня целиком, как ни одно другое прежде, и меня даже немного беспокоит, насколько правильным мне это кажется. «Ты не чертова супергероиня, – твержу я себе. – Ты просто коп, выполняющий свою работу». И это правда, но не до конца. Что-то случилось со мной у того уединенного, подернутого туманом пруда. Что-то важное. Это «что-то» придало моему материнству – которое до того момента было чем-то далеким, расплывчатым и бесформенным, – вполне определенную и ясную эмоциональную форму.

Это не просто работа. Не в этот раз.

Я закапываюсь в дело, прослеживая информацию, которую Гвен нарыла относительно Пенни Карлсон. Моя подруга проделала большую работу, но это все еще сырая глина, а не что-то определенное. У меня есть возможности, которых нет у нее, и я нахожу – помимо Тэмми Магуайр – еще две личности, чье описание соответствует общему профилю Шерил. Это заполняет некоторые разрывы по времени действия. И если это все подтвердится, наша дамочка – действительно деловая персона. За последние десять лет она только дважды была арестована, всякий раз под разными именами и в разных штатах. Всякий раз это были мелкие правонарушения; в обоих случаях она заплатила штраф и вскоре покинула город, где это произошло.

Вроде как мелочи, но я чувствую, что это не так. Мой инстинкт подсказывает, что Пенни Карлсон вступила на преступный путь давным-давно. Все, что касается ее жизни до наступления совершеннолетия, закрыто, и мне нужен судебный ордер, чтобы получить доступ к этим сведениям – а я сомневаюсь, что сейчас мне его кто-то подпишет. Но пока что я могу заняться множеством других следов. Гвен притащила мне неплохую добычу. Пора запустить в эту добычу зубы.

* * *

Я начинаю с самого начала – с Пенни Карлсон из Рокуэлл-Сити, штат Айова. Это небольшой город, затерявшийся среди обширных полей кукурузы и сои. Одно из тех местечек, где все всё знают, но постороннему человеку, вроде меня, не расскажут почти ничего. И все-таки я решаю сделать попытку и звоню в тамошнее полицейское управление.

Начальник полиции отвечает почти сразу, и это говорит многое о том, насколько «бурная» жизнь в этом городе. Пока я объясняю причину своего звонка, он отвечает вполне любезно, но когда упоминаю Пенни Карлсон, следует долгое настороженное молчание. Потом он произносит:

– Мэм, вы считаете, что знаете нынешнее местонахождение Пенни? Именно это вы хотите мне сказать?

– Нет, сэр, я не знаю, где она прямо сейчас. Но, кажется, знаю, где она была, – отвечаю я. – Возможно, мы сумеем подтвердить ее личность, если вы пришлете мне ее личное дело и отпечатки пальцев. В скором времени мы получим результат осмотра машины, и если отпечатки совпадут, это может помочь вам в закрытии этого дела.

Этим я буквально завоевываю его сердце – и слышу, как тон его ощутимо теплеет.

– Что ж, детектив, я, конечно же, с радостью помогу вам и пришлю вам дело. По электронной почте будет нормально?

– Да, сэр, это вполне подойдет.

Я диктую ему свои контакты, и мы некоторое время обмениваемся бессмысленными любезностями, которые все еще в цене в маленьких городках. Потом я говорю ему, что мне надо идти. Я могу «прочитать» этого человека даже через много миль телефонных проводов, протянутых между нами; он не говорит мне всего, что знает, и возможно, этого даже нет в деле. Нужно подмазать и нажать, чтобы выдавить из него остальное, и мне нужно быть осторожной в применении обеих этих мер. Начальники полиции в маленьких городках любят сохранять местные тайны, я знаю это по собственному опыту. А у Пенни могли быть веские причины сбежать оттуда.

Мне нужно будет сыграть в эту игру еще с парой-тройкой полицейских управлений. Постукивая ручкой по стопке листочков, лежащей передо мной, я продумываю стратегию, но на самом деле мне пока известно недостаточно, чтобы изобрести какой-нибудь хитрый ход. Я не знаю, сколько времени пройдет, пока начальник полиции из Айовы пришлет мне файлы, если он их вообще пришлет, добродушие отнюдь не гарантия, – а я чувствую, как время утекает с каждой секундой.

Беру трубку и звоню в полицейское управление городка, связанного со вторым именем, которое раскопала Гвен, – где-то в Кентукки. Чувствую, как напряжение слегка ослабевает, когда на другом конце линии я слышу голос с особыми интонациями, характерными для чернокожего мужчины.

– Детектив Гаррисон, – произносит этот голос – красивый, низкий голос.

– Здравствуйте, детектив, я детектив Кеция Клермонт из управления полиции Нортона в Теннесси. Как ваши дела?

Он отвечает звуком, похожим на смешок и на вздох одновременно.

– Так же, как обычно, мэм. А в чем дело?

– Мне нужно узнать, нет ли у вас незакрытого дела на… – Я на всякий случай снова проверяю имя. – На некую Тэмми Магуайр. – Проговариваю имя по буквам и слышу, как щелкают клавиши. – Примерно семи- или восьмилетней давности.

– Вам нужно идти работать в геологоразведку, – говорит он мне несколько секунд спустя. – Вы только что наткнулись на золотую жилу. Тэмми Магуайр находится в розыске за кражу в крупных размерах. Вы поймали ее в Теннесси?

– Не совсем, – отвечаю я. – Она числится пропавшей.

– Здесь тоже. Она сбежала до того, как мы ее арестовали, и с тех пор от нее ни слуху, ни духу.

– Просто для интереса – что она украла?

– Она вычистила банковский счет своего любовника – не так уж много, несколько тысяч – и вдобавок похитила его автомобиль. К тому же украла чековые книжки у пары старушек, в домах которых прибиралась, и тоже обчистила их счета. Вот ведь хитрая дрянь!

Я думаю о ее муже, Томми. Банковский счет, машина, дом – все было переписано на нее перед самым его исчезновением. Может быть, Шерил перешла от краж с последующим исчезновением к более дерзким преступлениям.

– Как думаете, вы можете переслать мне это дело? Я хотела бы сравнить имеющиеся у вас отпечатки пальцев с теми, что получили мы.

– Всегда пожалуйста, – отвечает он. – Мне хотелось бы, чтобы ее уже посадили. Красть у любовника… ну, ладно, такое случается, мы все время от времени погораем на том, что делаем плохой выбор. Но у нее не было никакого права разорять старух, которые поверили ей и впустили ее в свой дом. Хладнокровная сволочь.

– Очень хладнокровная, – соглашаюсь я. Мне начинает казаться, будто я понимаю, как Шерил рассматривала людей: как препятствия и как возможности для обогащения.

Но если так, зачем обзаводиться детьми? Она должна была знать, что они стеснят ее, обрекут ее на жизнь куда более рискованную, чем та, которой она жила прежде, – даже если она не убивала Томми ради его денег и имущества. Оставаться на одном месте – это повышать шансы того, что ее арестуют, возьмут у нее отпечатки пальцев, даже если она просто превысит скорость вождения. А значит, куда вероятнее, что ее вычислят и привлекут к ответу за ее прошлые преступления – особенно за кражи в крупном размере.

Я диктую адрес своей электронной почты этому детективу, как и первому, и десять минут спустя проверяю входящие сообщения. Детектив Гаррисон из Кентукки действует быстро; он уже прислал мне дело, заведенное на Тэмми Магуайр – и оно довольно объемистое. Я распечатываю его и начинаю читать, обращая особое внимание на показания потерпевших. Это довольно грустные истории, даже будучи изложены сухим языком полицейских отчетов. Миссис Родс показала, что не знала о пропаже своей чековой книжки до тех пор, пока не пришла в банк снять деньги для покупки продуктов, где ей и сказали, что ее банковский счет пуст. Из-за этого миссис Родс не смогла оплатить счета за электричество и воду, и они были оплачены только благодаря пожертвованиям со стороны прихожан той церкви, которую она посещала. Другими словами, Тэмми оставила восьмидесятилетнюю старуху без средств к существованию посреди кентуккийской зимы, и ей было совершенно наплевать, замерзнет ли та до смерти или нет.

Как и отметил Гаррисон, хладнокровная сволочь.

Я почти заканчиваю просматривать это дело, когда приходит досье на Пенни Карлсон. В отличие от тщательной и лаконичной документации, присланной Гаррисоном, этот файл… совершенно не такой. Показания записаны от руки, и патрульный офицер, протоколировавший их, был весьма далек от каллиграфии. Мне приходится расшифровывать его почерк, и вскоре у меня начинает болеть голова – в частности, потому, что язык у него тоже довольно корявый. Наконец я начинаю для наглядности переписывать эти отчеты на компьютере, и некоторые слова мне приходится угадывать.

Это многословное описание со множеством отступлений, касающихся родных Пенни, ее соучеников, друзей и общего душевного состояния. Полиция Рокуэлл-Сити привыкла иметь дело с другими видами преступлений… вероятно, с теми же самыми, с которыми мы сталкиваемся здесь, в Нортоне. Мелкие кражи, домашнее насилие, наркотики. Поиск пропавших людей – не их специализация, и я заметила в протоколах допросов пробелы, в которые при желании мог бы проехать грузовик.

Однако, в конечном итоге, все сводится к простому набору фактов: Пенни Карлсон не очень-то нравилась та жизнь, которую она была вынуждена вести с рождения. Хотя ее друзья и родные утверждали, будто считали ее хорошей девушкой, никто, похоже, не был особо удивлен – или даже обижен, – когда она вдруг собрала вещи и исчезла. Я гадаю, изменилось ли это обстоятельство за все годы с момента ее первого побега. Слово «хладнокровная» снова и снова приходит мне на ум, потому что Пенни явно не беспокоилась о том, какие чувства будут испытывать люди, которых она покинула. Может быть, потому что знала: люди могут считать, что любят ее, дорожат ею, но вскоре они изменят свое мнение.

Я обнаруживаю, что делаю мысленную пометку: некоторых людей очень сложно любить.

Интересно. Не то чтобы я стала вписывать это в досье, но гадаю: не чувствовали ли близкие в Пенни/Тэмми/Шерил что-нибудь такое, что ускользало от других людей? Я раздумываю, не позвонить ли ее семье, чтобы спросить об этом. С одной стороны, если они переехали куда-то – а досье намекает на то, что они могли переехать, потому что спустя всего несколько месяцев перестали донимать полицию насчет розысков, – то я не хочу тревожить их зажившие раны. Но если они никуда не уехали и до сих пор мучаются незнанием, может быть, я помогу им глотнуть немного свежего воздуха…

А если Шерил на этот раз действительно мертва? Или стала детоубийцей?

Это останавливает меня. Пока не буду знать больше, я не смогу потянуть за эту ниточку. Я не знаю, чем это кончится, и не хочу нести ответственность.

Престер сказал бы, что я поступаю глупо, что, возможно, родные Пенни перестали о ней спрашивать потому, что она вышла с ними на связь. Может, и так. Но мне нужно сделать еще кое-что, прежде чем двигаться в ту сторону.

Гвен так и не получила видеозаписи от той женщины, с которой мы говорили в доме поблизости от дороги, и хотя я знаю, что это неумно, я не могу больше бездействовать. Сообщаю дежурному сержанту, куда направляюсь, и выхожу из здания управления.

Это долгий извилистый путь в холмистой местности, пробуждающейся от зимней спячки, и по пути мне дважды приходится останавливаться и проверять направление. Здесь очень легко свернуть не туда. На узкой проселочной дороге почти нет машин; мимо меня проезжает только ржавый пикап, выглядящий так, словно держится в основном на сантехническом скотче, и блестящий внедорожник, который будит во мне мимолетное любопытство, пока я не распознаю его номера. Он занимает почти всю ширину дороги, и мне приходится свернуть вправо и прижаться к скользкой обочине, чтобы он не снес мне боковое зеркало, проносясь мимо.

Этот внедорожник принадлежит Бельденам, нашей местной «деревенской мафии», их укрепленное жилище находится неподалеку отсюда… и оттуда они руководят вполне успешным бизнесом по изготовлению и продаже наркотиков. Мы достаточно часто играем с ними в пятнашки, но сегодня я не намерена их останавливать. Бельдены уж точно никуда не денутся… к сожалению. Они успешно прогнали Гвен Проктор из Стиллхауз-Лейк, прибегнув к угрозам и давлению, и я затаила на них за это зло, но сегодня я охочусь на другую добычу.

Для Бельденов наркотики – просто бизнес, приносящий прибыль. Какие бы преступления они уже ни совершили, я не могу представить, чтобы они утопили в машине двух маленьких девочек. В глубине души эти люди исповедуют своего рода моральные принципы, и подобное деяние оказалось бы далеко за чертой этих принципов – настолько далеко, что это можно было бы увидеть даже из космоса.

До меня доходит, что, возможно, именно поэтому Бельдены могли что-то знать: ведь они постоянно разъезжают по глухим дорогам. Может быть, они и позвонили в 911. Но идти по этому следу будет опасно, и мне требуется что-то большее, чем смутный намек, чтобы направиться по нему.

Сворачиваю на подъездную дорожку к дому, возле которого побывали мы с Гвен. В особняке тихо, ни одной машины в пределах видимости. Я выхожу из автомобиля и направляюсь к двери, стараясь держаться вне поля зрения камер. Я нажимаю кнопку звонка и делаю шаг назад, предъявляя свой жетон.

Не считая чириканья и пения птиц в кронах деревьев, не слышно ни звука – ни снаружи дома, ни изнутри. Я жду добрых две минуты, потом снова делаю шаг к двери и стучусь. С силой.

– Полицейское управление Нортона, – говорю я, зная, что внутри меня слышно. – Кто-нибудь дома?

Ничего. Я чувствую, как по шее пробегает холодок, волоски становятся дыбом. Прислушиваюсь к своим инстинктам, закрепляю жетон на поясе, достаю пистолет и дергаю входную дверь. Заперто, как и ожидалось. Я подхожу к большому створчатому окну по переднему фасаду, но жалюзи опущены.

Обходить дом сбоку рискованно, но я делаю это, ведомая чем-то, чего не могу объяснить. И здесь вижу, как за открытым окном на сквозняке колышется занавеска. Сетка лежит на траве футах в пяти от окна.

«Черт!»

Я не дотрагиваюсь до окна, только вытягиваю шею, чтобы заглянуть внутрь. В комнате я не вижу никого – она, похоже, нежилая, заставлена коробками и шкафчиками с ящиками для хранения.

– Есть кто-нибудь? Это полиция Нортона, отзовитесь!

По-прежнему ничего.

Раздумываю, не влезть ли через окно – оно достаточно большое, – но при этом я могу уничтожить важные улики, если в доме что-то произошло. Останавливаюсь, звоню в управление и сообщаю сержанту Портеру, что, возможно, случилось нечто, требующее нашего вмешательства. Он мгновенно переключается в режим профессионала и направляет ко мне наряд полиции.

Они прибудут нескоро, поэтому я продолжаю двигаться вдоль стены и добираюсь до тыльной стороны дома.

В солнечном свете кровь выглядит густой и темно-красной. Она длинной полосой размазана по траве на заднем дворе. Прошло достаточно времени, чтобы кровь потемнела и свернулась, и туча насекомых гудит над нею, радуясь добыче. Я на секунду задерживаю дыхание, потом с шипением выдыхаю через зубы.

Трупа нигде не видно, но его явно тащили здесь – или кто-то полз, истекая кровью. След ведет к лесу, я иду параллельно ему. Он истончается, становится узким, затем остаются только капли и отдельные мазки тут и там.

Сначала я вижу подошвы ее ступней, буквально сияющие в лесном сумраке. Призрачно-белые босые ноги. Ее тело имеет зловещий холодный оттенок, и еще до того, как пощупать ее пульс, я знаю, что она давно мертва от кровопотери. По ней ползают муравьи и какие-то деловитые жуки, над ней роятся мухи. Я сглатываю и делаю шаг назад, внимательно следя, куда наступаю, потом снова звоню в полицию и сообщаю о новых обстоятельствах.

Я больше не прикасаюсь к ее телу. И не ухожу.

– Прости, – говорю я, и мой голос звучит сдавленно и глухо.

Потому что в глубине души я уверена, что именно наш с Гвен визит привел к убийству этой женщины. Сделал ли это ее муж или кто-то другой, я не знаю и даже не пытаюсь гадать.

Тогда она была жива, а теперь лежит, нагая и мертвая, и я сгибаюсь, тяжело дыша и пытаясь не чувствовать вины, которая ломится ко мне в душу.

* * *

Патрульная машина прибывает еще через десять минут, завывая сиренами. Я снова выхожу к подъездной дорожке, чтобы встретить их, и прошу двоих патрульных помочь мне осмотреть дом. Дверь черного хода распахнута настежь, и, войдя, мы первым делом видим кухню.

Там все аккуратно разложено и развешано… и покрыто кровью. Кровавые пятна на стенах, кровавые полосы на полу. Запятнан даже потолок. Веер брызг на чистом белом холодильнике, синей столешнице и на полках.

– Черт, – тихо шепчу я. – Смотрите по сторонам. Идем последовательно, следим, куда наступаем.

Я должна сказать это: местные парни, вероятно, не видели подобных кровавых сцен вживую. Не могу сказать, чтобы я сама так уж часто видела такое, и мне приходится глубоко дышать, чтобы унять неистовое сердцебиение. Адреналин заставляет меня дергаться, и я вынуждена сознательно подавлять это. Менее всего я хочу застрелить какого-нибудь невинного свидетеля, прячущегося в шкафу.

Жестом велю патрульным идти в одну сторону, а сама направляюсь в другую. Я иду по сумрачному узкому коридору, стены которого увешаны фотографиями в рамках. Я не смотрю на них, чтобы не отвлекаться от основной задачи. На ковровом покрытии явственно виден след от волочения тела – кровь собралась на ворсинках засохшими каплями, местами склеив их. Я крадусь вдоль стены, пока не достигаю первого дверного проема; выжидаю секунду, затем вхожу, держа пистолет в руке – палец не на спусковом крючке, но около него.

Это спальня – судя по виду, запасная. Полноразмерная кровать застелена бежевым покрывалом, поверх него лежат пышно взбитые подушки. У стены стоит узкий гардероб. Здесь нет ни следа крови, но я все равно проверяю шкафчик. Ничего, кроме нескольких курток и обувных коробок.

Я заглядываю под кровать и выхожу из комнаты обратно в коридор. В этой его стороне нет больше никаких дверей, не считая ванной – такой же безупречно чистой и аккуратной.

Кровавый след сворачивает за угол. Я иду по нему – и в конце коридора нахожу еще один труп.

Мужчина, полностью одетый, лежит лицом вниз, руки вытянуты, как будто он собирается плыть. Я вздрагиваю, когда по следу крови воссоздаю события: кто-то тащил его за ноги лицом вниз по всему этому коридору. Вижу огнестрельную рану на его затылке и прикидываю, что выходное отверстие на лбу должно выглядеть куда страшнее.

Проверяю его пульс. Тело холодное, как камень. Я осматриваю спальню – хозяйскую, такую же чистенькую и аккуратную, как и первая, – и прилегающий к ней сан-узел и шкафы.

Убийца давно скрылся.

У нас на руках два трупа, и когда два других офицера присоединяются ко мне, по их лицам я вижу, что больше никого они не нашли. Качаю головой и смотрю на тело.

– Сейчас стали что-то много людей убивать, – говорит один из них. От этого нет никакого толку, но я не спорю, потому что он прав. Уровень убийств в Нортоне только за последний год вырос вдвое. – Господи боже, сколько тут крови!

Из них двоих он младший, вид у него бледный, на лбу выступил пот.

– Идите наружу, – говорю я ему. – Сообщите в офис коронера и вызовите экспертов. Лучше уведомить шерифский офис и ТБР тоже – нам сейчас совершенно не нужны споры из-за юрисдикции.

Он кивает и выходит, признательный за то, что я дала ему шанс убраться отсюда. Я не виню его; отвратительный запах засохшей крови застревает в горле.

– Оставайтесь здесь, – велю я второму офицеру. Прохожу в другую часть дома, в ту, которую осматривали патрульные, и нахожу домашний кабинет; дешевый стол заставлен компьютерным оборудованием. Отдельный монитор подключен к системе наблюдения. Мне нужен ордер для того, чтобы забрать все это, но если здесь есть жесткий диск, на который записывались кадры с камер, то мы в деле.

Но, наклонившись, я понимаю, что хотя монитор и продолжает показывать текущие данные с камер, под ним болтаются обрезанные провода.

Убийца забрал улики.

Я звоню сержанту Портеру и возвращаюсь к лесу, чтобы охранять труп женщины; сообщаю сержанту, что мне нужен ордер, куда включено также изъятие данных из «облачного» хранилища – на всякий случай.

Но убийца, скорее всего, подумал и об этом. Возможно, он заставил кого-то из этой пары дать ему доступ, чтобы он мог вычистить свои грязные следы – как, вероятно, стер все отпечатки своих пальцев в доме, если вообще оставил их. Я не могу унять холодок тревоги. Никто не следил за нами с Гвен, когда мы ехали сюда, я готова поклясться в этом своей жизнью. Мы заметили бы машину, едущую за нами. Так как же, черт побери, кто-то вообще мог узнать, что мы тут были?

Я чувствую на себе взгляд незримого наблюдателя и содрогаюсь.

11

ГВЕН

Утро начинается рано. Я не знаю, что заставляет меня проснуться – только то, что оно мгновенно прогоняет мой сон. Я прислушиваюсь, но не слышу ничего. Все еще темно и, насколько я могу судить, тихо и мирно.

Я поднимаюсь и следующие два часа, словно призрак, блуждаю по дому: тихонько расставляю посуду по местам, протираю столешницы, подметаю полы. Обыденная работа, предназначенная для того, чтобы отвлечь мои мысли от этих проклятых листовок и от последствий, которые нас наверняка ожидают. Когда домашняя работа заканчивается, я направляюсь в кабинет, закрываю дверь и погружаюсь в зловонную реку ненависти, которая неизменно льется на нас.

Наш новый преследователь не терял времени. Я вижу, как он всплывает на разных хейтерских сайтах, оставляя сообщения, и когда я проверяю, то обнаруживаю, что он сделал именно то, чего я от него ждала: разместил плакатик «разыскивается» вместе с нашим новым адресом. Конечно же, в скором времени кто-нибудь узнает номер нашего домашнего телефона. Не то чтобы меня это ужасно волновало: устройство, подключенное к телефону, блокирует неизвестные номера, и любой звонок можно отменить нажатием одной кнопки. Пока что нет никаких признаков того, что наши мобильные номера раскрыты, хотя эта вероятность тревожит меня больше всего. Я не хочу, чтобы эти мерзавцы добрались до моих детей.

Свое изначальное послание преследователь не подписал, но теперь у него есть сетевой никнейм, который он использует на форумах.

МалусНавис – редкий и неоднозначный псевдоним. Я выписываю это имя в свои заметки. Оно достаточно уникально, чтобы я могла проследить его.

Даю себе несколько минут на то, чтобы отдохнуть, и возвращаюсь к делу, которое расследует Кеция. Шерил Лэнсдаун и ее темное прошлое. Кец не отвечает на телефонный звонок, поэтому я аккуратно свожу все в документ, который можно отправить по электронной почте.

Кец перезванивает мне еще до того, как я заканчиваю. Разговор получается короткий, но я слышу напряженность в ее голосе. Новые улики, которые я нашла, позволяют ей продвинуться в расследовании, но одновременно делают это самое расследование еще более запутанным.

Я намерена помочь ей всем, чем смогу. Ресурсы, которыми Кец располагает в Нортоне, довольно ограниченны, и я отлично понимаю, что ТБР использует свой авторитет, чтобы перехватить первенство. Они не хотят, чтобы она вмешивалась в их дела, а Кец не собирается сдаваться… вот почему я тоже участвую в этом деле.

До меня доходит, что я отнюдь не оказываю кому-либо услугу, выявив, что расследование касается не одного штата, а нескольких; тем больше поводов у ТБР будет прибрать дело к своим рукам, еще сильнее потеснив Кецию.

Я завариваю чай, когда слышу, как тихонько открывается дверь и в коридоре раздаются чьи-то шаги. Подняв взгляд, вижу на пороге кабинета Ланни. Она одета в черную футболку, пижамные штаны с хэллоуинскими летучими мышами и тапочки в виде медвежьих лап, которые подарила ей Ви – примерно в то же самое время у самой Ви появились те гигантские белые шлепанцы.

Я наливаю дочери кружку горячего чая и добавляю меда – как она любит. Мы проходим в гостиную – она расположена дальше всего от спален, – и усаживаемся на диван бок о бок.

– Не спится? – Я приглаживаю ее волосы, отводя их со лба. Раньше Ланни красила их в радужные тона, теперь они стали темно-розовыми у корней с постепенным переходом в фиолетовый к кончикам. Должна признать, выглядит это круто.

– Не совсем, – отвечает дочь. – Ты же знаешь, что означают эти листовки, верно? Когда мы сегодня отправимся в школу, кто-нибудь точно притащит их туда, и они в один момент разлетятся повсюду. А потом мне начнут присылать нарезки из криминальных шоу. Можно подумать, я их не видела!

– Ты смотришь…

– Не начинай эту хрень, мам. О нас упоминали минимум в четырех таких передачах, и ты это знаешь, так?

Таких шоу куда больше четырех, но я не говорю ей об этом.

– Следи за языком, Атланта, – неискренне одергиваю я ее.

– В той, которую я смотрела, тебя играла совершенно дебильная актриса. Они изобразили все так, как будто она, то есть ты, скорее всего, виновата. И пригласили туда прокурора, ну, ты его знаешь. Он считает, будто ты отмазалась от убийства.

Я видела каждую из этих документальных передач и слушала как минимум половину подкастов. Большинство считает, будто я принимала участие в том, что делал Мэлвин, но сумела отвертеться, или, по крайней мере, что я знала о его преступлениях. Я ничего не знала, и эта несправедливость до сих пор язвит меня, но я отрастила достаточно толстую шкуру, чтобы не обращать внимания на такие вещи. Больно, что моим детям приходится проходить через этот же ад. Но я знаю, что не смогу уберечь их.

Обнимаю Ланни одной рукой и привлекаю ближе к себе. Она не отстраняется. Мы сидим, прижавшись друг к другу, пьем чай, и все кажется правильным, мирным и хорошим, пока Ланни не говорит:

– Сегодня в школе будет кошмар.

– Некоторое время это будет кошмар, – соглашаюсь я. – И все же вам нужно идти туда. Верно? Голову выше, плечи расправить, глаз не опускать. Ты знаешь, как мы справляемся с этим.

Она одним глотком допивает свой чай. Я допиваю свой.

– Почему мы всегда должны быть храбрыми? Разве это честно?

– Потому что мы можем, – отвечаю я ей. – Потому что мы должны. И – нет, это нечестно, даже отдаленно. – Я немного сдаю позиции, потому что ощущаю, как она напряглась. – Давай заключим сделку: половина дня в школе, а потом какое-нибудь развлечение.

– Ты будешь дома? – Ланни смотрит на меня, потом быстро отводит взгляд.

– Буду после обеда, – говорю я. – Утром мне нужно сделать кое-какую работу, солнышко. Но сегодня у Сэма выходной, так что он будет здесь, пока я не вернусь. Ладно?

Она кивает и относит наши чашки в кухню. Я смотрю на часы: уже почти шесть часов утра. Ланни останавливается в дверях и зевает.

– Наверное, нужно поспать еще немного, – говорит она. – Спасибо за чай, мам. В следующий раз просто приходи ко мне поговорить, ладно? Я не ребенок. И могу помочь тебе с чем-нибудь.

Я уже некоторое время знаю это, однако рассматривала этот факт совершенно неправильно. Я видела в этом конфликт, отдаление. Но люди меняются, видит бог. Я ведь превратилась из наивного ребенка, которым была, когда выходила замуж за Мэлвина Ройяла, в запуганную параноидальную личность, которой стала к моменту приезда в Стиллхауз-Лейк, а потом – в женщину, которой сделалась теперь: в женщину, которая может справиться со страхом, если не с паранойей.

Ланни заполняет пробелы в своей собственной жизни. И действительно помогает мне. Она может быть моей союзницей, так же, как и Коннор. Мне нужно только отпустить страх, который мешает ясно видеть это.

По крайней мере, я знаю, что сдерживает меня, даже если не могу мгновенно одолеть это. Поэтому обнимаю дочь и говорю ей, что люблю ее и что поручаю ей задачу поднять брата в школу и приготовиться самой. Я никогда не делала этого прежде, но сейчас я вручаю ей ключи от своего внедорожника. Она потрясенно смотрит на них, потом на меня.

– Я… мне их можно взять?

– Да, – отвечаю я ей. – Я позаимствую машину Сэма. Он не против. Я знаю, что ты будешь аккуратна.

Желание сказать ей, как нужно быть аккуратной, очень сильно, но я ухитряюсь сопротивляться ему.

Ланни сжимает ключи так сильно, что я боюсь, как бы она не поранилась, а ее улыбка для меня дороже всех наград.

– Спасибо, мам. Обещаю, что не буду кататься на твоей машине, подвозить друзей и все такое прочее. Прямо в школу, а потом обратно. И я присмотрю за Коннором.

Я киваю, как будто это повседневное дело – доверить своей семнадцатилетней дочери вести машину. Но это не так. Знаю, что многие дети садятся за руль в куда более раннем возрасте, но я всегда… слишком неизменно присутствовала в жизни сына и дочери. И теперь мне трудно так поступать. Но так я яснее всего могу дать ей понять, что доверяю ей. И сейчас ей это очень нужно.

Закончив с этим, я говорю Сэму о том, что хочу на сегодня взять его пикап. Как я и думала, он не возражает и дает согласие почти сразу же. Потом осторожно добавляет:

– Я тебе там буду нужен?

И я понимаю, что он пытается не показать искреннюю тревогу за меня, пытается оставить мне ту свободу, в которой я так нуждаюсь. Обвиваю руками его шею и наслаждаюсь нежным поцелуем.

– Ты мне всегда нужен, – говорю я ему. – Но в этот раз, наверное, тебе лучше не ехать. Два человека выглядят более угрожающе, чем одинокая женщина, а мне нужно расспросить жителей одного мелкого городка.

– А присутствие рядом с тобой странного типа может навести их на не те мысли, – он кивает. – Я понял. Но ты же знаешь, что я за тебя волнуюсь, верно?

– Знаю. – Провожу пальцем по его подбородку, чувствуя, как утренняя щетина покалывает кожу. – Я буду осторожна. И Кеция знает, где я. После каждого пункта буду звонить тебе и сообщать, куда направлюсь дальше. Договорились?

– Договорились. Можешь привезти мне что-нибудь на завтрак. Что хорошего готовят в Вэлери? Может быть, пончики?

– Сомневаюсь, – отвечаю я ему. – Но я могу заехать за ними, когда вернусь к цивилизации. Пока я катаюсь туда-сюда, наверное, уже будет часа два дня. А потом мы, видимо, свозим детей в кино.

– Звучит как нормальная жизнь, которая ждет нас где-то, – замечает он. – Нет, правда. Но будь осторожна.

– Буду.

* * *

Возвращаясь в окрестности поселения Стиллхауз-Лейк, я испытываю одновременно ностальгию и горечь. Я не могу по-настоящему отделить одно от другого – больше не могу, – но мне по-прежнему нравится этот пейзаж, хотя я знаю, что здесь меня не потерпят. Миную поворот к озеру и к нашему прежнему дому, сопротивляясь искушению посмотреть, что новые обитатели сделали с нашим старым жилищем. Не нужно будить былые воспоминания и призраков. Их слишком много – не сосчитать.

Кроме того, если Бельдены заметят меня здесь, они могут счесть, что соглашение нарушено. Мне не нужны эти проблемы. Я выбираю узкую дорогу, ведущую к Вэлери.

Как большинство здешних провинциальных городков, он видел лучшие дни. Маленький деловой центр по большей части заброшен; остальная часть занята свалками, мелкими магазинчиками и ностальгией о прошлом, которое никогда не было таким радужным, как кажется в воспоминаниях. Кец сообщила мне адрес дома Шерил, и я без труда нахожу его, хотя GPS здесь, как и следовало ожидать, работает нестабильно, а власти Вэлери не торопятся вкладывать средства в уличные указатели. Зачем, когда все, кто здесь живет, знают, что где находится?

Я останавливаю машину перед домом Шерил Лэнсдаун. На тротуаре припаркован фургон с эмблемой Теннессийского бюро расследований, так что они, скорее всего, сейчас обшаривают дом. Я, конечно же, не вмешиваюсь и направляюсь вдоль улицы. Кец пересказала мне беседу с жителем соседнего дома, так что я пока пропускаю его и пишу Кец и Сэму, что собираюсь навестить дом, стоящий следующим по улице.

В нем я натыкаюсь на застенчивую старушку с добрым морщинистым лицом и растрепанными седыми волосами, которая словно никогда не вылезает из домашнего халата. Она приглашает меня на чай со льдом – старая добрая южная традиция, – и я соглашаюсь. Это правильное решение. Чай самый обычный, зато старушка явно падка до сплетен и сама печет к чаю печенье. Идеально.

Конечно же, я говорю ей, кто я такая, и показываю ей свое удостоверение частного детектива, и ей это кажется очень интересным. После того, как я отвечаю на обычные вопросы о том, что делаю здесь, она уже готова рассказать мне обо всех пороках жителей этого квартала.

Но не о Шерил, отмечаю я. Когда миссис Грегг, как зовут старушку, наконец делает паузу, чтобы перевести дыхание и отпить глоток холодного чая, я спрашиваю о том, что меня интересует. Она бросает на меня острый взгляд и произносит:

– Я не говорю плохо о тех, кто покинул этот мир; ведь, видит бог, с ней это вполне могло случиться. Ведь она пропала, верно? И эти две ее миленькие дочки тоже. – Она содрогается и качает головой. – Не знаю, куда катится этот мир… подобных вещей не бывало, когда я была молода, а люди боялись божьего гнева и верили в Америку.

Она, конечно же, ошибается; я могу насчитать добрую дюжину жутких преступлений, совершенных с 1950-х годов в одном только этом округе, – но не заинтересована в том, чтобы переубеждать ее и тратить зря свое время.

– Что ж, миссис Грегг, было бы неплохо, если б вы рассказали мне что-нибудь, что поможет найти Шерил, – говорю я. – И это может оказаться что угодно. Вообще что угодно.

– Вот как? Правда? – Ее выцветшие карие глаза за стеклами старомодных очков широко раскрываются. – Я почти ничего не знаю, не считая того, что некоторое время назад ее бросил муж. Как же дико, когда мужчина так поступает со своей женой, находящейся в тягости! Ведь это такой позор – бросить свою жену и еще не родившихся детей, правда?

Мне некогда выслушивать сентенции о морали и нравственности, поэтому я подталкиваю ее в нужном направлении.

– Совершенно верно, это позорный поступок. Вы видели, как он бросил ее?

– Видела ли я?.. Ну, на самом деле, я не знаю, откуда мне знать? Я не видела никаких чемоданов или сумок; он просто сел в свой грузовичок и уехал, и не возвращался, насколько я могу припомнить.

– А Шерил в этот момент была дома?

– Господи, да разве ж я могу упомнить такие вещи? – Но она подносит палец к губам и задумчиво постукивает им. – Ну, может быть, это было в тот день, когда она ездила к своему врачу. Даже и не знаю, я же не записывала все это, понимаете? И я не лезу в чужие дела.

– Конечно, нет, – беззастенчиво лгу я. – Вам просто интересны ваши соседи. Это нормально.

– Это просто дружелюбие, – подхватывает миссис Грегг. – Я не такая, как вся эта молодежь. Они только и делают, что смотрят телевизор да свои чертовы телефоны. Даже не выходят по вечерам на крыльцо подышать воздухом, как все нормальные люди. Я даже не знаю…

«Куда катится мир», – мысленно договариваю я и перебиваю ее:

– Вы не знаете, у какого врача могла наблюдаться Шерил?

– У нас тут только один врач, – отвечает она. – Доктор Фаулер, и он еще старше, чем я. Наверное, до сих пор пичкает бедных ребятишек рыбьим жиром. – Она корчит гримасу отвращения. – Ваша матушка когда-нибудь поила вас этой гадостью?

– Когда-то давно, – отвечаю я, и она похлопывает меня по плечу.

– Что ж, милочка, это полезно, детям это полезно. Как бы то ни было, обратиться Шерил могла только к доктору Фаулеру. – Бросает на меня пристальный взгляд. – Вы знаете, кое-кто из местных поговаривает, что ее муж не просто куда-то уехал. Что тут было кое-что еще, вы слыхали?

– И что же?

Она перегибается через стол, и ее глаза загораются энтузиазмом.

– Кое-кто считает, что он был убит.

– Нет, только не это!

– Ну, я такое слышала. Не то чтобы я была в этом уверена, конечно. Но некоторые считают, что именно так она заполучила его деньги, дом и машину. Он не был богачом, ни в коем разе, но она приехала сюда вообще нищая, а теперь у нее есть крыша над головой, машина, чтобы кататься, и денежки, чтобы тратить их.

– Вы знали ее, когда она сюда приехала?

– До того, как она вышла замуж? Она приехала на автобусе, и всего багажа при ней была маленькая сумка. Работу себе она нашла в «Сонике»[6] на окраине города, там и встретила Томми Джарретта, и, я думаю, все сразу и завертелось. Но кроме этого, я ничего о ней не знаю. Может быть, ей просто не повезло в жизни? Знаете ли, я вот родилась незадолго до Великой депрессии…

– Вот как? – переспрашиваю я и вежливо слушаю рассказы миссис Грегг о том, как она росла среди бедности, еще более ужасной, чем сегодня. Не знаю, много ли в этом правды, но это не важно, а она радуется, что ее кто-то выслушивает. Я оставляю ей свою визитку на тот случай, если ей вспомнится что-то еще. Миссис Грегг – милая старушка, а сплетники обычно поставляют полезные сведения.

Я уже направляюсь к двери, когда она ни с того ни с сего спрашивает:

– А вы знаете про того мужчину?

Я поворачиваюсь лицом к ней, чувствуя, как ускоряется мой пульс.

– Про какого мужчину?

– Про того, на белом фургоне, конечно. Он довольно регулярно проезжал мимо ее дома. Всегда по вечерам.

– Он останавливался у ее дома?

– Никогда. Но всегда притормаживал. – Мисс Грегг выглядит очень довольной собой. Мне хочется расцеловать ее.

– Подумайте как следует. Он останавливался еще у чьего-нибудь дома, вы видели?

– Нет, в этом квартале никогда.

– И вы смогли бы его узнать?

Она фыркает.

– Конечно, смогу! Вы еще спрашиваете!

«Господи, дай мне терпения». Я заставляю себя оставаться спокойной.

– Хорошо, я спрошу прямо. Кто ездил на этом фургоне?

– Дуглас Адам Принкер. Живет на улице Адамс, около старой забегаловки «Дэйри Куин»[7], которую закрыли лет десять назад.

Я достаю свой блокнот, записываю это все, включая белый фургон, и ставлю несколько восклицательных знаков.

– Спасибо большое, миссис Грегг. Это очень ценные сведения. Больше ничего?

– Нет, кажется, ничего, – отвечает она. – Пусть у вас все будет хорошо. Бедные, бедные дети… – Щелкает языком и закрывает дверь.

Я иду к своему пикапу, но замечаю мужчину, слоняющегося поблизости. Он похож на копа, а я не хочу сейчас связываться с ними – по крайней мере, пока не добьюсь хоть какого-то прогресса. Поэтому обхожу еще несколько домов, всякий раз предпринимая обещанные меры предосторожности. В двух домах со мной вообще отказываются разговаривать и захлопывают дверь у меня перед носом. Один спрашивает, дадут ли за это вознаграждение, а узнав, что нет, сразу же теряет интерес. Непосредственный сосед Шерил все так же угрюм, и я чертовски рада, что известила Сэма о своем местонахождении. Но этот сосед лишь подтверждает то, что поведала мне миссис Грегг об исчезновении Томми: никто не видел, чтобы молодой человек собирал вещи. Еще этот сосед сообщает, что Томми много времени проводил на свежем воздухе, часто ездил на рыбалку или охоту. Вполне обычное дело для здешних мест.

У него, похоже, нет никаких подозрений в адрес Шерил. Напротив, он настаивает на том, что она хорошая женщина и хорошая мать, и, судя по тону, совершенно в этом уверен.

Я гадаю, что бы он подумал, если б узнал о ее прошлом.

Никто другой, кажется, не замечал поблизости от дома ни Дугласа Адама Принкера, ни его белый фургон, и я искренне надеюсь, что это не просто выдумка. Вот они, недостатки соседей-сплетников; я была жертвой одной из таких соседок, когда новости о преступлениях Мэлвина только-только были обнародованы. Та женщина клялась и божилась, будто видела, как я помогала ему заносить в дом какую-то женщину. Это была ложь, состряпанная ради привлечения внимания, к тому же та сплетница была уверена, что я в любом случае заслуживаю наказания.

Не думаю, что миссис Грегг лжет. Просто я настороженно отношусь к таким сведениям, и от этой настороженности трудно отделаться.

В последних дверях, куда я стучусь, меня встречают с дробовиком, и это убеждает меня, что пора уезжать. Я уверена, что телефонные провода во всей округе раскалились от слухов, и миссис Грегг расскажет новости о моем интересе к пропаже Шерил всем и каждому. Это может оказаться полезным. Но пока что это делает меня нежелательной персоной здесь.

Увы, когда я возвращаюсь к пикапу Сэма, коп, которого я заметила здесь еще раньше, по-прежнему отирается рядом, и я замедляю шаг, чтобы присмотреться к нему. Это мужчина, довольно молодой с виду, высокий; кожа у него бледнее, чем у большинства местных жителей, и похоже, успела обгореть на солнце. Светлые волосы, ярко-голубые глаза. Он одет в брюки цвета хаки и рубашку такого же цвета. Когда я подхожу ближе, он выпрямляется во весь рост и протягивает мне руку. Я не принимаю ее.

– Это моя машина, – сообщаю.

– Технически это не так. Я проверил, – отвечает он и достает из кармана визитную карточку. – Рэндалл Хайдт, Теннессийское бюро расследований. Я один из следователей. И мне не слишком нравится, что вы вмешиваетесь в наши дела, миссис Проктор.

Но я замечаю, что он и не запрещает мне вмешиваться. Интересно.

– Мисс, – поправляю я, благодарная хотя бы за то, что он не обратился ко мне «миссис Ройял», поскольку явно знает, кто я такая, а быстрый поиск в «Гугле» вполне мог поведать ему, кем я была. – Я не вмешиваюсь.

– Вы опрашиваете потенциальных свидетелей.

– Шерил Лэнсдаун не была похищена отсюда.

– Ее могли выслеживать здесь, – указывает он. – Я советую вам прекратить. Послушайте, я не хочу вам ничего плохого, но вы на самом деле не должны продолжать это. Понимаете?

– Я делаю что-то незаконное?

– Потенциально вы препятствуете расследованию.

– Ну, желаю вам удачи, когда вы будете доказывать это в суде. Пить чай со старой дамой и постучаться в двери к нескольким людям – не преступление.

– Я бы хотел, чтобы вы поделились со мной своими записями, будьте так добры.

– Каким записями? – спрашиваю я. – Я не делала никаких записей. И не обязана рассказывать вам о своих разговорах с другими людьми, если только вы не собираетесь арестовать меня и отвезти на допрос.

Блокнот буквально прожигает дыру в моем кармане, но я стараюсь ничем не выдать этого.

Должно быть, мне это удается, потому что он вздыхает и говорит:

– Просто сообщите мне что-нибудь. Пожалуйста.

Я пересказываю ему информацию, полученную от миссис Грегг… за исключением части, касающейся Дугласа Адама Принкера. Я придерживаю эти сведения только потому, что хочу, чтобы они попали к Кец, а едва они окажутся у этого человека, он зажмет их в кулак и никому не покажет. Я убеждаю себя, что поступаю правильно, но, честно говоря, не совсем уверена в этом. «И все же, черт побери, они даже не взялись за дело как следует. Если они поговорят с миссис Грегг, то все смогут узнать сами». Впрочем, это не оправдание, и я чувствую некоторую неловкость, скрывая эту информацию.

И к тому же Хайдт сам виноват, что не расспросил меня дотошнее. Но я виновата тоже.

Сразу же звоню Кец и назначаю ей место встречи. Доехав до приятной пекарни-кондитерской в Нортоне, заказываю порцию торта. Я как раз ставлю тарелку на стол, когда Кец возникает в дверях, замечает меня и направляется ко мне. Она выглядит усталой, но полной готовности к работе. Усаживается в кресло напротив меня.

– Это твой обед? Потому что в мире еще остались овощи.

Я протягиваю ей вилку.

– Это морковный торт.

– Сойдет. – Она отламывает кусочек, покрытый толстым слоем глазури на основе сливочного сыра. – Ну, что ты нашла?

– Ты когда-нибудь слышала имя Дуглас Адам Принкер?

– А должна была?

Я пересказываю ей слова миссис Грегг. Кеция делает паузу в поедании торта, достает свой блокнот и записывает все быстрым летящим почерком: надо сказать, у нее он лучше, чем у меня.

– Только вот одно, – говорю я. – Я не смогла найти никого, кто подтвердил бы эту историю насчет фургона. Может быть, она просто сказала то, что я хотела услышать… Она любит поговорить.

– Угу, я это проверю. Если все это окажется достоверным, я сообщу ТБР об этом. – Но энтузиазма в голосе Кец маловато. Кто знает, правда это или выдумка? – Ты не подавала ей идей относительно этого фургона?

– Она заговорила об этом сама.

– Что-нибудь еще?

Я излагаю ей остальную сагу, услышанную из уст миссис Грегг, хотя не уверена, насколько эта сага правдива. Кец записывает имя доктора Фаулера – оно может быть полезным для подтверждения или опровержения алиби Шерил в тот день, когда исчез ее муж. Еще я говорю ей о Хайдте и советую:

– Аккуратнее с ним. Он, похоже, был намерен отстаивать свою территорию, но, возможно, только потому, что я – это я. Может быть, с тобой он будет приветливее.

– Что-то я в этом сомневаюсь, – хмыкает Кец. – Кстати, прибыли отпечатки пальцев Пенни Карлсон. Они соответствуют отпечаткам Шерил и еще двух ее псевдонимов. Это начинает выглядеть так, словно Пенни была своего рода гастролирующей воровкой.

– Но была ли она убийцей?

– Не знаю. – Кец съедает еще кусок торта, и я признательна ей за это: ломоть мне отрезали размером с Род-Айленд. – Помнишь женщину, с которой мы говорили в глуши, в том большом доме?

– Ты получила видео?

– Я получила двойное убийство, – угрюмо отвечает она. – И диск с записями камер пропал.

– Как их убили?

– Огнестрельные раны, – говорит она. – С близкого расстояния, убийца явно был с ними знаком. Данные вскрытия задерживаются, но вот как я расшифровываю это. Судя по тому, что я увидела на месте преступления, убийца вломился к ней в душ, убил на кухне и уволок в лес. Ее муж либо был дома, либо вернулся сразу после этого и был застрелен в затылок. Судя по всему, его застигли врасплох.

– Господи… – Она лишь кивает. – Кец, получается, у нас четыре трупа и одна пропавшая.

– Пять трупов, – поправляет она. – Если считать Томми Джарретта, смерть которого видится мне все более вероятной. Это целая куча покойников, которые валятся на нас слишком быстро. – Она вздыхает. – Может быть, ТБР и должно этим заниматься. У меня нет ресурсов, а Престер нехорошо себя чувствует, но не хочет это признавать.

– Он нездоров?

Кец в раздумье слизывает глазурь со своей вилки.

– В его возрасте трудно сказать точно. Честно говоря, я хотела бы, чтобы он показался врачу. Если с ним что-то случится из-за его дурацкого упрямства, я надеру ему задницу.

– Скорее, будешь приносить ему суп, – отвечаю я, и она пожимает плечами. – Сейчас у меня на руках не так уж много…

– Не считая твоих проблем с преследователем? – Кец попадает в точку. Но я-то имела в виду загруженность на работе.

– Ну, я надеялась избегать этой проблемы немного дольше, – соглашаюсь я и откидываюсь на спинку кресла. К этому моменту мы уже разобрались с тортом и, как все, кто ест вдвоем с одной тарелки, оставили посередине узкую полоску. Ничейная территория. – Но ты права. Мне следует сосредоточить внимание на своем доме.

И вернуться туда. Пора бы уже ехать.

– Я с радостью воспользуюсь всем, что ты сможешь сделать, – говорит Кец. – Но я не хочу подвергать ни тебя, ни детей лишним опасностям.

– А что насчет тебя? – спрашиваю я ее. – Хавьер на сборах, Престер не в лучшей форме, а значит, у тебя нет никакой поддержки. Я волнуюсь, Кец. Если что-то случится…

– Еще неясно, имеют ли убийства в том доме какое-то отношение к машине в пруду. Можно только предполагать, что это так, но мы не знаем, во что были замешаны эти люди и с кем они имели дело. Я видела на той дороге машину Бельденов.

Это останавливает меня. Я расценивала вероятность того, что женщина, обещавшая прислать нам видео, могла быть как-то связана с местным наркобизнесом. Это было вполне логично и могло объяснить ее смерть и смерть ее мужа вне всякой связи с делом Шерил.

– Еще хуже, – говорю я. – Ты думаешь, Бельдены не станут убивать тебя, если решат, что твое существование им как-то угрожает? Еще как станут. И это даже может сойти им с рук.

– Если этим займется Престер, то вряд ли. И это моя проблема, Гвен. Не твоя. – Кец доедает последний кусок торта. Ей понадобится много сил. – Мне надо идти. А ты поезжай домой и позаботься о тех, кого любишь, ладно?

– Кец… – Мой серьезный тон заставляет ее прямо посмотреть на меня. – Я люблю и тебя тоже. И не хочу, чтобы ты оставалась без защиты.

– Черт побери, женщина, на моей стороне все правоохранительные органы США, – возражает она, иронично кривя губы. – Ну ладно, только Нортона. Но они наденут траурные повязки и с честью проводят меня в последний путь. Это несколько утешает.

Меня это совершенно не утешает, но вслух я этого не говорю.

* * *

Возвратившись домой, я застаю относительно спокойную обстановку… или мне так кажется. Ланни и Коннор играют в видеоигру и толкаются плечами, пытаясь сбить друг друга с игрового настроя. Я утихомириваю их и иду посмотреть, как дела у Сэма.

Обнаруживаю его в кабинете. Он просто… сидит. Когда поднимает взгляд, я ощущаю, что мой шаг невольно замедляется. Не то чтобы этот взгляд мне не был знаком – он просто мне не нравится. Совсем.

– Сэм, в чем дело?

Вместо ответа он поднимает конверт, и я с одного взгляда узнаю его. Мое сердце уходит в пятки.

Это полученное мною письмо. Написанное Мэлвином и отосланное уже после его смерти. При виде него во рту у меня пересыхает, ноги подкашиваются. Мне противно, что напоминания о Мэлвине до сих пор вызывают у меня подобную реакцию отвращения – но сейчас я испытываю не только отвращение. Это еще и страх. Не перед Мэлвином, уже нет… Страх, что у него до сих пор есть власть уничтожить то, что я люблю, – даже сейчас, из-под толстого слоя земли.

Сэм спрашивает:

– Почему ты мне не сказала? – Голос у него глухой, точно звук треснувшего колокола. – Я увидел его в ящике стола.

– Я собиралась сказать, но потом началось все это дело с листовками…

– Гвен, у тебя была масса времени, чтобы сказать мне.

Он прав. Времени хватало. Я скрывала это письмо от него, потому что… не знаю, почему, честно говоря. Мне казалось, что это что-то личное – до ужаса личное. Первое, что приходит мне на язык, – это фраза «я не хотела тебя тревожить», но я не произношу ее, потому что это будет враньем. В том, чтобы получать письма от покойного бывшего мужа, есть что-то настолько жуткое, что мне хочется утаить этот факт от всего мира, хотя я знаю, что это неправильно и нечестно.

И я знаю, что веду себя неправильно, когда бросаюсь в контратаку, но все равно делаю это.

– Ты шарил в моих ящиках? – Мои слова звучат резко, словно выстрелы. Сэм откидывается на спинку кресла и пристально смотрит на меня.

– Мне были нужны скобы для степлера. Но дело не в этом, Гвен.

Я сразу же испытываю сожаление и понимаю, что была неправа. Черт, мне хочется повернуть выключатель и вырубить эту свою склонность к мрачной агрессии, просто стать другой – но еще придется поработать над этим, и поработать немало.

Сосчитав до пяти, я наконец говорю:

– Извини, я… Ты застал меня врасплох со всем этим, а когда речь идет о Мэлвине, это до сих пор задевает мои болезненные точки. Ты ведь это знаешь, да?

Он кивает.

– У меня тоже есть болезненные точки. Может быть, не просто болезненные…

– Он тебе не соперник, Сэм. Ни в каком смысле.

Еще не договорив, я понимаю, что была неправа, и вижу, как в его глазах вспыхивают недобрые эмоции. Он подается вперед и пристально смотрит на меня.

– Хотел бы я, чтобы это было правдой, но Мэлвин все еще присутствует здесь. Он стоит между нами. Мы не сможем забыть о нем, если он не уйдет. Ты должна отпустить его, Гвен.

Он совершенно прав. И это самое страшное из всего, что я сделала до сих пор, это как прыжок с обрыва в темноту, – но я забираю из его рук письмо вместе с конвертом. Потом подхожу к домашнему шредеру и опускаю туда письмо. Смотрю, как устройство раздирает бумагу на неровные клочки. Больше нет ни письма, ни конверта.

И оказывается, что никакого обрыва не было. Не было даже падения. Это было легко. Я ощущаю странное изумление и чувство свободы, как будто после долгого-долгого пребывания в темноте вышла на солнечный свет.

Я чувствую на плечах руки Сэма, ощущаю спиной тепло его тела. Он нежно целует меня в шею и говорит:

– Спасибо. Я знаю, что это было тяжело.

– Не было.

Мне казалось, что это будет тяжело. Я думала, что это будет больно и страшно, что это действие повлечет за собой некие последствия. Я очень долго собиралась с духом. Считала Мэлвина Ройяла угрозой даже после его смерти. Но теперь, когда я начала относиться к его письмам, как к простому спаму, это потрясающе – словно внезапная свобода.

– У тебя сохранился адрес, с которого оно пришло? – спрашивает Сэм.

– Остался конверт почтового центра. С этого можно начинать поиски отправителя. Если мы найдем источник этих писем… то сможем это прекратить. Может быть, наконец-то, навсегда. Мы сможем разорвать в клочья все напоминания о Мэлвине Ройяле. – Я сглатываю. – Я бы этого очень хотела. Это было бы круто.

– Так и будет, – соглашается Сэм. – Но начнем мы завтра. А сегодня мы должны детям поездку в кино. Я не хочу подводить их.

Я тоже этого не хочу. Поэтому мы дожидаемся, пока они поставят игру на паузу, загружаемся в мой внедорожник и весело проводим пару часов вне дома, выкинув из головы весь груз забот и погрузившись совсем в другой мир.

Это лишь временное избавление. Но, видит бог, оно важно. Счастье, каким бы коротким оно ни было, всегда важно. Даже если по возвращении домой все остальное по контрасту кажется еще более неприятным.

Вечер холодный, люди до сих пор зажигают камины, и я даже через закрытые окна машины чувствую приятный запах дровяного дыма, когда мы сворачиваем в свой район. Он спокойный, тихий, хорошо освещенный и совершенно обычный. Наш дом расположен в дальнем конце квартала. Мы проезжаем мимо домов с ярко сияющими окнами и аккуратно убранными двориками, потом сворачиваем на нашу подъездную дорожку.

К нашей двери что-то приклеено. Я пристально смотрю на этот листок бумаги и ощущаю, как мои руки покрываются мурашками, а волосы на затылке шевелятся. «О господи, нет». Потом беру верх над тревогой и резко затыкаю ее. Может быть, это просто реклама пиццерии. Или записка от соседа. Или…

Нет. Я знаю, что это не так.

Завожу внедорожник в гараж, отключаю сигнализацию, и мы тесной группой входим в дом. Запереть гаражную дверь на замок уже стало для нас привычной процедурой – так же, как и осмотреть дом, дабы убедиться, что с момента нашего отъезда все осталось, как было.

Никто не упоминает о бумажке на входной двери, но когда я окидываю свою семью взглядом, все смотрят в ту сторону. Коннор спрашивает:

– Принести ее?

Тон у него такой спокойный и взрослый, что это почти пугает меня. Он готов встретить лицом к лицу все, что грядет.

Ланни не дожидается, пока кто-то даст разрешение, – просто идет, отпирает дверь, открывает ее, срывает листок и пинком закрывает дверь снова. Рассматривая бумажку, она одновременно запирает дверь и включает сигнализацию. Моя славная девочка…

– Угадайте, что это? – спрашивает она. – Это совсем не трудно.

– Листовка «разыскивается», – одновременно произносим мы с Коннором. Сэм молчит.

– Вы выиграли суперприз – еще больше преследований! – Ланни взмахивает листовкой и сует ее мне. – Так что мы будем делать?

– Проверим записи с камер и посмотрим, кто оказался такой умный, – отвечает Сэм. – Сначала камера домофона.

Он уже идет по коридору, и мы следуем за ним.

Сэм выводит запись на экран и начинает отматывать назад. Это случилось примерно час назад, сразу после того, как стемнело. Камеры на входной двери показывает двух человек в черных толстовках с капюшонами, лица замотаны банданами. По телосложению можно определить, что эти двое – подростки, может быть, немного постарше. Один держит в руках листок бумаги с заранее приклеенной полоской скотча. На руках у обоих перчатки. Прилепив бумажку к двери, оба убегают, делая неприличные жесты в сторону камеры.

– Еще одни долбаные придурки решили развлечься, – говорит Ланни, и я сейчас даже не призываю ее следить за речью. Может быть, я больше не буду этого делать. Мне нравится то, с каким презрением и злостью она это произносит. – Куда это они помчались?

Они бегут вправо, в сторону гаража. Сэм переключается с камеры на камеру, чтобы отследить их передвижение. Они минуют гараж и обходят наш дом сбоку. К боковой стене дома примыкает изгородь, и я всегда держу калитку запертой изнутри.

Но они не доходят до нее, а достают баллончики с аэрозольной краской. С этого угла обзора камеры не видно, что они делают – но явно не создают шедевры граффити на нашей южной стене.

– Круто. И очень оригинально, – хмыкает Коннор. – Должно быть, они новички в школе троллей.

В его голосе тоже не слышно потрясения или страха. Он говорит… совершенно обычно. На секунду меня охватывает скорбь из-за того, что такие вещи стали для моих детей нормальными, что они сделались знатоками в различных видах вандализма, но, по правде сказать, в следующую секунду я смиряюсь с этим. Они спокойны. Они готовы.

Мы все спокойны и готовы. Я жду прилива паники, но на этот раз я действительно в порядке. Рассержена, но, как и мои дети, вполне уравновешенна.

– Есть догадки насчет того, кто это мог бы быть? – спрашиваю я и останавливаю запись на самом четком кадре, чтобы рассмотреть одежду незваных гостей и их банданы.

– Ну, для начала, они из моей школы, – говорит Ланни и указывает на более высокого парня, стоящего справа. – Видишь его штаны?

Этого я не заметила. У нее зрение лучше, но, надев очки, я различаю на спортивных штанах парня логотип – маленькую стилизованную голову викинга, черную на темно-сером. Эмблема старшей школы, где учится Ланни.

– Может быть, это просто бренд, – предполагаю я, но она качает головой, берет мой ноутбук и быстро переходит на школьный сайт. Там находит фотографию мужской легкоатлетической команды.

Тот же логотип, те же спортивные штаны. Она абсолютно права.

Вандалы на записи завершают свою работу и удирают в темноту, пробегают через соседский двор и скрываются из виду.

– Ну, что же, – произносит Коннор. – Мы точно знаем, что они не из легкоатлетической команды. – Все мы смотрим на него. Он поднимает брови. – Да ладно, вы же видели, как они бежали. Я вполне мог бы их обогнать, а ведь я не спортсмен, а обычный ботан. Все равно, во всех спортивных командах одна и та же форма для занятий. Но мы можем их найти. Эти идиоты будут хвастаться тем, что сделали, направо и налево.

– Найдите их, – прошу я. – Просто узнайте их имена. Остальным займемся мы с Сэмом. Ладно?

Коннор и Ланни кивают и вместе выходят из кабинета. Маленькие солдаты на совместной миссии.

– Они такие сильные, – шепчу я. – Правда?

– Да, – отвечает Сэм и встает, обнимая меня одной рукой. – Я надеялся, что ты начнешь это признавать. Идем. Нам тоже надо заняться делом.

Мы выходим из дома, заходим с южной стороны, и Сэм включает фонарик.

Кроваво-красная надпись, сделанная кривыми буквами. Судя по разнице их размера и наклона, один юнец писал первое слово, а остальные два – другой.

ЗДЕС ЖЕВУТ МАНЯКИ

Я могу только предположить, что имелось в виду «здесь живут маньяки», но грамотность у них хромает так же, как почерк.

– Что ж, – говорю я, – среди отличников их искать бесполезно.

Прежде чем взяться за дело, делаю несколько снимков надписи и беру образец краски – которая, по счастью, уже высохла. Потом мы молча, методично закрашиваем улику. На это требуется четыре слоя густой краски, а потом еще два слоя финиша. Когда мы заканчиваем, стена выглядит почти прилично. Немного подровнять, и все будет, как прежде. Это занимает почти весь вечер, и по окончании работ я чувствую себя так, словно этот день проехался по мне асфальтовым катком.

Мы докрашиваем, убираем на место краску и валики и направляемся в спальню, чтобы снять с себя пропотевшую, испачканную краской одежду. Не сговариваясь, идем в душ вдвоем, и я прижимаюсь к груди Сэма, пока он обнимает меня, и жду, пока струи горячей воды унесут из моего тела хотя бы часть ноющей боли. Иногда – довольно часто – эта душевая становится нашим местом для развлечений, но не сегодня. Сегодня это скорее убежище от шторма.

Когда вода становится прохладной, мы закручиваем краны, вытираемся, одеваемся и идем искать детей. Они оба сидят на кровати в комнате Коннора, скрестив ноги и положив перед собой ноутбуки. Когда мы входим, никто из них не поднимает взгляд, хотя Коннор сообщает:

– Я был прав. – Продолжая печатать одной рукой, он поднимает левую, и Ланни хлопает по ней правой ладонью. Отлаженный механизм. – Я нашел их имена.

– А еще мы узнали их адрес и все их аккаунты в соцсетях, – добавляет Ланни. – Они братья, живут в двух кварталах отсюда. Кстати, совершенно безмозглые уроды. Ну, то есть оба играют в бейсбольной команде и получили «С»[8] за курс предотвращения спортивных травм. Ну кто так делает?

– А откуда ты знаешь, какие у них оценки? – спрашиваю я ее.

– А как ты думаешь, мам? Они писали об этом в соцсетях. Их злит, что за прогулы им поставили «С». Их вообще должны были выгнать пинком под зад, но, по-моему, для спортсменов «С» – это почти то же самое.

Я присаживаюсь на край постели.

– И ты знаешь, что это значит…

– Это значит, что мы теперь станем целью для всех школьных троллей, раз уж такие крутые типы взялись за это? Ну да, мы в курсе, – говорит мой сын. – Эти листовки раскиданы повсюду. Люди фотографируют их и выкладывают в «Инстаграм». Мы сейчас – самый горячий мемасик. Хочешь посмотреть фотки, как кто-то срет на одну такую листовку?

– Нет, – отвечает Сэм, – не хотим. И тебе тоже не надо такое смотреть. Тебе от этого никакой пользы.

Судя по виду Коннора, тот хочет возразить, но Ланни протягивает руку и закрывает сначала его ноутбук, потом свой.

– Что они написали на нашей стене? – Я показываю ей фото, которые сделала. – Ничего себе! Три слова, и все три с ошибками… Это просто в Книгу рекордов Гиннесса по безграмотности.

Она смеется. Потом Коннор тоже смотрит на фото и присоединяется к ней, и это нелепо, но мы все почему-то хохочем. Злой, очистительный смех – такой интенсивный, что в итоге мы, тяжело дыша, валимся друг на друга в изнеможении.

Мы почти успокаиваемся, когда Сэм вдруг говорит:

– Ну так вот, я голосую за перевод на домашнее обучение.

И мы держимся друг за друга, и в этот странный и нелепый момент нам кажется, будто все тролли в мире – ничто по сравнению с нашей силой, когда мы вместе. Но наконец наступает отрезвление, когда Коннор говорит:

– Не хочу показаться ребенком, но…

– Но ты ребенок, братишка, – прерывает Ланни и ерошит ему волосы. Он смахивает ее руку.

– Ты серьезно – насчет домашнего обучения?

– Серьезно ли я? – Сэм оглядывается на меня, подняв брови. – Зависит от того, что вы оба думаете.

– Домашнее обучение – полная хрень, – отвечает Ланни, опершись спиной на изголовье и растекшись по кровати, словно расслабленная домашняя кошка. – Эх, прощай снова, моя общественная жизнь! Не то чтобы она у меня на самом деле была… Но мы не можем прийти туда завтра. Это будет фильм ужасов, пока им не надоест и они не переключатся на кого-нибудь другого. И я предпочту не бить морду какой-нибудь популярной кисе, если она на меня наедет.

По сути, Ланни редко проигрывает в драке – и в последнее время редко их затевает. Мои дети сильны, но мне кажется, ни у кого из них нет стайного инстинкта, толкающего к травле. Но и смирно терпеть они не будут. Раньше Коннор всегда предпочитал убегать, а Ланни – драться. Но никто из них – не пассивная жертва.

Если завтра утром отправить их в школу, это приведет к катастрофе.

«Прощай и моя общественная жизнь», – думаю я. Но для моих детей так будет правильно, пока все это не пронесется над нами, подобно весеннему урагану. Запереться в убежище и надеяться на лучшее.

– Вы останетесь дома, – выношу я решение. – Но это не означает, что учебы не будет. Утром я поговорю с директором, и вы получите задания от своих учителей. Считайте это продлением каникул.

– Уже скучно, – отзывается Коннор. – Мы можем тебе чем-нибудь помочь? Мы хорошо умеем отыскивать всякое, ты же сама видела. И знаем, как отличать странные вещи.

Я не спрашиваю, какие именно странные вещи, потому что не хочу этого знать. Меня передергивает от мысли о вовлечении их в дело, которое расследует Кец – даже в самой слабой степени. Есть тьма, слишком глубокая для детей их возраста, каким бы ни было их прошлое.

– Уже поздно; вы, наверное, устали. Так что давайте пока разойдемся и попробуем поспать эту ночь, а утром мы подыщем вам какое-нибудь полезное занятие. Не считая учебы.

– Я не устала, – возражает Ланни. Я смотрю на часы – еще только десять, а кажется, что уже позже, но это потому, что я последние две ночи спала очень мало. – Ну что, нам что-нибудь нужно сделать? Или я снова пойду надеру ему задницу в «Фортнайте».

– Как будто у тебя это когда-то получалось, – отзывается Коннор.

Я принимаю решение, даже не особо его обдумав, потому что устала – и потому что интерес, написанный на их лицах, слишком искренен. Беру блокнот и пишу в нем имя – «Дуглас Адам Принкер». Потом вырываю листок и протягиваю им. Они оба склоняются, чтобы прочесть надпись вместе.

– И кто этот тип? – спрашивает Коннор.

– Именно это я хочу знать. Он живет в Вэлери и водит белый фургон. Это все, что мне пока известно. Я не хочу, чтобы вы писали ему, связывались с ним и вообще как-либо взаимодействовали, даже если считаете, что делаете это анонимно. Но при поисках все равно пользуйтесь протоколами-анонимайзерами. Понятно? Информация. Не взаимодействие.

– Все ясно! – восклицает Ланни. Она, похоже, в восторге. Коннор, по крайней мере, выглядит так, как будто тщательно оценивает все риски.

– Смотрите в оба, – предупреждаю я их. – И будьте осторожны. Только скриншоты. Ладно?

– Понял, – отвечает мой сын. – Ланни, уймись. Мы не расследуем преступление. Мы только изучаем данные.

– И все равно это круто, – говорит она. – Разве нет?

– В некотором роде.

Мы с Сэмом выходим из комнаты, и я тяжело вздыхаю.

– Не ошиблась ли я?

– Доверяя им? Нет, я так не думаю. Всегда полезно заняться каким-нибудь делом. Так кто все же этот Дуглас Адам Принкер на самом деле?

– Я и в самом деле не знаю. Его упомянула одна свидетельница в Вэлери. Я просто раскапываю кое-какие данные для Кец.

Он внимательно, оценивающе смотрит на меня. Я вижу в его глазах неподдельную тревогу.

– Но ты ведь соблюдаешь осторожность, да? Сейчас не время рисковать.

– Знаю. Это последнее, а завтра мы сможем сосредоточиться на наших собственных проблемах. – Я чувствую, как на моих губах появляется мрачная усмешка. – И видит бог, этот отправитель пожалеет о том, что вообще сунулся к нам.

– Аминь, – отвечает Сэм и целует меня в лоб. – Идем, мне нужно кое-что тебе показать.

На обжигающую долю секунды мне кажется, что под этими словами кроется игривый смысл – но явно не сейчас. Сэм закрывает дверь кабинета, открывает свой ноутбук, выводит его из режима сна и переходит на какую-то страницу. Я заглядываю ему через плечо и невольно отшатываюсь, когда на экране начинает мерцать заголовок.

Веб-сайт «Погибшие ангелы».

– Сэм… – осторожно говорю я, но он качает головой. Чувствую, как напрягаются мышцы моего живота, словно я готовлюсь к удару. Ненавижу этот сайт – отчасти потому, что знаю, сколько вреда он несет, но также и потому, что он символизирует часть прошлого Сэма, запутанную и тяжелую для него самого. Он помогал создать «Погибших ангелов» – их ядром были родные и друзья жертв Мэлвина. Сэм и мать одной из этих жертв подогревали и направляли ярость, которую испытывали эти несчастные… направляли прямо на меня и моих детей.

Но Сэм ушел из этой группы. Ушел ко мне. И он говорил мне, что его полномочия на этом сайте были отозваны… Но сейчас он вводит логин-пароль, и ему открываются закрытые «только для своих» разделы форума, и я не знаю, что думать.

– Я собирался сказать тебе, – говорит он, и я слышу сожаление в его голосе. – Должен был сказать. Я собирался порыться в этом и посмотреть, что вылезет из этой трясины.

– Ты вернулся туда?

– Не под своим именем. Это новая учетка, анонимная. Я принял меры предосторожности. – Он делает многозначительную паузу. – Я завел ее некоторое время назад. Просто чтобы… быть в курсе. Попытаться отследить неприятности раньше, чем они рванут, и, может быть, слегка смягчить последствия.

Мы договаривались совсем о другом, но сейчас не время дискутировать об этом.

– Сэм, ты знал об этих листовках? – резко спрашиваю я, чувствуя себя так, словно я – наточенный нож, готовый резать. – Кто-то должен был найти их в ворохе давних материалов.

– Кто-то сделал это, – отвечает Сэм. – Но я это упустил. Он не участвовал в обычных тредах, а общался на общем форуме, и делал это по-умному. Я нашел его сегодня, пока ты отсутствовала. Он оставляет сообщения под ником «МалусНавис». – Тот же самый псевдоним, что и на других форумах. Сэм переходит на упомянутый форум и проводит поиск по имени. – Я не находил его реплики, потому что он никогда не упоминал твое имя. Просто спрашивал насчет шаблонов плаката «разыскивается». Кто-то с радостью скинул ему копию изначальной листовки. – Той самой, которую когда-то создал Сэм. – Все, что он делал до вчерашнего дня, касалось других случаев. Никакого отношения к тебе оно не имело.

– Погоди, так он писал что-то на форуме «Погибших ангелов» и до вчерашнего дня? Какие еще другие случаи?

Сэм показывает мне полный список постов МалусНависа – и этот список достаточно обширен. Ни в одном из них нет ни намека на жестокость – они все скорее исследовательские, с научным подходом, как будто их писал диванный детектив, а не тролль. Он спрашивает о странных делах… в основном о нераскрытых убийствах и исчезновениях. Когда Сэм пролистывает список, мой взгляд выхватывает некое имя, и я кладу руку Сэму на плечо:

– Погоди. Открой вот это.

– Сейчас. – Он щелкает по сообщению.

Это дискуссия о Тэмми Магуайр – одной из поддельных личностей Пенни Карлсон/Шерил Лэнсдаун, обнаруженных мною во время поиска материалов для Кец. Это не может быть совпадением. Я стараюсь сосредоточиться, читая посты МалусНависа. Он интересуется, продвинулось ли расследование хоть на шаг дальше. Кто-то, отвечая ему, вставил ссылку на ордер, выданный на арест преступницы. После этого МалусНавис ничего не отвечал в этом треде, не спрашивал про Тэмми Магуайр.

Но он задавал общий вопрос, так и оставшийся без ответа, о ком-то еще, по имени Ханна Уилер. Я хватаю карандаш и записываю это имя. Потом открываю свой собственный ноутбук, вхожу на сервер своего агентства и провожу поиск по имени. Ханны Уилер попадаются во множестве, но одна числится в розыске как подозреваемая в ограблении пожилой персоны. Я получаю ссылку на статью из местной газеты где-то в Джорджии. Статья была выпущена несколько лет назад, но к ней прилагается снимок – фото невинно улыбающейся молодой женщины. На этом фото у нее короткие каштановые волосы, аккуратно оформленные брови и выразительный макияж, но я мгновенно узнаю ее.

– Шерил Лэнсдаун, – произношу я. – Она же Пенни Карлсон, она же Тэмми Магуайр. Он искал ее.

– Ты думаешь, он ее нашел?

– Я думаю, он сделал не только это, – отвечаю я и отодвигаюсь от стола, поворачиваясь лицом к Сэму. – Почему он перестал выслеживать ее и сосредоточился на нас?

Несколько секунд Сэм молчит, раздумывая, потом качает головой. Он этого не знает. Не знаю и я.

Но потом понимаю с ясностью, от которой перехватывает дыхание. Он видел меня у того пруда. Он знает, что я занимаюсь этим случаем.

Это… это все моя вина.

Я не могу сказать этого вслух, но всем своим существом чувствую, что это правда. Может быть, иррациональная. Наверняка параноидальная. Но правда.

Сэм говорит:

– Возможно, я знаю человека, который может пролить на это немного света. Он… я даже не могу назвать его проблемным, потому что это будет еще слабо сказано. Но если кто-то и знает этого МалусНависа, то только он, зуб даю. Мне нужно поговорить с этим человеком лично. Он не станет разговаривать по телефону или через еще какое-нибудь электронное устройство. И я не могу сделать это здесь, по очевидной причине.

– Он с форума «Погибших ангелов»?

Сэм явно не хочет говорить мне.

– Он – прожженный тролль. Я… давай, скажем просто, что несколько лет назад у меня с ним были деловые отношения. – Это, скорее всего, означает, что Сэм использовал его, чтобы подобраться ко мне. Он не хочет говорить, как именно, а я не хочу заставлять его. – Мне нужно позвонить.

– Можно сделать это завтра.

– Если ты права и этот тип начал нападать на тебя и детей потому, что ты замешана в расследовании Кец… мы не можем ждать. Нам нужно действовать решительно – и быстро, пока все не стало еще хуже.

Он прав. Я так устала, что мне хочется плакать, но он прав.

– Ладно, – говорю я. – Сэм, а не опасно вот так пытаться говорить с этим человеком? Я имею в виду – для тебя.

На этот раз он не колеблется.

– Я несколько раз встречался с ним, и никаких проблем не было.

Это не ответ на мой вопрос, и мы оба это знаем.

Но это испытание. Испытание моей способности доверять. И мне приходится сказать: «Ладно», – и отпустить его.

Потому что он должен пойти на этот риск, и не мне его удерживать.

Сэм отходит на пару минут и возвращается, пряча телефон в карман.

– Он согласен встретиться, – сообщает он, – но не завтра. Сегодня ночью. Мне нужно ехать сейчас. Он не из тех, кто станет ждать.

– Сэм… – Я прикусываю губу, чтобы не высказать остаток фразы, и наконец говорю: – Просто будь осторожен, ладно? Можешь написать, куда ты едешь?

– Я скину тебе сообщение, когда доберусь туда, – говорит он. – Не пытайся следовать за мной. И не предпринимай ничего по меньшей мере час, если я не отвечу на звонок или эсэмэску. Ладно? Он любит поболтать. И предпочитает, чтобы в это время телефон не звонил.

Я лишь киваю. Для меня это звучит так, будто Сэм позволил этому человеку диктовать условия встречи, и мне это совершенно не нравится.

«Поверь мне», – говорит выражение его лица. Надеюсь, что на моем лице читается «верю».

Сэм целует меня, шепчет, что любит меня, а потом исчезает.

12

СЭМ

Я не хочу делать этого – ни в каком смысле. Пока я еду прочь от дома, все, буквально все кричит мне, чтобы я развернул пикап, но я еду дальше. Знаю, что пожалею об этом, сомнений нет.

Но иногда приходится делать что-то тяжелое, зная, что оно оставит после себя шрам.

Полученные мною инструкции приводят меня к дышащему на ладан мотелю на окраинах неприглядного района; этому мотелю остался один шаг до сдачи комнат по часам, и он выглядит, с моей точки зрения, как отличная ловушка. Это не похоже на обычный образ действий Доктора Дэйва. Прежде мы всегда встречались на публике… но, опять же, я не встречал Доктора Дэйва вот уже несколько лет, и прошлая встреча была назначена только по необходимости – в тот момент я уже решил покончить с крестовым походом против Гвен. Воспоминания о той встрече остались самые неприятные и даже отвратительные.

Я знаю, что эта встреча будет еще хуже.

Примерно минуту я сижу, размышляя, следует ли идти туда вообще, потом сообщаю адрес мотеля Гвен. Она пишет в ответ: «ЯТЛ».

В этот момент для меня много значит то, что она любит меня. И еще больше значит то, что она доверяет мне сделать то, что я делаю ради нас. Уступить кому-то ответственность, не вмешиваться… для этого Гвен приходится проявить чертову бездну отваги. И я не могу подвести ее.

Пишу на одноразовый номер, который дал мне Доктор Дэйв: «Здесь». И получаю короткий ответ: «4».

Я удостоверяюсь, что револьвер висит у меня на поясе. Я не хочу, чтобы он мне понадобился, но был бы идиотом, если б пришел сюда без оружия; кроме того, Доктор Дэйв знает, что оно у меня будет. Он кто угодно, но только не идиот.

Комната № 4 находится в дальнем конце первого этажа и изолирована от других. Готовясь постучать в дверь, я испытываю сбивающее с толку ощущение: воспоминание о другом подобном мотеле. Мы с Гвен останавливались в нескольких, пока охотились на Мэлвина Ройяла. Моргнув, я вижу, как Гвен выходит из ванной, посвежевшая после душа.

Это был первый раз, когда я понял, по-настоящему понял, что абсолютно влюблен в нее. Этот момент зафиксировался в моей памяти, неизменный и яркий. Тогда мы не были любовниками.

Но это было начало.

Я стучусь в дверь, и этот гулкий звук прогоняет воспоминание прочь. Я не слышу шагов, но дверь распахивается.

Доктор Дэвид Мерит улыбается мне. Приятного вида белый мужчина с выразительным лицом и отличными зубами. Он выглядит совершенно нормально, и это самое жуткое в Докторе Дэйве. Весьма преуспевающий местный стоматолог. Его пациенты понятия не имеют, что человек, запускающий пальцы к ним в рот, – жестокий, аморальный, чокнутый тролль. Он любит маскироваться под защитника жертв, но, как и многие из тех, кто ошивается на сайте «Погибших ангелов», просто использует его как предлог для травли. Якобы праведное преследование тех, кого этот сайт заклеймил убийцами, негодяями и насильниками, – отличное прикрытие для проявления садизма.

Полагаться на милость Доктор Дэйва – плохая идея. И я не делаю этого. Смотрю на него оценивающе, выставив свою бесстрастность как щит против его фальшивой теплоты, и поправляю куртку так, чтобы он видел мой револьвер.

– Просто для ясности, – говорю. – Мне это не нравится.

– Я тоже рад видеть тебя, Сэм. – Он отходит назад, чтобы впустить меня в номер. Мое оружие, как я и ожидал, ничуть его не обеспокоило. Я не свожу с него взгляд, настороженно ожидая, что он скажет мне, когда снимет эту свою маску дружелюбия, но Доктор Дэйв просто спокойно закрывает дверь и поворачивается, сложив руки на груди и продолжая улыбаться.

– Давно не виделись, приятель. Но я понимаю, почему. Трахать бабу, которая трахалась с убийцей твоей сестры, – это, наверное, затягивает. – Пробный выстрел, поиск уязвимости. Выстрел меткий, но я готов ко всему и просто молчу в ответ. Спустя несколько долгих секунд он закатывает глаза. – Отлично. Перейдем к делу. Что тебе нужно?

– Давай сначала обсудим условия, – говорю я. – Потому что у меня все еще есть записи трехлетней давности. Прежде, чем ты попытаешься что-то сделать, вспомни, что Теннесси – штат, где действует одностороннее согласие. Ты признался в том, что не хотел бы выносить на публику. Или чтобы это услышали копы.

– Опять… – Доктор Дэйв отмахивается от моих слов, словно от надоедливой мухи. – Многие люди говорят разное, а вот доказать, что я что-то из этого сделал, – совсем другой вопрос. И ты это знаешь.

– Я знаю, что твой бизнес зависит от твоей репутации. И я держу твою репутацию за яйца. – Терпеть не могу подобные разговоры. Но вести дела с Доктором Дэйвом – значит сохранять контроль, быть на шаг впереди, потому что он – гиена, которая будет хрустеть твоими костями и смеяться при этом.

– Хорошо, – говорит Доктор Дэйв, продолжая улыбаться. – Что привело тебя сюда в такой поздний час? Полагаю, что это имеет некое отношение к Джине Ройял… Сейчас все имеет к ней отношение.

Разговаривать с ним очень странно; по коже у меня всякий раз бегут мурашки, потому что тон у него совершенно нормальный. Пациенты любят его. У него высокие оценки на всех сайтах отзывов. Но он убьет тебя, не моргнув глазом, если дойдет до этого. Я не думаю, что Доктор Дэйв действительно убивал кого-то, хотя многим людям он принес немало вреда. Он – контролируемый социопат, который понимает, как нужно действовать в рамках правил, даже если он на самом деле не может понять и прочувствовать, зачем нужны эти правила.

Но я не хотел бы встретиться с ним в темном переулке. Даже встретиться с ним в этой изолированной комнате отеля – достаточно плохо.

– МалусНавис, – говорю я. – Он пишет на форуме «Ангелов». Ты знаешь его. Ты отвечал ему и прислал ему шаблон плаката «Разыскивается».

Улыбка Доктора Дэйва становится шире, и это заставляет его выглядеть куда менее нормальным.

– И что? Это была просто услуга. Эту сучку оставили в покое слишком надолго. Пора немного подогреть обстановку, тебе не кажется?

– Что ты знаешь о МалусНависе?

– Немного, если ты спрашиваешь о личных подробностях. Но он… скажем так, исключительный. У нас с ним было несколько интересных приватных чатов. Его идеи просто превосходны.

Я чувствую, как волосы у меня на затылке шевелятся. Я видел публичные посты Доктора Дэйва. То, о чем он говорит в приватных чатах, должно быть невообразимо хуже.

– Он дал тебе какую-нибудь контактную информацию? Какой-нибудь намек на то, откуда он? Что-нибудь вообще?

– На самом деле – нет. Если смотреть на его грамматику и синтаксис, я бы сказал, что он учился в колледже или же очень хорошо начитан. У него есть деньги, это явствует из некоторых моментов обсуждения; цена для него, похоже, не проблема. И мне кажется, он откуда-то с побережья.

– И почему тебе так кажется? – спрашиваю я.

В голосе его звучит самодовольство.

– Что ж, Сэм, я уверен, что ты вычислишь это, если как следует постараешься. И ты прав, что не закрываешь глаза на этого типа. Я готов поставить круглую сумму на то, что он очень хочет сделать что-нибудь гадкое с твоей бабой. Не посмотреть на это, а действительно сделать.

Я вздрагиваю от того, с каким удовольствием он произносит последнюю фразу.

– Ты знаешь еще что-нибудь? Не ври мне. Ты знаешь, какими будут последствия.

А они будут. Я и раньше сумел сделать ему пару гадостей. Он должен верить, что я смогу сделать это снова, иначе из хищников перейду в его глазах в разряд жертв.

Его улыбка исчезает, словно стертая мокрой тряпкой. Остается только его сущность, лишь с виду и по основным функциям напоминающая человеческую. Доктор Дэйв лишен эмпатии, а если она у него и есть, то настолько слабая и искаженная, что ее хватает лишь на то, чтобы заставить его проявлять некую осторожность.

– Он – неприятное явление, – говорит Доктор Дэйв. Веское заявление, учитывая, кто его делает. – Не следует воспринимать его легкомысленно. Он… фанатик. И она вряд ли его первый проект.

– Кто еще?

– Подумай сам. У тебя есть все детали. Я сложил эту головоломку; сложишь и ты, если твоя баба не вытрахала из тебя все мозги. – Последние слова он произносит брезгливо. Гвен для него не человек, а вещь. Предмет, который он хотел бы видеть сломанным, просто для развлечения. Я не уверен, что о детях он думает хотя бы так. Для него они почти не существуют – только как инструмент, посредством которого можно причинить боль Гвен.

У этого мерзавца есть собственные дети – трое, если верить его сайту. Жена у него красивая, лощеная, и я уверен, что она боится его до судорог. Но, вероятно, если она бросит его, ей придется еще хуже. Он не любит проигрывать, а женщин любит еще меньше.

– И все же скажи словами, зачем он искал Тэмми Магуайр.

– Потому что это – легкий выбор. А ты как считаешь?

Он произносит это так, словно оно само собой разумеется; но подобные вещи не очевидны ни для кого, кроме подлинных социопатов. Судя по тому, что рассказала мне Гвен, женщина, которая взяла себе имя Шерил Лэнсдаун, сама была хищницей.

Домашняя кошка – хищница, понимаю я. Но для питбуля она – добыча.

Доктор Дэйв, похоже, начал терять терпение.

– Уже поздно. Мы все уладили, Сэм?

– Нет, – отвечаю я. – Но я не буду пытаться повредить тебе, если ты не перейдешь границы. Не только со мной – с кем угодно. И я серьезно, Дэйв. Держись в рамках.

– Конечно, – заверяет он, и на его губах снова появляется все та же улыбка. – И тебе тоже надо постараться быть вежливее. Это даст тебе куда больше, чем все твои угрозы.

Нет, не даст. Только не тогда, когда имеешь дело с ним и такими, как он. И мы оба это знаем.

Доктор Дэйв открывает дверь и выходит за порог. Прежде чем закрыть ее, произносит:

– Кстати, я хакнул твою кредитку. Эта комната забронирована на тебя.

Не знаю, действительно ли он это сделал. Его ложь неизменно звучит как правда. Когда я буду уходить, просто спрошу администратора мотеля.

Мне нужно принять долгий горячий душ, желательно с дезинфицирующим средством. Но вместо этого я проверяю комнату на предмет гнусных сюрпризов, и Доктор Дэйв не разочаровывает меня. Под кроватью лежит толстая стопка отвратительной детской порнографии – видеозаписи, нелегально напечатанные журналы, фотографии. Невероятная гадость. Видит бог, даже в этом грязном местечке, обнаружив подобное, вызовут копов. И, конечно же, он записал номер на мое имя.

Беру из ванной пластиковый пакет для мусора и засовываю всю стопку в него, потом проверяю остальную комнату.

Насколько я могу видеть, он не озаботился оставить что-либо еще.

Направляюсь прямо к своему пикапу, забрасываю мешок в кузов и связываюсь с администрацией мотеля. По счастью, Дэйв солгал: он заплатил за номер наличными. Еще одна мелкая пакостная ложь. Куда больше меня беспокоит та порнуха, которую он мне оставил, – я не могу просто выкинуть ее в помойку. Поэтому выезжаю за пределы города на проселочную дорогу, развожу костерок и начинаю подбрасывать в него эту гадость. Перед этим разламываю DVD-диски на кусочки, рву ленту в видеокассетах, разрываю на клочки журналы. Это уничтожение заставляет меня почувствовать себя лучше.

Пока оно все горит, я провожу быстрый поиск со своего смартфона. Дэйв издевался, говоря, что эту головоломку очень легко собрать. И я начинаю это делать. Malus Navis вполне можно перевести с латыни как «маяк, сигнальный огонь». Вот почему Дэйв сказал, что наш сталкер, вероятно, живет на побережье. Но на каком побережье и в каком штате… кто знает? Однако предложение Дэйва звучит разумно: мне нужно внимательно просмотреть публичные посты МалусНависа и понять, что по ним можно определить. Может быть, они могут дать мне какие-нибудь намеки на то, в каком направлении нужно искать.

Я делаю глубокий вдох и снова ныряю в камеру эмоциональных пыток, то есть на сайт «Погибших ангелов».

Мне не требуется много времени, чтобы это увидеть. Пишет МалусНавис немногословно, взвешенно, но в некоем смысле неумолимо, как лавина. Он, похоже, никогда не проявляет особых эмоций относительно того, что делает, однако питает невероятный интерес к концепции возмездия «око за око». Я нахожу его посты на нескольких разных подфорумах – на одном он интересовался Тэмми Магуайр, но спрашивал и о других личностях; я выписываю их имена в блокнот. Не все люди, к которым он проявлял интерес, женщины; большинство имен мне незнакомы. Некоторые едва удостоились упоминания даже на форуме, где все одержимы преступлениями.

Но он пишет здесь, перетекая из одного раздела в другой. Выслеживая.

Я записываю в блокноте «ангел мщения» и несколько секунд смотрю на эту надпись. Это заставляет меня внутренне замереть, потому что если этот человек таков, то я был на его месте, я знаю, каково это. Знаю, каково чувствовать, будто ты несешь в себе некую сокрытую истину, которая ставит тебя превыше всего мира… даже если это всепоглощающее убеждение – вовсе не истина. Ты готов пойти на сделку с собственной этикой и моралью, обманывать, лгать, красть, причинять боль, убивать… и все во имя справедливости.

Мне понадобилось оказаться лицом к лицу с Гвен Проктор и ее детьми, чтобы лишиться этой непробиваемой иллюзии, чтобы увидеть: то, что я творю, приносит мне не меньше вреда, чем я пытался причинить этой женщине.

МалусНавис пишет, как человек, у которого есть некая миссия. Я не знаю, что это за миссия. Может быть, он, как и Доктор Дэйв, знает, где проходит черта, и останавливается только на преследовании. Я помню опустошающий ужас, который испытал, когда мне позвонили и спросили насчет заметки о смерти Гвен: должно быть, заявку подал тоже этот тип. Это жестоко, но не противозаконно; просто аморально. Так же, как многие вещи, которые обрушиваются посредством Интернета на Гвен и детей. Как те листовки, шаблон для которых я некогда создал.

Но это заставляет меня задуматься, поскольку даже такой социопат, как Доктор Дэйв, похоже, считает, будто МалусНавис хуже его. И сидя здесь, в темноте, и сжигая всю эту жуткую стопку улик, которые Дэйв хотел повесить на меня, я понимаю, что это действительно веское мнение.

Удостоверяюсь, что вся эта гадость сгорела, обуглилась, скорчилась, превратилась в неразличимую грязь, какой и была, и забрасываю костер мокрой землей. Закапываю угли и чувствую себя ужасно – словно я преступник, зарывающий труп.

Ожидая, пока дым рассеется, я пишу Гвен: «Все в порядке. Еду домой».

Почти сразу же после этого мне поступает звонок. Я ожидаю, что это от Гвен – но нет. Номер мне незнаком, и я едва не сбрасываю вызов, но некий инстинкт говорит мне, что лучше этого не делать. Не в такой поздний час.

– Алло? – Я произношу это слово с вызовом. Подтекст: лучше не звоните мне по мелочам.

– Сэм? Мистер Кейд? Это Тайлер. Помните, с летного поля… – Он встревожен. Я слышу, как он хрипло дышит в микрофон.

– Сейчас не время для звонков, Тайлер.

– Ладно, – отвечает он. Голос его звучит подавленно, насколько возможно при его желании проявлять эмоции. – Я просто хотел, чтобы вы знали, что это не ваша вина.

Я останавливаюсь, наполовину открыв дверцу своего пикапа.

– То есть? – Миллион вариантов прокручивается у меня в голове, и все они плохие. Большинство из них приводят меня в ярость.

– Вы единственный, кто действительно пытался, – продолжает Тайлер, – понять, что со мной происходит. И я благодарен за это. Я просто не хочу, чтобы вы думали, будто это из-за вас.

– О чем вы говорите, Тайлер?

– Я сейчас на мосту Гей-стрит, – говорит он, как будто это объясняет все. И спустя секунду до меня доходит. Во рту у меня пересыхает, пульс учащается.

– Тайлер, что вы собираетесь сделать? – Мост Гей-стрит расположен возле самого делового центра Ноксвилла, он проходит над Теннесси-ривер. Низкие стальные перила, окрашенные в зеленый цвет. Долгое падение до воды.

– Я больше не могу, – отвечает он. – Правда, не могу. Так будет лучше для всех.

Я распахиваю дверцу пикапа и запрыгиваю на сиденье. Включаю двигатель. Переключив телефон на громкую связь, кладу его рядом с собой.

– Тайлер, я еду к вам, ладно? Давайте сядем и немного поговорим. Мы можем это сделать?

Я знаю, на каком узком краю он стоит. Я стоял там много раз в недавние годы, прежде чем Гвен протянула мне руку и вытащила меня обратно в широкий мир. Много раз мне казалось, что ничто не стоит этого, ничто не реально. Это очень плохое место – обрыв, над которым ты слышишь, как мертвецы нашептывают, что тебе лучше было бы присоединиться к ним.

Падение с моста, возможно, и не убьет его, но он может утонуть. В этот поздний час машин на мосту почти нет, а для того, чтобы перешагнуть через перила во тьму, достаточно нескольких секунд.

Тайлер не отвечает. Я прибавляю скорость.

– Тайлер, ты еще здесь, приятель?

– Я здесь, – говорит он. – Я просто устал, Сэм. Я просто очень устал.

– Знаю. Я знаю, каково это. Но я уже еду, ты не будешь один. Хорошо? Обещай мне, что дождешься меня. Пожалуйста. Мы не очень-то близко знакомы, но ты знаешь, что я был на твоем месте. Я могу показать тебе путь обратно. Ладно?

Он в течение нескольких мучительных секунд молчит, размышляя над этим. Я смотрю на спидометр – скорость изрядно выше разрешенной.

Потом Тайлер говорит:

– Я подожду.

– Я приеду примерно через десять минут. Не бросай трубку. Скажи, о чем ты сейчас думаешь?

Он начинает говорить. Я слушаю, но в основном потому, что просто хочу его отвлечь. Тайлер говорит о том, как нашел в Сети фото своей семьи, о том, как это заставило его вспомнить про одно Рождество, незадолго до того, как его сестру похитили. Я понимаю его. Воспоминания – это наркотик, и иногда после них остается жуткая, болезненная пустота. Я все еще помню последний видеозвонок от сестры во время моей командировки. Мне пришлось оборвать его. Я по-прежнему проигрываю этот разговор в уме и размышляю о том, что она еще могла сказать, что еще я мог сделать, чтобы она хотя бы еще на какое-то время побыла со мной.

Тайлер делает то же самое, но ему не за что цепляться. Убийца его сестры так и не был пойман, и это бесконечное состояние неопределенности и отчаяния заставляет людей терять веру, терять любовь, терять надежду. Для меня загадка была решена практически сразу.

Для него может быть не решена никогда.

Пять минут. Я смотрю, не появится ли дорожный патруль. Если б я посмел, я позвонил бы копам и попросил их отправить кого-нибудь на мост, но доверие между мною и Тайлером все еще зыбко, точно струйка дыма. Если он решит, что я собираюсь предать его, то спрыгнет с моста прежде, чем они успеют остановить его.

А что, если тут кроется что-то еще? Тихий холодный голос, звучащий в глубине моего разума, нашептывает, внушая мне сомнения: «Ты не знаешь этого парня. Что, если он заманивает тебя?»

Если это и так, то я вооружен и легко не сдамся. Тайлер не произвел на меня впечатления человека, способного на физическую агрессию, но если он даже нападет, я готов к этому.

– Сэм? – Голос его теперь звучит слабо и устало. – Я просто хочу, чтобы меня не было. Спасибо тебе за эту попытку.

– Нет, Тайлер, не делай этого! Послушай, приятель, оставайся на месте. Я приеду через три минуты. Ты же можешь подождать три минуты, верно?

Я лечу туда, словно комета. Уже вижу огни деловой части города. До моста недалеко. Я пролетаю на красный свет пустынный перекресток и не сбавляю скорость.

– Я не хочу ждать.

– Но ты же позвонил мне не без причины, – напоминаю я. – Ты хотел, чтобы я знал. А я хочу знать. Тебе есть что еще сказать мне. Я это знаю.

Я продолжаю говорить, хотя сам почти не понимаю, что несу. Вижу впереди зеленые арки моста – они проходят под самим мостом, а не поверх него. Дорогу освещают фонари, и я не вижу ни одной машины, припаркованной на узких остановочных полосах сбоку от основной трассы. Дорога здесь идет в две полосы и сейчас совершенно пуста.

Я притормаживаю, боясь не заметить его, но все равно вижу его только в последнюю секунду. Он одет в темные штаны и темную толстовку и почти сливается с ночной темнотой.

Он стоит на бетонном козырьке, прижимаясь ногами к зеленым стальным поручням. Шагнуть за край так легко, для этого не нужно усилий…

Я нажимаю на тормоз и наваливаюсь на руль, чтобы свернуть на узкую остановочную полосу, потом выскакиваю из машины, сжимая в руке телефон. Инстинкт требует от меня кинуться к Тайлеру, но разум заставляет остановиться, замедлить шаг и подходить осторожно, без резких движений. Я иду словно целую вечность.

Тайлер смотрит вниз, на реку, а не на огни центра. И, как сказал Ницше, бездна всматривается в него. Он знает, что я здесь, но не отрывает взгляда от этой бездны.

– Тайлер? – Я вижу в его руке телефон, все еще передающий сигнал. Завершаю звонок и поднимаю обе руки. – Я собираюсь положить свой телефон в карман, хорошо?

– Хорошо. – Голос его звучит совершенно нормально. И это самое худшее. – Тебе не нужно было приезжать.

– Знаю. – Прислоняюсь к перилам. Я стою в десяти футах от него, пытаясь сообразить, как подобраться ближе, чтобы не запустить смертельную реакцию. Кладу телефон в карман своей куртки, но при этом нажимаю кнопку вызова чрезвычайных служб. Выжидаю несколько секунд, надеясь, что соединение установлено, потом спрашиваю:

– Почему ты выбрал мост Гей-стрит, чтобы спрыгнуть с него?

«Боже, пусть оператор услышит это!»

– Здесь тихо, – отвечает Тайлер. – Мне нравится этот мост. И он высокий.

Это действительно так. Дует сильный холодный ветер. Звезд не видно, луна спряталась за наползающими облаками. Это было бы прекрасно, если б я стоял здесь с Гвен. Сейчас это зловеще.

– Ты не хочешь объяснить мне, почему решил сделать это сейчас? Сегодня?

– Я тебе говорил. Фотографии.

– Но должно быть что-то еще. Ты видел эти фото и раньше.

Тайлер поворачивает голову ко мне. На нем, как и раньше, бейсболка с эмблемой «Флорида гейторс», поверх которой натянут капюшон толстовки. Он сует руки в карманы. Лицо у него такое же бесстрастное, каким было на летном поле, и это пугает меня до дрожи.

– Сегодня ее день рождения, – говорит Тайлер. – Моей сестры, я имею в виду. Сегодня ей исполнился бы двадцать один год. Я купил бы ей выпивку. Может быть, удостоверился бы, что после этого она благополучно добралась домой.

Это причиняет мне боль. Я чувствую, как осыпается край этого эмоционального обрыва.

Тайлер снова смотрит на реку.

– Расскажи мне о ней, – прошу я. – Вы с ней хорошо ладили?

– Не всегда. Она вела себя совершенно погано в тот день – в день, когда это произошло. – Я вижу, как дергается его кадык, когда он сглатывает. Потом чуть наклоняется вперед, и я напрягаюсь. Если нужно, я могу действовать быстро; может быть, смогу рвануться к нему и ухватить его за толстовку прежде, чем он свалится. Но остановить падающее тело крепкого мужчины сложно, я наверняка порву связки, а может быть, и вывихну руку.

Это не препятствие, просто один из факторов. Я осторожно и, надеюсь, незаметно смещаюсь ближе.

– Она знала, что ты любишь ее?

– Что?

– Она знала, что ты любишь ее, Тайлер?

Он снова переводит на меня взгляд.

– А зачем?

– Затем, что это имеет значение. Это имело значение для меня. Последнее, что я сказал своей сестре, – что я люблю ее, и мне от этого было немного легче. Но я надеюсь, что она знала это и без моих слов.

– Не знаю, – отзывается он. – Я не знаю, считала ли она так. Я купил ей на Рождество подарок, очень хороший. Но она так и не открыла его.

Слышу вдали сирены. «Нет-нет-нет…» Если они примчатся, завывая и мигая маячками, то могут заставить его шагнуть за край. Я смещаюсь ближе еще на несколько дюймов. Он не реагирует.

– Я очень хотел бы поговорить с тобой о своей сестре. Мне тоже пригодилась бы такая помощь – разговор с тем, кто меня понимает. Ты не хочешь слезть оттуда и пойти, например, выпить кофе? Идем, Тайлер, давай поговорим об этом где-нибудь. Ты можешь сделать это в любой момент. Но сейчас я здесь, рядом. И мне не наплевать на тебя.

Тайлер коротко выдыхает, и на один жуткий миг мне кажется, что я не справился. Но потом он говорит:

– Ладно, хорошо.

И перепрыгивает через ограждение обратно.

Я не готов к этому по-настоящему, и мой голос подрагивает от облегчения, наполняющего мою душу.

– Спасибо, Тайлер. Пойдем со мной, найдем какое-нибудь тихое местечко, ладно?

Он спрашивает:

– Ты вызвал копов?

Не моргнув глазом, я отвечаю:

– Нет. Но это мог сделать кто-то еще. Кто-то мог увидеть тебя на козырьке.

Он кивает и идет к моему пикапу. Когда поворачивается ко мне спиной, я сбрасываю звонок. И уже открываю дверцу, чтобы Тайлер мог сесть на пассажирское место, когда машина ноксвиллской полиции останавливается, преграждая нам путь. Маячки на крыше все еще мигают, но сирена молчит. Из машины выходят два офицера. Я поднимаю руки и иду к ним. Представляюсь:

– Сэм Кейд. Это я звонил. Он передумал, и я собираюсь напоить его кофе и попытаться уговорить обратиться за помощью. Пока что все в порядке. Спасибо, что приехали.

Один из офицеров отходит, чтобы поговорить с Тайлером. Второй отводит меня чуть дальше вдоль ограждения. Это не занимает много времени. Копы просто испытывают облегчение, что им не нужно отговаривать кого-то от необратимого решения.

Когда я возвращаюсь к пикапу и сажусь за руль, Тайлер выглядит совершенно нормально. Он молчит, глядя на свои руки, потом произносит:

– Спасибо, что приехал, Сэм. Ты не был обязан. Это много значит для меня.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто киваю и включаю двигатель. Неподалеку есть круглосуточное кафе, я несколько раз бывал там, и обычно это тихое местечко. По пути Тайлер молчит. Мы останавливаемся у кафе, входим внутрь и усаживаемся на желтые дерматиновые диванчики в выгородке. Берем кофе, Тайлер заказывает к нему вафли, и это немного удивляет меня.

Теперь, когда мое сердцебиение слегка унимается, я осознаю, что уже опоздал с приездом домой. Пишу Гвен: «Задержался по пути, скоро буду. Позвоню», – потом перевожу телефон в беззвучный режим, даже без вибрации. В данный момент основная моя забота – это ответственность за Тайлера. Я не хочу, чтобы он счел, будто я не уделяю разговору с ним все свое внимание.

– Я думал о том, знала она или нет, что я любил ее, – говорит Тайлер. – Это хороший вопрос. Полагаю, она этого не знала, Сэм. Я никогда не умел по-настоящему выражать такие чувства, даже до того, как… – Он указывает на свою голову. – Старший брат, младшая сестра… она меня часто раздражала. Я хотел бы, чтобы было иначе, но это так. А твоя сестра…

– Мы не росли вместе – отвечаю я ему. – Мы осиротели, когда были еще маленькими, и нас отдали в разные семьи. Я был в командировке, когда она связалась со мной. В основном мы просто разговаривали по телефону и по Скайпу. Наверное, она раздражала меня до того, как умерли наши родители, но я почти не помню тех лет.

Это привлекает его внимание. Он замирает, не донеся чашку кофе до рта.

– Твои родители умерли?

– А твои? Они еще…

– Нет. Они оба тоже умерли.

Мы сидим так – двое сирот, каждый по-своему ранен. Я не знаю, нравится ли мне зеркало, в которое я сейчас гляжусь. Но понимаю то черное, болезненное отчаяние, которое он чувствует, и этого достаточно, чтобы между нами установилась связь.

Я рассказываю ему о своей сестре. Говорю медленно, слегка запинаясь, – я опасаюсь, что этот рассказ высвободит все уродливые чувства, которые я похоронил так глубоко. Но этого не происходит, не считая пары болезненных уколов. Это удивительно. Я рассказываю о том, каково это было – вернуться из командировки, столкнуться с потерей, связаться с Мирандой Тайдуэлл, матерью еще одной жертвы Мэлвина, и падать вниз по разрушительной, почти смертельной спирали.

Я рассказываю о Гвен, о том, как она вытащила меня из этого или, по крайней мере, стала указателем на этом пути. Он слушает молча, машинально поедая свои вафли и не проявляя ни малейших признаков удовольствия от этого лакомства. Мой кофе остается нетронутым даже после того, как его чашка пустеет.

Когда я наконец умолкаю, Тайлер смотрит мне в глаза – так долго, что мне становится не по себе.

– Спасибо, – произносит он. – Мне нужно было знать это.

Я подаюсь вперед и опираюсь локтями на стол.

– Смысл в том, Тайлер, что есть выход из всего этого – надо только пройти этот путь. Я нашел свой выход, и поверь мне, до этого я был в очень, очень темных местах. Я верю, что ты тоже хочешь найти выход. Так что если хочешь, чтобы мы время от времени встречались и говорили об этом…

– Не думаю, что это необходимо, – возражает он, и это заставляет меня немного отступить. – Я имею в виду… ты прав, Сэм. Мне нужно обратиться за помощью. За настоящей помощью. Как это сделал ты.

– Я могу посодействовать тебе в этом, – предлагаю я. – Может быть, позвонишь в кризисный психологический центр и посоветуешься с ними? Они могут дать тебе лучший совет, чем есть у меня.

Тайлер качает головой.

– Я уже знаю, куда обратиться. Знаю одного врача, который может мне помочь. Я просто… не хотел идти туда, вот и все. Но, полагаю, на самом деле мне это нужно.

– Тебя отвезти к нему?

Он моргает, как будто не думал, что я это предложу.

– Это было бы неплохо.

Я оплачиваю счет, потому что у него нет с собой денег. Потом мы вместе садимся в пикап, и Тайлер тихо подсказывает мне, куда ехать. Мы останавливаемся на парковке перед маленькой клиникой; на вывеске написано: «Срочная психологическая помощь». Это именно то, что ему нужно.

– Сэм… – Он отстегивает ремень безопасности и поворачивается ко мне. – Ты был очень добр. Спасибо. Можно задать тебе вопрос?

– Конечно.

– Ты веришь Джине? Я имею в виду – Гвен?

Я не знаю, почему он спрашивает, и это снова заставляет меня насторожиться.

– Да.

– Всегда?

Я хочу солгать, но понимаю, что это некое испытание с его стороны.

– Я не всегда верил ей, но теперь – да. Я верю ей.

– Ты считаешь, что она действительно невиновна?

– Тайлер, я не хочу говорить о Гвен; мы здесь не из-за этого, а из-за тебя, меня, людей, которых мы потеряли. Договорились?

– Я знаю. Но… мне нужно понять. Почему ты поверил ей? И почему не поверили другие?

– Я решил ей поверить. Я считаю ее хорошим человеком.

Тайлер кивает, как будто этот ответ что-то ставит на место в его душе, потом открывает дверцу машины. Прежде, чем закрыть ее, произносит:

– Я тоже хотел бы в это поверить. Насчет себя, я имею в виду. Может быть, когда-нибудь и поверю.

Потом захлопывает дверцу, и я смотрю, как он входит в клинику. Жду еще немного, но Тайлер не возвращается, и я наконец включаю двигатель.

Достав из кармана свой телефон, понимаю, что, сосредоточившись на Тайлере, пропустил пару текстовых сообщений и сигнал тревоги.

Сигнал от нашей охранной системы. Сработала сигнализация у нас дома.

– Черт! – шепчу я. И, с ходу сорвав машину с места, лечу домой, точно стрела, выпущенная из лука.

13

ГВЕН

Я сижу в напряжении, глядя на телефон и ожидая, пока Сэм вернется домой. Ползут длинные минуты. Полчаса. Я говорю себе, что нужно быть терпеливой; он был достаточно далеко, когда написал мне из кафе; может быть, он попал в пробку или дорогу перекрыли, или что-то в этом роде.

Но я действительно начинаю волноваться, когда проходит час, а от него нет ни слова. Я пишу ему, но ответа не получаю.

Уже изрядно за полночь, когда срабатывает домашняя сигнализация.

Сирена звучит так громко, что звуковые волны едва не раскалывают голову, вызывая шок и тошноту. Я скатываюсь с дивана, падаю на колени и прижимаю большой палец к сенсору на сейфе. Пистолет оказывается у меня в руках менее чем за пять секунд, я вскакиваю и бегу по коридору, не думая ни о чем, кроме своих детей. Пробегая мимо панели сигнализации, бросаю на нее взгляд.

Сработал датчик в комнате Ланни. Меня бьет дрожь, но я знаю, как контролировать это чувство, как использовать его. Страх оставляет резкий металлический привкус в моем внезапно пересохшем рту.

Я открываю дверь в комнату Коннора – он здесь, собранный, с бейсбольной битой в руке. Я понимаю, что он заслоняет от опасности сестру, которую отпихнул в угол, но в этот момент она оттесняет его, держа свой ноутбук так, словно намеревается огреть им по голове первого, кого увидит. Узнав меня, оба слегка расслабляются. Я артикулирую: «Запритесь», – и Коннор кивает. Я закрываю дверь и пересекаю коридор.

Сделав вдох, поднимаю пистолет, собираюсь и распахиваю дверь Ланни.

Лунный свет играет на занавесках, развевающихся на сквозняке. Оконная рама поднята. Я вижу движущуюся тень, и мой мозг посылает краткий обжигающий импульс, почти – почти – заставляющий меня нажать на спуск. Но что-то останавливает меня достаточно надолго, чтобы незваный гость включил лампу у кровати Ланни. В ее свете я узнаю́ Веру Крокетт, которая при виде меня и пистолета в моей руке отшатывается назад и поднимает обе руки. Лицо ее делается молочно-белым, на нем резко проступают редкие веснушки. Глаза ее широко раскрыты от испуга, и я быстро опускаю пистолет. Прохожу мимо нее, со стуком опускаю раму и бросаю на Ви гневный взгляд, способный расплавить сталь; похоже, она и без этого достаточно наказана.

Потом иду к ближайшей панели управления и отключаю сирену.

Тишина окатывает меня, словно струи прохладной воды, но в ушах у меня все еще звенит, а нервы туго натянуты от стресса. И я обращаю эти эмоции на Ви, когда она выходит из комнаты Ланни.

– Ради всего святого, Ви, ты хоть иногда думаешь, что делаешь? Я едва тебя не застрелила! Я могла бы убить тебя!

Прежде, чем она успевает ответить, я слышу, как звонит домашний телефон. Это охранная компания, получившая сигнал. Я ровным тоном говорю им, что никакой чрезвычайной ситуации нет и что следует отменить вызов полиции. Скорее всего, они уже все равно на полпути сюда. Я не хочу получать штраф за ложный вызов, особенно сейчас.

Когда я вешаю трубку, Ви произносит:

– Миз Пи, прости, пожалста, я думала… я написала Ланте и просила ее отключить сигнализацию; я думала, она сделает это… – Она умолкает, потому что мое внимание вновь переключается на нее – и внимание недоброе. С трудом сглатывает.

– Попробуй только сказать, что она оставила свое окно незапертым.

– Ну-у… да, не оставила. Я типа как умею сдвигать такие защелки. – Ви выглядит пристыженной, но я испытываю легкое облегчение: по крайней мере, на сей раз это не вина моей дочери. Не целиком, по крайней мере. Хотя Ланни должна была предупредить меня о планах Ви. – Чес-слово, Ланта не виновата. Это все я.

– Совершенно верно, это все ты. Ви, почему бы тебе не войти в дом через дверь, как все нормальные люди? – Но, кажется, я знаю ответ на этот вопрос, судя по тому, как розовеют ее щеки. Она надеялась утащить мою дочь на небольшую незаконную прогулку. Не знаю, согласилась бы Ланни на это или нет, но в любом случае это лишь подливает масла в огонь. Им обеим следовало бы знать, что так поступать не следуют. – Сядь. Мне нужно сказать моим детям, что их никто не пришел убивать. Спасибо тебе большое.

– Извини, – бормочет Ви. – Но хорошо уже то, что ты никого не пристрелила.

Она уже приходит в себя – слишком быстро, на мой взгляд.

Я стучусь в дверь Коннора условным стуком, свидетельствующим, что это я и что я не нахожусь под принуждением. Он отпирает и выглядывает в коридор, все еще настороженный, пока не видит меня. Потом дверь распахивается.

– Что это было?

Я смотрю мимо него на свою дочь. Вид у нее совершенно непонимающий.

– Что? Что я такого сделала?

Я вздыхаю.

– Проверь свой телефон.

Ланни выхватывает его из кармана, и я вижу, как выражение ее лица меняется от настороженности до потрясения, а потом до полного ужаса.

– О нет…

– О да.

– Ви? Она выбила мое окно?

– Не выбила, – тихо поправляет из-за моей спины Ви. – Просто отжала. Я типа как не знала, что ты проигноришь мое сообщение.

– Дура, я его даже не видела! Ты не могла просто… – Ланни зла; я впервые вижу, чтобы она отчитывала так свою подругу – а может быть, даже предмет своей влюбленности. – Ты хоть понимаешь, что могло случиться?! Черт, тебе еще повезло, что мама тебя не застрелила!

«Твоя мама почти сделала это», – думаю я, и этот факт заставляет меня содрогнуться. Пистолет в руке кажется мне тяжелым и очень-очень смертоносным.

– Иди, запри окно, – говорю я дочери. – Ви, сядь на диван. Немедленно.

Я провожаю ее в гостиную, остановившись лишь затем, чтобы убрать пистолет на место. Когда я выпрямляюсь, Ви так старательно пытается принять оскорбленный вид, что это выглядит почти комично.

– Я просто хотела убедиться, что с ней все в порядке. Она написала мне про пацанов, которые налепили вам на дверь листовку. На столбе у моего дома болталась такая же бумажка.

– Ты ее сорвала?

– Конечно, а ты как думала? – Она, похоже, обижена на то, что я спрашиваю такие вещи, но, честно говоря, когда имеешь дело с Ви, подобный вопрос совсем не лишний. – Я думаю, ее приляпал тот же тип, который прислал мне то письмо, верно?

Инстинкты подсказывают ей правильно, но я лишь отвечаю:

– Не знаю точно. Полагаю, раз уж ты здесь, тебе имеет смысл остаться на ночь. Я не хочу, чтобы ты ходила по городу в темноте. – То, что ей хватило глупости именно это и сделать, вызывает у меня нервную чесотку, но это Ви: умная и глупая одновременно. И это издержки подросткового возраста. Ланни уже перерастает их; надеюсь, Ви перерастет тоже.

– А где Сэм? – спрашивает она. Я отмечаю, что Ви обычно обращается ко мне «миз Пи», но к Сэму она относится иначе. Не знаю, какой вывод мне сделать из этого и делать ли вообще… и тут на меня обрушивается осознание, и я делаю резкий вдох.

«Сэм!»

Хватаю свой телефон. На экране висит уведомление от охранной компании. Я пролистываю его и вижу пропущенный звонок от Сэма. Должно быть, он увидел, что сигнализация сработала.

С ним все в порядке.

На секунду я прикрываю глаза от неподдельного облегчения, потом перезваниваю ему. Он берет трубку с первого же гудка, и я сразу слышу в динамике напряженный гул мотора.

– Гвен?

– Притормози, – говорю я ему. – Мы в порядке. Все в порядке. Ви случайно включила сигнализацию. Теперь все нормально. А у тебя?

– Ох, слава богу!.. Да, у меня все хорошо. Я буду через пять минут.

– Можешь не торопиться. Кризис отменяется.

– В нашем доме он всегда только откладывается, – возражает Сэм, но голос его уже звучит лучше. Спокойнее. И я могу различить, что он сбросил скорость до более разумной. – Я люблю тебя, Гвен.

– А я – тебя. Пожалуйста, не влипни ни во что.

– А-а, – произносит Ви, когда я завершаю звонок. – Его нет дома? Ничего себе. Кажется, я и впрямь не вовремя. Вы что, поругались?

– Нет, Ви, мы не поругались. – В ее представлении, домашние свары куда более вероятны, чем счастливые семейные отношения. – Ты ведь пришла сюда не только повидаться с моей дочерью, так?

– Чего? Ерунда какая. – Теперь, успокоившись, она врет куда более убедительно. – Я хотела рассказать ей насчет листовки в нашем квартале. И узнать, все ли у нее в порядке.

– И рассказать мне о чем-то, что ты нашла, – говорит из коридора Ланни. Не знаю, долго ли она там стоит. Сейчас моя дочь смотрит на Ви очень взрослым взглядом. – Это действительно было очень глупо, Ви.

– Знаю. Прости. – Ланни садится на диван поблизости от Ви, но не рядом с ней. Я замечаю это расстояние, и Ви тоже. – Ты зла на меня.

– Разочарована. Так что ты нашла?

Я переступаю с ноги на ногу, когда до меня доходит.

– Погоди, что? Ви что-то искала?

– Ви хочет помочь, – прямо отвечает Вера. – Я же говорила, у меня есть подработка, ага? Ну так вот, я работаю на «Ваши почтовые ящики», у них конторы по всему городу, и Ланта сказала, что от них вам пришло что-то, что вы хотите проследить…

– Погоди, что? Откуда ты это знаешь, Ланни?

– Я не слепая, – отвечает она тоном холодным, как талая вода. – Я знаю, какой у тебя бывает вид, когда появляется что-то, связанное с Мэлвином. Поэтому я просмотрела записи с камер наблюдения. Ты получила пакет. Я видела картонный конверт у тебя на столе. «Ваши почтовые ящики», обратный адрес в Ноксвилле. Это не тот филиал, где работает Ви. Я просто спросила, может ли она как-то узнать, кто заплатил за пересылку. Ну, поискать чек. Ничего опасного, мам.

Она не знает этого. Я тоже не знаю. Но сейчас мы не будем говорить об этом. Я смотрю на Ви.

– И что?

Она достает листок бумаги из кармана своих плотно облегающих джинсов-скинни и протягивает его мне.

Он сложен в несколько раз и влажен от пота. Я аккуратно разворачиваю его. Это распечатка кассового чека за курьерскую доставку, выполненную в понедельник и адресованную мне. Обратный адрес – филиал «Ваших почтовых ящиков» на другом конце города. Но заказ оплачен именной кредитной карточкой.

И имя владельца карточки – Пенни Магуайр.

Мне требуется секунда, чтобы связать эту фамилию с Шерил Лэнсдаун, но когда до меня доходит, я смотрю на это имя так пристально, что в глазах у меня начинает щипать. Потом снова складываю листок и кладу его на кофейный столик.

– Спасибо, – говорю я. – Но если б я могла посадить тебя под домашний арест, Ви, ты сидела бы дома целый месяц. Однако я могу только попросить тебя не делать ничего больше. Не вынюхивать. Не задавать вопросов. Ничего. Ясно? – Я даже не жду ее ответа и поворачиваюсь к дочери. – И тебе очень повезло, что у меня нет времени засадить и тебя тоже под домашний арест, потому что то, что вы сделали, небезопасно, Ланни. Ни для Ви, ни для тебя, ни для нашей семьи. Ты меня понимаешь? Не нужно ничего предпринимать самостоятельно. Нужно советоваться друг с другом и действовать сообща.

Я вижу, как напрягаются мышцы на ее челюсти, – но она кивает и говорит:

– Извини.

Я не знаю, в достаточной ли степени раскаивается моя дочь, но ничего больше не могу сделать, чтобы она поняла, на какой риск шли они обе.

Спустя пару секунд Ланни спрашивает:

– Я была права? Это было от него?

Она знает, что раньше я получала и другие письма. Я старалась быть откровенной на этот счет – до того предела, который считала разумным.

– Это было последнее, – говорю я. И это не ложь. Я сделаю все, чтобы так и было.

– А можно мне прочитать?

– Нет, солнышко. – Я слышу, как смягчается мой тон, потому что я понимаю ее побуждение. Слишком хорошо. Мои чувства к Мэлвину Ройялу одновременно ясны и сложны; моим детям все еще тяжело примириться с тем, что отец, которого они когда-то любили, и монстр, не заслуживающий этой любви, – одно и то же лицо. Для них читать его письма – все равно, что касаться горячей плиты. Иногда им кажется, будто они должны причинить себе боль, чтобы доказать, что они могут ее выдержать. – Я сунула его в шредер. Оно предназначалось только мне. Там не было ничего ни о тебе, ни о Конноре.

– Ты уничтожила письмо? – Ланни, похоже, удивлена. – Я думала, ты… хранишь их.

– Больше нет, – говорю я и обнимаю ее одной рукой. – Они мне не нужны. И вам тоже.

Я осознаю, что Коннор уже в кухне, наливает себе стакан воды. Когда оглядываюсь на него, он лишь кивает и говорит:

– Для меня это нормально. Я уже попрощался с отцом. Я стараюсь вообще о нем не думать.

Это признание одновременно ранит и успокаивает меня. Мы молча сидим в течение нескольких секунд, и я слышу приближающийся шум двигателя пикапа. Гаражная дверь открывается. Как только Сэм входит в дом, я включаю сигнализацию, а две секунды спустя оказываюсь рядом с ним. Он крепко обнимает меня.

– Я ужасно за тебя волновалась, – шепчу я ему на ухо, так близко, что мои губы касаются его кожи.

Сэм крепче прижимает меня к себе и ничего не говорит; да мне и не нужно слов. Потом отходит, чтобы сгрести в охапку обоих детей.

– Тревога вас не напугала? – спрашивает он у них.

Ланни фыркает.

– Я – Супердевушка, и ничего не боюсь.

– Скорее, Девушка-белка, – возражает Коннор.

– А она еще круче, так что спасибо, – без раздумий парирует Ланни, и я понимаю, что с ними действительно все в порядке. Наконец-то. Сэм отпускает их и поворачивается к Ви, которая стоит, уперев руки в бока.

– Чего еще? – спрашивает она – дерзко, как обычно.

Сэм качает головой.

– Полагаю, ты останешься у нас ночевать? Ты знаешь, где что лежит. В этот раз постарайся не бросать мокрые полотенца на пол. И не крась волосы в душевой.

Она отвечает ему шутливым салютом и идет к коридорному шкафу, откуда достает подушку и одеяло, которые швыряет в сторону дивана.

Все выглядит как обычно, но по взгляду Сэма, брошенному на меня, я понимаю, что это не так. Мы с ним идем в кабинет. Он закрывает дверь и произносит:

– Мне нужно рассказать тебе об одном типе по имени Доктор Дэйв и о парне по имени Тайлер. И мой рассказ тебе совершенно не понравится.

* * *

Сэм совершенно прав. Я испытываю отвращение. Мне отвратительно то, что он знаком с таким скользким типом, как доктор Дэвид Мерит, Стоматолог-Тролль. И еще более отвратительно то, что Сэму пришлось встречаться с ним один на один, в таком ужасном месте, и едва удалось избежать куда худшего итога.

А то, что потом ему пришлось отговаривать молодого человека от самоубийства… это просто адская ночь. Я вижу, что Сэм чувствует сострадание к этому парню, некое внутреннее родство с ним, которое я не могу постичь. И хотя он этого не говорит, я вижу, что его это тоже беспокоит. Все, что затрагивает эту рану, эту потерю, причиняет ему глубокий дискомфорт.

Но с Сэмом ничего не случилось, и злобный стоматолог, по крайней мере, дал нам то, с чем можно работать. Сэм поведал мне свою теорию относительно МалусНависа – и эта теория имеет некий жуткий смысл. Даже относительно «ангела мщения»… что особенно тревожит, если этот человек ныне сосредоточил свое внимание на мне. На нас.

Почему он платит с кредитной карточки на имя, которое вполне может принадлежать Шерил Лэнсдаун/Пенни Карлсон/Тэмми Магуайр? Она его сообщница? Или его пленница? Что за чертовщина творится вокруг?

Время уже слишком позднее – или, точнее, слишком раннее, – чтобы решать эти вопросы. Они следуют за мной в постель, в тяжелый сон, который, подобно груженой сети, увлекает меня в темноту.

Я просыпаюсь позднее, чем собиралась, – почти в семь часов; сквозь щели жалюзи в комнату проникает солнечный свет. Утро среды. Я пытаюсь до секунды продумать предстоящий день. Ничего срочного на ум не приходит. Это оставляет мне достаточно времени, чтобы что-нибудь предпринять относительно письма Мэлвина.

Та половина кровати, на которой спит Сэм, пуста. Обычно я просыпаюсь, когда он встает, но не сегодня. Я касаюсь ладонью вмятины на подушке. Холодная. Он поднялся уже некоторое время назад.

В кофеварке я обнаруживаю уже готовый кофе, поэтому наливаю себе кружку и направляюсь в кабинет, все еще одетая в пижамную футболку и фланелевые штаны. Ви крепко спит на диване, свернувшись, словно опавший лист, под белоснежным одеялом. Она выглядит спокойной и очень юной, и я двигаюсь тихо, чтобы не разбудить ее.

Сэм в кабинете, полностью одетый. Войдя, я закрываю за собой дверь.

– Чувствую себя лентяйкой.

– Дети прислали тебе электронное письмо, – сообщает он. – И копию – мне. Что это за Дуглас Адам Принкер из Вэлери?

– Это для расследования Кец.

– Ты все еще уверена, что это… – Пару секунд он подыскивает подходящее слово. – Что это хорошо для них?

Правильного ответа на это нет, поэтому я просто говорю:

– Они в состоянии справиться с чуть бо́льшей ответственностью. К тому же ты видел, что бывает, когда я не даю им разрешения. Ланни ни с того ни с сего просит Ви просмотреть записи из конторы, где ее и так хорошо знают. Ви не умеет вести себя тихо и не выделяться. И это касается Мэлвина. Мне нужно полностью отстранить их от этого.

– Но мне не кажется, что эти дела никак не связаны. А тебе?

Как ни противно, я тоже считаю, что они связаны. Расследование Кец началось рано утром в понедельник. Я была у пруда до рассвета. И всего несколько часов спустя получила письмо Мэлвина, пересланное мне, словно повестка. Это не кажется случайностью. И теперь Ви выявила связь – пусть даже странную и зыбкую: кредитную карту на имя, которое Шерил Лэнсдаун могла взять в качестве нового псевдонима. Как могло письмо Мэлвина попасть в руки МалусНависа – если его переслал он? Судя по тому, что раскопал Сэм, этот человек вряд ли мог стать поклонником Мэлвина.

Помимо этого, отвратительный Доктор Дэйв утверждает, будто в понедельник МалусНавис попросил у него шаблон листовки, в понедельник была подана заявка на фальшивый некролог, в понедельник Ви пришло письмо, а вокруг тира были расклеены все те же листовки… это выглядит очень, очень плохо. Как будто меня взял на прицел кто-то очень серьезно настроенный и опасный.

Но это также выглядит как череда совпадений, которая в свете настоящего расследования может распасться на отдельные эпизоды. Поэтому я не могу определить. У меня есть только косвенные подтверждения и неясные предчувствия.

Нам нужно какое-то настоящее доказательство – например, портрет человека, который послал этот пакет. Если это Шерил Лэнсдаун, то у нас будет некая реальная точка отсчета. Если это кто-то другой – все равно некая улика, лицо, след, по которому можно идти. Но, как я хорошо знаю, от ноксвиллской полиции толку не будет. Они терпят мое присутствие, но уж точно не станут предпринимать ради меня что-то, выходящее за рамки рутины. Пересылать письма Мэлвина – не преступление. А если кредитная карточка настоящая, ее использование – тоже не преступление. На слова о связи всего этого с делом Шерил Лэнсдаун они лишь покачают головами, пока у меня не будет настоящих доказательств.

Невозможно добыть ордер и действовать официально. И я не могу ставить Кец в уязвимое положение. «Нет, тут мне никто не помощник, – думаю я. – Нужно быть изобретательной».

– Слушай, Сэм… – говорю я, и он поднимает взгляд. – Как ты насчет того, чтобы остаться здесь с детьми на некоторое время?

– Нормально. Думаю, они проспят до полудня, учитывая, во сколько легли. А дальше посмотрим; думаю, я справлюсь. А что? Ты собираешься встретиться с Кец?

– Я… не думаю, что следует тебе говорить. Тогда, если тебя спросят, ты сможешь с полным правом сказать, что понятия не имеешь. – Я отправляю на печать документ, который составила. Он выглядит официальным, но на самом деле – нет. Просто хорошая подделка. Я не собираюсь оставлять его где-либо – просто помахать им и фальшивым удостоверением, которое храню на особые случаи. Надеюсь, конторский работник не будет слишком дотошным. Я аккуратно складываю лист бумаги и смотрю на Сэма. – Черт… какой сегодня день недели?

– Среда, – отвечает он.

– Сегодня я договорилась о приеме у доктора Маркс – на вечер, – напоминаю я ему. – Для всех нас. Я могу отменить, если…

Он уже качает головой.

– Нет. Думаю, нам нужно туда сходить. Возможно, очень нужно. И еще, Гвен… Я бы действительно предпочел, чтобы никто из нас сейчас не оказался за решеткой. Понимаешь?

– Да, – отвечаю я. – Не волнуйся. Все будет в порядке.

Я говорю куда более уверенно, чем чувствую себя, но Сэм делает вид, будто верит мне – невероятная щедрость с его стороны.

Я целую его, допиваю свой кофе и направляюсь в душ.

* * *

Я надеваю черный брючный костюм из трикотажной ткани, а к нему – белую рубашку на пуговицах и свои лучшие туфли на низком каблуке. Волосы у меня отросли до плеч, и я стягиваю их на затылке в простой строгий хвост. Никакого макияжа. Под пиджаком прячу наплечную кобуру, и хотя нельзя сказать, чтобы ее не было видно, но этого и не требуется. Я выгляжу профессионально. И немного пугающе.

Я не осмеливаюсь взять какую-то из наших машин, поэтому ловлю попутку до случайно названного места; меня высаживают в шести кварталах от того места, откуда пришел пакет. В потайном внутреннем кармане моих брюк лежат необходимые мне документы. Я взяла с собой наличные деньги, а в левый карман пиджака положила подменный телефон с вбитыми на быстрый набор экстренными номерами. Я неузнаваема, насколько это возможно.

В правом кармане лежат распечатанный мною документ и фальшивый жетон. Ни то, ни другое не безупречно, но выглядят они солидно. Выйдя из машины, я надеваю солнечные очки и черную бейсболку и некоторое время иду, рассматривая витрины и стараясь вести себя совершенно небрежно.

Дохожу до нужного квартала и останавливаюсь на противоположной стороне улицы. Смотрю на дверь почтовой конторы, считая количество входящих и выходящих людей. Не похоже, чтобы это место было оживленным. За полчаса я вижу всего двух человек, и оба выходят менее чем через пять минут после того, как вошли. Десять часов утра… теоретически, час пик позади, а до обеденного перерыва еще далеко. По всем прикидкам, в конторе сейчас пусто.

Я уверенной походкой иду к двери.

Моим глазам, скрытым за темными очками, приходится некоторое время приспосабливаться к тусклому свету внутри. Здесь тепло, а запах старого картона заставляет меня сморщить нос. Вдоль боковой стены тянется длинная стойка, поодаль стоят высокие столики, на которых люди могут подготовить свою корреспонденцию к отправке.

Я была права. В отделении никого нет, кроме человека за стойкой. Ему чуть за двадцать; высокий, тощий и неуклюжий. Сейчас он занят сортировкой каких-то отправлений и, не поднимая взгляда, произносит:

– Здравствуйте, чем могу вам помочь?

Я достаю лист бумаги, разворачиваю его на стойке и кладу поверх золотистый жетон.

– Детектив Карен Филдс. Вот ордер на просмотр ваших видеозаписей.

Это привлекает его внимание. Мужчина смотрит на меня, и я улыбаюсь. Скорее всего, он не запомнит меня – лишь выдаст шаблонное описание. Черный костюм, белая рубашка, деловой вид, строгая прическа-хвост. Под пиджаком заметен пистолет. Жетон. Но главное – пистолет.

– Э-э… – Он смотрит на поддельный ордер. – Я должен позвонить управляющему.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Но он скажет вам, что у вас нет другого выбора, кроме как оказать содействие. Видите ли, я не собираюсь портить вам рабочий день. Мне просто нужен доступ к вашим видеозаписям. Если вы не позволите мне сделать этого с компьютера, я могу взять их из «облака», но тогда шумиха будет куда больше. Вероятно, нам придется конфисковать ваши компьютеры и, возможно, на некоторое время закрыть ваш филиал. Кстати, как вас зовут?

– Дейл.

– Хорошо, Дейл, звоните своему начальству. Я не хочу, чтобы у вас были неприятности.

Он понятия не имеет, что делать, однако берет телефон и набирает номер. Следует короткий разговор. Мне повезло, что управляющего нет в конторе. Повесив трубку, молодой человек говорит:

– Ладно, он говорит, чтобы я позволил вам взглянуть. Но… э-э… мне нужна будет копия этой бумаги. Ордера.

– Конечно. – Я беру абсолютно фальшивый ордер и иду к копиру. Кладу бумагу чистой стороной вниз и делаю копию. Протираю панель рукавом, прикрывая это от Дейла собственной фигурой, затем сворачиваю пустой лист, вышедший из копира, проводя пальцами так, чтобы отпечатки вышли смазанными. Если дело дойдет до анализа ДНК, я влипла, однако это сомнительно, если только не стрясется ничего ужасного.

Скалываю свернутый лист степлером и пишу на внешней стороне: «Детектив Карен Филдс» – вместе со взятым из головы телефонным номером. Ставя ручку обратно в стойку, провожу по ней ладонью, чтобы смазать только что оставленные отпечатки пальцев.

Дейл, похоже, полностью удовлетворен. Я прячу в карман оригинал поддельного ордера и жетон, который купила в магазине карнавальных костюмов.

– Показывайте.

Он проводит меня по короткому коридору в жутко тесную каморку, где помещаются только складной столик, складной стул и компьютер. Вводит логин и пароль, и я смотрю на записи единственной камеры, поле зрения которой захватывает дверь конторы и стойку.

– Вот, – говорит Дейл. – За какой день?

Я называю ему дату, и он перематывает запись назад.

– Человек, которого я ищу, приходил утром в понедельник. Вероятно, сразу после открытия вашего филиала. Он должен был заплатить за курьерскую доставку. Вы предоставляете такую услугу?

– Да, но не то чтобы часто, – отвечает Дейл. – Но мы гарантируем доставку в течение двух часов в пределах городской черты. – Это определенно сужает радиус.

Он прокручивает запись до времени открытия. Пока он охотно идет на сотрудничество, я прошу его записать данные «облачного» хранилища, чтобы я могла получить быстрый доступ. Дейл записывает.

Я проматываю запись так быстро, как только осмеливаюсь, пока он торчит у меня за спиной. Потом слышит что-то в соседнем помещении и уходит, и я понимаю, что, наверное, промотала слишком далеко к полудню. Мне нужно вернуться назад и просмотреть каждого, кто заходил в контору. Их оказывается на удивление много, но ни в ком я не узнаю Шерил Лэнсдаун. Поэтому пробую снова, сосредоточившись изо всех сил.

И все же я едва не пропускаю его, потому что он такой… безликий. Мужчина с плотным бумажным конвертом входит в контору. Я могу сказать, что он белый, среднего телосложения, без каких-либо особых примет. Одет в синие джинсы, клетчатую рубашку и бейсболку. Я могла бы пройти мимо него на улице и даже не заметить.

«В этом он похож на Мэлвина», – думаю я и содрогаюсь.

Мужчина обращается к человеку за стойкой, получает курьерский конверт и открывает его. Я останавливаю кадр и – хотя изображение не особо четкое – вижу белое пятно. Он кладет в картонный конверт письмо.

Письмо Мэлвина.

Я достаю из кармана флешку и копирую на нее запись с того момента, когда он входит в контору, и до того, как уходит. Он протягивает кредитку, и дежурный сотрудник, не глядя на имя и ни в чем не сомневаясь, проводит ею по считывателю кассового аппарата.

«Зачем этот человек так поступил? Почему не заплатил наличными? Он подставился… но он не настолько глуп. Если только он не хотел, чтобы я нашла эти данные. Если только не хотел, чтобы я пришла сюда».

До этого момента я чувствовала себя хитроумной. Неожиданно мне кажется, что я поддалась манипуляциям, выставила себя напоказ – и это очень тревожит меня.

Пока мой невольный сообщник отсутствует, я перематываю запись на сегодняшний день и старательно вычищаю кадры своего присутствия в конторе. Теперь, зная, где расположена камера, я буду стараться поворачиваться так, чтобы мое лицо не попало в объектив. Протираю клавиатуру и мышь от отпечатков пальцев.

Едва я успеваю закончить, как Дейл возвращается.

– Дело сделано, – объявляю я ему. – Спасибо вам большое за помощь. – Я чувствую себя немного виноватой перед ним, но его начальство вряд ли возложит на него ответственность, учитывая, что Дейл сделал все правильно и позвонил управляющему. Не его вина, что я оставила ему чистый листок бумаги и фальшивый телефонный номер.

– Он что, убил кого-нибудь или как? – спрашивает Дейл. – Если вы, конечно, можете мне рассказать.

– Извините, не могу, – отвечаю я.

Мы уже выходим из коридора, и тут удача изменяет мне. Звякает колокольчик, кто-то открывает дверь и входит в контору.

Я едва успеваю взглянуть на него, как мое чутье срабатывает, и я понимаю: это он. Это он.

Я только что посмотрела в глаза человеку, отправившему письмо Мэлвина.

– Эй! – кричу я. Он оборачивается, как будто не уверенный, что я обращаюсь к нему. Я бросаюсь на него, и он отступает в шоке, а потом быстро поворачивается и бежит.

Я с силой ударяю в дверь плечом и вываливаюсь наружу, едва не теряя равновесие. Он свернул налево; я вижу его уже шагах в двадцати впереди меня, но начинаю быстро сокращать дистанцию. Мое поле зрения сужается до тоннеля с красными краями. Оглянувшись, мужчина ускоряет бег, но я все равно настигаю его.

Протягиваю руку, чтобы схватить его за рубашку. Я достаточно близко, чтобы мои пальцы схватили ткань, но он изворачивается и вырывается, и инерция заставляет меня потерять равновесие и отчаянно взмахнуть руками. К тому моменту, как я выпрямляюсь, он уже сворачивает за угол. Но я не собираюсь сдаваться – ни за что на свете. Вкладываю все свои силы в бег, подключаю все резервы своего тела – и снова догоняю его. Быстро.

Я ловлю его в боковой улице, когда он успевает пробежать половину ее длины. Здесь немноголюдно, и я не колеблюсь. Хватаю его и тащу в ближайший темный переулок, подальше от глаз тех, кто может наблюдать за нами.

Там я впечатываю его в землю с такой силой, что бейсболка слетает у него с головы и валко откатывается в сторону. Он слабо, протестующе вскрикивает: «Эй!» – но замолкает, когда я заламываю руку ему за спину, упираясь коленом в его бок. Ему уже никуда не деться.

– Ой!

– Ты отправил мне письмо в понедельник, – говорю я. – Помнишь?

– Я – что? – Он поворачивает голову, и я понимаю, что с ней что-то не так. С секунду думаю: «О боже, я проломила ему череп!» – потому что под коротко стрижеными темными волосами эта голова выглядит странно плоской. Но шрам, пересекающий кожу, старый – рана затянулась, вероятно, несколько лет назад. – Пожалуйста, леди! Пожалуйста, не надо! Прошу, не бейте меня!

В голосе его звучит паника. И еще что-то странное, неправильное, некое отсутствие интонаций. Я начинаю сомневаться в том, что делаю. «Господи, что, если я ужасно ошиблась?» Слегка ослабляю хватку, но продолжаю крепко прижимать его к земле.

– Меня зовут Джина Ройял, – говорю я. – Ты отправлял мне пакет в понедельник? Да или нет?

– Э-э… да.

– Ты уверен?

– Мне так кажется.

– Зачем?

– Потому что… потому что этот человек заплатил мне, – говорит он. – Наличными, двести баксов, только за то, чтобы забрать конверт, отнести его и отправить. Он даже дал мне кредитку, чтобы оплатить пересылку. Она вам нужна? Заберите ее! Заберите весь мой бумажник! – Голос его звучит испуганно. – Я не… Я ведь не сделал ничего плохого, правда? Я не хотел! Я только сделал то, что он сказал! Просто срубить деньжат по-легкому! У меня нет постоянной работы!

«О боже, что я наделала?» Но я все еще достаточно цинична, чтобы извлечь из его заднего кармана бумажник и открыть его. Водительское удостоверение гласит, что этого парня зовут Леонард Бэй, и он живет здесь, в Ноксвилле, на Бикон-стрит, 250. Я фотографирую удостоверение на свой телефон, потом проверяю кредитные карточки. Их всего две: одна – анонимная пополняемая дебетовка, вторая – кредитка на имя Пенни Магуайр. Я достаю ее, аккуратно держа за края, и сую в свой карман.

– Ладно, – говорю парню. – Спокойно. Расслабься. Я прошу прощения. Тебе больно? Нужно вызвать «Скорую помощь»? – Я вздрагиваю при этой мысли, поскольку то, что я сделала, определенно расценивается как нападение, и даже если я избавлюсь от фальшивого ордера и жетона, все плохое уже совершилось, потому что почтовый служащий сможет опознать меня и подтвердит, что видел, как я преследовала этого несчастного, удирающего из конторы.

– Кажется, я в порядке, – отвечает Леонард все еще дрожащим голосом. Он даже не сопротивляется мне. – Вы хотите забрать мои деньги?

– Нет, – говорю я и сую бумажник обратно в его карман. – Я не забрала ничего, кроме этой кредитки, и то только потому, что она не твоя. Хорошо?

– Хорошо.

– Что ты можешь рассказать мне о человеке, который тебе заплатил?

– Я встретил его на улице, – говорит он. – Я… честно скажу вам, мэм, я попрошайничал. Мне нечем было платить за жилье. Он сказал, что заплатит мне, и заплатил. Я беспокоился насчет этой кредитной карты. Я не собирался использовать ее, если меня не прижмет.

Не думаю, что последняя фраза была правдивой, однако предпочитаю оставить ее без комментариев. Больше не колеблясь, выпускаю его – разжимаю руку и убираю колено, которым прижимала его к земле. Пару секунд он лежит неподвижно, как будто боится, что будет хуже, потом поворачивается на бок и смотрит на меня. На щеке у него свежая ссадина, но, не считая этого, он выглядит невредимым. На лице его нет почти никаких эмоций. Может быть, из-за этой жуткой травмы головы он потерял способность выражать что-либо мимикой – даже страх. Я пытаюсь вспомнить, выглядел ли он испуганным до того, как бросился бежать, и не могу.

– Хорошо, Леонард…

– Лен, – перебивает он. – Мне больше нравится, когда меня называют Лен.

– Лен, – соглашаюсь я, – ты что-нибудь помнишь об этом человеке? Например, какого он был роста? Если хочешь, можешь сесть. Тебе помочь?

Я протягиваю ему руку, и после момента настороженной нерешительности он принимает ее. Сев прямо, отползает назад и прислоняется спиной к кирпичной стене. Переулок прохладный и затененный, но я отчетливо вижу его. Теперь нас загораживает от улицы мусорный бак, и это немного успокаивает мои нервы. Я приседаю на корточки, чтобы быть на одном уровне с Леном.

– Как тебе кажется, он был высокий или низкий? – спрашиваю я.

– Скорее высокий, по-моему.

– А какой у него цвет кожи?

– Белый, – без промедлений отвечает он. – Но довольно загорелый.

Я продолжаю задавать ему вопросы, и к концу этого импровизированного допроса Лен, похоже, совершенно успокаивается. Иногда отвечает медленно, но у меня не возникает ощущения, что он лжет. Меня прошибает пот, когда я соображаю, что кто-то из прохожих мог сообщить в полицию об учиненной мною погоне, и я прислушиваюсь, не раздастся ли вой сирен. Пока что не слышно ничего. Но я остро ощущаю, как давит на меня каждая проходящая минута.

К несчастью, несмотря на все свои старания, я получаю лишь совершенно непримечательное описание незнакомца. От Лена я так ничего и не добилась, не считая конфискованной мною кредитной карточки. И отнюдь не уверена, что риск, на который мне пришлось пойти, стоил этого.

Поднимаю Лена на ноги, отряхиваю его и, повинуясь мгновенному порыву, достаю из своего кармана несколько купюр.

– Вот, держи, – говорю ему и протягиваю две двадцатки. – Если я сделала тебе больно, прошу прощения – я совершенно этого не хотела. И ты уверен, что тебе не нужен врач? Я могу отвести тебя в травмпункт или в больницу и заплатить…

– Нет, мэм, со мной все в порядке. Меня часто сбивали с ног, – отвечает он.

Этот небрежный тон заставляет меня еще сильнее пожалеть его. Я поднимаю его бейсболку, и он надевает ее; жесткая кепка маскирует странную форму его черепа – последствие ужасной травмы. Я думаю о мужчине в бейсболке, сидевшем во взятой напрокат машине и наблюдавшем за нами… но кепка Лена была потрепанной и старой еще до нашей схватки. Грязной и потертой. Бейсболка того наблюдателя оставила у меня совсем другое впечатление.

Меня осеняет, что мужчина в машине мог быть МалусНависом, а Лен… Лен был его приманкой. Выбранной за сходство, особенно за бейсболку, которую, как я уверена, он носит постоянно.

Лен протягивает руку.

– Спасибо, что помогли мне. Это было очень мило с вашей стороны.

Я не помогала ему. Я гналась за ним и сбила его с ног, а он благодарит меня за то, что я заплатила ему деньги в возмещение своей вины. Я искренне застигнута врасплох и обеспокоена. Способен ли он выжить в этом мире, особенно учитывая такие вот особенности восприятия – вероятно, некоторое снижение умственных способностей в результате травмы?

– Лен, у тебя действительно есть жилье? Дом?

– Есть, – уверяет он. – Когда хочу, я туда прихожу. Но мне нравится быть снаружи. Тут лучше. Чаще всего тут хорошо. – В его словах звучит некоторая безэмоциональность и одновременно – странная невинность. Мне кажется, он искренен. И это тревожит меня еще больше.

– Пожалуйста, побереги себя, Лен. Если снова увидишь этого человека, ты можешь позвонить мне? – Я протягиваю ему визитку. На ней напечатан только номер офиса Джи Би Холл, с которого звонок переводится на мой мобильник.

– Позвоню, – обещает он и кладет карточку к себе в карман. – И вы берегите себя, мэм.

Поверить не могу, что человек, за которым я гналась, желает мне благополучия. И что он уходит прочь с моими деньгами в кармане. Все это приняло какой-то очень странный оборот…

– Эй, – окликаю я Лена. Он останавливается у выхода из переулка и оборачивается ко мне. – Зачем ты сегодня вернулся в почтовую контору?

– Я должен был отправить еще одно письмо для этого человека, – отвечает он. – Оно вам нужно? Наверное, надо было вам сказать…

Я подхожу ближе, и он протягивает мне тонкий белый конверт, на котором написано мое прежнее имя и мой нынешний адрес.

Но на этот раз – не почерком Мэлвина. Этот почерк мне вообще незнаком.

– Когда он дал его тебе? – Мой тон становится резким. Лен отступает на шаг, чувствуя неприятности. Я стараюсь сдержать эмоции. – Мне нужно знать это, Лен. Пожалуйста.

– Я видел его сегодня утром, – говорит он. – Очень рано, даже до того, как рассвело. Я остался на ночь вон там, в приюте. Слишком устал, чтобы идти домой. – Он неопределенно указывает куда-то вправо, но та часть города мне незнакома. – Я увидел его снаружи, будто он ждал меня. Он дал мне еще денег за это. Вам они нужны?

Он начинает рыться в своем кармане, и я поднимаю руку, останавливая его.

– Оставь себе, – говорю. – Спасибо за рассказ.

Лен кивает и идет прочь – сначала подволакивая ноги, потом приободряется, и походка его становится более ровной. Сломанная машина вспоминает, как нужно ходить.

«МалусНавис выбрал его из-за общего сходства. Потому что это в конечном итоге привело бы меня сюда. Он хотел знать, достаточно ли я умна, чтобы найти эту карточку. И его ни в чем не повинную, сломанную приманку».

Открываю конверт и достаю письмо. В глаза мне сразу бросаются отпечатанные на компьютере строки.

Я знаю, что ты охотишься за мной. Хорошо. Нам с тобой всегда была суждена встреча.

Все, что последует потом, случится из-за тебя. У тебя есть шанс спасти жизни тех, кого ты любишь, но это будет твой выбор, не мой.

Я – твой рок, Джина Ройял. Я – то, что ты заслужила.

С трудом сглатываю. Это ощущается… иначе. Холодное, методичное, мотивированное письмо. То, которое он посылал по электронной почте, отличалось скорее небрежной жестокостью, но это – иное. Прямой вызов. Я чувствую его кожей, словно частицы тумана в воздухе.

Смотрю в ту сторону, куда ушел Лен, но он уже скрылся из поля зрения. Не думаю, что смогу добиться от него чего-то еще, но надеюсь, что он позвонит мне, если тот человек снова появится. Надеюсь, с Леном все будет хорошо; у меня есть зловещее ощущение того, что МалусНавис отлично умеет заметать свои следы.

Я направляюсь туда, куда указал Лен, высматривая приют, в котором он ночевал вчера. Приют расположен в четырех кварталах отсюда, в одном из худших районов Ноксвилла, и я в своем маскарадном костюме детектива выделяюсь здесь, словно неоновая вывеска. Район полон бездомных, под мостами и в переулках тесными кучками стоят самодельные палатки. Люди стараются держаться от меня подальше и не смотреть на меня вовсе. Я выгляжу для них как коп. Это защищает меня лучше, чем если б я пришла сюда в своем обычном виде – в джинсах и футболке, – но это не гарантирует, что кто-либо не проявит агрессию. Многие здешние обитатели находятся под воздействием алкоголя или наркотиков либо ищут возможность получить дозу, отчаянно жаждут получить дозу… или же психически больны. И могут счесть, что женщина в одежде копа под прикрытием живет явно лучше, чем они, – а это повод напасть.

Я рада, что сейчас светло. Но также вижу, что большинство магазинов в этом районе пустует, если не считать универсама на углу. И мимолетный взгляд на его допотопную систему видеонаблюдения говорит мне, что и пытаться нет смысла. Я сомневаюсь, что камера вообще работает.

Дохожу до приюта и спрашиваю про Леонарда Бэя. Усталая молодая женщина за стойкой дежурного проверяет журнал регистрации и качает головой:

– Здесь не числится. Но они обычно не пишут свои настоящие имена, а мы не спрашиваем документы. У большинства их нет, а если и есть, то чьи-нибудь чужие. Вы можете описать его?

Я описываю, включая травмированную голову. Это запоминающаяся деталь.

Она моргает и произносит:

– А, этот… Он приходил сюда вчера вечером и остался на ночь. Ушел рано утром.

– Каким именем он назвался?

Женщина снова просматривает журнал, потом поворачивает ко мне и показывает на одну строку.

– Вот, он записывался здесь.

Это нечитаемая мешанина из букв. Я ничего не могу разобрать. У многих из тех, кто записался на этой странице, почерк неряшливый, но эта запись выглядит хуже обычного, более… хаотично.

– У него была какая-то черепно-мозговая травма, он снял свою кепку и показал мне голову, – говорит женщина. – Очень печально. Но мне не кажется, что он постоянно бродяжничает. Одет слишком аккуратно, и сам слишком чистый.

Я спрашиваю о записях с камер наблюдения, но она явно родилась не вчера и спрашивает про ордер. Фальшивая бумажка лежит у меня в кармане, но я понимаю, что не следует показывать ей ни этот «ордер», ни мой фальшивый жетон. Она слишком многое видела в своей жизни.

– Спасибо, – говорю я ей. На самом деле, мне больше ничего не нужно. У меня есть домашний адрес Лена.

Мне нужно вернуться к Сэму и детям, потому что я чувствую: грядет что-то плохое.

14

КЕЦИЯ

Среда начинается с проблем. Проблем с машиной, и это вам не шуточки здесь, в окрестностях Нортона; наша хижина расположена далеко от города, и эвакуатор доберется сюда только через несколько часов. Такси тоже здесь не ездит.

По счастью, я выросла в бедной семье, и мой отец знал, как чинить все на свете. Я нахожу перебитый провод и соединяю его при помощи изоленты и молитвы. Кажется, работает.

Опоздав в участок на полчаса, обнаруживаю там Престера, который выглядит уже значительно лучше. Мы киваем друг другу, я ухожу за кофе, а когда возвращаюсь, Престер говорит:

– Наверное, тебе нужно проверить твои сообщения. Пока тебя не было, звонил телефон.

Я на секунду встречаюсь с ним взглядом, потом киваю. Мне почему-то вдруг хочется рассказать ему про ребенка, но я быстро справляюсь с этим желанием. В глубине моего разума прячется странное опасение: мне кажется, что пока Хавьер не со мной, моя беременность нереальна. Пока он не вернется, пусть это будет моим секретом. Ну ладно, моим и Гвен. Это ощущается… правильно.

Включаю автоответчик на офисном телефоне. У меня шесть сообщений. Одно – от детектива ТБР, который жалуется мне, что кто-то из моих друзей (скорее всего, Гвен) вмешивается в расследование в Вэлери. Я игнорирую эти жалобы. Следующее – от его командира. Этому сообщению я уделяю чуть больше внимания и мысленно делаю себе пометку перезвонить ему и уладить дело. Мне совершенно не нужно, чтобы командование ТБР влезало в это дело. Я делаю свою работу хорошо, но успех – штука непрочная.

Остальные четыре – из разных городов, куда я звонила вчера в поисках потенциальных фальшивых личностей Шерил Лэнсдаун. Тот факт, что из всех четырех мне перезвонили, поражает, но еще сильнее беспокоит меня то, что все они сообщили мне свои имена и номера телефонов со словами «нам нужно с вами поговорить». Не просто «обменяться информацией», а «поговорить». Три из этих контактов находятся в маленьких городках, и это кое-что объясняет, но все равно – это чертовски пристальный интерес к делам, которые давным-давно должны были покрыться пылью.

Я начинаю с детектива из Уичито, самого крупного из этих городов. Она говорит мне, что разыскиваемая ими личность подходит под описание Шерил, и когда мне присылают отпечатки пальцев, я подтверждаю это. Потом детектив начинает рассказывать мне о том, чего нет в описании разыскиваемой.

– Нам понадобилось около двух недель на поиски родственника умершей старушки, – говорит она. – Он приехал в город примерно неделю спустя после этого, чтобы уладить дела покойной, и обнаружил, что она выписала кучу чеков со своего накопительного счета – в целом примерно на десять тысяч долларов – на имя той самой девицы Мэри Хог, которую мы ищем. К тому времени подруга, живущая в соседнем квартале, заявила о том, что Мэри исчезла. Дома у старой леди хранилось немало наличных денег, и все они пропали, так же как и кое-какие недешевые украшения.

– А Мэри?

– Улетела, словно летний ветерок. Все свои вещи она бросила, но там почти ничего не было: банковский счет, на котором денег было лишь на то, чтобы прожить месяц, мебель, сдававшаяся в аренду вместе с жильем, и старая машина, которая, как оказалось, не стоила даже того, чтобы ее куда-то отгонять. С первого взгляда Мэри выглядела совершенно нормальной. Но когда мы начали копать, то обнаружили полное отсутствие у нее прошлого.

– Ей просто нужно было выглядеть достаточно презентабельно, чтобы найти кого-то, кого можно ограбить, – подытоживаю я. – Боже, а та старая дама…

– Да, я как раз подошла к этому. Ее сын потребовал провести вскрытие и добился этого. Старушка была отравлена. Антифризом. Очень плохая смерть.

Я никогда не работала с подобными делами, но слышала о том, как это болезненно и смертоносно. Это может растянуться на дни, недели, месяцы. Отравители – одни из самых хладнокровных убийц.

– Есть какие-нибудь идеи о том, как она была отравлена?

– Напитки – самый простой метод. Чай со льдом, газировка, все в таком духе. Антифриз на вкус сладкий.

– Дайте я угадаю. Мэри была очень милой соседкой, которая постоянно приглашала добрую старушку на чашку чая со льдом, пока та не заболела?

– Мы так считаем.

– Но вы не обвинили ее в убийстве?

– Мы не можем, – резко отвечает детектив. – Мы так и не нашли твердых улик того, что Мэри Хог отравила старую леди – только то, что старая леди была отравлена. Черт побери, коронер даже не смог определить, была ли это случайность или самоубийство. Если б мы смогли добраться до Мэри и как следует прижать ее, возможно, нам и удалось бы выстроить дело. Но у нас нет ничего – никаких улик, никаких свидетельств того, куда она отправилась. Полный висяк. Но, поверьте, мы не забыли.

Все остальные разговоры, как под копирку, повторяют разговор с детективом из Уичито. Имена Шерил меняются, но обстоятельства всегда похожи. Она приезжает в город, создает себе хорошую репутацию, ведет нормальную, пусть и бедную жизнь… и находит какую-нибудь добрую душу, желающую спасти ее из тяжелых обстоятельств. А потом этот добрый человек остается без единого цента или умирает якобы от естественных причин либо в результате несчастного случая, или просто исчезает бесследно. Но улик никогда не достаточно, чтобы выдвинуть против этой женщины обвинение в убийстве. Никогда.

Во всех случаях отпечатки пальцев совпадают с отпечатками Пенни Карлсон/Шерил Лэнсдаун.

Наконец я кладу трубку и поворачиваюсь к Престеру. Он терпеливо ждет, положив пальцы на край своей клавиатуры.

– Шерил Лэнсдаун может быть одной из самых хладнокровных серийных убийц, о каких кто-либо когда-либо слышал, – сообщаю я. – Полагаю, в прошлом с ней можно связать минимум шесть жертв, и, скорее всего, есть и другие. Это не считая того, скольких людей она обманула и ограбила, но не убила. Похоже, она всегда использует, так сказать, опосредованные методы: яд, падение с лестницы, утопление…

Мы оба некоторое время размышляем над этим. Над тем, каким человеком нужно быть, чтобы делать карьеру хладнокровной преступницы и всякий раз бесследно ускользать. Она никогда не была арестована за что-либо достаточно серьезное, чтобы попасть в общегосударственную базу данных, и, переезжая из штата в штат, ухитрялась не попадать в поле зрения полиции.

Мы можем так никогда и не узнать, сколько именно людей она убила. Только то, что их, вероятно, было больше, чем мы уже обнаружили.

– Лучше всего записать все это и отправить в ТБР, – говорит Престер. – Они, скорее всего, решат вывести это на федеральный уровень, поскольку теперь речь идет о расследовании в нескольких штатах. Это выходит далеко за пределы нашего городка, Кец. Передай это дело наверх. Если она отправилась еще куда-то, ее найдут.

Когда я заканчиваю составлять суммарный отчет, приходит электронное письмо из ТБР. Кости, которые мы нашли на холме, принадлежат Томми Джарретту. Он лежал в том лесу с того дня, как пропал. Он не бросал Шерил и своих еще не родившихся детей. И я искренне сомневаюсь, что это был просто несчастный случай.

Шерил. Все опять сводится к Шерил.

Я не хочу передоверять кому-то еще возможность свершить правосудие за смерть этих девочек, но Престер прав: у меня действительно нет выбора.

Для меня это расследование окончено.

Но у меня нет ощущения, что это так.

* * *

Гвен звонит ближе к полудню, и у нее есть что сказать мне, потому что она нашла информацию на Дугласа Адама Принкера. Честно признаться, я почти забыла о нем в потоке открытий относительно Шерил, хотя его имя упоминалось в связи с ней, и я намеревалась взглянуть в эту сторону. Но Гвен сделала это за меня.

Оказывается, за мистером Принкером – который, по словам соседки, беседовавшей с Гвен, нередко сбрасывал скорость, проезжая мимо дома Шерил – тянется хвост не самой чистой репутации, в том числе на него неоднократно жаловались в полицию за домашнее насилие. Недавно он женился на женщине с ребенком, и мне жалко его жену: вряд ли Дуглас изменит своим привычкам.

На его имя действительно зарегистрирован белый фургон, но такой старый, что наверняка доезжает свои последние сотни миль. Кредитная история мистера Принкера пестрит неоплаченными счетами, а его трейлер находится под угрозой конфискации из-за долгов. Если на его счету когда-либо оказывалось четыре сотни долларов, для него это была большая удача. Ему должно было казаться, будто у Шерил есть все блага мира.

Все могло быть очень просто. Может быть, Принкер увидел возможность заполучить женщину с деньгами, планировал ограбление, однако что-то пошло не так. Учитывая историю Шерил, это было бы иронично. Но если так, то зачем похищать ее? На ее банковском счету не наблюдается никакого движения, так же как и на счетах двух кредитных карт, открытых на имя Шерил.

Гвен приложила трудовое резюме Принкера. В настоящее время он работает неполный день на нортонской свалке, и когда я звоню ему, выясняется, что он на работе.

– Свалка? – Престер откидывается на спинку кресла. – Полагаю, ты все поняла.

Я надеваю куртку и жалею, что не оделась сегодня во что-нибудь старое.

– Да, поняла, – отвечаю. – Если только вы не соскучились по работе и не желаете вдохнуть запах этого чудного места.

– Кеция Клермонт, за свою карьеру я дважды обшаривал эту свалку в поисках двух разных орудий убийств и нанюхался отбросов на всю оставшуюся жизнь. Так что наслаждайся ими сама. – Он снова принимается печатать, но, когда я прохожу мимо, поднимает на меня взгляд. – И будь осторожна.

Это наша версия дружеских объятий.

Я резко оборачиваюсь, когда слышу из его уст странный звук, похожий на сдавленный стон; вернувшись к его столу, вижу, как Престер сидит, болезненно сгорбившись. Лицо у него пепельно-серое, он прижимает ладонь к солнечному сплетению. Увидев, что я вернулась, морщится и говорит:

– Все в порядке. Язва обострилась, вот и все. Я записался к чертову врачу на следующий понедельник. Прекрати хлопотать надо мной.

Он говорит искренне. Мне все это не нравится, но он, по крайней мере, достаточно разумен, чтобы обратиться за медицинской помощью, – и слава богу.

Я оборачиваюсь и вижу, как сержант Портер смотрит на нас обоих. Указываю на Престера, потом на свои глаза, и Портер кивает.

Он присмотрит за Престером в мое отсутствие.

* * *

Я направляюсь к свалке, которая расположена достаточно далеко от города, чтобы запах практически не долетал до его центра. Однако понять, что приближаешься к ней, достаточно легко. Учитывая, что неподалеку от свалки расположены канализационные отстойники, это сочетание – нерядовое испытание для обоняния.

Чайки кружат над горами мусора, словно стервятники; загнутые назад крылья ловят воздушные потоки. Я не люблю этих тварей и точно знаю, что какая-нибудь из них на меня обязательно нагадит. Но, как и сказал Престер, иногда приходится понюхать отбросы – и сейчас мне предстоит именно это.

Вонь едва не сбивает меня с ног, когда я вылезаю из машины, но я пробиваюсь через этот невидимый туман к маленькому, выкрашенному желтой краской зданию конторы. Невероятно, но окна домика открыты. Может быть, те, кто там работает, просто притерпелись.

Я заглядываю в окно и показываю массивному мужчине, сидящему за столом, свой жетон.

– Добрый день, – говорю. – Кеция Клермонт из Нортонского полицейского управления. Мне нужно поговорить с Дугласом Принкером.

– Вы имеете в виду – с Младшим? Он вон там, на гребне, работает на мусородавилке. Большая такая машина с катком впереди. Вы ее точно не проглядите. Он только что закончил обедать, так что уже должен снова быть там.

– Я могу туда доехать?

– Только если у вас есть трактор. Машинам въезд воспрещен.

Он показывает мне на карте, где искать Младшего, и я огибаю здание конторы. Широкая дорожка вьется вверх по холму, светлая почва утрамбована в камень тракторами, которые проезжают здесь каждый день. Подниматься наверх было бы нетрудно, если б не вонь. Чайки кричат и ныряют в мешанину белых, синих, зеленых и красных пакетов, усеивающих склон – скоро эти пакеты будут утрамбованы какой-нибудь мусородавилкой. Что для человека мусор, для летающей крысы – сокровище.

Дуглас Принкер почти теряется на фоне гигантской машины, которой управляет. Я с минуту наблюдаю за ним, потом подхожу достаточно близко, чтобы он услышал мои крики. Ревущий двигатель останавливается, лязгнув несколько раз, и в тишине еще пронзительнее становятся слышны птичьи крики. Принкер спускается по лесенке из кабины трамбовщика – но не до конца. Я показываю свой жетон и указываю на землю. Принкер спрыгивает и приземляется в паре футов от меня.

Он крупнее, чем казался, пока сидел в кабине машины. Широкоплечий, жилистый, явно сильный. Ему жарко, и он снимает свою поцарапанную грязную каску и сует под мышку. Светлые волосы под каской потемнели и склеились от пота.

– Что вам нужно? – спрашивает он. – Мэм.

– Я детектив Клермонт, – отвечаю я. – Вы знаете меня, Дуглас. Правильно? – Большинство людей, живущих и работающих в окрестностях Нортона, знают меня. И Принкер кивает. Судя по его настороженному взгляду, он полагает, что его вот-вот арестуют за что-нибудь. – Мне нужно задать вам несколько вопросов. Будем говорить здесь, или вы проедете со мной в участок? Мне все равно.

Никто не выбирает участок.

Он говорит:

– Задавайте поскорее. У меня почасовая оплата, и мне надо отработать свои часы.

Я думаю зайти издалека, но, похоже, оно того не стоит.

– Вы были знакомы с Шерил Лэнсдаун?

– С какой еще Шерил? – Я вижу, как на виске у него начинает пульсировать вена. Мне хотелось бы, чтобы расстояние между нами было побольше, но отступать не собираюсь.

– Лэнсдаун. Она некоторое время была замужем за Томми Джарреттом.

– Я ее не знаю.

– Тогда откуда у нас видеозапись того, как ваш фургон по вечерам регулярно проезжает мимо ее дома, Дуглас? – Конечно, у нас нет такой записи, но он этого не знает. Я вижу, как он начинает нервно топтаться на месте. – Может быть, вы за ней ухаживали?

– Она была красивая, только и всего, – отвечает он. – Я ничего ей не сделал. Можете сами посмотреть на своем видео. Я даже никогда не останавливался у ее дома надолго. И уж точно никогда не заходил туда.

Просто сидел в фургоне, стоящем перед домом, достаточно долго, чтобы подсмотреть что-нибудь пикантное, как я подозреваю. Ничего удивительного, просто немного противно – с учетом того, что этот человек женат.

– Вы, случайно, не были там в ночь с воскресенья на понедельник, вскоре после полуночи?

Он некоторое время обдумывает это, потом качает головой.

– Я сидел в «Подлом псе» почти до самого закрытия. Потом по пути домой меня остановил патруль и запер в кутузку в Вэлери до самого утра. Можете проверить.

– Проверю, – говорю я. Это звучит угнетающе правдоподобно. И он не стал бы называть свой арест в качестве алиби, если б не был уверен в его надежности.

– Я слышал, что случилось с ее девочками… – произносит Принкер, и я поднимаю глаза. – У меня самого есть дочка. Это просто чистое зло. Я никогда такого не сделал бы. Ни за что.

На него подавали жалобы за то, что он избивал бывшую жену и бывшую любовницу, но я почему-то верю этим его словам. Даже у дурных людей бывают свои пределы, и это – его предел.

Принкер надевает свою каску и говорит:

– Надеюсь, вы найдете Шерил. И очень надеюсь, что поймаете того урода, который это сделал.

Я киваю и благодарю его; он залезает обратно в свою машину и включает мотор. От грохота содрогается земля у меня под ногами, и я отступаю назад и спускаюсь с холма.

Я уже убеждена, что трачу время на Дугласа Адама Принкера впустую, но мне нужно замкнуть этот круг и поставить галочку. После этого практически не останется направлений, в которых я могла бы двигаться. Может быть, Престер прав и нужно полностью отдать это дело ТБР…

Но, может быть, впереди маячит еще одна тропинка.

Вместо того, чтобы вернуться в участок, я заезжаю домой и принимаю душ, чтобы избавиться от вони свалки; этот запах просто невыносим, и я не сомневаюсь, что все остальные отнесутся к этому так же. Обнаруживаю на своей куртке большой, жирный потек чаячьего помета и отстирываю его, проклиная гнусных летучих крыс. Чистые джинсы, рубашка, куртка и обувь. Теперь я чувствую себя намного лучше.

Я поворачиваюсь к Буту, который наблюдает за моими хлопотами с большим интересом и немалым чувством удовлетворения от того, что я приехала домой. Чешу ему лоб, и он смотрит на меня большими карими глазами и тихонько пыхтит. Чует: что-то грядет. Затем, поднявшись на ноги, рысит к двери и выжидающе смотрит на меня.

– Ты совершенно прав. Прокатимся, приятель, – говорю я ему. Потом беру поводок, но не надеваю на Бута: здесь это не требуется. Открыв дверь, говорю: – К машине.

Он выскакивает во двор, мчится прямо к задней дверце моего неприметного черного седана и садится там, как и положено хорошему псу. Одна лапа приподнята в вежливом ожидании.

– Иди, – разрешаю я ему и указываю на его любимое дерево. Бут смотрит на меня, потом на дерево, опускает голову и неспешно идет по тропинке к стволу, вынюхивая путь; три раза обходит дерево, потом задирает лапу и делает свои дела. К этому моменту я уже открываю заднюю дверцу, и Бут с разбега прыгает в машину; автомобиль покачивается на рессорах, когда он приземляется.

Бут – это около семидесяти фунтов сплошных мышц, и в качестве поддержки он надежнее, чем большинство знакомых мне местных полицейских. Да и слушать он умеет лучше. Заводя машину, я испытываю укол беспокойства и решаю уделить этому чувству некоторое внимание. Звоню отцу. Он вполне здоров и ворчлив. Но даже когда он в таком настроении, после разговора с ним я чувствую себя лучше.

Бут просовывает голову между подлокотниками кресел и упирается подбородком в консоль.

– Хороший мальчик, – говорю я ему, и он отвечает низким гортанным ворчанием. Я смеюсь. – Тебя нужно было назвать Престером – ты ворчишь так же, как он.

Еще один тихий рык, и я слышу, как хвост Бута шлепает по обивке кресла.

– Ладно, напарник, давай займемся делом.

Я вывожу машину на дорогу.

* * *

Мой план довольно прост: пройти по следу, оставленному одноразовым телефоном того, кто звонил в 911, – Гвен отметила этот след по вышкам связи. Я знаю, что это, скорее всего, напрасная трата времени, но поскольку дело Шерил Лэнсдаун ушло к тем, кто стоит в «пищевой цепочке» следствия намного выше меня, то это последняя ниточка, за которую я могу потянуть. Звоню Престеру, чтобы сообщить ему, куда я направляюсь; он говорит, что это, вероятно, бесполезный труд. Но мне все равно. Я еду дальше, потому что других срочных дел, требующих моего внимания, сейчас нет.

Доезжаю до лесного пруда. Желтая ограждающая лента трепещет и щелкает на ветру, но вокруг никого нет. Тэбээровцы давно уехали, а ФБР еще не прибыло. Полагаю, когда федералы появятся в городе, они захотят поговорить со мной, так что, наверное, лучше пока воспользоваться относительно свободным временем. Я сверяюсь с картой, которую прислала мне Гвен, и направляюсь дальше по дороге.

Бут садится, чтобы посмотреть в окно; я опускаю стекло, чтобы он мог высунуть голову – но не настолько, чтобы сумел выпрыгнуть, если решит погнаться за чем-либо. Пес, похоже, доволен. Мы минуем развалины двух брошенных домов, потом особняк, где недавно произошло двойное убийство. Здесь все еще ведутся следственные работы. Я не останавливаюсь. Двое помощников шерифа косятся мне вслед, когда я проезжаю, но я делаю вид, что не заметила их. Они меня не знают, и, судя по мрачному выражению лиц, мое присутствие им вряд ли понравится.

Дорога идет под уклон, петляет в сумерках среди деревьев, а потом вдруг вырывается на яркое весеннее солнце. Ухабистая грунтовка переходит в более широкую асфальтовую дорогу, по которой фермеры возят товары на рынок. Я сворачиваю на юг, еду мимо полей и стоящих в отдалении ферм; потом показывается еще парочка зданий. Я сбрасываю скорость и сверяюсь с картой – да, я уже близко от окончания проложенного Гвен маршрута. Почти на месте.

Останавливаюсь у первого здания – заправочной станции – и покупаю бутылку минералки. Когда пожилой чернокожий владелец станции выбивает мне чек, мы затеваем дружеский разговор ни о чем. Я показываю ему свой жетон и вежливо спрашиваю, можно ли взглянуть на записи его видеокамер, и вид у него делается унылый.

– Мэм, я бы с радостью показал вам записи, если б эти камеры были настоящими. Но это фальшивки. Висят тут только для виду. Я не могу позволить себе настоящую технику.

– А что, если вас ограбят?

Он пожимает плечами.

– Парни толкутся здесь почти все время. В основном они ведут себя вежливо, потому что я знаком с их матерями. Ни один черный парень не станет меня грабить. Только белые приезжие – время от времени.

– Хорошо. Вот моя визитка; позвоните мне, если у вас будут неприятности, – говорю я, протягивая карточку. Он кивает и прячет ее в карман. – Вы не помните, никто не проезжал тут рано утром в понедельник? Во сколько вы открываетесь?

– В пять, – отвечает он. – Но в понедельник я принимаю товар, часа в три или в четыре утра. Я живу прямо тут, наверху. – Я подозревала это – в здании два этажа. – Обычно так рано тут никто не ездит, однако в тот день я видел одну машину.

– Какую?

– Какой-то большой черный внедорожник. Извините, больше я ничего не знаю. Водителя я не видел – он сюда не заезжал, потому что свет у меня не горел. Он поехал дальше.

– В какую сторону?

Хозяин молча указывает в том же направлении, куда ведет остаток следа, начерченного на карте. Я киваю, благодарю его и покупаю еще пару бутылок воды, чипсы, лакомства для собак и мелкую пластиковую миску. Я не собираюсь ездить так уж долго, но, судя по всему, владельцу этого места деньги не помешают. Расплачиваюсь и ухожу, сложив в багажник все покупки, кроме минералки для меня, воды для Бута и собачьей миски. Наполовину наполняю ее водой, ставлю на землю и выпускаю пса из машины. Он направляется прямиком к миске и с хлюпаньем лакает, потом оживленно обнюхивает землю и оставляет несколько меток в ближайших окрестностях. Потом я свистом подзываю его, и он бегом мчится обратно. Я выплескиваю из миски недопитую воду, и мы снова выруливаем на дорогу.

Проехав пару миль, я вижу впереди шоссе с довольно спокойным движением. У обочины виднеется маленький универсальный магазин, еще ближе – руины старой автомастерской, закрытой уже довольно давно. У самого перекрестка располагается стоянка для грузовиков. Я проверяю карту и вижу, что след обрывается на этой самой стоянке.

Именно здесь тот человек остановился и избавился от своего телефона или, по крайней мере, вытащил сим-карту. Я чувствую, как мой пульс учащается. Если он остановился, возможно, ему нужно было заправиться; у него не имелось других причин выбирать такое оживленное место, кроме вполне очевидной – у него был на исходе бензин. А я по собственному опыту знаю – на сотню миль в обе стороны нет ни одной заправки, так что ему волей-неволей пришлось свернуть сюда.

Я тоже заправляюсь и вхожу в здание. Сейчас здесь явно затишье, однако с полдюжины дальнобойщиков и несколько человек в обычной одежде закупают еду и напитки. Еще с десяток водителей сидят у стойки сандвич-кафе в дальней части зала. Я иду прямиком к кассе, расплачиваюсь за бензин и прошу позвать управляющего.

Это худощавый азиат лет тридцати пяти, и он, похоже, охотно идет на сотрудничество, когда я показываю ему свой жетон и говорю, что мне нужно лишь по-быстрому взглянуть на записи камер наблюдения. Он явно знает, как ценно быть на хорошем счету у полиции, поэтому просто ведет меня в служебные помещения.

Система видеонаблюдения у них весьма разветвленная – не менее семи наружных камер смотрят на бензоколонки и подходы к зданию, плюс внутри зала есть еще несколько. Я сомневаюсь, что нужный мне человек заходил в магазин – риск того не стоил. Поэтому сосредотачиваю внимание на записях камер с заправки примерно за то время, когда был потерян сигнал телефона. И вижу его. Я вижу его. Чувствую, как сердце ускоряет бег, и подаюсь вперед, всматриваясь в черный внедорожник, который подкатывает к самой дальней колонке в конце парковки. Он держится как можно дальше от камер. Я не уверена, что разрешение у объектива достаточно хорошее, чтобы можно было разобрать номер машины; мне кажется, он намеренно запачкал грязью переднюю и, вероятно, заднюю номерную пластину, чтобы скрыть его. Но я вижу его самого: непримечательного белого мужчину, черты лица не различить, на голове бейсболка – насколько я вижу, без всякого логотипа, – одет в джинсы и клетчатую рубашку.

Потом я склоняюсь еще ближе к монитору, потому что какое-то шевеление в салоне внедорожника привлекает мое внимание.

На пассажирском сиденье кто-то есть. Я вижу довольно смутно… пока этот «кто-то» не открывает дверцу и не вылезает наружу.

«Черт побери!» Это Шерил Лэнсдаун. И она отнюдь не в стрессе, она не лежит, связанная, в багажнике, она идет своими ногами и спокойна, как будто ничего не происходит. Я вижу, как она бросает что-то в мусорный бак, стоящий на «островке» возле бензоколонки, и нажимаю паузу. Не знаю, сможет ли ФБР работать с тем, что я нашла здесь, но это возможно. Вполне возможно.

Я поворачиваюсь к управляющему и спрашиваю:

– Как часто вы вывозите мусор из баков на заправке?

– Каждые два-три дня.

– Есть шанс, что вон тот бак еще не опустошали? – Я указываю на экран. Управляющий подается вперед, чтобы взглянуть, и пожимает плечами.

– Может быть. Зависит от того, насколько он полон.

– Тогда нужно немедленно достать этот мешок, завязать его, поставить где-нибудь в стороне и не позволять никому трогать его. Я попрошу кого-нибудь из ТБР или ФБР приехать за ним. Они захотят обшарить все. Сохраните эту запись. Сделайте на ней пометку и покажите детективам – федералам или из полиции штата. – Я снова поворачиваюсь к экрану и продолжаю просмотр.

Шерил заканчивает свою маленькую прогулку и возвращается в машину. Мужчина расплачивается прямо у колонки кредитной карточкой, и я говорю управляющему, что нужно считать эти данные и сохранить их для следствия.

Смотрю на экран. Внедорожник отъезжает прочь, делает широкий круг и выезжает со стоянки. Расстояние уже большое, но, кажется, я вижу, как он сворачивает на дорогу, ведущую от ферм к рынку, и направляется в сторону шоссе.

Откручиваю запись назад, к тому месту, где он появляется в поле зрения.

– Скажите следователям, что смотреть нужно отсюда, – говорю я управляющему. – Спасибо вам, вы поступили совершенно правильно, сэр. Охраняйте эти данные любой ценой. Они чрезвычайно важны.

Мужчина кивает. Вид у него бледный и неуверенный, но вполне собранный.

На обратном пути к своей машине я звоню в ТБР и сообщаю им о том, что нашла. Агент, принявший мой звонок, отвечает сначала нетерпеливо, потом заинтригованно, потом с растущим энтузиазмом.

Я удостоверяюсь, что управляющий забрал из бака мешок с мусором, потом решаю направиться в сторону шоссе. Бут уснул на заднем сиденье, но просыпается, едва я открываю дверцу.

– Привет, дружище, – говорю я ему, и он лижет меня в лицо. – Прекрати. Все в порядке. Все хорошо.

Я переключаю передачу, когда вижу его.

Великолепный черный внедорожник. Грязные номерные пластины. Он стоит с включенным мотором на краю парковки.

– Это невозможно, – говорю я. – Этого не может быть.

Пару секунд я всерьез сомневаюсь в собственном рассудке, потому что он мне, похоже, мерещится. Или это может быть совершенно другой автомобиль. Внедорожников тут – как мух в жаркий сезон. Девяносто девять шансов из ста, что это какое-то семейство, живущее в пригороде, собралось выехать на пикник, а не… не то, что я думаю.

Я медленно направляю свой седан в сторону внедорожника. Он сдает задом и уезжает прочь, прибавляя скорость.

Черт!

Я жму на газ и нашариваю свой телефон, огибаю поворот и прибавляю скорость. Он уже выворачивает на развязку, ведущую к шоссе. Мотор у его машины адски мощный, а мой седан рядового детектива не приспособлен к скоростным погоням. Я снова звоню в ТБР и сообщаю, что преследую черный внедорожник, который, как я подозреваю, может быть замешан в деле Лэнсдаун. Пытаюсь заснять хотя бы часть номера, но не могу даже различить его; похоже, он поставил поверх пластины какой-то фильтр для размытия. Это незаконно, но кто разберет под таким слоем грязи?

Движение на дороге более оживленное, чем на проселке, и мне приходится сосредоточить внимание на управлении машиной; на всякий случай я мигаю «аварийкой» и включаю сирену, и большинство машин уступает мне путь. Какой-то грузовик на несколько критически важных секунд загораживает от меня внедорожник, и когда я проношусь мимо него, то вижу черный автомобиль уже на съезде с эстакады. Я никак не могу затормозить и свернуть следом. Выкрикиваю в телефон номер съезда и давлю на педаль газа, торопясь к следующей развязке, находящейся в миле отсюда. Затем делаю разворот и лечу обратно со всей скоростью, на которую способна моя машина.

«Он выбрал не тот съезд», – думаю я. Яростный охотничий инстинкт заставляет мое сердце колотиться все чаще. Я знаю этот район; здесь нет ничего, кроме полей и лесов, и на мили вокруг нет никаких боковых ответвлений, кроме тупиковых проселков. От шоссе дорога ведет в две стороны – на север и на юг. Я сворачиваю на север, потому что вижу в этом направлении свежие черные отметины от шин – он пробуксовал по асфальту, пытаясь резко ускориться. Дорога быстро заводит в лес, и я сообщаю агенту ТБР, по какой дороге еду, когда пролетаю мимо указателя, едва различимого на такой скорости. Я не вижу внедорожник, дорога пуста, но прямо впереди крутой поворот. Я не могу позволить тому человеку ускользнуть от меня.

Я уже вхожу в этот крутой поворот, когда все летит кувырком – в буквальном смысле. Я не вижу на дороге шипастую полоску, но ощущаю, когда наезжаю на нее: машина начинает рыскать, руль рвется у меня из рук с такой силой, что едва не оставляет ожоги, мир вращается, хрустят стекло и металл. Бут взвизгивает.

Я ухитряюсь удержать машину и не дать ей опрокинуться, но мой бедный седан по инерции съезжает с дороги и с силой ударяется о дерево задней левой панелью. Срабатывают подушки безопасности, я втягиваю носом кровь и ощущаю резкий запах порошка.

Пытаюсь сморгнуть звезды, мерцающие в глазах, и собраться с силами. Бут лает – хриплый, непрерывный, тревожный лай, – и я слышу, как он рвет когтями обшивку кресла, пытаясь добраться до меня. Я делаю невероятно болезненный вдох – что-то острое колет глубоко внутри, вероятно, ребро – и ухитряюсь выговорить:

– Эй, эй, мальчик, все в порядке, все хорошо.

В следующую секунду я ощущаю панику. «Ребенок. Нет-нет-нет, только не так, нет…» Меня трясет, я хватаю ртом воздух. Мне до смерти страшно – не за себя, но за ребенка, к которому я только-только начала привыкать. «Боже, боже, нет!»

Бут пытается просунуть голову между сиденьями – зазор узкий, рама погнулась – и отчаянно лижет мою руку, единственную часть моего тела, до которой может дотянуться. Я опускаю взгляд и вижу, как на нее капает кровь, сверкая, словно рубины. Теперь я чувствую свой разбитый нос – он болит, словно от солнечного ожога. Мне прилетело в лицо одной из подушек безопасности, но они помешали мне – нам – удариться слишком сильно. Может быть, я в порядке. Может быть, с ребенком все хорошо.

Но, кажется, все не настолько в порядке. Мне нужна помощь.

Лобовое стекло представляет собой почти непрозрачную мешанину трещин. Я ничего сквозь него не вижу. Каким-то образом машина осталась стоять на всех четырех колесах, но она сильно кренится вправо.

Я шарю в поисках своего телефона, потом вспоминаю, что поставила его в держатель на приборной панели. Держатель, конечно же, сорвало. Пытаюсь перегнуться и нащупать его, потом вижу, что телефон заклинило под пассажирским сиденьем; наклонившись, снова чувствую острую боль – такую, что вынуждена замереть и перевести дыхание. Меня снова охватывает ужас. «Останься со мной, малыш. Останься со мной». Мои пальцы скользят по пластику, я ухитряюсь подцепить телефон и вытащить на сиденье. Экран потрескался, но когда я нажимаю на него, он загорается. «Слава богу!» Я набираю 911.

Голова у меня болит, и когда я поднимаю руку и касаюсь левой стороны, то чувствую на пальцах кровь. Это отчасти объясняет тот туман, который плавает у меня в мозгу. Я хватаю телефон и толкаю дверцу со своей стороны – она погнулась, но ее не заклинило, – и свежий, прохладный воздух, хлынувший в салон, помогает мне сосредоточиться. Пробую встать, держась одной рукой за дверную раму. И мне это удается, пусть даже с болью. Я смотрю сквозь стекло задней дверцы.

Бут, похоже, цел и невредим – он лает, скулит и царапает дверь.

– Погоди минутку, – шепчу я ему. – Держись. – Не знаю, обращаюсь ли я к нему, к себе или к ребенку. Может быть, ко всем сразу.

И тут я вижу черный внедорожник.

Он стоит у следующего поворота, примерно в четверти мили отсюда. Ничего не делает, просто стоит со включенным двигателем. Я пытаюсь сфотографировать его, но когда щелкаю камерой, он уже начинает двигаться. Не знаю, удалось ли мне заснять что-то полезное. «Черт бы тебя побрал!» Неожиданно меня начинает трясти от ярости, и на полсекунды меня охватывает желание продолжить погоню пешком, но потом я прихожу в чувство. И это чувство – страх. Мой ребенок совершенно беспомощен и полностью зависит от меня, я не имею права делать глупости. Цепляюсь за дверцу и пытаюсь стоять прямо. Я устала. Ужасно устала.

Я уже забыла о том, что набирала номер на телефоне, так что для меня становится сюрпризом скрипучий голос, раздающийся откуда-то из моей правой ладони. Я поднимаю руку, в замешательстве смотрю на активный звонок, потом подношу телефон к уху.

– Алло!

– Это оператор «девять-один-один». В чем причина вашего вызова? – Прохладный, спокойный голос действует на меня так же отрезвляюще, как свежий воздух.

Я ухитряюсь собраться с мыслями.

– Это детектив Кеция Клермонт, – говорю я. По крайней мене, я помню свое имя. – Я попала в серьезную аварию. – Мне кажется, что голос мой звучит совершенно нормально. До тех пор, пока мои ноги вдруг не подкашиваются без всякого предупреждения, и слава богу, что я держусь за дверцу: так хотя бы не падаю мешком наземь, а просто опускаюсь на колени. Это больно. Все болит. – Мне нужна помощь. Я беременна. Пожалуйста, вышлите кого-нибудь на помощь. Я оставлю телефон включенным.

Это все, что мне удается сказать. Я роняю руки на водительское сиденье, опускаю на них голову и ускользаю в темноту, сопровождаемая испуганным скулежом Бута; голос оператора 911 становится далеким, словно звезды… звезды кружатся и уносят меня прочь.

15

ГВЕН

По пути домой я киплю от разочарования, а письмо МалусНависа жжется в моем кармане, словно горящий уголь. Я звоню Кец, но попадаю на автоответчик и оставляю ей сообщение о том, чтобы она перезвонила мне. Я обнаруживаю, что снова перечитываю письмо.

У тебя есть шанс спасти жизни тех, кого ты любишь, но это будет твой выбор, не мой.

Не знаю, что он имеет в виду, но знаю, что он говорит о Сэме, Ланни, Конноре, даже о Ви. Звоню домой – больше я ничего сделать не могу. И испытываю облегчение, когда телефон отвечает с первого же звонка.

– Привет, миз Пи, – говорит Ви. – Хорошие новости – я пока еще никого не прикончила.

Голос ее звучит зловеще-весело.

– Это не игра, Ви, – рявкаю я в ответ. – Ты понимаешь?

– Да, мэм. – Ее тон мгновенно становится холоднее. – Я не дура, знаешь ли. Просто решила, будто надо тебе сказать, что все в порядке. Мы только что пообедали. Сэм сделал очень острый чили. Думаю, часть он приберег для тебя.

Я медленно выдыхаю и пытаюсь начать разговор заново.

– Я не думала, что ты останешься у нас, Ви.

– У меня свободный день – могу делать, что хочу.

– Можешь передать трубку Сэму?

Она выкрикивает его имя так громко, что мне приходится отвести телефон от уха. Я уверена, что водитель, подвозящий меня, тоже слышит это, но, по счастью, он не болтлив. Ожидая, пока Сэм подойдет к телефону, я перебираю в уме совершенные мною ошибки. Выбегая из офиса, я наверняка попала в поле зрения камеры, но двигалась я достаточно быстро и не смотрела в сторону камеры. Если мне повезет, я смогу попасть в «облачное» хранилище данных почтовой конторы и удалить ту запись. Но я ничего не смогу сделать с другими камерами наблюдения на улице, а во время погони за Леном я наверняка привлекла внимание. Прежде чем поймать попутку, я долго шла пешком от места событий, так что, надеюсь, это выведет меня за пределы круга поиска… но в целом я понимаю, что мне повезло. Не похоже, чтобы Лен стал сообщать в полицию о нападении, а служащий почтовой конторы не захочет поднимать шум. Менеджер может устроить суматоху, когда сообразит, что получил чистый лист бумаги и фальшивый телефонный номер, но заранее никогда не знаешь.

На тот случай, если приедет полиция и начнет задавать вопросы, моей лучшей тактикой защиты будут увертки и ложь. Им это не понравится, но я избавилась от фальшивого жетона, а подложный ордер удален из моего компьютера и истории поиска, и они не будут тратить время на то, чтобы что-то доказать.

Если только не всплывет нечто, делающее эту проблему куда более весомой. Например, если Лен будет найден мертвым.

– Привет, – говорит Сэм, и я немного расслабляюсь. До этого момента я и не осознавала, насколько напряжена. – Ты в порядке?

– В полном, – отвечаю. Я не хочу говорить ему, на какой риск пошла. – Я нашла на видео того парня, который отправил пакет, но… оказалось, что ему за это просто заплатили, и мне не удалось получить толкового описания того, кто его нанял. Но я забрала кредитку, которая может заинтересовать Кец.

– Хорошо, что ты в порядке. У нас все отлично. Ланни ратовала за то, чтобы пойти погулять, но я сначала заставил ее сделать задание по литературе.

– С этим предметом у нее проблем нет; убедись, что она сделала математику. Она всегда оставляет ее напоследок.

– Да уж, ты и без того нашла мне отличное занятие – следить, чтобы они с Ви не удрали из дома; однако спасибо за совет. – Но, слава богу, голос Сэма звучит скорее весело. – У Коннора все хорошо, он уже закончил с домашним заданием и решил поспать.

Все это звучит так мило и нормально, и мне отвратительно разбивать эту иллюзию – но нужно, чтобы он был настороже.

– Сэм, парень, с которым я говорила, передал мне еще одно письмо, которое ему поручили отправить.

Голос Сэма становится тише и мрачнее.

– И это плохо, верно?

– Плохо. Нам нужно найти этого тролля. Не знаю, как письмо Мэлвина попало к нему в руки, но… может быть, это способ каким-то образом выследить его. Он получил письмо не от самого Мэлвина, кто-то передал его ему.

– Откуда ты знаешь, что это не кто-то из помощников Мэлвина?

У меня нет сомнений, что Мэлвин собрал себе небольшую, но омерзительную армию поклонников. И кое-кто из них с радостью берется доставлять его письма – словно бросать в меня отравленные дротики.

– Просто знаю, – отвечаю я Сэму. – Все, что говорит этот человек, свидетельствует: он рассматривает себя как некоего рыцаря в белых доспехах. Он может выступать на темной стороне, но, несомненно, считает себя героем. Слушай, он общался со многими людьми на форуме «Погибших ангелов». А он не мог также общаться на тех форумах, где обретаются фанаты Мэлвина?

– Может быть. Хочешь, чтобы я проверил?

– Нет, – возражаю. – Я проверю сама.

Я не хочу, чтобы Сэм копался в этой грязи. Люди, которые поклоняются Мэлвину Ройялу, во многих отношениях хуже, чем те, кто ненавидит его. То, что они говорят о жертвах… нет, я не хочу, чтобы Сэм читал это. Если наш тролль – МалусНавис, или как там он еще называет себя – пасется там, я опознаю его даже под другим именем. Похоже, единственное, что он не может изменить, – это манеру письма.

Или, может быть, это еще одна головоломка, которую мне нужно разгадать. Ему, похоже, нравится видеть, как я иду по следам, которые мне он подкидывает. Я хотела бы найти другой способ разобраться с этим, но… не могу.

Оставшуюся часть поездки я сижу в молчаливом напряжении, пока водитель не высаживает меня у моего дома.

* * *

Сэм кладет ключи на поднос, стоящий на столе, и я не могу не заметить, что револьвер висит в кобуре у него на поясе. Проследив за моим взглядом, он отстегивает оружие и говорит:

– Да. Кажется, я немного нервничаю. Сейчас уберу.

– Куда ты выходил?

– Отвозил Ви домой. Она сказала, что хочет переодеться. Попозже я заберу ее.

– У нее все в порядке?

– Да. И вчера в ее квартире установили новую сигнализацию. Я удостоверился, что она включила ее, когда вошла. Но одному богу ведомо, как она дальше будет обращаться с этой системой. Ты же знаешь Ви.

– Ничего странного не заметил? – Я перекладываю содержимое своих карманов на стол, снимаю наплечную кобуру и тоже убираю в сейф. – Никто не следил за ней?

– Ничего подозрительного не было. Но ты ведь знаешь, как легко в наши дни установить камеру наблюдения. Этому типу даже не обязательно находиться поблизости, чтобы следить за Ви. Или за нами, если уж на то пошло.

Об этом специфическом поводе для паранойи я не задумывалась до сего момента, и теперь мне приходится подавлять желание срочно выбежать из дома и осмотреть все деревья вокруг на предмет скрытых камер. И деревья у дома нашего соседа тоже. Это выглядело бы очень странно, поэтому я осаживаю себя. Если кто-то за нами и наблюдает, я мало что могу с этим поделать.

Я не собиралась рассказывать Сэму все, но теперь понимаю, что сделать это необходимо. Он должен осознавать истинное положение вещей и то, что может случиться, поэтому я описываю ему, как гналась за Леном от почтовой конторы и допрашивала его. Говорю о том, что меня видели входящей в эту контору и выходящей оттуда. Сэм принимает это примерно так, как я и ожидала.

– Черт побери, Гвен… – Он умолкает, переводит дыхание и качает головой. – Я знаю, что ты не станешь намеренно подвергать себя опасности, но, черт возьми, если б у него был пистолет…

– Пистолет был у меня, – напоминаю я. – А он не доставал никакого оружия. И это хорошо, потому что не знаю, стала бы я затевать перестрелку при свете дня посреди города или нет. – Голос мой звучит уверенно, хотя сама я уверенности не испытываю. – Сэм, со мной все в порядке. Правда. Но нам нужно сознавать, что этот след может привести ко мне, если ноксвиллская полиция захочет проявить интерес к этому делу. Тогда все обернется по-настоящему плохо.

Он кивает, но взгляд его остается мрачным.

– Ладно. Ты не хочешь передать все эти дела Джи Би, Кеции или кому-нибудь еще? Просто не лезь в самую гущу этой заварухи, пожалуйста. Мне не нравится то, к чему все это идет.

Сэм нечасто просит меня о подобном – он слишком хорошо меня знает. Но он прав. Это не простая кампания преследования.

– Я передам все материалы Джи Би, как только просмотрю группы и форумы поклонников Мэлвина, – обещаю я ему. Моя начальница – мастер в своем бизнесе и нанимает людей, которые умеют делать отдельные вещи еще лучше. Кто-то из них может справиться там, где не справлюсь я.

Сэм не очень-то верит мне – и это неудивительно, учитывая, насколько я одержима всем, что связано с Мэлвином Ройялом, – но пока что оставляет все как есть. Я трачу несколько секунд на то, чтобы воспользоваться логином, позаимствованным в почтовой конторе, и нахожу запись, на которой запечатлена я сама. Вздрогнув, понимаю, что эти кадры, вероятно, могли бы послужить весьма наглядной уликой, и стираю их. Потом кладу на стол флешку с копией понедельничной записи – скорее всего, бесполезной, – целую Сэма и иду поздороваться с детьми. Они, конечно же, в полном порядке. Коннор, как всегда наблюдательный, замечает:

– У тебя штаны в грязи. Что случилось?

– Ничего, – говорю я ему. – Мазнула по грязному бамперу. – Не хочу лгать сыну, но и тревожить его тоже не хочу. Хватит того, что мы с Сэмом на нервах. Не хочу, чтобы дети присоединились к нам в этом беспокойстве. – Нам пора ехать на прием. Ты готов?

Он кивает и закрывает свой ноутбук. Я похлопываю его по колену и иду поторопить Ланни, но она уже готова и обувается. Не знаю, откуда у нее взялся вкус в выборе обуви, потому что я – сторонница утилитарности, и меня всегда изумляло то, как дочь подбирает ту или иную пару под общий вид.

– Полчаса до приема у терапевта, – говорит Ланни. – Уже пора ехать, да?

– Еще пять минут.

Я хочу проверить места обитания группы поддержки Мэлвина, но хорошо понимаю, что это займет слишком много времени. Не могу пропустить сеанс психотерапии сейчас, в разгар нынешних событий. Она нужна нам. Поэтому я просто иду переодеться в более удобную одежду, распустить волосы и причесать их. Мы выезжаем как раз вовремя, чтобы успеть в офис доктора Маркс. Я чувствую себя немного лучше от того, что мы все вместе и что между нами царит хотя бы относительная гармония. Сегодня нам нужно немного ослабить напряжение, и потом мы поймем, куда двигаться дальше.

В двух милях от места назначения звонит мой сотовый телефон. Я игнорирую звонок, и он перебрасывается на автоответчик.

Полминуты спустя звонит телефон Сэма. Я смотрю на него, он смотрит на меня, и мы оба понимаем, что это плохой знак. Сэм смотрит на номер на экране и сообщает:

– Нортонское управление полиции. – Потом проводит пальцем по экрану, принимая звонок, и переключает на громкую связь. – Привет, Кец, у тебя все…

– Это не Кец, – произносит хриплый голос Престера. Он звучит непривычно эмоционально. Престер редко проявляет чувства, и в желудке у меня становится холодно и пусто. – Но это насчет нее.

– Что случилось? – выпаливаю я, опередив Сэма. Ужас пронзает меня, во рту появляется привкус крови и пепла. Все мышцы напрягаются, словно в предчувствии удара.

– Она попала в аварию, – отвечает Престер. – Какая-то сволочь устроила ей ловушку на дороге во время погони. Кец жива. Ударилась головой и, возможно, сломала ребро. Повезло, что все не обернулось намного хуже.

«О господи!» Я судорожно выдыхаю и пытаюсь сосредоточиться на светлой стороне этого события. Кец повезло остаться в живых. Травма головы – штука серьезная и хитрая, но я надеюсь, что с ней все будет в порядке. Однако потом вспоминаю о ее беременности. Едва не спрашиваю, все ли в порядке с ребенком, однако не могу этого сделать: я не знаю, в курсе ли Престер, и не хочу предавать доверие Кец.

– Где она? – спрашивает Сэм, видя, что я молчу. – В Нортонской больнице?

– Когда это случилось, она была ближе к Ноксвиллу, – отвечает Престер. – Ее доставили в медцентр Теннессийского университета. Хавьер отпросился с морпеховских сборов, чтобы приехать сюда, но я не знаю, как долго он будет добираться.

– Кто-нибудь сказал ее отцу?

– Я как раз сейчас забираю его, чтобы отвезти в больницу. – Престер откашливается. – Я считаю, что это моя вина. И твоя.

– Моя? Почему? – Я говорю это резко и неприязненно и сразу же жалею о своих словах. Признаю́: я боюсь ответа.

– Мы с тобой позволили ей продолжать расследовать это проклятое дело, – объясняет он. – Маленькие девочки в пруду, Шерил Лэнсдаун… Кец следовало остановиться и позволить ТБР заняться этим. Нам всем следовало остановиться.

Мое сердце колотится так, что причиняет боль.

– Она нашла что-нибудь?

– Полагаю, нашла. Но что бы она ни нашла, все это уходит в ТБР, и мы уходим в завязку. Немедленно. Если ты продолжишь тыкать палкой в это болото, тебе в задницу вцепятся злые аллигаторы. Понятно?

У него усталый голос. Старый и встревоженный. Неожиданно я чувствую себя так же. Все это для меня слишком тяжело. Я просто хочу развернуть машину, отвезти своих детей домой и больше никогда не высовывать нос за порог.

Но я говорю:

– Мы сейчас едем в больницу. И останемся там хотя бы до тех пор, пока вы не привезете ее отца.

При медицинском центре Теннессийского университета есть отличное отделение травматологии, и когда мы прибываем, я с трудом дышу, боясь спросить о местонахождении Кеции – а вдруг она в реанимации… но нет. Пожилая дежурная за стойкой сверяется с данными в компьютере и сообщает:

– Вашу подругу уже перевели из отделения экстренной помощи; сейчас ее осматривают, но ее состояние определено как стабильное. Если вы присядете и подождете, я скажу вам, когда ее доставят в палату.

Стабильное. Это огромное облегчение. Потом я вздрагиваю, вспомнив, и говорю, понизив голос:

– Она беременна. Они об этом знают?

– Я не в курсе этого, мэм, но обязательно сообщу медсестре прямо сейчас.

Я и так-то боялась за Кец, но сейчас меня тошнит от страха. Если она потеряет ребенка из-за случившегося… не знаю, как она с этим справится. И как это на нее повлияет. «Прошу тебя, Боже, – мысленно молюсь я. – Прошу тебя, сохрани их. Их обоих».

Мы уже направляемся к креслам, когда дежурная зовет меня:

– Да, я сейчас увидела в ее карточке примечание… окружной шериф сообщает, что в машине был пес, и им нужно знать, кто может его забрать. Похоже, пес крупный.

– Бут, – говорю я. – Его зовут Бут. Он не ранен?

– Его отвезли к ветеринару, но осмотр показал, что с ним все в порядке, если верить примечанию. Просто испуган. Нужно, чтобы кто-то забрал его из ветеринарной клиники.

Она дает мне адрес, и я передаю его на сотовый телефон Престера. Ему это будет по пути, и, насколько я знаю отца Кеции, он все равно захочет взять этого пса к себе. Его это хоть немного утешит в такое тяжелое время. Кеция для своего отца дороже всего на свете, пусть даже он редко показывает это. Я знаю, что такое страх за своих детей, я понимаю эту боль, это отчаяние, это удушающее одиночество.

Потом мы ждем. Мы с Сэмом держимся за руки, дети тихо перешептываются и проверяют свои телефоны так, словно от этого зависит их жизнь. Я продолжаю вертеть в голове всякие «а что, если», но не позволяю себе зайти дальше этих раздумий. Не могу. Мне тяжело поверить кому-то, полюбить кого-то. Я не могу позволить себе потерять такую подругу, как Кец.

– Мэм? – Я вскидываю голову и вижу, что дежурная за стойкой машет мне рукой. – Ее перевели в палату. Можете пройти. – Она протягивает мне листок бумаги с написанным на нем номером. – Лифт налево по коридору.

К этому случаю отнеслись серьезно. У палаты Кец стоит на страже офицер ноксвиллской полиции, одетый в форму; прежде чем впустить нас, он тщательно проверяет наши документы.

– Не утомляйте ее, – говорит он нам, и я киваю. – Ей следует отдыхать.

Кеция, как и можно было предсказать, не отдыхает. О да, она лежит в постели, голова ее перебинтована, на тех участках кожи, которые остались открытыми, видны синяки и ссадины. Но в руках у нее планшет, и она печатает, моргая, чтобы сосредоточить взгляд.

– Привет, друзья, – говорит Кец и с теплой улыбкой откладывает в сторону планшет. Но улыбка у нее слабая, я это вижу. Кец сейчас сама на себя не похожа. При виде того, как молодая и обычно энергичная женщина лежит под капельницей, подключенная к мониторам отслеживания состояния, я чувствую, как мое сердце сжимается от тревоги. – Прежде всего, я в порядке. Просто как следует приложилась головой, плюс еще несколько порезов и синяков.

– И сломанное ребро, – напоминаю я. – Так нам сказали.

– Больно, только если смеяться. Или кашлять. Врачи его зафиксировали.

Эта женщина явно не собирается сдаваться. Она по-прежнему держится зубами и когтями. Я не хочу спрашивать, но должна.

– Кец… а ребенок?..

– С ребенком все хорошо, – отвечает она и моргает. Ее взгляд немного проясняется. Левая рука, в которой не торчит игла капельницы, смещается, прикрывая живот. – Слава богу, эта мелочь живучая. У нас все в порядке.

«Пока что», – думаю я с глубоким беспокойством.

Когда Кец видит выражение моего лица, ее взгляд становится острым, словно ничего и не произошло.

– Я преследовала его, Гвен. Я почти поймала его. Клянусь богом. Я подобралась так близко, что почти чуяла запах этой скотины.

– Слишком близко, – говорю я и беру ее за руку. Рука теплая – слава богу, жа́ра нет. Кеция сжимает мои пальцы. Два или три ногтя у нее сломаны, и я вздрагиваю, когда вижу их зазубренные края. – Как ты это сделала?

– Я ехала по следу и по пути выискивала видео. Наверное, он надеялся добраться до него первым, и когда понял, чем я занимаюсь, то решил остановить меня. – Она делает резкий вдох и вздрагивает. – С Бутом все хорошо? Мне сказали, что да, но…

– С ним все отлично, – заверяю я. – Не волнуйся.

Кец кивает, но продолжает хмуриться. Взгляд у нее отстраненный, затуманенный воздействием лекарств.

– Гвен, он подловил меня. Я врезалась в дерево. Он мог убить меня, но не сделал этого. Почему?

– Не знаю. Я просто рада, что с тобой все в порядке. Кец, хватит, хорошо? Больше никаких погонь. Никакого вынюхивания. Достаточно. Пусть этим занимаются ФБР и ТБР. Они его найдут, никуда он не денется.

– Он никуда не делся, а ведь мог. Должен был.

– Ты должна пообещать мне, что откажешься от этого расследования. По-настоящему.

– Почему? – Она в течение пары секунд изучает меня. – А ты?

– У меня свои проблемы, – говорю. – Я собираюсь отступиться. И прошу тебя сделать то же самое. Пожалуйста.

– Со мной все будет хорошо. Это моя работа, Гвен.

– Нет. Твоя работа закончилась, когда дело ушло наверх, и ты это знаешь. А тебе нужно поберечься. Послушай, даже ноксвиллская полиция восприняла это всерьез. Они выставили охрану у твоей двери.

– Вот как? – Кец, похоже, удивлена. – Я об этом не просила.

Должно быть, Престер позвонил кому-нибудь и потребовал защиты для нее. Я знаю это, и Кеция, видимо, тоже понимает, судя по тому, как меняется выражение ее лица. Теперь это скорее маска копа, под которой она прячет свои подлинные чувства. Но действие обезболивающего слегка снижает эффективность этой маски.

– Старина Престер считает, будто меня выбрали целью, – говорит Кец. – Но я так не думаю. Я считаю, что этот тип просто хотел этим предупредить меня. Если б он хотел, то прикончил бы меня там, на дороге.

– Может быть, – говорит Сэм и становится рядом со мной. – Но готова ли ты поставить на это жизнь своего ребенка?

Я не рассказывала ему – это была тайна Кеции, не моя, – но он явно не пропустил мимо ушей то, что было сказано между нами. Я не уверена в том, хотела ли она, чтобы он об этом знал, – но теперь он знает. И я этому рада.

Кец медленно моргает, и я вижу, что она осознает: Сэм прав. И я очень рада тому, что у палаты Кец стоит охрана.

– Хорошо, – говорит она. – Может быть, вы оба правы. Может быть, я слишком круто подошла ко всему этому. – Я вижу, как на глаза ей наворачиваются слезы и катятся по щекам, оставляя блестящие дорожки. Она быстро стирает их. – Черт, это все из-за лекарств.

Из-за лекарств и стресса. Мы отходим назад и предоставляем детям немного поболтать с Кец, пока мы с Сэмом стоим у двери. Мне не нравится то, к чему все это пришло. Кец ранена и отстранена от дела, по крайней мере, на какое-то время. Я нервничаю, потому что не могу увидеть, где скрываются мои враги, в то время как они свободно видят – и даже фотографируют – всех нас.

Мы остаемся примерно на час, и Кец успевает заснуть к тому времени, как приезжают Престер и ее отец. Я предостерегаю их, прижав палец к губам, и с трудом сглатываю при виде слез на глазах Изи.

– С ней все в порядке, – шепчу я ему. – Сейчас она просто отдыхает.

Обнимаю его и чувствую, как старика бьет дрожь. Сэм придвигает кресло, чтобы Изи мог сесть, и тот опускается на сиденье и, морщась, вытягивает больную ногу. Он выглядит на много лет старше, чем несколько недель назад, когда мы в прошлый раз навещали его.

Честно говоря, вид у Престера немногим лучше. Его темная кожа приняла сероватый оттенок, он словно исхудал за последние дни. И мне кажется, что двигается Престер медленнее, чем обычно. Он указывает мне на противоположную сторону палаты, и я отхожу туда вместе с ним.

– Она рассказала тебе что-нибудь о том, что случилось?

Я пересказываю ему все, что запомнила, и он кивает и записывает с моих слов. Закончив, убирает блокнот в карман и бросает на меня лишенный выражения взгляд.

– Она считает, что на самом деле Шерил Лэнсдаун – убийца, – резюмирует он. – Возможно, эта женщина убила и собственных дочерей. Но я не знаю, почему. Судя по тому, что сообщило мне только что ТБР, Шерил по собственной воле уехала в том черном внедорожнике рано утром в понедельник; они добыли видеозапись того, как она выходила из него на стоянке для грузовиков. Кец нашла это видео прямо перед тем, как кинуться в эту дурацкую погоню.

– Неужели он ждал, что она это найдет? – соображаю я. – Боже…

– Не знаю, так ли это было, или же он искал способ как-нибудь стереть эту запись, и они с Кец пересеклись просто случайно. Если да, то это изрядное невезение. В любом случае, она клюнула на приманку, и он подсек ее на удочку. Она выходит из этого расследования, Гвен. Хватит с нее. И с тебя тоже.

– Мы выходим, – говорю я ему. Но не говорю того, что мне кажется, будто на данном этапе это уже не имеет значения. Я думаю, что человек на черном внедорожнике, призрак, за которым гналась Кец, – это тот же самый человек, который заплатил Лену за отправку мне писем. Он проворачивает кучу дел разом, но я подозреваю, что Лен не единственный помощник, которого он нанял. Листовки мог расклеивать кто угодно: как только он запустил это в оборот, ему больше ничего не нужно было делать.

У меня нет доказательств того, что МалусНавис и есть водитель того черного внедорожника… за исключением одной вещи.

Я достаю из кармана конфискованную у Лена кредитную карточку, упакованную в пластиковый пакетик.

– Я обнаружила вот это сегодня, – говорю я Престеру. – Она была у человека, которого наняли, чтобы преследовать меня. – Это достаточно близко к истине и в то же время не приведет его на опасную территорию. – Взгляните на фамилию.

– Магуайр. Боже… – Престер обращает на меня пристальный взгляд, и, как обычно, я уверена, что он видит больше, чем я хотела бы показать. – Почему он преследует тебя?

– Потому что я помогала Кец.

Это тоже правда. Просто не совсем точная.

– Что ж, как я и сказал, вы обе должны бросить это дело. Немедленно.

Я лишь киваю. Не могу обещать ему ничего, потому что знаю: мимо этого конкретного выхода мы давным-давно проскочили. Может быть, этого выхода никогда и не было; может быть, в ту секунду, когда я появилась у пруда, в ту секунду, когда этот человек увидел меня, он решил начать против меня войну. Я не знаю.

Но знаю, что он идет за мной. Вот только не знаю, что он сделает и насколько плохо это будет. Он пообещал, что у меня будет выбор.

Нужно просто сделать правильный выбор и не вовлекать больше никого. Надеюсь.

16

КЕЦИЯ

Больницы я ненавижу еще сильнее, чем леса. Ненавижу валяться с капельницами в венах, и, как ни странно, мне страшно согнуть руку – а вдруг игла выпадет? Мне снятся кошмары, совершенно жуткие, но я никак не могу проснуться.

Когда наконец снова открываю глаза, папа сидит рядом, а на заднем плане маячит Престер. Если мы о чем-то и разговариваем, все исчезает в мутном тумане, куда я опять проваливаюсь. Папа держит меня за руку, я чувствую тепло его ладони – словно обещание. Я испытываю смутное, неоформленное желание сказать ему о ребенке, но не успеваю последовать этому желанию, прежде чем ускользаю в сон без сновидений.

Когда я просыпаюсь снова, их уже нет. Вместо этого в палате находится кто-то посторонний; он ставит огромный букет цветов на подоконник напротив моей кровати. В тусклом свете я вижу лишь расплывчатый силуэт и моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд на этом мужчине – почему-то я уверена, что это мужчина. Белый, с коротко стриженными волосами, одет во что-то вроде форменного комбинезона, на голове бейсболка. Я спрашиваю:

– Кто их прислал?

– Не знаю, мэм, – отвечает он. – Мое дело – доставить. Там есть карточка; может, на ней написано.

Я оглядываюсь на дверь и на офицера ноксвиллской полиции, который держит ее открытой. Его лицо выражает усталое нетерпение.

– Все, приятель, иди уже, дай ей отдохнуть. Тебе пора.

Курьер кивает и наполовину оборачивается ко мне, потом говорит:

– Надеюсь, вы скоро поправитесь.

Когда я моргаю снова, он уже исчезает, дверь закрыта, и я наполовину уверена, что мне померещилось… если б не букет, по-прежнему стоящий на подоконнике. Взрыв красок в бесцветной в остальном палате.

Я снова засыпаю, а когда просыпаюсь, за окном уже совсем темно. Приходит медсестра, меняет пакеты в капельницах, проверяет мое состояние. Мне нужно помочиться, и она помогает мне дотащиться с капельницами до туалета, а потом благополучно вернуться обратно в постель. Я чувствую себя довольно неплохо, с учетом всего случившегося. Лучше, чем я ожидала. Я так и говорю медсестре.

– К утру у вас все будет болеть, – отвечает она. – Большинство лекарств вам уже отменяют, но скажите, если почувствуете себя совсем плохо, ладно?.. Ах да, к вам только что пришел посетитель. Уже очень поздно, обычно мы в такое время никого не пускаем, но он утверждает, что он ваш бойфренд.

– Хавьер? – Я делаю усилие, чтобы сесть. – Не могли бы вы пропустить его? Пожалуйста…

Когда дверь открывается, до меня с запозданием доходит, что это на самом деле может быть вовсе не Хавьер, а тот человек, который подстроил мне аварию и теперь пришел докончить дело, и я открываю рот, чтобы позвать стоящего за дверью копа… но просто судорожно втягиваю воздух. Из глаз моих катятся жаркие слезы облегчения при виде Хавьера – он действительно здесь, он бросается ко мне от дверей. Потом осторожно обнимает меня. Я утыкаюсь носом в основание его шеи и делаю глубокий вдох. Чувствую его запах – мятное мыло, кожа, пот, легкий запах пороха. Хави все еще одет в форму резервиста. Объятие переходит в поцелуй, и это наполняет меня теплом и самым идеальным в мире ощущением покоя.

Я делаю вдох, возобновляя поцелуй, и мне кажется, что Хавьер тоже ощущает этот покой. Мы не прерываемся долго, долго, пока в бок мне не впивается колючая боль. Я вздрагиваю. Тогда Хавьер опускает меня обратно на подушки и придвигает кресло, чтобы сесть и держать меня за руку.

– Я так рад, что ты в порядке, – говорит он. – Ты же в порядке, верно?

– Да. И с ребенком тоже все хорошо. – Впечатления от прошедшего дня остались смутные и размытые – включая визит Гвен, Сэма и детей. Я едва запомнила присутствие папы и Престера, но знаю, что они были здесь. Однако понимание того, что с моим ребенком все хорошо, остается совершенно отчетливым и прекрасным. Как и любовь в глазах Хавьера. – Врачи проводили исследования. Все будет в порядке.

Но даже говоря это, я знаю, что это не так – если только я не позабочусь, чтобы все действительно было в порядке. Теперь, когда мое состояние стабилизировалось, я ощущаю злость. Тот безымянный водитель хотел причинить мне вред и этим поставил под угрозу моего ребенка; меня трясет от ярости.

Хавьер, пытаясь сдержать слезы, целует мою ладонь, стараясь не потревожить трубки капельницы. Он тоже сердит, но скрывает это лучше.

– Держу пари, тебе невыносимо лежать здесь.

– Никаких пари. Я и так едва удерживаюсь, чтобы не вырвать эти иглы и не удрать через окно.

– Ты потеряла много крови, к тому же твоя палата на третьем этаже, так что это не вариант. – Он улыбается, и это так прекрасно, что у меня перехватывает дыхание. – Оставайся со мной, здесь. Ладно?

– Ладно, – отвечаю я, потому что не могу не согласиться с ним, когда он так улыбается. Это мощное колдовство. – Как прошли сборы? Где ты был?

Я никогда не спрашиваю об этом заранее, потому что Хавьер не должен рассказывать. Но теперь он вернулся.

– Мы были в море, на корабле, – говорит Хави. – Чтобы вернуться домой, я поймал попутную «птичку». Меня высадили на авиабазе в Миллингтоне, там я арендовал машину и приехал сюда. Извини, что заявился к тебе так поздно.

С корабля в море – и сюда?

– Ты не поздно, малыш. Ты пришел именно тогда, когда был мне нужен.

Я прикладываю руку к его щеке. Он целует мою ладонь.

– Хорошо же тебя обкололи, если ты говоришь мне такие вещи и тем более называешь меня малышом.

– Наверное.

Я чувствую себя как следует проутюженной – теплой и без единой складки.

– Насколько все серьезно?

– Черепно-мозговая травма от удара, сотрясение, могло быть хуже, – докладываю я. – Порезы и синяки. Одно сломанное ребро, но его как следует зафиксировали. Я говорила о том, что с ребенком все в порядке?

– Говорила. Значит, по сути, нужно выправить вмятины и заново покрасить, и ты будешь как новенькая, – говорит Хави. – Вот только я хотел бы, чтобы ты отправилась домой и некоторое время ни во что не влипала. Ты ведь знаешь это, Кец?

– Знаю.

– За кем ты гналась, черт возьми?

– Откуда ты знаешь, что я за кем-то гналась? – Он лишь бросает на меня взгляд, и я не могу не улыбнуться. – За плохим парнем. Думаю, по-настоящему плохим. Но сейчас трудно сказать точно. Расследовать это дело – все равно что сражаться с туманом.

– Ты не будешь сражаться с туманом. Ты останешься дома, пока туман не рассеется.

– Ты такой милый, когда принимаешься кого-то защищать.

– Кец…

– Ты останешься со мной на ночь, или ты слишком устал?

– Это кресло раскладывается, – отвечает он. – Я никуда не уйду, пока тебя не выпишут, corazón[9]. И кроме того, ты не поужинала. Мне велели сообщить, если ты проголодаешься. Хочешь есть?

Я понятия не имею, но чувствую, что должна была проголодаться.

– Если на десерт будет пудинг, то он – мне, а если фруктовый салат – то весь тебе.

– Договорились. Я попрошу принести.

Снова уплываю в дрему и просыпаюсь от того, что передо мной ставят поднос. Хавьер открывает блюда, точно официант, ожидающий чаевых в 30 процентов.

– Мадам, ваш очень поздний ужин в этот вечер состоит из стейка по-солсберийски – предположительно, – каких-то овощей, холодного чая, фруктового салата и пудинга. Мы оба выиграли. Но ты выиграла меньше, потому что должна съесть этот стейк по черт-знает-каковски.

– Я ничего не должна, мистер. – Я понимаю, что не голодна, просто хочу спать. Но Хави качает головой и начинает резать мясо, пригрозив, что накормит меня с ложечки, словно капризного ребенка, поэтому я беру вилку и начинаю есть сама. Стейк остыл, да и до того уже был невкусный. Мы оба быстро переходим к десерту, и уж его-то смакуем не торопясь.

– Поздравляю, – говорит Хави. – Это намного хуже, чем морпеховская жратва, а это само по себе о чем-то говорит, потому что армия марширует посредством желудка, но морпехи не маршируют, а потому и не едят как следует.

Он лжет, но это тоже нормально. Мы обсуждаем, что посмотреть – я выбираю сериал «Проект Подиум», вопреки возражениям Хавьера, – а потом сидим в удовлетворенном молчании, пока я не засыпаю. Снова.

Примерно в три часа ночи просыпаюсь опять; выплываю из темноты только потому, что слышу, как разговаривает Хави. Я знаю этот тон – Хавьер недоволен, и это мгновенно выдергивает меня из мутной дремы. У двери комнаты стоят двое, и Хавьер противостоит им, говоря:

– Нет, приходите позже, сейчас ей нужно отдыхать…

– Я проснулась, – сообщаю я ему, нашариваю переключатель и щелкаю им, чтобы трансформировать кровать для полусидячего положения. Потом включаю в комнате свет и моргаю от яркого сияния ламп. – Кто там?

– Престер, – говорит Хави и отходит назад, чтобы смутные тени, маячащие в коридоре, могли войти. – И какой-то тип, которого я не знаю.

Второй визитер оказывается белым мужчиной со светлыми волосами. Я не знаю его, но его манера держаться мне знакома. Нет сомнений – он из полиции. Одет в брюки цвета хаки и белую рубашку, словно какой-нибудь проповедник, бродящий от дома к дому; поверх рубашки наброшена простая темно-синяя ветровка на «молнии». Под ветровкой я вижу очертания наплечной кобуры, на поясе у него поблескивает жетон.

– Мэм, – произносит он, – я Рэндалл Хайдт из ТБР.

Не потрудившись продезинфицировать руки, он направляется прямо ко мне, и я поднимаю ладонь, указывая ему, чтобы он держался на расстоянии. Не знаю, то ли мой жест действует на него, то ли тот факт, что Хавьер заступает ему дорогу.

– Не «мэм», – поправляю я. – Детектив Кеция Клермонт, и я полагаю, вы уже это знаете, поскольку притащили сюда детектива Престера в такой поздний час. – Я пригвождаю напарника к месту сердитым взглядом. – Вам следовало быть дома и отдыхать.

– Следовало, – соглашается он. – Я отвозил домой твоего отца, чтобы тот хоть немного поспал. Бут с ним, не волнуйся.

Хорошо, что папа и Бут вместе, и я надеюсь, что отец сейчас не слишком тревожится за меня. Но лучше бы Престер тоже остался дома. Мне нравится его любезность, но выглядит он даже хуже, чем я.

Тем временем тэбээровец останавливается за спиной у Престера, и это не дает мне сказать напарнику, чтобы он шел отдыхать и выспался как следует.

– Отойдите, – велит Хавьер Хайдту, который стоит слишком близко к нему. Тот на несколько секунд встречается с ним взглядом, и я понимаю, что первое впечатление – «бродячий миссионер» – было неверным. Сейчас он больше похож на какую-нибудь важную шишку из военизированной организации.

Но Хайдт отходит прочь – сделав достаточно долгую паузу, чтобы показать, что поступает так исключительно по собственной воле. Потом смотрит на меня мимо Хавьера.

– Детектив, – произносит он, – какого черта вы делали там, на дороге, и зачем вмешивались в наше расследование – опять?

– В какое расследование? – спрашиваю я. – У вас была масса времени на то, чтобы проследить его до той стоянки грузовиков и добыть видео. Вы этого не сделали. Я просто доделывала работу за вами. Вы забрали мусор? И запись?

– Забрали, – говорит он. – Нашли в мешке подменный телефон, с которого был сделан тот звонок в «девять-один-один». Но вам не следовало ездить туда. По крайней мере, в одиночку.

Я вижу, что Престер принимает это на свой счет. И понимаю, что он чувствует себя виноватым, поскольку позволил мне лезть в опасную ситуацию без него. И это злит меня.

Эту злость я обращаю на Хайдта.

– Я просто пыталась заняться делом, поскольку ваша команда пренебрегла им. У нас есть пропавшая женщина и два мертвых ребенка, и это расследование с самого начала вела я. Поэтому не говорите мне, что я лезу не в свое дело. Если у вас есть ко мне вопросы, задавайте.

Хайдт достает свой блокнот и начинает расспрашивать меня. Я пытаюсь сосредоточиться, но вопросы довольно просты. Он последовательно проводит меня по всей последовательности событий: отъезд со стоянки, обнаруженный внедорожник, погоня, авария. Я описываю ему все подробности, какие могу вспомнить: модель внедорожника, примерный год выпуска, тот факт, что номера были скрыты.

Хайдт спрашивает, видела ли я кого-нибудь и могу ли дать описание. Я стараюсь, но эта часть происшествия размывается в мутное пятно, и это меня злит. Мне кажется, я действительно кого-то видела. Или нет? Но если и видела, это воспоминание мне никак не дается. Я знаю, что так случается при травмах головы. Может быть, оно вернется. Может быть, нет.

Наконец я говорю Хайдту, что не могу дать никакого описания.

Тэбээровец захлопывает свой блокнот и сует в карман. Лицо у него не особо выразительное, однако он ухитряется изобразить что-то похожее на недовольство.

– Хорошо, это все, что мне было нужно. Детектив, я не знаю, какими словами вас еще убеждать, поэтому просто скажу прямо: если вы каким-либо способом и дальше будете вмешиваться в расследование, я обращу против вас всю власть ТБР. Вы будете разжалованы в рядовые полицейские в один момент и пожалеете, что не остались на больничной койке. То же самое касается вашей подружки Гвен Проктор: если она хочет сохранить свою лицензию частного детектива, пусть лучше не путается у нас под ногами. Понятно?

Я была готова сдать это дело. Уже была готова. Но эта тирада вызывает у меня желание снова взяться за него, потому что я чувствую: Хайдт просто хочет в конечном итоге получить все лавры за успешное расследование. Возможно, он что-то скрывает. А может быть, во мне просто говорит упрямство. Мне не нравится его тон – так же, как и Хавьеру, который смещает вес своего тела так, словно готовится нанести удар. Меньше всего я хочу видеть в своей клятой больничной палате драку, поэтому говорю:

– Делайте то, что должны делать, детектив. Полагаю, со всем этим мы разберемся где-нибудь еще.

– Несомненно, разберемся, – мрачно обещает Хайдт. – Можете на это рассчитывать.

Он поворачивается, чтобы уйти, и обнаруживает, что Престер стоит в дверях, преграждая ему выход. Выглядит это случайностью, но я достаточно хорошо знаю старика, чтобы понять – это не так. Престер измеряет Хайдта взглядом и произносит:

– Сынок, ты ни хрена не знаешь о том, кто ее начальник, потому что ее начальник – я, и ты можешь строчить жалобы сколько угодно. Так вот, я уже сказал ей, что мы выходим из этого расследования, однако твое право угрожать кому-либо в этой палате равно нулю. Ясно?

Очень редко можно услышать, чтобы Престер был так груб, и на секунду мне кажется, что он сейчас получит отпор. Но потом Хайдт поворачивается, смотрит на меня, качает головой и бросает:

– Местные.

В его устах это звучит как «чума на оба ваших дома».

Престер входит в палату, Хайдт уходит, и дверь за ним бесшумно закрывается.

– Штатники, – произносит мой напарник. – Работать с ними нельзя, убить их – тоже. Кец, он прав. Мы покончили с этим расследованием. Теперь я могу доползти до дома и дать своему усталому организму отдохнуть. И ты отдыхай. Это приказ.

Он тоже уходит, и Хавьер снова берет меня за руку. Несильно сжимает.

– Ты в порядке?

– Конечно, – отвечаю я и зеваю. – Лекарства тут хорошие. Слушай, а кто прислал эти цветы? Ты?

– Я бы прислал, но не хотел задерживаться ради этого, – говорит он. – Теперь я чувствую себя хреново, потому что у тебя есть бойфренд получше.

– Я предпочту тебя рядом, чем цветы каждый день.

Хави отходит, чтобы взять из букета открытку, и передает ее мне в конверте. На нем напечатано мое имя: «Дет. Кеция Клермонт». Вскрыв конверт, я достаю маленькую плоскую карточку.

На ней изображен грустный плюшевый мишка, а напечатанное сообщение гласит: «Выбери отказаться».

Требуется несколько секунд – наверное, из-за лекарств, – чтобы я по-настоящему сообразила, что у меня в руках. А потом меня с головы до пят пронзает алый разряд тревоги. Я роняю открытку на простыню и смотрю на нее так, словно ожидаю, что у нее вот-вот вырастут клыки.

– Что такое? – спрашивает Хави. – От кого она?

Я смотрю на него, не говоря ни слова. Он тянется, чтобы взять карточку, и тогда я обретаю дар речи.

– Не трогай. Попробуй перехватить Престера, пока он не уехал. Позвони с моего телефона. – Я указываю на свой телефон; палец подрагивает от прилива адреналина.

Хавьер хватает мой телефон и звонит Престеру. Не сводя с меня взгляда, он просит моего напарника немедленно вернуться в палату. Завершив звонок, Хавьер откладывает телефон и спрашивает:

– Ты скажешь мне?

Я качаю головой.

– Когда Престер будет здесь.

Проходят долгие три минуты, прежде чем мой напарник распахивает дверь. Он окидывает взглядом всю палату, и я вижу, что полицейский, стоящий на страже у двери, держит в руках пистолет, готовый прикрыть Престера.

– Все в порядке, – говорю я. – Эти цветы – улика. – Указываю на конверт и карточку, лежащую на моей постели. – Я не хочу оставлять на них больше отпечатков, чем уже оставила.

Престер убирает руку с рукояти своего пистолета и поворачивается, чтобы кивнуть офицеру ноксвиллской полиции; на взмокшем от пота лице стража отражается облегчение. Престер закрывает дверь и подходит, надевая синие пластиковые перчатки; он делает это с бессознательной аккуратностью человека, которому слишком часто приходилось заниматься чем-то подобным. Сначала берет конверт, изучает его, потом переносит внимание на открытку. Не говоря ни слова, выуживает из кармана своего пиджака маленький бумажный пакет, открывает его и кладет туда обе улики. Потом быстрым почерком заполняет ярлык, уже прицепленный к пакету.

– Если тебе нужна лишняя причина для того, чтобы отказаться от расследования, то вот она, – говорит он. – Если ты получаешь цветы от того, кто подстроил тебе аварию, – это чертовски яркий предупредительный сигнал.

– Погоди, – вмешивается Хавьер. – Эти цветы от того типа, который пытался тебя убить? А его нельзя проследить по ним?

– Есть шанс, что их заказали по Интернету и, вероятно, оплатили анонимной дебетовой карточкой, – вместо меня отвечает Престер. – Этот человек не настолько глуп, чтобы выдать нам свое имя и адрес. Но я все равно проверю.

Мое сердце начинает колотиться с болезненной быстротой.

– Престер, пожалуйста, осторожнее…

– Кец, не учи старика рыбу ловить. Этот сукин сын охотится за тобой. Я просто проверю этот след, а когда закончу, передам все Хайдту.

Мне это не нравится, и не только из-за опасности, которую сулит это расследование. Когда Престер противостоял Хайдту, выглядел он достаточно бодрым, но теперь он кажется… иссушенным. Усталым. И я вижу, как по его лицу пробегают слабые судороги боли.

– Вам плохо? – спрашиваю я. Он лишь качает головой.

– Нет, просто устал. А ты отдыхай.

Престер уходит прежде, чем я успеваю продолжить эту тему. Хавьер смотрит на закрывающуюся дверь, потом на меня, затем хватает вазу с цветами и уносит из палаты. Я чувствую облегчение. Странно, каким давящим может быть такой подарок – а ведь это всего лишь красивые, яркие цветы. Когда Хави возвращается, я спрашиваю его, что он с ними сделал.

– Положил в пакет для потенциально опасных материалов, на тот случай если ТБР они зачем-то понадобятся.

– В пакет для опасных материалов?

– Я не хочу рисковать, querida.

Я понимаю, что Хави очень боится за меня. По-настоящему боится. И теперь я боюсь за него тоже. И за Престера.

За всех нас.

17

ГВЕН

Мы с Сэмом отвозим детей домой. Все устали и упали духом; видеть Кец на больничной койке тяжело для всех нас, и мне кажется, что дети к этому особенно восприимчивы. Я крепко обнимаю их обоих, прежде чем отправить спать. Уже поздно. Очень-очень поздно. И я вымоталась до предела; чувствую себя серой и плоской от всех стрессов этого дня.

Но спать я не могу. Лежу без сна, слушая ровное, медленное дыхание Сэма. Наконец выскальзываю из постели и блуждаю по дому, словно призрак. Слишком много всего произошло. Я не хочу, чтобы у меня развилась хроническая бессонница, но такой вариант кажется мне вполне вероятным, и это угнетает. Конечно, есть лекарства, но в глубине души я боюсь под воздействием медикаментов оказаться беспомощной и неспособной встретить угрозу лицом к лицу.

«Именно поэтому ты не спишь. Потому что даже на секунду не можешь расслабиться, Джина. Ты знаешь, что я всегда буду поблизости, пусть даже не физически, но я стою во главе тех, кто может причинить тебе боль. Кто хочет причинить тебе боль».

Мне отвратительно то, что в минуты упадка – как сейчас – я по-прежнему слышу шепот Мэлвина. Вспоминаю, как пропускала его письмо через шредер, – и чувствую, что спокойствие окутывает меня легким, прохладным туманом. Я обнаруживаю, что зеваю, и продолжаю представлять себе, как шредер жует бумагу, жует электронные письма и эти проклятые листовки «разыскивается». Представляю, как сую в щель шредера все фотографии Мэлвина Ройяла, когда-либо сделанные – от младенческих снимков до фото того, как он кричит в зале суда, – и вижу, как они разлетаются на кусочки, словно мрачное конфетти. Напоследок воображаю, как снимаю со стены фотографию его могилы. Вижу, как этот снимок тоже исчезает – словно Мэлвина никогда не было.

Закрыв глаза, я крепко засыпаю.

Просыпаюсь от того, что дочь трясет меня за плечо. Я мигаю, глядя на ее встревоженное лицо, и резко сажусь.

Сэм делает то же самое. Он первым обретает дар речи, но говорит тихо:

– Что случилось, солнышко?

– Копы, – шепчет Ланни. – Они снаружи.

– Что?

Я спрыгиваю с кровати и подбираюсь к окну, потом отгибаю планку жалюзи лишь настолько, чтобы выглянуть на улицу. Ланни права: перед нашим домом припаркованы две полицейские машины. Маячки ни на одной из них не мигают. «Может быть, это просто совпадение», – думаю я, но потом замечаю движение. Один из офицеров обходит наш дом сбоку. Другой останавливается около входной двери.

– Сэм, нам лучше одеться. Ланни, иди в свою комнату, но не запирай дверь и не оказывай сопротивления, если что-то случится, поняла? Делай то, что они тебе скажут.

– А что, если это не настоящие копы? – спрашивает она. Я замираю, не успев натянуть футболку через голову, потом одергиваю и поворачиваюсь, чтобы взглянуть на дочь. – Как тогда, в Стиллхауз-Лейк? Что, если они фальшивые?

Ее голос звучит очень испуганно. И я должна признать, что на это есть причины, потому что нам и прежде приходилось сталкиваться с подобным. Но в этот раз… все выглядит по-другому.

– Солнышко, мы в густонаселенном городе, посреди жилого квартала. Эти полицейские не фальшивые. Понимаешь?

Дочь втягивает воздух и кивает.

– Понимаю. Они приехали за тобой или…

– Не знаю. – Это вполне возможно, поскольку я без всякого на то права изображала полицейского детектива. Может быть, Лен все-таки обратился в полицию и подал жалобу на нападение. Может быть, кто-то все же позвонил в 911 и меня выследили, несмотря на все мои предосторожности. Не знаю. Я знаю только, что мы должны вести себя правильно и осторожно. – Скажи своему брату, чтобы действовал так же, как я велела тебе. Иди. Сейчас же.

К этому времени я уже натягиваю джинсы и обуваюсь. Сэм тоже полностью одет.

Ланни вылетает из комнаты и направляется к брату. Мы с Сэмом переглядываемся, и он говорит:

– Сохраняй спокойствие. Давай, я буду вести разговор, ладно?

Он просит меня довериться ему, и я знаю, что он прав. Если они приехали за мной, лучше он начнет разговор и узнает, в чем дело. Я сопротивляюсь побуждению отпереть оружейный сейф и взять в руки пистолет. Сейчас не время.

Следую за Сэмом по коридору в гостиную – как раз в тот момент, когда раздается первый уверенный стук в дверь.

Сэм оглядывается на меня, чтобы убедиться, что я спокойна и готова, и я лишь киваю. Он быстро отключает сигнализацию и открывает дверь.

На пороге стоит офицер, держа наготове пистолет. Окинув Сэма цепким взглядом, произносит:

– Ноксвиллское управление полиции. Назовите свое имя, пожалуйста.

– Сэм Кейд. Я живу здесь.

Коп кивает и смотрит мимо него – на меня. «Вот оно». Я собираюсь, готовясь к неизбежному, и говорю:

– Гвен Проктор. Я тоже живу здесь.

Офицер интересуется:

– Кто еще находится в доме?

– Ланни и Коннор, наши дети, – отвечает Сэм. – Это все.

– Хорошо, сэр. Пожалуйста, покажите мне свои документы.

Сэм медленно лезет в свой задний карман, достает бумажник, раскрывает его и предъявляет водительское удостоверение. Полицейский кивает.

– Я прошу вас выйти из дома. Сядьте на бордюр возле полицейского автомобиля, там ждет офицер. – Он нажимает кнопку на рации и сообщает что-то, чего я не могу разобрать, потому что в ушах у меня громко стучит пульс. Я знаю, что будет дальше. Я готова. Поднимаю руки вверх.

Но он лишь странно смотрит на меня и говорит:

– Мэм, опустите руки. Мне нужно увидеть и ваши документы тоже.

– Они в моей сумке, – отвечаю я. – Вот там, рядом с вами. Могу я взять ее?

– Да, только медленно.

Я беру сумочку с полки и открываю ее, кладу бумажник на боковой столик и достаю свое удостоверение. Он изучает его.

– Мэм, пожалуйста, сядьте рядом с джентльменом на бордюр и подождите. Я подойду к вам.

– Погодите, что? – Я моргаю. – Что… почему вы здесь?

По крайней мере, мне хватает ума не выпалить: «Разве вы здесь не затем, чтобы арестовать меня?» – но лишь едва-едва.

– У нас есть убедительные доказательства того, что против обитателей вашего дома были высказаны серьезные угрозы, – отвечает он. – Прежде, чем вы покинете жилище, скажите мне, пожалуйста, есть ли в доме огнестрельное оружие?

– Да. В оружейных сейфах.

– И кто имеет к нему доступ?

– Только я и Сэм.

– Хорошо. Сейчас я прошу вас покинуть дом на некоторое время. Я приведу ваших детей.

Я с трудом сглатываю и решаюсь испытать свою удачу.

– Офицер, будет лучше, если я приведу их сама. Вы позволите мне это сделать?

В течение нескольких долгих секунд он колеблется, затем кивает.

– Идите вперед. Я пойду за вами.

Сначала я стучусь в дверь Ланни и говорю:

– Солнышко, ты здесь? Выходи. Все в порядке. – Она выходит, часто дыша, полностью одетая. – Выйди из дома и сядь рядом с Сэмом, хорошо?

Она смотрит на меня, пытаясь догадаться, действительно ли все в порядке, или я просто так говорю, но тем не менее повинуется.

Я стучусь в дверь Коннора и ничуть не удивляюсь, увидев, что он спокоен, собран и тоже полностью готов.

– Я слышал, – говорит он. – Все в порядке, мама.

Но это не так. Полицейский спрашивает:

– Коннор Проктор?

– Да, сэр.

– Пожалуйста, повернитесь и положите руки на стену. Расставьте ноги. Мне нужно обыскать вас на предмет наличия оружия. У вас в карманах есть что-нибудь, что может порезать или уколоть меня?

– Н-нет, сэр.

На меня с запозданием – и всей тяжестью – обрушивается осознание того, что офицер не обыскал ни меня, ни Сэма, ни Ланни. Только моего сына.

Мой голос звучит резко, когда я спрашиваю:

– Что происходит, черт побери?

Офицер игнорирует меня. Он со спокойной деловитостью обыскивает Коннора, отходит назад и включает рацию.

– Сейчас я его приведу. – Потом наконец-то обращает внимание на меня – и одновременно кладет руку на плечо Коннора, удерживая его на месте. – Мэм, о подробностях вы можете спросить детективов, но в Интернете появился пост, в котором некто, идентифицированный как ваш сын, угрожал убить вас, мистера Кейда и вашу дочь. Нам нужно допросить вас всех. Я был бы благодарен, если б вы оказали нам полное сотрудничество.

Я едва слышу что-либо после слов «ваш сын угрожал убить вас». В ушах у меня раздается высокий тонкий гул, и мне приходится схватиться за стену, чтобы не упасть. Фотография, на которой мы изображены вчетвером, качается на крюке, и я хватаю ее, чтобы остановить. Когда нахожу в себе силы заговорить, мой голос звучит странно тускло:

– Это ошибка. Коннор этого не делал. Отпустите его.

Я не смотрю на сына – не смею посмотреть, и даже не знаю, почему. Может быть, я боюсь, что он подумает, будто я сомневаюсь в нем…

Офицер, конечно же, не отпускает его, только бросает на меня холодный оценивающий взгляд, который свидетельствует: если я решу броситься на него, он к этому готов. Я беру эмоции под контроль, хотя мои мышцы напряжены и подергиваются от отчаянного желания схватить сына и спрятать его в своих объятиях. Офицер, должно быть, видит это, поскольку говорит:

– Мэм, пожалуйста, выйдите из дома к полицейскому автомобилю и сядьте на бордюр. Мы разберемся со всем этим, когда прибудут детективы.

Это звучит не очень-то дружелюбно, но, по крайней мере, не агрессивно, и я делаю вдох, потом смотрю на сына.

– Все будет в порядке, – говорю я ему. Он бледен и напряжен, и я ничего не могу прочитать по его лицу. Я никогда раньше не видела его таким. Коннор никогда прежде не бывал в такой роли.

– Не волнуйся, мам, я не сделал…

– Знаю, – отвечаю я ему и верю в это всем своим существом. – Я знаю это, милый.

– Давайте оставим это до беседы с детективами, – говорит офицер. – Мэм, пожалуйста, пройдите вперед. Мы пойдем за вами.

Очень трудно повернуться спиной к сыну, пусть даже я слышу позади себя шаги. Хочу обернуться, вернуться, каким-то чудом перевести часы на полчаса назад, к миру, безопасности и любви…

Я хочу защитить Коннора – и не могу. Я не могу. Мне кажется, что это неисполненное желание убьет меня на месте, но каким-то образом я продолжаю идти через гостиную, в дверь дома, по тротуару.

Сэм и Ланни сидят рядом на бордюре возле полицейской машины, Сэм одной рукой обнимает Ланни за плечи. Увидев меня, оба встают, и я вижу, что они смотрят мимо меня, на Коннора.

– Нет, черт побери, уберите руки от моего брата! – вскрикивает Ланни и кидается вперед. Сэм ловит ее за шиворот, а я заступаю ей путь. Она врезается в меня, и я обхватываю ее руками, в то время как Сэм делает то же самое с другой стороны. Ланни сопротивляется изо всех сил. – Отпустите! Отпустите меня, вы не можете им позволить…

– Мы не позволим, – отвечаю я ей с ледяным спокойствием. – Ланни, никому не будет лучше, если ты устроишь драку и тебя арестуют. Ты это знаешь. Успокойся и сядь. Немедленно.

Я никогда прежде не использовала такой тон, обращаясь к ней, и это срабатывает. Ланни замирает. Сэм не отпускает ее, я тоже, пока мы не чувствуем, что ее мышцы расслабились.

– Тебе лучше уладить все это, – говорит она. Я слышу в ее голосе ярость от предательства.

Разжимаю руки. Сэм отводит нашу дочь обратно к тому месту, где они сидели, однако он внимательно смотрит на меня, пока копы проводят Коннора мимо нас. Я протягиваю руку и на краткий миг прикладываю ладонь к щеке сына.

Он говорит:

– Я в порядке, мам. Все хорошо.

Пустые слова, и я никогда прежде не чувствовала их пустоту так отчетливо, как сейчас. Коннор старается храбриться, но он напуган, и я это знаю. Я в ужасе.

Смотрю, как моего сына усаживают на заднее сиденье полицейской машины, и заставляю себя сесть рядом с Сэмом. Дрожащими руками достаю свой телефон и спрашиваю:

– Ланни, на каких форумах Коннор размещал посты?

– Он… он не размещал…

– Не обманывай меня. Не сейчас.

Несколько секунд она молчит, повернув голову в сторону полицейской машины, где сидит Коннор. Потом произносит:

– Иногда на форумах о преступлениях, но не под своим именем. Иногда он пишет на форуме, который создали несколько ребят из нашей школы. Он называется «Лузервилл»[10].

Я ищу этот форум в Сети и быстро нахожу его. Потом бегло просматриваю содержание: в основном жалобы на школу, шуточки об учителях, местами травля и кошмарные оскорбление – и на душе у меня становится горько. Я не знаю, зачем мой сын вообще пишет здесь. Это выгребная яма, куда сливаются самые гнусные устремления парней-подростков. Целый тред посвящен девушкам, которые учатся в этой школе. Я даже не заглядываю туда, боясь обнаружить то, что пишут о моей собственной дочери.

Меня подташнивает, ладони становятся липкими от пота. Я моргаю, чтобы сосредоточиться на строке поиска, и спрашиваю Ланни, под каким именем сидит на этом форуме ее брат.

Она не хочет говорить – это сразу понятно. Наконец шепчет:

– Я говорила ему, чтобы он не делал этого. Правда, мам.

– Какой у него там ник?

Ланни плачет. Безмолвные слезы текут по ее щекам. Злость на себя, разочарование в брате… не знаю. Потом она выдавливает:

– «Потрошитель».

Несколько секунд я не могу пошевелиться. Мои мышцы просто не слушаются. Это имя просто падает в мой разум и… тонет. Я закрываю глаза и чувствую, как от места его падения в моей душе расходится жуткая тошнотворная рябь. Потом делаю вдох и вбиваю этот псевдоним в строку поиска. Я хочу спросить Ланни, почему Коннор выбрал такую ужасную кличку. Но не спрашиваю. Мне кажется, он, как и я, решил стоять прямо и сражаться, и это… это часть выбранной им тактики.

Он пишет на форуме не так уж много, и основная часть этого даже не стоит внимания. Несколько шуток относительно учителей, перебранка с двумя-тремя другими участниками, но, слава богу, он не присоединился к открытой травле, которую так любят вести школьные «стаи».

Но он говорит о своем отце. О Мэлвине Ройяле. Отвечает на вопросы. Описывает преступления. Он знает больше, намного больше, чем я думала. «Ему всего пятнадцать лет. Он не должен знать таких вещей».

Но наконец мне попадается сообщение, датированное сегодняшним днем, которое полностью приковывает к себе мое внимание. Я делаю его скриншот, и только тогда фокусируюсь на словах, застывших на экране.

Меня тошнит от моей так называемой семьи. Лжецы и лицемеры, такие же, как мой отец. Я собираюсь это сделать. Одна, две, три пули в голову, и к завтрашнему дню я стану сиротой.

Замираю, когда мой взгляд падает на IP-адрес, с которого было размещено это сообщение. Потому что это наш IP-адрес.

Этот пост был размещен из нашего дома. Но этого не могло быть. Я знаю, что Коннор этого не делал.

В моей онемевшей ладони вибрирует телефон. Вызов с заблокированного номера. Я сглатываю, чувствуя во рту привкус пепла, и говорю:

– Мне нужно принять его.

– Сейчас? – раздраженно спрашивает Сэм. – Что, правда?

Я не отвечаю. Просто встаю и отхожу прочь, к углу нашего дома. Там все еще ощущается запах свежей краски, которой мы замазывали «творение» вандалов. Я провожу пальцем по экрану, чтобы принять звонок, и подношу телефон к уху.

– Что ты сделал? – спрашиваю я с неподдельной яростью. Если б я могла дотянуться до него через телефонную связь и ухватиться хотя бы за ухо, то с радостью оторвала бы ему это ухо. – Что ты сделал с моим сыном?

– Я ничего не делал, – отвечает мужской голос – ровный, спокойный. А я вот совершенно не спокойна. – Просто передал его логин и пароль одному своему другу. Мой друг очень хорошо умеет подделывать IP-данные. Это причинит твоему сыну беспокойство, но ему не грозит никакая опасность. Пока что.

– Не грозит опасность? Он арестован!

– Он несовершеннолетний. Вопрос будет решен в его пользу, и в конце концов выяснится, что он не размещал это сообщение. Но речь не о нем, Джина Ройял. Речь о тебе. И я уверен, что к этому моменту ты уже это поняла.

– Ах ты, сукин…

– Пора начинать делать выбор. Либо завтра утром, ровно в восемь часов, ты выходишь из дома, садишься в машину и едешь… или остаешься дома, ведешь заранее проигранную битву за то, чтобы защитить свою семью, и теряешь все. Все, что для тебя важно. И кроме того… я думаю, что ты хочешь найти меня. Не так ли?

– Естественно, – шиплю я и слышу яд в собственном голосе. – Ты напал на Кец.

– Я этого не делал. Она гналась за мной. Я просто хотел ее остановить. И остановил.

«Если ты так считаешь, то не знаешь Кецию», – думаю я, но не говорю этого вслух. Хочу, чтобы его внимание сейчас было полностью сосредоточено на мне.

– Что тебе от меня нужно?

– Мне нужна правда, – отвечает он. – Правда о том, кто ты такая на самом деле, в глубине души. В конце концов, люди всегда открывают свою сущность. Всю свою тьму и злость. И ты тоже это сделаешь.

В нем есть что-то ужасающе безмятежное. Он считает себя правым. Он знает это. А я знаю, что все, высказанное им, – не пустые угрозы. Он показал, что у него есть такая возможность и такое намерение; он может продолжить преследовать меня, мою семью, моего сына.

– Значит, утром просто сесть в машину и ехать, и все? И куда я должна ехать?

– Я скажу тебе, когда увижу, что ты отъезжаешь. И если тебе дороги жизни Сэма и детей, ты не сообщишь им, куда направляешься, когда будешь это знать. Можешь взять с собой оружие, это не имеет значения. Все закончится в пятницу, так или иначе. Обещаю. Считай это… пересмотром дела.

Он обрывает звонок. Я стою, застыв и слушая неожиданную тишину в трубке, потом медленно кладу телефон обратно в карман и оборачиваюсь. На нашу улицу въезжает седан детективов, мигая маячком. Все наши соседи уже заметили это – смотрят со своих крылечек или глазеют в окна.

Это больше не убежище. Все, что мы создали, стало ловушкой, и теперь она медленно смыкается вокруг нас.

Возвращаюсь к Сэму и Ланни. Моя дочь бросает на меня сердитый взгляд, и я чувствую его, словно прикосновение горячего утюга.

Сэм тоже смотрит на меня, но по его лицу сейчас ничего нельзя прочесть.

– Все в порядке? – спрашивает он меня.

– Да, – лгу я и сажусь на холодный бетонный бордюр рядом с ним, в то время как полицейские детективы идут к нам. – Сэм, мне нужно, чтобы ты поддержал Коннора. По-настоящему поддержал и оставался с ним. Ты это сделаешь?

Он странно косится на меня.

– Конечно, поддержу и останусь. А что? Куда ты собралась?

Я выдавливаю улыбку.

– Никуда, конечно. Я буду здесь, с тобой. Но… если что-нибудь случится…

Он обнимает меня – уже без всякого раздражения и настороженности. Я прижимаюсь к нему и смотрю на сына, который тихо сидит в полицейской машине, ни на кого особо не глядя. Коннор – сильный мальчик, но боже мой, боже мой…

МалусНавис уничтожит его, чтобы добраться до меня. И Ланни тоже. Он найдет ее слабые места и сломает ее. И Сэма. Я уже вижу, как это надвигается на меня, воплощается в реальность – и это невыносимо. Кошмарно.

Он хочет видеть, кто я такая?

Значит, я покажу ему. И это будет последнее, что он вообще увидит.

18

СЭМ

Нет ничего удивительного в том, что детективы разделяют нас, но это все равно неприятно; я не знаю, что происходит с Гвен, но ловлю себя на том, что смотрю на нее издали, пытаясь что-то понять по ее напряженной позе. Жаль, что у меня не было времени спросить ее, что именно произошло с ней во время этого звонка. Я пропускаю половину вопросов, которые задает мне детектив. Я не знаю его, он не знает меня и не проявляет терпения к моей рассеянности.

– Эй! – Он щелкает пальцами у меня перед носом, и я стараюсь смотреть ему в лицо, а не на то, что происходит у него за спиной. – Вы меня слышите, мистер Кейд? Чем быстрее мы закончим с этим, тем лучше будет для нас обоих.

Меньше всего на свете я хочу ускорять арест Коннора. Но сосредотачиваюсь.

– Извините, что вы сейчас спросили?

– У Коннора был доступ к оружию, имеющемуся в доме?

– Нет. Мы держим оружие запертым в надежном месте.

– В оружейных сейфах?

– Да.

– На этих сейфах есть кодовые замки?

– Да.

– Понятно. Коннор знает хоть один из этих шифров?

– Нет, – твердо отвечаю я и не развиваю свою мысль; многословие приводит к неприятностям. Факт заключается в том, что я не знаю этого точно. Коннор – умный парень, и у меня есть причины считать, что если б он захотел залезть в оружейный сейф, то нашел бы способ. Но это? Это чушь. Коннор не собирается убивать нас. Я не намерен даже рассматривать идею того, что он задумал нечто подобное.

– Как часто вы меняете их?

– Каждые два месяца.

Я вижу, что детектив раздражен: он не получает развернутые ответы, которые хотел бы услышать. Услышать, а потом вогнать клин в крохотную щелочку. Он меняет тему:

– Известно, что в прошлом у Коннора были вспышки агрессии…

– У него был один случай проявления посттравматического стрессового расстройства, и он успешно справляется с этим посредством психотерапии. – На этом я останавливаюсь. Мне ужасно хочется спросить: «Вы знаете, что пережил этот мальчик? Вы в курсе?» Но от этого не будет никакого прока. Он не хочет знать.

– Он также был вовлечен в секту…

– Он не был вовлечен. Он был похищен. Вместе со мной. – Ну все. Хватит идти ему навстречу. – Послушайте, я ответил на ваши вопросы. Наверное, этого довольно. Я проведу вас в дом, мы откроем оружейные сейфы, я проведу инвентаризацию по всем возможным спискам, и закончим на этом.

– Сэр, – возражает детектив, – мы закончим, когда я скажу, что дело закончено. И Коннору нужно проследовать в участок, чтобы ответить на некоторые вопросы.

– Он никуда не поедет без нас.

– Вы можете присутствовать на допросе. – Он говорит так, словно оказывает мне милость. Но это не милость – это закон, по которому ребенка нельзя допрашивать в отсутствие родителей. – Вы же понимаете, что оказываете мальчику дурную услугу, не идя на сотрудничество со следствием.

– Вы же видите – я иду вам навстречу. Пойдемте осмотрим сейфы и продолжим. Это был чертовски длинный день.

Гвен бросает на меня взгляд, когда мы проходим мимо. Я киваю ей и улыбаюсь, стараясь показать, что все в порядке. А вот она, похоже, не в порядке. Вид у нее такой, словно она едва удерживается от того, чтобы угнать полицейскую машину и увезти сына прочь. Именно с этим Гвен борется каждый день: с побуждением удрать, с побуждением защитить своих детей, даже если это бессмысленно или глупо. Ей кажется, будто я этого не вижу, но я вижу.

Я артикулирую «я люблю тебя» и веду копа в дом.

Мы открываем сейфы, и я предъявляю документы, в которых зарегистрировано все наше огнестрельное оружие. Детектив проверят его – одно за другим. Он делает это медленно, не спеша, и спрашивает:

– Мальчик умеет стрелять?

– Полагаю, вы уже знаете ответ на этот вопрос.

– Нас известили о плакатах вокруг тира. Вашего сына видели там, когда он упражнялся в стрельбе. Мы слышали, что были… жалобы.

– Не на него. Он не преступник, – отвечаю я. – Коннор – хороший мальчик, которому просто не повезло в жизни.

– Чертовски не повезло, если его отец – серийный убийца.

Открыв последний сейф, я выпрямляюсь и смотрю прямо в тускло-карие глаза детектива. Потом произношу:

– Его отец – я.

– Не обижайтесь. – Детектив пожимает плечами и отмечает галочкой последний пистолет в списке. – Ладно. Все стволы учтены, как вы и говорили. Нам позволено обыскать комнату Коннора?

– Предъявите ордер. – Единственное, что может спасти или погубить Коннора – это его ноутбук, но на его изъятие, конечно же, нужен ордер. Я рискую тем, что они конфискуют все наши электронные устройства, просто срывая зло, но я не позволю им безнадзорно обшаривать комнату моего сына. – А теперь я хотел бы вернуться к своей жене.

Я осознаю с неожиданным изумлением: я только что назвал Гвен своей женой. Я никогда прежде этого не делал: с точки зрения закона, мы состоим в гражданском браке, но я почему-то раньше никогда не относил к ней это слово.

Однако выговаривать его приятно. И странно. Но приятно.

Детектив лишь ворчит что-то себе под нос и выводит меня из дома. Я направляюсь прямиком к Гвен, и она испытывает видимое облегчение, увидев меня. У детектива, беседовавшего с ней, закончились вопросы, и тот, что расспрашивал меня, присоединяется к нему. Они намерены обменяться информацией, и мне кажется, что мы тоже должны это сделать. Поэтому я утаскиваю Гвен подальше от Ланни, которая все еще беседует с офицером полиции, и говорю:

– Все оружие на месте, согласно списку. Я не имею в виду, что Коннор действительно мог что-то замышлять, просто теперь у них будет одной уликой меньше.

Она только кивает. Вид у нее напряженный и бледный, и я хочу сделать так, чтобы ей стало лучше. Но, может быть, прямо сейчас ничего с этим поделать нельзя.

– Милая, все будет хорошо, – говорю я ей. – Коннор этого не делал, и ты это знаешь.

– Знаю, – отзывается Гвен, и на секунду наши взгляды встречаются. – Проблема в том, что это сделал кое-кто другой. И он не намерен останавливаться.

Она говорит это так, словно твердо в этом уверена. Я выжидаю пару секунд и только потом уточняю:

– МалусНавис?

– Он наблюдает за нами, – говорит Гвен, и я вижу, как она вздрагивает. Это один из ее худших страхов, и кто может винить ее после стольких лет преследования со стороны людей, которых я сам помог направить по ее следу? – Он наблюдает за всеми нами. Сэм… я думаю, что должна перестать сопротивляться этому. Нужно, чтобы он заполучил меня. Именно я ему нужна.

– Нет! – Это слово слетает с моих губ еще до того, как формируется в моем мозгу. – Гвен, нет. Это не вариант. Никогда и ни за что.

– Значит, я должна отдать ему Коннора? Ланни? Ви? Тебя? – Она качает головой, потом крепко обнимает меня. Я обнимаю ее в ответ. – Я не знаю, как еще можно его остановить.

– Должен быть другой способ. – Я глажу ее по волосам, держу ее в объятиях и пытаюсь вложить в свои слова всю убежденность до капли. – Мы найдем способ, милая. Обязательно найдем. Но вместе.

Я чувствую, как Гвен кивает, но не чувствую, чтобы она расслабилась, и это тревожит меня.

Два детектива снова направляются к нам, и мы разъединяем объятия, но я продолжаю держать ее за руку. Пальцы у Гвен холодные; я ощущаю, как она дрожит.

– Мы готовы поговорить с Коннором в участке, – сообщает детектив, который допрашивал меня. – Кто из вас останется с вашей дочерью?

Я уже собираюсь вызваться, но Гвен застает меня врасплох, сказав:

– Я останусь с Ланни. – Когда я смотрю на нее, она поясняет: – Будет лучше, если с Коннором поедешь ты. Я не… сейчас ты спокойнее, чем я. Ты лучше с этим справишься.

– Хорошо, – мягко отвечаю я. Такого я не ожидал. Гвен обычно безоглядно кидается в бой, вне зависимости от того, права она или нет, и видеть, как она отступает, странно. Надеюсь, это прогресс. – Я позабочусь о нем. Обещаю.

– Знаю. – В ее глазах стоят слезы; я вижу, как терзает ее эта ситуация. Но она делает глубокий вдох, моргает, загоняя слезы обратно, и говорит: – Верни его домой целым и невредимым, Сэм.

Детективы останавливаются возле полицейской машины и перебрасываются парой фраз со стоящим там офицером; тот открывает дверцу и жестом приглашает Коннора выйти. Наручники с мальчика снимают. Я обнимаю его одной рукой за плечи, и мы следом за детективами идем к их машине; обернувшись, я вижу Гвен, которая стоит, крепко обхватив Ланни обеими руками. Похоже, на этот раз мать и дочь поддерживают друг друга.

Может быть, это хорошо для них обеих. Боже, я надеюсь, что мы не совершаем огромную ошибку…

Она возлагает на меня потрясающе большое доверие.

И теперь мне нужно оправдать это доверие.

* * *

– Полная чушь.

Я прямо заявляю это детективу, который входит в комнату. Мы ждали всего несколько минут, и я слегка удивлен: обычно следователи предпочитают держать людей в напряжении некоторое время, оставив наедине со своими мыслями. Но не сейчас. И это внушает мне тревогу.

– Вероятно, так и есть, – бесстрастно соглашается детектив и опускается в кресло по другую сторону от стола. На Конноре больше нет наручников, я пока что тоже не закован в кандалы, так что, полагаю, это уже достижение. – Для записи: я, детектив Аарон Холланд, веду беседу с Коннором Проктором и его законным опекуном Сэмом Кейдом. Мистер Кейд, мистер Проктор, я знаю, что сейчас у вас не лучший момент жизни, и я прошу прощения за это, как и за то, что заставил вас ждать. Но я хотел удостовериться, что мне известны абсолютно все факты, до того, как пришел сюда. Итак, мистер Кейд… вы приемный отец Коннора, это верно?

– Да.

– А его мать – Гвен Проктор?

– Да. Где ордер?

– Какой ордер, мистер Кейд?

– Ордер на арест. Он у вас есть?

– Мистер Кейд…

– Потому что если у вас нет ордера, мы не скажем больше ни слова.

– Я вас полностью понимаю, – соглашается Холланд, проявляя все признаки подлинного сочувствия. Он хорошо изображает это. – Даже представить себе не могу, Коннор, какой стресс ты испытал из-за всего этого, особенно с учетом твоей семейной истории. Постоянные переезды, множество людей, угрожающих твоей жизни… А в прошлом году ты вдобавок был похищен. В таком юном возрасте справиться со всем этим, конечно же, нелегко.

Коннор лишь слегка пожимает плечами. Избегая слишком настойчивого взгляда детектива, он царапает ногтем по гладкой поверхности стола, словно нашел на ней какое-то пятнышко.

– Ты знаешь, почему ты здесь? – спрашивает Холланд.

Коннор говорит:

– Потому что кто-то подделал пост на форуме.

– Коннор, не отвечай ему.

Холланд смотрит на меня, потом снова на мальчика.

– Значит, ты утверждаешь, что не писал этот пост?

– Я звоню адвокату, – заявляю я и достаю свой телефон. – Мне все это не нравится. Он не будет отвечать на ваши вопросы. Коннор, сохраняй молчание, тебе не нужно ничего говорить. – Среди моих контактов есть адвокат уголовного права; мы и раньше прибегали к ее услугам, и я знаю, что она приедет быстро. Не знаю, что сделала бы Гвен на моем месте, но менее всего я хочу, чтобы Коннор совершил непоправимую ошибку. – Коннор, он не на твоей стороне.

– Но я этого не делал, – говорит Коннор.

– Тогда у тебя нет причин не разговаривать со мной, – отзывается Холланд.

– Нет, – ровным тоном говорю я и кладу руку на плечо Коннора, когда он пытается ответить. – Довольно. Если вы хотите доказать, что он это сделал, попытайтесь доказывать, не прибегая к помощи пятнадцатилетнего мальчика. Это ваша работа.

Холланд откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди.

– Давайте я просто выложу на стол все свои карты, хорошо? Тогда вы сможете решить, что собираетесь делать.

– Я пас. Потому что вы явно намерены жульничать. – Я звоню по записанному в телефоне номеру и попадаю на секретаря. – Да, мне нужна мисс Мур. Коннор Проктор сейчас находится в центральном участке полиции Ноксвилла. Он не под арестом, но ему нужен юрист. – Я диктую свой номер телефона и вешаю трубку. Вид у Холланда обиженный и разочарованный. Но мне плевать. – Давайте, выкладывайте свои карты, если не передумали.

Он качает головой, вздыхает и бросает на Коннора взгляд, в котором читается, что Холланд хотел бы, чтобы я этого не делал. Но мне плевать еще в большей степени.

– Ладно. Что ж, как вам известно, у нас есть пост, размещенный в Интернете от имени Коннора, и в этом посте он угрожает убить…

– Я этого не писал! – говорит Коннор. Я кладу руку ему на плечо, и он умолкает, но я чувствую, насколько он напряжен.

– Он знает, что ты этого не делал, – подтверждаю я. – Не так ли, детектив? Также он знает о вандалах у нашего дома. И о листовках. Странно, почему – учитывая все это – он считает, будто наручники нужно надеть на тебя, а не на кого-нибудь другого.

– Я не хотел привозить тебя сюда. – Холланд по-прежнему обращается напрямую к Коннору, игнорируя меня. – По сути, я изо всех сил пытался избежать этого.

Я щелкаю пальцами и постукиваю по столу.

– Послушайте, разговаривайте со мной, а не с ним. Он закончил отвечать.

И Холланд в конечном итоге так и делает. Он смотрит мне прямо в глаза и не отводит взгляд. Вид у него неподдельно печальный.

Я чувствую, что именно на этом и строится вся игра; вероятно, он расколол множество подозреваемых этим неприкрытым сочувствием. С Коннором это тоже сработало бы, если б я позволил.

Я улыбаюсь.

– Продолжайте. Расскажите мне, что еще, по вашему мнению, у вас есть. Потому что я гарантирую – у вас нет ничего, из-за чего следовало бы затевать все это.

– У меня есть свидетель, который утверждает, будто видел у Коннора пистолет. Фактически он принес его в школу на прошлой неделе. На этом форуме ваш сын взял псевдоним Потрошитель, вы это знаете. У нас есть и другой свидетель, который слышал, как Коннор много раз публично заявлял, что намерен убить целую группу людей. Мы воспринимаем это всерьез, мистер Кейд. И я искренне надеюсь, что вы тоже.

– Это ложь! – Коннор подается вперед, лицо его пылает, кулаки стиснуты. Я крепче сжимаю его плечо и вынуждаю его выпрямиться. – Папа! Я не делал этого!

– Может быть, и так, мальчик, – говорит Холланд со скорбным видом. – Но эти два свидетеля подали свои заявления вчера. Еще до того, как пост появился в Сети.

– Идеально согласованное время, – отвечаю я. – У вас есть какие-нибудь доказательства этого? Другие дети подтверждают эти заявления?

Холланд вздыхает.

– Мистер Кейд, мы оба знаем, что я мог бы солгать вам на этот счет – сказать, что двадцать учеников подтвердили эти слова для протокола, сказать, что есть видео из школы, сказать… да что угодно. И даже если б я не лгал, вы явно сочли бы это ложью. Поэтому я не знаю, какого осмысленного ответа на этот вопрос вы ждете от меня. Но вот что я скажу вам – так откровенно, как только могу: у меня есть подтверждение.

Я открываю рот, потом снова закрываю. Мне нужно следовать собственным советам. Я не смотрю на Коннора. Я смотрю прямо на детектива, он смотрит на меня в ответ и в конце концов отодвигает свое кресло.

– Я сообщу вам, когда ваш адвокат прибудет сюда, – говорит он.

Дверь за ним закрывается, и я слышу, как щелкает замок. Нам никуда не уйти. Коннор произносит:

– Сэм, я не…

– Не говори ничего, – предупреждаю я. – В этой комнате есть камеры, и они могут слышать все, что мы говорим. Скажешь, когда адвокат будет здесь, потому что им придется выключить камеры; но пока молчи. Ладно?

Вид у него жалкий, бледный, абсолютно поникший. Но он кивает. Я обнимаю его одной рукой, и мы молча прижимаемся друг к другу. Я боюсь за него. Трудно понять, что на уме у Холланда. Может быть, он сказал правду насчет свидетеля – и насчет того, что свидетель не один. Не знаю. Я по-прежнему верю Коннору, но… выглядит все это нехорошо.

Спустя целую вечность – то есть два с половиной часа – приезжает наш адвокат, и полиция решает, что не будет пытаться обвинить Коннора. И это говорит мне, что если даже у них и есть свидетели, копы не очень-то им доверяют. Пока что.

Мы едем домой, от усталости у меня кружится голова, и я изо всех сил стараюсь следить за дорогой, но все-таки спрашиваю:

– Потрошитель?

Коннор вздрагивает и говорит:

– Знаю, это звучит… не очень.

– Не хочешь рассказать, почему ты выбрал такой ник?

– Потому что так меня называют в школе. Стали называть после того, как поползли слухи. А слухи всегда расползаются, куда бы мы ни уехали. Я решил, что, наверное, следует просто взять это имя на форуме. Я разговаривал об этом с Ланни. Она думала, что это круто.

О, это вполне в духе Ланни. Конечно же, она так думала. И тот факт, что никто из них не сказал нам… на самом деле не должен меня удивлять. Они оба в том возрасте, когда делают одно, а своим родителям говорят совсем другое.

– Так вот почему ты отвечал на вопросы о Мэлвине, – догадываюсь я. – Чтобы по праву носить это прозвище?

– Ну да… Я имею в виду… пусть лучше меня считают малость чокнутым, чем слабаком, которого можно пинать в любой момент.

В качестве стратегии преодоления это на самом деле не так уж плохо. Я знаю, что Гвен это не понравится, но я отчетливо вижу ключевой смысл этого.

– Эй, парень. Я тебя все равно люблю. И ты это знаешь, верно?

– Спасибо, папа, – отвечает он. – Я тоже тебя люблю. – Он нечасто говорит это, и я тоже. У мужчин не принято признаваться в таких чувствах. Но сейчас, в эту тихую минуту, оно кажется правильным, и мне становится лучше. Надеюсь, ему тоже. – Мама надерет мне задницу.

– Я поговорю с ней, – обещаю. – Она просто боится за тебя. И я тоже, черт побери. Так что прояви немного терпения, ладно? Мы попробуем обойти этот момент, как сможем.

– Знаю. Но я действительно ничего не делал. Мне даже хочется что-нибудь разбить или сломать.

– Мне это чувство знакомо. Но такие вещи почти не помогают. Обида и злость никуда не деваются, а потом тебе приходится убирать осколки или чинить то, что ты сломал. Жизнь несправедлива.

– Но я все равно хочу попробовать.

– Я отдам тебе те уродливые кружки, которыми мы больше не пользуемся. Но выметать осколки будешь сам.

Он смеется. И от этого смеха узел у меня в желудке слегка ослабевает. Я протягиваю руку и ерошу Коннору волосы. Он уворачивается.

Когда мы въезжаем в гараж, Гвен уже стоит там в свете фар моей машины. Я выключаю двигатель и закрываю гаражную дверь. Поза у Гвен напряженная, но злости в ней не читается, только тревога.

– Все в порядке, – говорю я ей, и это не совсем правда, хотя близко к тому. – Они его отпустили.

Гвен молча обнимает нашего сына и смотрит на меня поверх его плеча. Когда мальчик успел так вырасти? Сейчас он почти с нее ростом. Я этого раньше не замечал, но через несколько лет она будет казаться рядом с ним совсем невысокой.

– Спасибо, Сэм, – говорит Гвен. – Боже, я так тебе благодарна! Я бы не смогла этого сделать. – Она испускает судорожный смешок. – Я бы рванула там, как бомба, и сама оказалась бы под арестом. На сто процентов уверена. – Отстраняет Коннора и изучает его внимательно и нежно, как это умеют матери. Прикладывает ладонь к его щеке. – С тобой все в порядке? Правда?

– Извини, мам, – говорит Коннор. Голос у него сдавленный и напряженный. – Я… я знаю, что не должен был ходить на этот форум. Я просто хотел…

– Быть как все, – договаривает она за него, когда он умолкает. – Я знаю. И не сержусь. Просто беспокоюсь. – Выпрямляется и смотрит на меня, потом снова на Коннора. – Я звонила своей начальнице, и ребятам из ее IT-отдела понадобилось десять минут, чтобы засечь перенаправление на фальшивый IP-адрес и отследить его. Угадайте, к кому это привело?

Я качаю головой, Коннор тоже.

Гвен медленно улыбается. Это зловещая улыбка, о которую можно порезаться, и мне она нравится.

– Коннор, помнишь тех двух братцев, которых вы с сестрой вычислили по соцсетям? Тех, которые намалевали надпись на нашем доме?

– Это сделали они? – В голосе Коннора звучит изумление, но я подозреваю, что он удивлен скорее тем, что они оказались достаточно умны, чтобы провернуть подобное.

– Я не уверена, но мы с Ланни сообщили копам их имена и посоветовали покопать в той стороне. Очевидно, они же и сообщили, что видели у тебя пистолет в школе на прошлой неделе. Полагаю, вечер у них будет не очень приятный.

Я знаю, что это сделали не те двое. Я абсолютно в этом уверен: судя по всему, им не хватило бы мозгов на подобную штуку, иначе один из них не пошел бы размалевывать наш дом в форме школьной спортивной команды. Как там Ланни говорила: они получили «С» по предмету, где проходной балл – «А». Но я не хочу поднимать этот вопрос – не сейчас, когда вижу на лицах Гвен и Коннора искреннее облегчение. Позже.

Я невероятно устал. Но мне кажется, что у нас все в порядке. И, добравшись до постели, я засыпаю мертвым сном.

19

КЕЦИЯ

Медсестра была права: проснувшись в следующий раз, утром в четверг, я чувствую себя ужасно. Все тело в синяках, ноет и хрустит суставами. Но в голове у меня наконец-то проясняется, и когда я, застонав и прищурившись от яркого утреннего света, нажимаю переключатель, чтобы снова трансформировать кровать в сидячее положение, то вижу, как Хавьер достает из шкафа мою одежду. Она вся в грязи и в крови, но, по крайней мере, она моя.

– Я привез бы тебе чистую смену, но не хотел оставлять тебя, – говорит он. – Как ты себя чувствуешь?

– Отлично, – отвечаю я. – И буду чувствовать еще лучше, когда уберусь отсюда.

– Я говорил с врачом. Капельницы уже не нужны, все КТ-снимки твоей головы хорошие, так что тебя выписывают. Он сказал, что тебе нужно избегать любых физических нагрузок, и я расшифровываю это так: никакого секса, никакого подъема и таскания тяжестей, никаких пеших погонь. Все остальное вполне разрешено, так?

– Меня обижает то, что ты поставил секс на первое место в этом списке, Хави.

– Любимая, учитывая то, как мы им занимаемся, он заслуживает быть первым. – Он ухмыляется и целует меня. Долгий, теплый, нежный поцелуй. Немножко слишком теплый, но Хавьер старается сдерживаться. – Хорошая новость – мне не нужно возвращаться на сборы. На данном этапе нет смысла жечь лишнее вертолетное горючее, чтобы забросить меня обратно.

Это радует. Мне всегда нравится, когда он рядом, но сейчас – особенно.

Одеваться больно, но одновременно это вызывает ощущение, будто я возвращаю себе контроль над собственной жизнью. Пистолет, жетон, сумка. Сверху я накидываю куртку и натягиваю кожаные ботинки на низком каблуке, и после этого снова чувствую себя собой. Движение помогает против боли в изрядно побитом теле.

Солнечный свет режет глаза. Я надеваю темные очки, стараясь игнорировать пульсирующую боль в висках и затылке. Сев в машину, которую Хави взял напрокат, ставлю свой телефон на зарядку. Мигает красный огонек, когда аккумулятор начинает заряжаться; требуется немного времени, чтобы телефон включился.

– Так все же просвети меня, – говорит Хави, переключая передачу. – Что за чертовщина творится в этом городе? Как-то много всего сразу, не находишь?

– Ну да, ты уехал, и посмотри, что началось.

– Я серьезно. Два мертвых ребенка, три мертвых взрослых, ты едва не погибла, Гвен снова преследуют… Небольшой перебор, как ты считаешь?

– Именно так, – подтверждаю я, потом, напряженно размышляя, повторяю его слова: – Как-то много всего сразу. Особенно для такого маленького города, как Нортон.

Любое из этих событий могло произойти само по себе, но когда все складывается вместе… это похоже на какой-то план.

Но я не знаю, что это за план. И что значит любое из этих событий.

Я продолжаю раздумывать, и мы уже находимся на окраине Нортона, когда я решаю проверить свой телефон. Есть пропущенные звонки и сообщения. Неудивительно. Я начинаю просматривать их.

Престер звонил мне в четыре часа утра. Что за черт?

Я немедленно набираю его номер, как раз в тот момент, когда мы минуем указатель на выезде из города – и теперь Нортон виден только в зеркале заднего вида. Два гудка, потом щелчок – звонок принят. Я ожидаю услышать низкий отрывистый голос Престера. Но вместо этого мне отвечает сержант Портер.

– Кеция? – Он никогда раньше не разговаривал таким тоном. Я слышу в его голосе не характерную для него дрожь и мгновенно замираю, точно на морозе. Мой собственный голос звучит неестественно спокойно и холодно, когда я спрашиваю:

– Что случилось?

– Он умер, Кец. Престер умер. – Дыхание у Портера неровное. Я чувствую, как внутри у меня что-то обрывается. «Боже, боже, нет!» – Судя по всему, умер четыре часа назад. Я не должен был отвечать по этому телефону. Черт! Позвони мне напрямую.

Он кладет трубку. Я просто сижу, сжимая в руке телефон и глядя на деревья, пролетающие мимо. Хавьер спрашивает меня, что случилось, но я не могу ответить. Не могу.

Нахожу в своем списке контактов номер Портера и звоню по нему. Он отвечает с первого гудка. Я втягиваю воздух и выдыхаю.

– Где он?

– В своей машине, – отвечает сержант. – Он в своей машине. Прямо сейчас ее осматривают. Шеф занимается этим. Но тебе нужно быть здесь.

– Здесь – это где, мать твою?

– Извини. У него дома. Он не вышел из своей машины ночью.

Я не отвечаю. Прерываю звонок и поворачиваюсь к Хавьеру, но на самом деле не вижу его. Не вижу ничего вокруг. Я вижу лицо Престера, каким оно было минувшей ночью. То, как он выглядел в последний раз, когда я видела его.

– К дому Престера, – говорю я. – Быстрее. Поехали. Поехали!

Хави гонит машину, словно сумасшедший. Но для меня это все равно недостаточно быстро.

* * *

Когда я вижу в машине неподвижный силуэт своего напарника, то чувствую, как у меня подкашиваются ноги. Хавьер подхватывает меня под руку и помогает устоять, и я на несколько секунд прижимаюсь к нему, прежде чем выпрямиться и сделать шаг.

Шеф стоит чуть в стороне, разговаривая с сержантом Портером, но прерывается, когда видит, как я подхожу к ленте, ограждающей место преступления от любопытных зевак. Вот только никаких зевак пока еще нет. Дом Престера стоит уединенно – это старая фермерская постройка, простая и хорошо сохранившаяся. Его семья владела этим домом около сотни лет. Я бывала в этом доме. Сейчас там никого нет, никакой убитой горем семьи или вдовы – жена Престера умерла несколько лет назад, и с тех пор он жил один.

– Кец, – говорит шеф, – тебе не следует здесь находиться. Поезжай домой.

– Что случилось? – спрашиваю я, игнорируя его слова. Потом отпускаю руку Хави и подныриваю под ленту, прежде чем кто-то успевает меня остановить. Эксперты уже огородили участок почвы, где остались следы ног, и я стараюсь держаться подальше от этого периметра. Техник экспертной бригады – кажется, его фамилия Льюис, хотя не могу сказать точно, потому что не в состоянии сосредоточиться – ворчит, чтобы я не подходила ближе.

Я и не смогла бы, даже если б попыталась.

Заставляю себя взглянуть на Престера. Его тело похоже на манекен, сделанный из плоти. Лицо пепельно-серое, расслабленное и спокойное. Этот манекен одет в костюм Престера, тот же самый, который был на моем напарнике, когда он покидал мою палату. Второй из его лучших костюмов. Я вижу маленькую потертость на кончике левого лацкана.

– Кто-то убил его, – говорю я.

– Нет, детектив, мы так не считаем. На теле нет никаких признаков насильственной смерти – ни крови, ни следов удушения, ничего такого. Выглядит все так, будто он доехал сюда и просто… умер, – возражает шеф, очень аккуратно выбирая слова. – Мы оба знаем, что в последнее время он чувствовал себя нехорошо. Мне очень жаль, Кец.

– Престер пытался позвонить мне сегодня утром, в четыре часа. Когда он умер?

Коронер – Уинстон, господи, опять он! – отвечает:

– Не могу сказать вам точно. В промежутке между тремя и шестью часами; это все, что я сейчас могу предположить. Если вы говорите, что он звонил вам в четыре, – значит, между четырьмя и шестью. Это поможет сузить вероятный промежуток времени.

Я вспоминаю методы убийства, которые выбирала Шерил Лэнсдаун. Все – косвенные, выглядящие как случайная или естественная смерть.

– Осмотрите его как следует, – шепчу я. – Что-то тут не сходится. Что-то не так. Престер собирался искать того, кто прислал мне цветы…

– Кец, ты только что с больничной койки, – напоминает шеф. – Пожалуйста, предоставь нам сделать для Престера то, что мы должны сделать. Он не захотел бы, чтобы ты сейчас была здесь.

Престер хотел бы, чтобы я нашла его убийцу. Именно из-за меня это случилось. Наверняка из-за меня. Это не могло произойти просто так.

Не считая того, что вполне могло. Я знала, что так может случиться, я тревожилась за него, мы все видели, как плохо ему было в последние несколько недель…

Я опускаю взгляд. На земле видны следы, но все они оставлены большими старомодными мужскими ботинками.

Нет, не все. Некоторые следы меньше. Что-то вроде кроссовок для бега. Я молча указываю на них, и шеф кивает.

– Мы отметили их, – говорит он. – Но, Кец… они примерно твоего размера. Ты ведь иногда приходила сюда, верно?

Я чувствую жар, сознание слегка плывет. Заставляю себя думать.

– Примерно три дня назад. Я привозила ему… – Голос мой прерывается. Я пробую снова: – Я привозила ему папку с делом.

– На тебе были те же самые ботинки, в которых ты сейчас?

Я только качаю головой. Не могу вспомнить. Не знаю. Просто не знаю. Какого размера обувь носит Шерил Лэнсдаун? Никаких признаков насильственной смерти, говорят они…

– Проверьте, нет ли на теле следов от инъекций, чего-нибудь вроде этого, – говорю я. – На всякий случай.

– На случай чего?

Все обеспокоенно смотрят на меня.

– На тот случай, если кто-то все же убил его, а вы как думали? – Я чувствую себя измотанной. Мне хочется сесть прямо здесь и заплакать. Это не мои следы. Не могут быть моими. Я смотрю снова, и меня, словно кирпичом в лицо, шарахает осознанием того, что свой последний шаг Престер сделал в этих дурацких костюмных туфлях, в которые он сейчас обут. В тех, за которые я дразнила его всю последнюю неделю. «Слушайте, старина, побалуйте уже себя какой-нибудь обновкой!»

Шеф некоторое время молчит – в прошлый раз, когда я видела его, лицо у него не было таким бледным и старым, – потом кивает.

– Я распоряжусь. Отправляйся домой, Кеция. Пожалуйста.

Он издевается надо мной. Он не верит мне. И нет никаких причин верить мне; даже я сама понимаю, что не могу сейчас мыслить ясно.

Я не спорю с ним. Здесь я ничего не могу сделать. Ничего, кроме того, что уже заметила. Вместе с Хавьером иду обратно к прокатной машине и, прежде чем сесть в нее, проверяю свой телефон, который уже наполовину зарядился.

На нем я нахожу голосовое сообщение от Престера. Мое сердце замирает. Я без слов смотрю на Хавьера, и он останавливается, так и не открыв до конца дверцу со своей стороны.

– Что такое?

Я поднимаю дрожащий палец, призывая Хави подождать, и нажимаю кнопку, чтобы воспроизвести сообщение.

От звука голоса Престера у меня перехватывает дыхание.

– Клермонт, я наконец-то добрался до кого-то в том чертовом цветочном магазине, где составили тот букет, но у них нет… это был заказ через… через Интернет, как я и…

Я ахаю и прижимаю ладонь ко рту, потому что ему трудно говорить, он задыхается. Это запись того, как он умирает. Я не могу слышать это, не могу!

Хавьер мгновенно оказывается рядом со мной и забирает у меня телефон. Я плачу так сильно, что не могу говорить, мучительная тяжесть на душе словно придавливает меня к земле. Хави прослушивает запись, и я вижу на его лице мрачное потрясение. Наконец он останавливает воспроизведение и говорит:

– Сядь в машину, Кец. Я поговорю с шефом вместо тебя, ладно?

Я больше ничего не могу сделать. Падаю на сиденье и чувствую, как меня охватывает прилив гнева, такой мощный, что мне хочется колотить кулаками по приборной панели и кричать, пока это давление не ослабнет.

Престер умер, пытаясь помочь мне. Почему?

Господи, почему?

* * *

Когда мы приезжаем домой, Хавьер заворачивает меня в теплое одеяло. Но я не могу сидеть спокойно, мне нужно вылезти из этой задубевшей от крови одежды и принять душ. Хави готовит на кухне яичницу, поэтому я проскальзываю в ванну, раздеваюсь и встаю под горячий душ… и плачу, плачу, выплескивая горечь и боль.

«Ты нужен мне, напарник».

Я никогда не привыкну к подобным прощаниям.

Когда наконец вылезаю из душа, вытираюсь и одеваюсь, то вижу на своем телефоне сообщение. Когда я его открываю, оказывается, что это видео. На кадре превью я вижу, что это Престер. Престер, сидящий в своей машине.

Быстро опускаюсь на унитаз, закрытый крышкой, и дышу, стараясь справиться с паникой и болью. Потом нажимаю кнопку воспроизведения.

Престер. С сердечным приступом. И кто-то стоит рядом, снимая его. Я заставляю себя смотреть, хотя мое сердце разрывается на крупные кровоточащие куски, а потом… потом он закрывает глаза и замирает.

Умер.

– По крайней мере, он был не один, – произносит женский голос. – Бедный старик…

Экран становится темным.

Приходит еще одно сообщение.

В этом не было необходимости. Ты могла бы бросить все это. Брось сейчас.

Всплывает еще одно видео. Я прокручиваю его. Хавьер, выходящий из прокатной машине на стоянке у больницы.

И еще одно видео. Папа в своей хижине моет посуду. Кто-то снимает его через окно.

Буря, кипящая у меня в сердце, настолько неистова, что я не понимаю, какие именно эмоции чувствую. Ужас. Ярость. Боль. Ожесточение. Все одновременно, как будто внутри у меня произошел взрыв.

И еще одно сообщение.

Оставайся дома, Кеция. Это тебя не касается.

Может быть, этого не должно было случиться. Может быть, он считает, что так будет.

Но я теперь твердо знаю – я не отступлюсь.

Чувствую, как с каждым ударом сердца, жарким и резким, охотничий инстинкт вскипает в моей крови.

«Это тебя не касается».

О нет, хладнокровный ублюдок. Касается.

20

ГВЕН

Я сплю только потому, что знаю: я должна спать. Моя семья здесь. Они в безопасности. Кажется, что все вот-вот разрешится, что наша нормальная жизнь, вероятно, скоро вернется к нам.

Я единственная, кто знает, что это ложь.

Четыре часа спустя я открываю глаза и выскальзываю из постели, пробудившись без всякого перехода от сонного состояния к бодрствующему. Никакого ощущения покоя. Я бесшумно натягиваю джинсы, удобную рубашку, крепкие ботинки. Я не могу рисковать и отпирать оружейный сейф, расположенный рядом с кроватью: цифровой замок пищит, и Сэм мгновенно проснется. Но ничего страшного: пока он был в полицейском участке, я перенесла свой любимый «ЗИГ-Зауэр» в маленький сейф, спрятанный в гостиной под диваном. Так же, как запасные магазины и дополнительную коробку патронов.

В дверях я останавливаюсь и оглядываюсь на Сэма. Он крепко спит. Вчера вечером я убедила его принять рецептурное снотворное – что он делает крайне редко, – и он уснул в считаные минуты. Хорошо. Сэму это нужно. Ему тоже предстоит трудная битва. В некотором смысле – такая же трудная, как моя.

Я смотрю на него и пытаюсь запечатлеть его образ в своей памяти, в своем сердце. Я хочу запомнить этот момент покоя. То, как он выглядит. То, как это ощущается.

Смотрю на Ланни, которая спит, свернувшись на боку, розово-фиолетовые волосы ярким веером разметались по подушке. Моя прекрасная, сильная, своевольная девочка, которая вот-вот станет готова к тому, чтобы взыскивать с мира все на ее собственных условиях. Я так горжусь ею, что это причиняет мне боль. Безмолвные слезы катятся по щекам, охлаждая мою пылающую кожу, и я аккуратно стираю их, прежде чем пойти и посмотреть на сына.

О, Коннор, мой сложный и чудесный мальчик… Я люблю тебя сильнее, чем могу выразить словами. Я больше всего боюсь именно за тебя, но ты постоянно изумляешь меня. Всегда. Я смотрю, как он спит, беспокойно сбив набок перекрученное одеяло. Он сейчас на полпути между мальчиком и мужчиной, и я думаю: «Когда вырастешь, ты будешь уникальным, непохожим ни на кого: ни на своего ненавистного отца-садиста, ни даже на меня. Уникальным, прекрасным, обладающим скрытой силой». Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не шагнуть в комнату, не разбудить его, не спрятать в объятиях и не начать укачивать, как делала когда-то, когда он был ребенком.

Закрывать эти двери, одну за другой – все равно, что отрезать от себя по кусочку.

Беру кобуру, «ЗИГ-Зауэр», запасные магазины и патроны. Накидываю куртку. Добавляю маленькую кобуру, пристегивающуюся к голени, и револьвер калибра.38 – оружие, которое копы носят на экстренный случай.

Потом смотрю на часы.

Без пятнадцати восемь. За окном встает солнце, щедро заливая траву теплыми лучами. Трепещут на ветру листья. По улице проезжают машины – соседи отбывают на работу. Все как обычно, все, кроме этого маленького кусочка ада, где я сейчас нахожусь.

«Я не обязана ехать. Мы можем встретить это вместе. Все мы».

Я сажусь и утыкаюсь лицом в ладони, и пока сижу так, срабатывает сигнал на моем телефоне. Я смотрю на него. Сообщения с незнакомого номера.

Фотография Сэма, прислонившегося к обтекателю самолета.

Фотография спящей Ланни, сделанная через окно ее комнаты.

Фотография Коннора, сидящего, скрестив ноги, на кровати, с наушниками на голове, и печатающего что-то на компьютере.

Фотография Ви, стоящей в дверях своего дома в нелепых тапках и пижаме и болтающей с соседом.

Фотография Кеции, окровавленной, стоящей на коленях у своей разбитой машины.

Текст гласит:

Ты можешь спасти их всех от страданий. Выбор за тобой. Но ты должна оставить это все и прийти ко мне. У тебя пятнадцать минут на решение. Если ты не выйдешь из дома в восемь часов, я решу, что ты выбрала спасти саму себя.

Если ты идешь, оставь дома свой телефон и все приборы. Если в твоем внедорожнике есть GPS-трекер, отключи его. Я слежу за тобой. Я буду знать, если ты попытаешься жульничать.

– Ты сукин сын, – шепчу я. – По крайней мере, позволь мне сказать им, почему.

Но я не отвечаю на сообщение. Я знаю, что ему плевать. Не будет никаких сделок. Никакой пощады.

Звоню Кец. Собираюсь попрощаться, попросить ее присмотреть за моими родными, но едва она принимает звонок, я понимаю, что стряслось что-то плохое. Очень плохое. Я никогда не слышала, чтобы ее голос звучал так.

– Кец, что случилось?

– Он умер, – говорит она. – Престер умер. Он пытался позвонить мне, но я спала, а мой телефон разрядился… – Голос ее дрожит. – Мне прислали видео, они просто… они просто позволили ему умереть, Гвен. Прямо там, в машине. Это Шерил и тот человек из внедорожника. Я это знаю. И собираюсь добраться до этих подонков.

Мои губы немеют. Все тело немеет. Я знаю, как Кеция относилась к детективу Престеру. Для нее это должно быть ожившим кошмаром.

– Не надо, – произношу я, с трудом сглотнув. – Ты не нужна ему, Кец. Ему нужна я. Именно из-за меня все это и происходит. Не из-за тебя. Он думает… он считает, что я как Шерил. Убийца.

– Шерил с ним, – возражает она. – Он не охотился на нее. Он использует ее.

– Сейчас – да, – соглашаюсь я. – Но какую бы ложь этот человек ни сплел для нее, в конечном итоге он намерен покарать ее за что-то. И меня тоже. Я не могу позволить ему мучить людей, которых люблю, Кец. Поэтому еду туда. А ты оставайся.

– Этот подонок прислал мне видеозапись того, как Престер умирал в своей машине! Шерил снимала это, это ее голос был на записи, наверняка ее. Не важно, убили они его или нет, – они позволили ему умереть. И я не останусь – ни в городе, ни в здравом уме. Они развязали против нас войну? Мы найдем их и покончим с этим.

Я чувствую, как онемение отступает и остается лишь холодная, чистая ярость.

– Он велел мне выйти из дома в восемь часов. – Сейчас без десяти восемь. Я смотрю на часы так пристально, что в глазах начинает щипать, и я вынуждена моргнуть, чтобы сфокусировать взгляд. – И никому не говорить. Полагаю, тебе тоже.

– Черт, он уже знает, что я приду за ним, – если он вообще меня хоть немного знает…

– Тебе нужно позаботиться о своем ребенке, Кец.

– А тебе – о своих детях. Нужно, чтобы с тобой кто-нибудь был. Я поеду, и этот мерзавец за все заплатит. Но нам надо удостовериться, что парни не последуют за нами.

– Как? – Я знаю Хавьера. Я знаю Сэма. Они не отпустят нас без борьбы. Не отпустят вдвоем, без поддержки.

– Как ты убедишь Сэма – твое дело, – отрезает она. – Я беру на себя Хави.

Она права. Этому человеку нужна я. Все остальные просто… побочный ущерб.

Я просто сижу. Молчу. Думаю о том, что собираюсь сделать и почему. О том, как трудно это будет. О том, почему это одновременно будет – на свой странный лад – одной из самых легких вещей, которые я когда-либо делала. Я всегда знала, что мне нужно защищать своих детей от любой опасности, грозящей им. Я делала это снова и снова, пока это действие не проложило в моей душе накатанную колею. Но дети растут.

Может быть, это последнее, что им от меня потребуется. Последняя защита, которую я могу им предоставить. Возможно, они никогда этого не поймут, и я не могу оставить запись того, почему это делаю… но я должна верить, что они узнают и поймут.

Сэм… Сэму тяжело будет принять то, что в конце концов я бросила его. Я хотела бы, чтобы он знал: я делаю это только потому, что изо всех людей в мире могу доверить ему – и только ему – любить, защищать и растить наших драгоценных детей, которых мы оба так любим.

Но я не могу оставить его в незнании. Просто не могу. Поэтому включаю видеозапись на своем телефоне, делаю глубокий вдох и начинаю говорить. Я говорю ему о том, как сильно люблю его, как сильно его ценю, как сильно ему доверяю. Я говорю ему, чтобы он защищал наших детей. Я говорю ему, что вернусь, если смогу, а если не смогу, если на этот раз я потерплю неудачу… я делаю это ради всех нас.

Я не говорю ему, куда направляюсь, потому что просто не знаю.

Сохраняю запись, блокирую телефон и оставляю его на кофейном столике.

Потом покидаю дом. Выключаю встроенный GPS. Выезжаю из гаража на улицу и останавливаюсь, дабы убедиться, что дверь гаража закрылась. Пусть в доме сохранится тепло, уют и безопасность, насколько это возможно. Я жду, сидя в машине, работающей на холостом ходу.

Восемь часов утра, четверг. Я не знаю, как тот человек собирается связаться со мной, пока не слышу музыкальный звонок. Он доносится из «бардачка», и в моей голове сразу проносится миллион мыслей. «Он проник в мою машину, он мог оставить бомбу, он мог забраться к нам в дом…» Я проглатываю ярость и страх и открываю «бардачок». Там лежит маленький телефон, его экран мерцает. Я принимаю звонок.

– Привет, Джина, – произносит голос на другом конце линии. – Я прислал тебе карту, куда нужно ехать. Жду тебя завтра. Тогда мы и начнем.

Короткие, спокойные фразы, после которых он дает отбой. Номер заблокирован, позвонить по нему нельзя. Я проверяю телефон и нахожу текстовое сообщение со ссылкой, по которой открывается карта. Побережье Северной Каролины.

Он не сказал, чтобы я отправлялась прямо туда. Только то, что я должна быть там к завтрашнему дню. И я еду к Кец.

* * *

Доезжаю до хижины Хавьера. Дорога длинная, и к тому времени, как я паркуюсь у его ворот, рядом со взятой напрокат машиной, я пусть и не спокойна, но, по крайней мере, не кричу. Вижу Бута, лежащего на крыльце; он поднимается и смотрит на меня, вывалив язык. Бут знает меня, он знает, что я друг. Но я знаю, что он не мой пес и что может почувствовать, как изменилось мое поведение.

Бут гавкает, и Хавьер открывает входную дверь. В руке у него телефон, вид обеспокоенный и измотанный; он смотрит на меня так, словно я призрак, которого он нечаянно вызвал. Потом моргает и говорит:

– Заходи.

Бут понимает, что мне позволено войти, и вежливо сидит на крыльце, пока я открываю ворота и иду по дорожке. Я глажу его по теплой голове, но в ответ получаю лишь оценивающий взгляд, а не дружелюбное облизывание, и когда дверь закрываться за мною, он уже снова лежит на досках, сторожа дом.

Хавьер откладывает телефон.

– Ты не сообщила, что приедешь.

– Мне нужно поговорить с Кец.

– Она…

– Не отдыхает, – обрываю я. – Насколько я ее знаю.

Хавьер принимает это без комментариев, только спрашивает:

– Кофе хочешь?

– Конечно, – отвечаю я. Кофе – это последнее, что мне нужно, но если б он предложил самогон, я, вероятно, выпила бы кружку без возражений. Прежняя Гвен, разумная и сдержанная, куда-то подевалась.

Хавьер наливает кофе в кружку и протягивает мне. Сам он тоже пьет кофе, и мы сидим так пару минут, прежде чем он говорит:

– С ней все в порядке. С ребенком все в порядке. Слава богу.

Мне жутко от этих слов. Мне ненавистно то, что я собираюсь поставить все это под угрозу, но я знаю Кецию Клермонт. Я знаю, что она не отступится, и если, по крайней мере, будет со мной в этом ужасном, полном опасностей пути, я могу попытаться защитить ее. Но я не могу сказать ему этого, конечно же.

– Я очень рада этому, Хави. И рада, что ты тоже здесь. Тебе ведь не нужно возвращаться на сборы?

– Не-а. Я все обговорил. – Он бросает на меня долгий взгляд. – Ты слыхала про Престера?

– Кец сказала мне, – отвечаю я. Сделать следующий глоток кофе оказывается невероятно трудно. – Мне очень жаль. Он был хорошим человеком.

– Был, – соглашается Хави, и голос его звучит тускло от неподдельной скорби. – Его жена умерла несколько лет назад, детей у них не было. Я помогал Кец связаться с его племянниками и племянницами. Очень горько. Она говорила, чтобы он показался врачу. Но он просто… не пошел. И ей от этого ужасно больно.

Я лишь киваю, не зная, что сказать. Я не могу лгать Хавьеру, просто не могу. Наконец отставляю свою кружку и говорю:

– Я пойду поговорю с ней.

Он, похоже, испытывает некоторое облегчение, и я ненавижу чувство вины, которое запускает свои острые клешни в мои внутренности.

Стучусь в дверь хозяйской спальни. Я знаю эту хижину, как свой собственный дом, – за последние несколько лет бывала здесь сотню раз. Кец откликается на мой стук и приглашает меня войти.

Она сидит на кровати, скрестив ноги и опираясь спиной на подушки. Перед ней стоит раскрытый ноутбук. Кец поднимает на меня взгляд, и я вздрагиваю, увидев синяки на ее лице и перевязанную голову.

– Я в порядке, – говорит она, вероятно, заметив выражение моего лица. – Он связался с тобой?

– Да, – отвечаю я. – Он прислал мне карту. Я должна быть там завтра. – Достаю подменный телефон, показываю ей карту на экране, и она внимательно изучает ее. – Кец, пожалуйста, останься здесь. Я тебя умоляю, останься.

– Не могу, – говорит она, и это звучит с полной уверенностью. – И не говори мне о том, почему это было бы умнее. Я знаю, что не могу остаться здесь. Во-первых, он боится меня. Он придет за мной, Гвен. И не важно, убил он Престера или нет – или приказал его убить, – но он использовал его смерть для того, чтобы нанести мне еще один удар. Он хочет, чтобы я осталась здесь. Именно поэтому я не могу остаться.

– А как же Хавьер? Ты собираешься сказать ему?

– Я отправлю его с поручением, – говорит Кеция. – К тому времени, как он вернется, мы уже уедем. – Вид у нее абсолютно уверенный. Она пригвождает меня к месту взглядом, пронзительным, словно луч лазера. – И даже не думай оставить меня здесь. Ты сама показала мне карту – думаешь, я ее не запомнила? Думаешь, я не смогу последовать за тобой? Будет намного проще, если ты просто смиришься с тем, что я использую тебя, чтобы добраться до него, Гвен. Потому что он собирается заполучить тебя.

– Я – твоя приманка, – роняю я. Она кивает. Странно, но от этого мне становится… лучше. Яснее. – Тогда ты должна ехать отдельно.

– Нет смысла, – возражает Кеция, закрывает свой ноутбук и отставляет в сторону. – Он отслеживает телефон, который оставил тебе. Он знает, что ты приехала сюда, и сейчас уже наверняка понимает, что я этого так не оставлю. Он не захочет оставлять такой хвост. Если я останусь здесь, он приедет прибраться, как сделал это с той парой в доме у дороги, где его машина попала на видео. Этот ублюдок уже долго промышляет такими делами, я полагаю. Он знает, как обрывать концы.

Сэм тоже это предположил. МалусНавис, акула, скользящая под поверхностью воды и всплывающая только для того, чтобы схватить свою жертву. Шерил была его жертвой. Теперь жертвой стала я. Только вот я не исчезну бесследно. Я оставлю после себя адский хаос.

Может быть, он все-таки совершил промах…

– Если мы едем, то надо уже собираться, – говорю я. – Твой последний шанс остаться дома, Кец.

Она лишь качает головой и произносит:

– Погоди, сейчас я кое-что улажу.

Я остаюсь в комнате, а она выходит на кухню и говорит Хавьеру, что у нее болит голова и что врач на такой случай забронировал для нее лекарства в нортонской аптеке. Голос ее звучит совершенно обычно и спокойно, как я и ожидала. Она говорит, что я останусь пока с ней, просто на всякий случай. Слышу, как они целуются, потом она говорит ему, что любит его.

И Хавьер берет свои ключи и уходит. Я покинула своего мужа и детей, пока они спали, и это было невероятно тяжело. Но, по крайней мере, мне не пришлось лгать тем, кого я люблю.

Услышав, как закрывается входная дверь, я выхожу из спальни. Кец стоит, молча глядя на дверь, и на лице ее написана невероятная, неподдельная боль. Сейчас моя подруга выглядит хрупкой – и в то же время сильной и яростной.

Кеция втягивает воздух, словно пытаясь справиться с болью.

– Нужно выезжать, – говорит она и направляется к оружейному кейсу. Достает два дробовика и протягивает мне, потом хватает спортивную сумку и набивает ее патронами. Я молча смотрю, как она пакует все, что нам понадобится, – еду, воду, еще оружие.

– Кец… – выговариваю я наконец. Она, не прерываясь, кладет в сумку два охотничьих ножа.

– Давай убьем этого сукина сына, прежде чем кому-то еще придется умереть.

21

СЭМ

Когда я просыпаюсь в десять часов утра, все выглядит нормальным. Мирным. В доме тихо, в голове у меня все еще стоит легкий дурман от снотворного. Та часть постели, где спит Гвен, пуста, но в этом нет ничего необычного.

Я зеваю и иду в душ, готовясь к наступающему дню.

Первый намек, что что-то не так, я обнаруживаю на кухне: кофеварка пуста. Гвен неизменно следует привычкам; с утра она всегда заваривает кофе, но сейчас кофемашина стоит холодная, в колбе пусто. Я несколько секунд смотрю на нее, потом включаю и направляюсь прямо в кабинет.

Жду, что найду Гвен там – сидящей за столом и с головой ушедшей в работу.

В кабинете темно и пусто. Я включаю свет и подхожу, чтобы взглянуть на ее ноутбук. Он закрыт, а когда я трогаю его, обнаруживаю, что он холоден, как лед. Она не работала здесь сегодня.

По пути в гараж я нахожу телефон, лежащий на кофейном столике в гостиной – строго посередине, будто Гвен хотела, чтобы я его заметил.

Я знаю ее пароль и разблокирую телефон. Дважды неправильно набираю цифры, потом заставляю себя успокоиться и с последней оставшейся попытки ввожу код правильно.

Она оставила открытым видеофайл, но я не хочу воспроизводить его. Просто не хочу.

Однако нажимаю на экран, и на нем появляется лицо Гвен.

– Сэм, – говорит она, – я знаю, что ты сейчас волнуешься. Я знаю, что ты гадаешь, где я и что делаю, и видит бог, я хотела бы сказать тебе. Но я делаю это ради тебя и ради детей. Я должна. Это МалусНавис, тот, с форумов. Он намерен продолжить войну против наших детей, если я не сделаю этого, и… Сэм, я не могу допустить, чтобы это случилось. Он уже ранил Кец. Я не могу позволить ему добраться до тебя, Ланни или Коннора.

Ставлю видео на паузу, потому что не могу дышать от разгорающейся в моей душе ярости. «Не смей, Гвен! Не смей, черт тебя побери!» Меня трясет, и я знаю, что ярость просто маскирует мое истинное чувство.

Страх.

Я прослушиваю остальное.

– Я так сильно люблю тебя, Сэм! Ты… ты сделал меня целой после всех этих лет. Ты дал мне понять, что я не должна бояться, потому что ты со мной. Потому что ты заботишься обо мне. Это твой дар, и я очень его ценю. Я знаю, что ты хотел бы сделать это вместе со мной, но, Сэм, прошу тебя, пойми… я больше никому не могу доверить защиту наших детей. Мне нужно, чтобы ты сделал это ради меня. Я прошу тебя, я умоляю тебя… пожалуйста, сбереги их. Ради меня. – Она улыбается. Но в ее глазах стоят слезы, и моя ярость уходит, тонет в этих слезах. И остается только страх. – Я вернусь, если смогу. Я всегда буду любить тебя.

Она смотрит на что-то, и я осознаю́, что Гвен, когда записывала это видео, сидела на этом самом месте.

Она смотрела на часы. Я сверяю время и дату создания файла.

Гвен записала это за несколько минут до восьми часов утра, сегодня. Она сделала это, пока я спал, пока дети спали. Это был заранее обдуманный план. Я помню, как вчера вечером Гвен предложила мне снотворное. Она сама собиралась принять его. Но явно не стала.

Она хотела устранить меня с пути, потому что отлично знала – я остановлю ее.

Дрожащими пальцами прокручиваю остальное содержимое ее телефона. Вижу сообщения, присланные с неизвестного номера, и они вызывают у меня ощущение, как будто я упал в зимнее озеро; неудивительно, что вчера вечером Гвен была так напряжена и замкнута. Эти фотографии – угроза, пусть непрямая, но весьма реальная.

Я проверяю ее электронную почту. Там ничего. Открываю папку с фотографиями. Снимки детей, меня, нас всех. А потом вдруг – фото водительского удостоверения и лицо, при виде которого я замираю, словно от удара. Это Тайлер.

Но в удостоверении напечатано «Леонард Бэй»; он живет на Бикон-стрит здесь, в Ноксвилле. Мне требуется секунда, чтобы вспомнить рассказ Гвен о бездомном парне, который отправил ей письмо Мэлвина, о парне, за которым она гналась по улице. И у которого оказалось также письмо от МалусНависа. Мой желудок сжимается даже прежде, чем я успеваю сложить все вместе.

Леонард Бэй – просто фальшивое имя. И неожиданно я понимаю, что все это связано. Тайлер сыграл свою роль так хорошо, что я даже не думал соотнести все происходящее с печальным, не желающим жить парнем, которого я отговаривал прыгать с моста. С парнем, которому была нужна моя помощь, когда он погряз в отчаянии и скорби.

На латыни malus navis – навигационный маяк. Бикон-стрит – Маячная улица. Доктор Дэйв сказал, что считает, будто МалусНавис живет на побережье. Навигационный маяк на побережье.

Маяк.

Во рту у меня становится так сухо, что когда я пытаюсь сглотнуть, в горле что-то щелкает. Мои мышцы ноют от того, как сильно я сжимаю телефон. Набираю в строке поиска слово pharos.

«Фарос» по-гречески означает «маяк».

Тайлер Фарос. Леонард Бэй. МалусНавис. Все они – один и тот же человек. Меня провели, как младенца. И Гвен тоже.

Самое дикое то, что, в какой бы ярости ни был, я не могу направить ее против молодого человека, который стоял там, на мосту, прижавшись к ограждению. Тогда я чувствовал в его поведении нечто настоящее. Нечто очень мрачное и жуткое.

Возможно, на самом деле мне нужно злиться на себя самого. Я должен был вычислить все это. И мог бы, если б не проецировал свои чувства на бесцветную скорбь Тайлера… если у него вообще была погибшая сестра. Это тоже могло быть ложью.

Мое первое побуждение – прыгнуть в пикап и гнать изо всех сил, найти Гвен и притащить ее домой, где она будет в безопасности… но потом я понимаю, что не могу этого сделать. Она доверила мне присматривать за нашими детьми, а учитывая угрозу, которую без слов выражают эти фотографии, я не могу оставить Ланни и Коннора одних. Просто не могу.

Поэтому я звоню Хавьеру. Собираюсь спросить его, не у них ли Гвен, но он опережает меня, сказав:

– Пожалуйста, скажи, что они сейчас с тобой.

«Они».

– Кец оставила мне какую-то дурацкую записку о том, что они с Гвен собираются положить этому конец.

– Позвони в участок. Скажи им, что она пропала и находится в опасности.

Он горько смеется.

– Она дико разозлится.

– А тебе не все равно?

– Если это спасет ее жизнь – все равно. О чем она думала? Это Гвен втянула ее во все это?

Я этого не знаю, но сомневаюсь.

– Что-нибудь случилось с Престером?

– Да. Он умер. – На другом конце линии наступает долгая пауза. – Черт, я должен был знать, что она этого так не оставит. Даже несмотря на ребенка.

Кеция Клермонт – не тот человек, который будет жить и ничего не предпринимать, если другие умирают. Она и так-то ни за что не бросила бы это расследование, но теперь, когда ее напарник мертв, а тот мерзавец уже пытался устранить ее и подверг ее нерожденного ребенка опасности… никакая сила на свете не заставит Кецию сидеть и ждать. Так же, как никакая сила не помешает Гвен встать и заслонить своих детей от грозящей им беды.

– Позвони в участок, – повторяю я.

– Мы должны поехать за ними.

– Кец взяла с собой свой телефон? – Он не отвечает. – Оставила его дома, верно? Мы никак не сможем найти их, Хави. Лучшее, что мы можем сделать, – поднять на ноги полицию, объявить розыск. Если мы сможем остановить их прежде, чем они уедут слишком далеко…

– Да, – соглашается он. – Я это сделаю.

Он завершает звонок. Секунду я размышляю, потом пишу Доктору Дэйву.

Он живет на маяке. Или использует маяк для того, что делает. Где это? Назови мне хотя бы штат.

В течение десяти минут ответа нет. Я не знаю, то ли у Доктора Дэйва сейчас прием, то ли он просто хочет заставить меня ждать, но за это время успеваю проверить оружейные сейфы и обнаружить, что Гвен, куда бы она ни направилась, по крайней мере, поехала туда вооруженная. Это слегка ослабляет мой страх. Минус одна песчинка на целом пляже проблем.

Доктор Дэйв не пишет в ответ – он звонит.

– Рад получить от тебя весточку, Сэм. Как поживаешь? Не под арестом, я смотрю…

– Иди на хрен, – отзываюсь я, и мне нравится, как это звучит. – В каком штате живет МалусНавис? Это где-то, где есть маяк.

– Я действительно не знаю, – говорит он. – Ты наконец-то догадался взглянуть внимательно, да? Навигационный бакен, значит, маяк, значит, побережье. Хорошо. Нельзя сказать, что он не дал тебе шансов.

– Ты работал с ним, – сквозь зубы напоминаю я. – Ты, сукин сын, помогал ему.

– Ну, я дал ему шаблон того плаката «разыскиваются». И ему был нужен талантливый друг, чтобы разместить пост на форуме «Лузервилл». Ты знаешь, какой.

Он, не признаваясь прямо, говорит, что либо создал тот пост на форуме от имени Коннора, либо навел МалусНависа на того, кто это сделал. Мне хочется сжать руки на его глотке и держать так до тех пор, пока самодовольство не вытечет из него вместе с жизнью. Но я ухитряюсь сохранять ровный тон и просто спрашиваю:

– Что-нибудь еще?

– Я отдал ему письмо Мэлвина Ройяла. Решил, что это будет полезно.

– Откуда оно у тебя?

– От друга моего друга. Один из мелких помощников Мэлвина Ройяла умер – по естественным причинам. Тот друг нашел это письмо в личных вещах умершего. Надо добавить, что друг этот служит в полиции. Я ничего не крал.

Доктор Дэйв заметает следы. Но он отдал то письмо МалусНавису, зная, что оно будет использовано против Гвен. Зная, что это сделает ее беспокойной, уязвимой, параноидальной.

Я не отвечаю. Мой мозг стягивается узлом, как и желудок. Это не в духе Дэйва – говорить со мной по телефону. Он всегда осторожен, но тем не менее…

До меня доходит: он говорит со мной, потому что ему нравится слышать, как я жажду получить от него ответ. Он не прислушивается к моим словам. Он упивается моей болью.

– Сэм? – Я слышу это упоение в его голосе. – Ты еще здесь?

Ему нравится вкус моего страдания. И я знаю, что должен закончить разговор. Но не могу. Пока еще не могу.

– Где он? Просто скажи мне, Дэйв.

– А что взамен?

– Деньги.

– Мне не нужна твоя жалкая пародия на бабло. Я зарабатываю куда больше тебя. Нет, мне нужно кое-что другое. Кое-что получше.

– Например? – Я чувствую во рту привкус смерти. Привкус понимания того, что заключаю сделку с гнусным дьяволом.

– Ты отдашь материалы, которые собрал на меня. Тогда мы будем квиты. И я оставлю все как есть.

Я понятия не имею, что будет делать Доктор Дэйв, если я потеряю возможность давить на него. На что он способен.

Но у меня нет выбора.

– Даю тебе слово.

– Твоего слова недостаточно; с чего ты взял, будто оно чего-то стоит? Мне нужно, чтобы ты привез мне эти документы, Сэм. Лично. И я должен буду сам уничтожить их. Нужно объяснять, какие будут последствия, если ты сохранишь копии?

Объяснений не нужно, потому что я уверен: тогда Доктор Дэйв будет мстить, но не мне, а детям. В частности, Коннору. Он точно знает, как ударить мальчика так, чтобы причинить боль, и с удовольствием будет делать это снова, снова и снова, глядя, как мой сын ломается под этими ударами.

В этом мы с Гвен похожи: никто из нас не допустит, чтобы такое случилось. Поэтому я говорю:

– Скажи мне, где и когда, и я привезу бумаги тебе. Все. Но ты должен прямо сейчас сказать мне, где он.

– Ты не сможешь спасти ее. – Голос Дэйва внезапно становится очень серьезным и спокойным. – Ты не знаешь, с кем имеешь дело. Она тоже опасна, надо отдать ей должное. Но он разорвет ее на клочки. Я говорю это потому, что точно знаю, поверь мне.

Слышать это невероятно жутко. Но я не могу этому поверить. Не могу, и все.

– Просто скажи, где он.

Наступает долгая пауза. Мне хочется вытрясти ответ из телефона. Потом Дэйв говорит:

– В Вирджинии, – и дает отбой.

Я выдыхаю воздух и опускаю телефон. Смотрю на экран, затем вывожу на него карту побережья Вирджинии. Вариантов много. По меньшей мере девять, и это не считая заброшенных, бездействующих маяков. Если я прав хотя бы в этом.

Что хуже всего, я почти уверен, что Дэйв солгал мне. Он не хочет, чтобы я это остановил. Совсем не хочет. Он хочет видеть меня беспомощным, страдающим. Он всегда лжет. Мне следовало этого ожидать.

Но все равно потребует, чтобы я выполнил свою часть сделки. В конце концов, он дал мне ответ.

И будет утверждать, что просто ошибся.

У меня нет ничего. Ничего, кроме горя, ярости и невыносимого страха за Гвен и Кец, канувших в неизвестность. Они, по крайней мере, вместе. Но все равно совершенно одни.

Я снова просматриваю сообщение Гвен. И снова.

Но, в конечном итоге, я могу теперь только ждать.

Мне кажется, это меня убьет. Мне нужно подумать о чем-нибудь другом. О чем угодно.

Я слышу, как отворяется дверь одной из комнат. Это Ланни – она выходит в гостиную в пижаме, шаркая ногами, зевая и щурясь от утреннего солнца.

– Привет, пап, – говорит она. – Завтрак готов?

Я совершенно не думал об этом моменте. О том, что я скажу ей или Коннору. Но у меня нет выбора. Поэтому я говорю:

– Присядь, Ланни. Мне нужно кое-что сказать тебе, это касается твоей мамы.

Я отлично понимаю, что это будет адски тяжелый день, но правда – это все, что я могу предложить им сейчас. Правда, любовь и доверие.

Все то, что вручила мне Гвен.

22

ГВЕН

Желание проверить, как там дети, как Сэм… оно настолько сильно и болезненно, что сдерживать его – словно касаться провода под током. Но Кец права: мы не можем так рисковать. Этот человек – убийца, мы это видели. А Сэма сейчас нельзя в это втягивать; необходимо, чтобы мои дети были в безопасности, чтобы у них остался хоть кто-то, кто будет любить, наставлять и защищать их. Но я не намереваюсь умирать – равно как и Кец.

Мы – не жертвы, мы – охотницы.

Кец, конечно, все продумала заранее; она знает, что Хавьер сделает что угодно, чтобы найти нас, – например, сообщит об исчезновении и потребует объявить розыск. Поэтому спустя час езды она сворачивает с шоссе и направляется в совершенно не знакомый мне район. Это мрачная сельская местность, совершенно безликая. Там, в обветшавшем полуразрушенном амбаре мы встречаемся с высоким тощим афроамериканцем в футболке с портретом Че Гевары и обмениваем мой внедорожник на маленькую потрепанную «Хонду».

– Оставаться в твоей машине нельзя, – объясняет Кец. – Они будут отслеживать номер по всем камерам и дорожным постам. Нам нужно что-то совершенно другое, если мы хотим добраться до места.

Она и человек в футболке с Че не говорят друг другу ни слова; просто обмениваются кивками, и Кец протягивает ему конверт – полагаю, там лежат деньги. Не представляю, откуда она его знает, и даже не спрашиваю. Сейчас не время.

Мотор «Хонды» работает стабильно, но рессоры у нее изношены, а пробег такой, что, наверное, хватило бы скататься до Луны и обратно. Однако она безотказно несет нас сквозь вечернюю темноту, пока мы едем по все еще оживленному шоссе, притормаживая и меняясь за рулем, когда кому-то из нас требуется поспать.

– Нужно поговорить о том, что мы будем делать, – говорю я, и она молча кивает. – Мы не можем играть в его игру от начала до конца. Лишь настолько, чтобы он поверил, будто заполучил нас. Может быть, это собьет его с толку.

– Пока что надо играть, иначе нашим близким не поздоровится, – произносит Кец. – Гвен, он считает тебя виновной в чем-то.

– Очевидно.

Я скорее чувствую, чем вижу ее взгляд.

– В том, что ты помогала Мэлвину убивать тех женщин?

На это я ничего не отвечаю.

Молчание, разбавленное лишь дорожным шумом и скрипом корпуса старой «Хонды», трудно выдержать, и Кец наконец замечает:

– Похоже, он выбирает один тип жертв.

– Я не такая, как Шерил.

– Некоторые люди считают тебя убийцей. Они ошибаются, мы обе это знаем. Но для него это несет некий смысл.

– Я хочу остановиться и купить подменный телефон. Этим мы пользоваться не можем. Мне нужно проверить, как там Сэм и дети.

– Нет.

– Мне это нужно.

– Ты знаешь, что он наблюдает за нами.

– Сейчас нас нельзя отследить, если только не взломать систему АНБ[11].

– А может быть, он ее и взломал, ты подумала об этом? Черт, я не знаю, чем эти люди занимаются в свободное время, и ты тоже не знаешь. Если его недооценить, мы проиграем.

Я хочу заспорить, но Кеция не настолько ошибается, чтобы я оказалась права. Такое ощущение, будто нас запустили в космос в этой крошечной жестянке, мчащейся сквозь тьму. Далеко от дома, от безопасности, от тепла.

– Ты беспокоишься за детей, – говорит она уже мягче. – Я знаю. Но с ними Сэм, он их не бросит. Ты это знаешь.

– Знаю, – вздыхаю я. – Но я их мать.

– И ты делаешь самое лучшее, что можешь сделать. Уводишь опасность прочь.

Кеция протягивает руку и включает радио. Динамик звучит хрипловато, с помехами, но она находит местную станцию, и мы некоторое время молча слушаем музыку.

Не знаю, в какой момент я засыпаю, но, проснувшись, обнаруживаю, что мы уже в ином климате – более теплом и влажном. Ландшафт здесь более плоский. Солнце восходит слева от нас.

– Доброе утро, – говорит Кец и зевает. Потягивается, не отпуская руль. – На следующей стоянке для дальнобоев я остановлюсь – нужно заправить машину, выпить кофе и сходить в туалет. Не хочешь после этого сесть за руль?

– Я поведу, – отвечаю. – Где мы?

– В Северной Каролине, только что проехали границу. Требуется еще несколько часов, чтобы доехать туда, куда мы направляемся.

Я проверяю карту на телефоне и вижу нашу цель. Отмеченная точка называется Сала-Пойнт и представляет собой действительно всего лишь точку на карте. «К черту», – думаю я. Он предоставил мне телефон с выходом в Интернет, так что я этим воспользуюсь. Провожу поиск по округе Сала-Пойнт и набредаю на небольшую историю. Этот район не представляет собой ничего особенного – глухой, депрессивный, как и изрядная часть Юга, только несколько более сырой. Рыболовецкий промысел пришел в упадок в середине 1990-х годов, да так и не возобновился. Основным местным предприятием был консервный завод, закрывшийся тогда же, и пара фабрик по производству стекла и керамики, которые едва-едва держатся. Поиск по фотографиям демонстрирует в основном снимки антикварной лавки – как и в большинстве мелких поселений, – в которой много южной ностальгии и мало подлинных ценностей. Заведения быстрого питания – «Соник» и «Дэйри Куин». Местный универмаг. Все, как обычно.

На последней странице я нахожу фото маяка, одиноко стоящего на берегу подковообразного залива, и краткую, сжатую историю этого маяка. Судя по всему, это историческое здание, а также частная резиденция. Гавань, которую он некогда озарял своим светом – хотя свидетельств того, что маяк до сих пор работает, нет, – именуется Кулли-бэй, но в статье отмечено, что у этого залива было и другое прозвище. Возникло оно из-за легенды о том, что охотники за корабельными сокровищами некогда выключали лампу на маяке, чтобы можно было безнаказанно грабить корабли, севшие на камни.

Хартбрейк-бэй, Скорбный залив.

– Зачем он хочет заманить нас туда? – спрашиваю я у Кец. Она пожимает плечами. – Это не может быть его домом. Он не настолько глуп.

Экран у телефона, которым этот человек снабдил меня, настолько маленький, что приходится напрягать глаза, чтобы что-то разобрать. Но я все равно ищу что-то, связанное с Сала-Пойнт, любые примечательные события. И набредаю на золотую жилу. Мой резкий вдох заставляет Кецию встревоженно оглянуться на меня.

– Что такое?

Я делаю глоток воды, чтобы увлажнить внезапно пересохший рот.

– Первый поисковый результат по этому месту – история похищения и убийства. Примерно десять лет назад. Была похищена одиннадцатилетняя девочка по имени Клара Уотсон, а ее старшего брата Джонатана серьезно ранили, и он едва не умер. У него были серьезные травмы, а ее труп обнаружили несколько месяцев спустя в соляном болоте.

– Господи… – шепчет Кец. – Его нашли?

– Убийцу? – Я пролистываю записи, потом щелкаю по ссылке и читаю результат. – Согласно последним сведениям – нет. Дело осталось нераскрытым.

– Это должно что-то значить, – говорит она. – Ее брат еще жив?

– Кажется, да. Мать девочки умерла год спустя после этого события, а отец покончил с собой еще через год. Когда это началось, мальчику было семнадцать лет. Есть упоминание о том, что он оправился от травмы. Ничего больше.

Но я понимаю, что ошиблась. Когда я ввожу в строку поиска «Джонатан Уотсон» и «Сала-Пойнт», то вижу статью с выдержкой из биографии. Смерть его сестры упоминается одной строкой и именуется «трагедией». Семейство Уотсонов владело большим консервным заводом возле Хартбрейк-бэй, закрывшимся в конце 90-х годов двадцатого века. Потеря одного ребенка и серьезная травма другого подкосили семью; еще больше ее подкосила смерть одного из родителей и самоубийство второго. Вдобавок они все потеряли во время краха рыбной промышленности, который погубил большинство предприятий в их округе.

Однако статья подводит к мысли, что все это было лишь прелюдией к чуду, потому что в 2015 году, в очередную годовщину смерти сестры, Джонатан Брюс Уотсон купил лотерейный билет.

– В чем дело? – спрашивает Кец, и я осознаю, что слишком долго сижу в полном молчании. – На что ты так смотришь?

– Он выиграл в лотерею «Пауэрболл», – говорю я. – Он потерял все, Кец, а потом выиграл в чертову лотерею. Семьсот пятьдесят миллионов долларов.

Я чувствую, как шевелятся волосы у меня на затылке. Что мог бы сделать с таким количеством денег человек, одержимый некой идеей?.. Я даже представить себе не могу, что сделал бы Мэлвин, будь у него такая сумма денег.

Нет, на самом деле, могу. Он стал бы новым Исраэлем Кизом[12]: покупал бы наборы для убийства в стратегически выгодных точках по всей стране, убивал бы для развлечения и исчезал бы бесследно. Исраэль Киз называл это «отпуском». Невозможно сосчитать, насколько на самом деле был велик его жуткий «урожай» – он постоянно путешествовал, а будучи пойман, признался лишь в нескольких смертях, очевидно, никак не связанных друг с другом. Маньяк с большими деньгами, свободным временем и сосредоточенностью на своей идее способен сделать все, что угодно.

А потом я увеличиваю – насколько это возможно на маленьком экране – фотографию, прилагающуюся к статье. Снимок не особо четкий. Мужчина среднего роста берет из рук председателя лотереи огромных размеров чек; лицо мужчины выражает не радость, а странное отсутствие эмоций. На голове у него бейсболка.

Я чувствую, как осознание пронзает меня, словно неожиданный удар молнии, способный остановить сердце.

Леонард Бэй. На этом снимке – тот самый человек, за которым я гналась от почтовой конторы. Бэй – как в названии «Хартбрейк-бэй». Залив.

Травма, оставившая боковую часть его головы сплющенной.

Я неистово «гуглю» еще одно словосочетание. «Malus Navis».

Навигационный маяк.

Леонард Бэй проживает на Бикон-стрит, Маячной улице – если верить тому, что написано в его удостоверении. Оно выглядело достаточно подлинным, но, имея 750 миллионов долларов, можно позволить себе покупать качественные подделки.

Кец о чем-то спрашивает меня, но я не слушаю. Я провожу еще один поиск и нахожу статью о похищении маленькой Клары Уотсон.

Джонатан Брюс Уотсон пострадал от сильной травмы черепа. Я помню, как шокирующе выглядела голова Лена, когда с него свалилась кепка. На фотографии с вручения приза за лотерею этого не видно, но ошибиться невозможно. Лен – это Джонатан Брюс Уотсон. Джонатан Брюс Уотсон – это МалусНавис.

Я нашла его. Он был у меня в руках. И я отпустила его… В ушах у меня раздается высокий тонкий гул, меня снова придавливает все та же жуткая тяжесть. Надвигается паническая атака.

«Нет. Я отказываюсь. Нет».

Закрываю глаза, откидываю голову назад и дышу, стараясь оседлать верткие волны паники и тошноты, пока прилив не спадает; и когда я наконец снова обретаю способность видеть, то обнаруживаю, что машина остановилась. Кеция смотрит на меня. Мы припаркованы на остановочной полосе шоссе; легковушки и грузовики проносятся мимо нас, не зная о том, что мир только что изменился.

Я выкладываю Кеции всю правду. От начала до конца. Атаки МалусНависа, направленные на меня. Сплющенная голова Джонатана Уотсона. Его неограниченная возможность играть с нашими жизнями.

Она принимает это молча. В свете приборов на панели я могу различить выражение ее лица. Потом она произносит:

– Если б он не хотел, чтобы ты это обнаружила, он не выдал бы тебе этот смартфон. Он хочет, чтобы мы приехали подготовленными. Чтобы знали, во что ввязываемся.

Я ищу номер ФБР и начинаю набирать его. Кеция отнимает у меня телефон.

– Если ты думаешь о том, чтобы вызвать подмогу, – я уже об этом подумала, – говорит она. – Гвен… у нас нет ничего. Престер умер от сердечного приступа. Все остальное никак нельзя связать с Джонатаном Уотсоном – по крайней мере, быстро и напрямую. Конечно, нам поступали угрозы – но только расплывчатые, косвенные. Он подстраховался.

– У нас есть видео его присутствия на заправочной станции, – напоминаю я.

– Где он просто заправляет машину. Это не улика, даже если он был там вместе с Шерил. Он может заявить, что она просто голосовала на дороге, и он подвез ее и высадил в десяти милях от этой заправки. Нет никакого способа доказать обратное, разве что Шерил все еще жива и может рассказать историю со своей точки зрения.

Меня начинает подташнивать.

– Ты считаешь, что ее уже нет в живых?

– У этого человека есть цель, – говорит она. – Он видел, как похитили его сестру. Он не смог спасти ее. Ты сказала, что Сэм просматривал другие случаи, которыми интересовался МалусНавис. Что у них было общего с делом Шерил?

Мне не нравится то, к чему клонит Кец, но, похоже, она права.

– Все эти люди в какой-то момент подозревались в убийствах. По крайней мере, их подозревали на форуме «Погибших ангелов».

– Как я и говорила, он выбирает определенный тип людей.

– Вроде меня, – говорю я. – Маленькой помощницы Мэлвина.

Кец протягивает руку и сжимает мою ладонь.

– Они совсем не такие, как ты, – возражает она. – Ничего подобного. Теперь, когда мы все это знаем, нам нужно принять решение. Вперед или назад? Выбирать тебе, Гвен. Но теперь ставки выше, чем те, на которые мы соглашались. Если ты хочешь позвонить федералам или в полицию штата… мы можем сделать это. Просто мне кажется, что он обезопасил себя от подобных поспешных действий. У него будет время на то, чтобы разобраться с нами. Причинить нам вред. И если Джонатан пока не истратил весь свой выигрыш в лотерею, он может исчезнуть – быстро и бесследно.

– На самом деле, ничего не изменилось, – отвечаю я. – Ставки те же самые. Если я не приду к нему, он обратится против моих родных. Единственная разница – теперь мы знаем, что он на самом деле может раздавить их, даже не вспотев. – Мне приходится сглотнуть тошноту, но я все равно договариваю: – Вперед. Он сказал, что хочет судить меня. Пусть сделает это.

– Я видела фото, – замечает Кеция. – Его голова… у этого человека поврежден мозг. Нельзя отдавать свою жизнь в его руки и ждать, что он проявит честность.

«Моя жизнь уже в его руках, во всех хоть что-то значащих смыслах». Я лишь качаю головой и говорю:

– Я не верю ему. Но я верю в нас. Если нам приходится сражаться на вражеской территории, что нам нужно?

– Армия.

– Знание, – поправляю я ее и поднимаю телефон. – И он дал нам ключи к библиотеке.

Кец смотрит на часы на приборной панели.

– Если мы едем, нужно трогаться, – напоминает она. – Впереди еще много миль. И, Гвен… если он так умен, как ты считаешь, он клонировал сим-карту этого телефона. Он видит все твои поисковые запросы и их результаты. И отслеживает звонки. Если ты позвонишь кому-нибудь – ТБР, ФБР, кому угодно, – он будет знать. И исчезнет, как призрак, прежде чем мы натравим на него кого-нибудь.

– Значит, или мы, или никто.

– Думаю, да, – соглашается она. – Пока у нас не будет доказательств. Если только ты не хочешь поставить жизни своих детей на то, что он не выполнит свои угрозы.

На это я ничего не отвечаю. Просто приступаю к работе.

* * *

К тому времени, как я заканчиваю, мой блокнот исписан почти полностью. Бумажная версия онлайн-карты – просто на всякий случай. Грубый набросок с карты Сала-Пойнт, включая залив.

Я нахожу еще больше материалов о семье Уотсонов. Консервный завод покинут и заперт, ветшает без присмотра. Дом Уотсонов, судя по всему, расположен поблизости; то и другое находится на берегу залива – Кулли-бэй, как указано на карте.

Маяк все еще стоит, но выглядит это место весьма мрачно.

На заправке я покупаю новый одноразовый телефон и активирую его, прежде чем снова отправиться в путь. Нам, вероятно, понадобится что-то, что Джонатан Уотсон не может контролировать. Какой-нибудь способ вызвать помощь, если она нам потребуется.

Надеюсь, этого будет достаточно.

Я не советуюсь с Кец. Просто закапываю телефон, который дал нам Джонатан, в гору мусора в огромном промышленном контейнере сбоку от заправочной станции. МалусНавис уже знает, что мы едем в нужном направлении. И я не собираюсь давать ему больше никаких преимуществ.

Дорога к Сала-Пойнт после гладкого федерального шоссе кажется совершенно отвратительной. Указатели свидетельствуют, что мы направляемся по нужной трассе, но, судя по ее состоянию, она давно заброшена. Лес по обочинам мрачный и неухоженный, а когда он уступает место низкой болотистой растительности, она выглядит еще более угрюмой. Аллигаторы греются на солнышке, высунувшись из грязных прудов, и я смотрю в оба, чтобы не наехать на одного из них, если ему вздумается пересечь дорогу.

Такое ощущение, что мы едем в никуда, потом впереди виднеется перекресток, и полинявший от непогоды, простреленный дробью щит возвещает: САЛА-ПОЙНТ. Я сворачиваю на дорогу, которая по виду ничуть не лучше, чем предыдущая, а по ощущениям – куда хуже. Местность выглядит дикой и опасной. Вероятно, это что-то вроде заповедника дикой природы, или же застройщикам хватило одного взгляда, чтобы понять: эта болотистая местность без единого промышленного предприятия не стоит освоения. Животные победили – видимо, раз и навсегда.

Мы на месте.

«Тебе нужно мыслить, опережая его, Гвен. Ты подготовилась. У тебя теперь есть оружие и знание местности. Думай, как охотница – ты и есть охотница. Если будешь играть в обороне, ты проиграешь». Я ожидала, что шепот в моей голове будет принадлежать Мэлвину – это всегда бывает Мэлвин. Но этот голос назвал меня Гвен.

Голос в моей голове, теплый, тихий и любящий голос… это голос Сэма. Мои глаза наполняются слезами, но на этот раз не от боли – от признательности за то, что теперь меня незримо сопровождает Сэм.

От признательности за то, что Мэлвин наконец-то умолк.

Когда я сбрасываю скорость, Кец просыпается. Она спала недолго и некрепко, однако, когда протирает глаза и спрашивает: «Мы близко?», голос ее звучит ясно. Настороженно и напряженно.

– Пара миль до городка.

– Черт. Нужно было выкинуть телефон после того, как мы узнали все, что могли.

– Я и выкинула, – говорю я ей. – На заправочной станции примерно в полутора сотнях миль отсюда. Но к городку ведет только одна дорога. И у него наверняка здесь есть глаза.

Городок выпрыгивает на нас неожиданно, словно преследователь из темноты. Мы огибаем поворот на ухабистой, рассыпающейся дороге, и перед нами вдруг возникают здания. Немного – примерно дюжина их сгрудилась вокруг главной дороги. Два или три перекрестка без светофоров, только с проржавевшими знаками «Стоп». Первый квартал, через который мы медленно проезжаем, заброшен; старая автозаправка давным-давно не работает, островки, на которых когда-то возвышались бензоколонки, сиротливо пусты. Бесполезная табличка «Сдается в аренду» криво висит в окне. Пара безликих квадратных зданий выглядит так, словно их строили во времена «американской старины» – как минимум, в начале девятнадцатого века. Ни окон, ни дверей – пустые оболочки, ждущие, пока время разрушит их.

А потом неожиданно появляется ярко-красное строение, бросающееся в глаза неоновыми вывесками и въездами для машин. Реклама гласит, что в ресторане быстрого питания «Соник» можно приобрести наггетсы, бургеры, коктейли… но он тоже пуст. Закрыт. Я смотрю на свои часы: уже почти девять часов утра, так что, полагаю, скоро заведение откроется.

В следующем квартале мы видим открытое кафе, которое выглядит так, будто находится на этом месте вот уже много поколений, и дела у его владельцев идут неплохо – для Сала-Пойнт, конечно: три столика, которые мне видны, заняты посетителями, снаружи на улице стоит парочка старых пикапов. Антикварная лавка, которую я видела на веб-сайте, пуста, только на витрине все еще красуется написанное краской название, а под ним видна табличка «ЗАКРЫТО НАВСЕГДА».

Тут я замечаю еще кое-что: ярко-оранжевый плакат, приклеенный скотчем к двери пустующего магазинчика, и на нем огромными, жирными черными буквами напечатано:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДЖИНА

Я нажимаю на тормоз с такой силой, что нас обеих бросает вперед, и Кец сердито смотрит на меня, пока не замечает плакат.

– Черт, – бросает она. – Гвен… там есть еще что-то. Кажется, конверт.

Я сдаю назад и паркую «Хонду» у тротуара. На улицах не видно ни души. Единственные признаки жизни видны в кафе, но я не смотрю в ту сторону. Я чувствую себя выставленной напоказ. Было бы так легко нанести нам удар прямо здесь… Выстрел из винтовки с низкой крыши – и наши мозги размажутся по стенке. Меня охватывает неистовое желание врубить скорость, резко развернуть машину и убраться отсюда ко всем чертям. Потому что, что бы ни ждало нас здесь… это будет тяжело.

Я делаю глубокий вдох и выхожу из машины.

В нос мне бьет отвратительный запах, которым пропитано это место. Гниль, разложение, отдающее серой; может быть, это вонь от старого консервного завода, которую несет издалека морской бриз. Влажность липнет к моей коже, точно отсыревшая шерсть. Я слышу, как Кец открывает дверцу машины, но не оглядываюсь назад. Твердым шагом подхожу к оранжевому плакату, к которому все тем же скотчем прилеплен белый конверт. Я срываю его и вскрываю. Строки, написанные крупным наклонным почерком. Ошибиться невозможно.

Это был твой выбор – приехать сюда. Все, что случится с этого момента, будет твоим решением, не моим.

Ты можешь уехать, если хочешь. Просто садись в машину и поезжай домой. Это тоже выбор. Но любой выбор имеет последствия.

Это первое решение, которое тебе предстоит принять. Я буду знать, когда ты получишь это послание. Время идет, и у тебя десять минут, чтобы добраться до меня, прежде чем я решу, что ты играешь нечестно. Удачи.

Он не подписался, но в этом нет необходимости. В этих строках таится уже знакомая странность, которая выдает авторство письма яснее, чем любое имя. Это заставляет меня содрогнуться. Почерк безупречен, но буквы глубоко вдавлены в бумагу. Он писал это с силой и убежденностью, но при этом был осторожен в выборе слов: в них нет ничего особо угрожающего… не считая общего впечатления угрозы. Он легко мог бы выдать это за игру, за розыгрыш. Такой богатый человек в этом маленьком городке… я не могу доверять местной полиции. Я не уверена, что могу доверять даже полиции штата; я не могу предъявить им ничего, чтобы они действительно мне поверили. Все улики – это части головоломки, и общая картина зависит от того, как их сложить.

Кроме этого, в конверте лежит распечатанная на принтере карта Хартбрейк-бэй. Линия, начерченная от руки, ведет к дальнему концу «подковы» – к маяку. Он пометил его красным косым крестиком.

Я протягиваю Кеции записку и карту. Она молча рассматривает их, потом говорит:

– Мы не должны ехать туда, если он хочет от нас этого.

– Не думаю, что имеет какое-то значение то, куда мы направимся, – отвечаю я. – Думаю, у Джонатана было много времени, чтобы поразмыслить о том, что мы сделаем, и он заготовил план на каждый вариант.

На каждый, кроме того, что я собираюсь сделать, потому что к этому моменту он, должно быть, уже считает, что мы попались.

Пойманы в паутину этого городка. Лишены правильных вариантов выбора.

Я достаю из кармана одноразовый телефон, который купила на заправке, и набираю номер домашнего телефона.

– Гвен? – Сэм отвечает так быстро, что у меня перехватывает дыхание. Звук его голоса. Реальность его существования. Зажмурившись, я ощущаю, что он здесь, со мной. – О господи, Гвен!

– Я здесь, – шепчу я, потом пытаюсь снова, уже громче. – Сэм, я в порядке. Кец со мной. У нас все хорошо.

– Где ты? Хавьер сейчас у нас. Мы можем выехать к вам через полминуты.

– Ты не можешь этого сделать, – возражаю я. – Сэм, ты помнишь, я спрашивала тебя… присмотришь ли ты за детьми, если что-то случится?

– Нет. – На самом деле, он помнит, просто отвергает этот вопрос. – Мы приедем и вытащим вас из того, во что вы вляпались. Слушай меня: тот бездомный, за которым ты гналась…

– Я знаю. Леонард Бэй – это МалусНавис.

– Он… – Сэм делает глубокий вдох, словно пытаясь справиться с болью. – Он также тот парнишка, который подошел ко мне на летном поле. Гвен, он сказал, что его имя – Тайлер Фарос. Мне следовало сообразить, следовало сказать тебе… «Фарос» – это маяк. «Малус навис» – тоже маяк. Черт! Я мог бы остановить это, мог бы…

– Это не твоя вина, Сэм. – Сейчас я ощущаю, что действительно в порядке. Я спокойна и уравновешенна, какой не была за все время этой долгой адской поездки. – Я тоже облажалась. Послушай, мне нужно, чтобы ты убедил ФБР, что мы с Кец выследили убийцу, которого они должны были поймать. Посмотри в моем компьютере. Собери все воедино. Заставь их выдвинуться, Сэм.

– Выдвинуться куда?

– Сала-Пойнт, Северная Каролина, – сообщаю я ему. – Маяк на берегу залива. Но мы не можем их ждать. И вам с Хавьером нужно оставаться дома. Если он решит сделать что-то с детьми… – Я не могу договорить эту фразу. – Пожалуйста, Сэм. Прошу, сделай это ради меня.

Он молчит в течение долгой, долгой минуты, потом говорит:

– Я направлю ФБР к тебе, Гвен. Если придется им солгать, я солгу, но заставлю их отправиться туда. И к черту последствия. – Его убивает то, что он не может быть сейчас рядом со мной, я это чувствую. Меня это убивало бы точно так же.

– Я люблю тебя, – шепчу я, и голос мой дрожит. Не хочу завершать звонок, но знаю, что должна. У нас мало времени. Джонатан/МалусНавис ясно дал это понять.

Положив трубку, я открываю глаза и смотрю на маленький безликий городок, на улицы, по которым не ездят машины, на окна, в которых не видно ни одного человеческого лица. Он кажется… совсем пустым. Весь этот город – паутина, и мы уже пойманы в нее. Отсюда очень далеко, невероятно далеко добираться до чего-то, похожего на цивилизацию.

– Гвен, – говорит Кец, – почему он позволил нам узнать, кем является на самом деле? Узнать его настоящее имя?

Я думаю об этом. О том, как МалусНавис подбирался ко мне. Показал свое лицо. Выдал мне все, пусть даже косвенными, уклончивыми способами. Я думаю о том, что сообщил мне сейчас Сэм – о том молодом человеке, которого он отговорил прыгать с моста. Эта попытка самоубийства тоже могла быть фальшивкой, еще одним актом игры.

Но что, если нет? Что, если этот человек наконец решил, что с него достаточно? Это могло быть желанием завершить игру. В любом случае я должна ее выиграть.

– Кец, посмотри на карту, – прошу я.

– И что мне на ней искать?

– Там изображен маяк, залив и дом, верно? – Она кивает. Я сую руку в салон машины и достаю карту, которую срисовала из Интернета – «нагугленную» с телефона Джонатана до того, как я выбросила это устройство. – Чего не хватает?

– Консервного завода, – соображает она. – Может быть, он разрушен?

– А может быть, и нет. Может быть, этот человек не изобразил его, потому что хочет, чтобы мы ехали прямо к маяку.

Она с раздражением вздыхает.

– Господи, Гвен, твой образ мышления меня иногда пугает.

– Нам нужно ехать на консервный завод, – говорю я. – Давай не будем заставлять его ждать.

Кец хватает меня за руку, когда я прохожу мимо нее, направляясь к водительской дверце.

– Или – только дослушай меня! – нам нужно подождать, пока Сэм пришлет нам подкрепление, настоящие силы.

– МалусНавис написал – десять минут. – Я мягко высвобождаюсь. – Десять минут до наступления последствий. Чьи фотографии он прислал тебе?

Она не отвечает, просто стоит, глядя в сторону и стиснув кулаки. Потом кивает. Мы садимся в «Хонду» и едем к заливу.

23

ГВЕН

По пути из города мы не видим ни одной живой души. Ни одного лица в окне, ни машин, ничего. Город сейчас кажется подделкой, декорацией для киносъемок.

Весь день кажется каким-то неправильным. Удушливо-влажный, но прохладный. Запах разложения становится сильнее по мере того, как мы едем все дальше с открытыми окнами, и «Хонда» с ее почти не существующей подвеской подскакивает на каждом ухабе и выбоине. Крики чаек звенят в воздухе, словно удары колокола.

Чем ближе к берегу, тем отвратительнее становится смрад. Я гадаю, не выкинуло ли на побережье тушу дохлого кита. Этот ужасный, едкий, рыбный запах вызывает желание зажать себе нос и рот. Вместо этого я дышу глубже, надеясь, что привыкну. Люди способны адаптироваться, в этом наша подлинная сила. Мы можем приспособиться к чему угодно, если приложим достаточно времени и сил. Но Джонатан – хитрый, странный Джонатан – не намерен дать нам такой возможности. Я паркую «Хонду» у ограды с тыльной стороны консервного завода. Кеция смотрит на меня, я смотрю на нее, никто из нас не произносит ни слова. Наконец мы выходим. Кец открывает багажник и протягивает мне дробовик; второй она оставляет себе. У каждой из нас есть привычное оружие, но она вдобавок передает мне охотничий нож, и я вешаю его на пояс. Кец прихватила с собой два полицейских бронежилета, и мы надеваем их тоже. Вес их давит на плечи, но одновременно слегка успокаивает.

– Просто для ясности, – говорит Кец. – Это конец для твоей и моей карьеры, если мы сделаем это, а потом окажется, что мы ошибались. И это может быть именно то, чего он хочет.

– Мы не ошибаемся, – отвечаю я ей.

Но она, тем не менее, права. Вероятно, это все равно положит конец ее карьере детектива; она вне зоны своей юрисдикции и нарушает все возможные правила, будучи вооружена до зубов и готова убивать. Так же, как и я. Мне много раз удавалось выкрутиться из сложных ситуаций – возможно, лишь затем, чтобы в конечном итоге проиграть.

– Ладно. Я просто хотела прояснить ситуацию. Держимся вместе и не разделяемся.

– Согласна. Кец… – Она захлопывает багажник и оборачивается ко мне. – Ты не должна этого делать. Пожалуйста, подумай о ребенке.

Кец качает головой.

– Я тоже люблю тебя, Гвен. Но суть в том, что следующим, против кого обратится этот тип, будет Хавьер – раз уж я зашла так далеко. Я не хочу, чтобы мой ребенок рос без отца только из-за того, что я отступила. И кроме того… может быть, этот человек действительно хочет заполучить тебя. Но я хочу добраться до него. Престер заслуживает этого.

Выбор. Я не уверена, что мы выбираем правильно и что правильный выбор вообще есть. Но в одном Джонатан прав: любой наш поступок – это выбор. И у любого нашего поступка есть последствия.

– У тебя есть болторез? – спрашиваю я, и Кец качает головой. – А складная лестница в кармане?

– Заткнись и сними колпак с колеса, – говорит она. – Ты совершенно не умеешь импровизировать.

Я улыбаюсь и при помощи ножа сколупываю колпак с колеса «Хонды». Кец берет его, подходит к ограде, опускается на колени и начинает копать Почва мягкая, песчаная, Кеция выкапывает яму, насыпав рядом большую горку земли, потом ложится на спину и проползает под оградой.

– Что еще хорошо в бронежилете, – замечает она, – в таких вот случаях он делает тебя почти равномерно плоской.

Не то чтобы мне это особо требовалось. Мы с Кец не отличаемся пышными формами, так что вырытый ею подкоп годится и для меня, хотя приходится слегка поизвиваться. По ту стороны ограды я перекатываюсь на четвереньки, встаю и делаю первый шаг по голой земле. Здесь она утоптана плотнее, эту часть территории явно использовали в качестве кафетерия на открытом воздухе; несколько ржавых металлических столиков и пожелтевших пластиковых кресел все еще стоят тут и там. Не могу себе представить, чтобы летом здесь было так уж приятно сидеть – но, несомненно, все-таки лучше, чем в здании завода.

С этой стороны дверей нет, поэтому мы обходим здание и доходим до парковки, выходящей к разгрузочной зоне с шестью поднимающимися воротами. Цемент на площадке потрескался и крошится, словно сухая почва; внимательно глядя, куда ступаем, мы направляемся к разгрузочной зоне. Кец дергает металлическую дверцу для персонала. Заперта. Мы проходим к воротам для разгрузки. Одна двигается, но едва-едва, поднимается дюймов на шесть и намертво застревает. Щель узкая, но я без вопросов подхожу к воротам и протискиваюсь под ними. Мой ремень цепляется за нижнюю кромку ворот, и на секунду меня охватывает паника – мне кажется, что ворота сейчас автоматически опустятся и раздавят меня, разрежут пополам… но потом я втягиваю живот, дергаю пряжку ремня и все же ухитряюсь проползти. Приподнявшись на колени и держа в руках тяжелый дробовик, оглядываюсь по сторонам.

Помещение пусто. Пустой склад, где когда-то стояли поддоны с консервами, которые предстояло развезти по ближайшим окрестностям, а может быть, и по всему округу. На цементном полу все еще остались едва заметные следы от этих поддонов – чуть более темные прямоугольники. В остальном здесь совершенно пусто, как будто все вымели дочиста. Не видно ни паутины, ни битых стекол. Окна расположены высоко, под самым потолком, и свет, пробивающийся сквозь них, разгоняет кромешный сумрак. У меня есть фонарь, но я предпочту поберечь аккумулятор.

Мое сердце колотится, в висках стучит. Смрад мертвой рыбы здесь еще сильнее; этот запах почти можно пощупать, он словно излучается из голого цемента. Как люди выдерживали это день за днем? Должно быть, им никогда не удавалось отмыть от этой вони свои волосы, кожу, одежду…

Кец проскальзывает под дверью и несколько секунд стоит рядом со мной, молча осматривая помещение.

– Что ж, – говорит она. – Возможно, это бесполезно.

– Этот склад – да, – соглашаюсь я. – Но давай заглянем дальше.

Кец кашляет, уткнувшись носом в локоть.

– Знала бы – взяла бы таблетки от тошноты. Ни одно место преступления из всех, какие я видела, не воняло так мерзко.

Она права, но мы идем дальше. Мы пересекаем пустой склад до дальней левой стены, в которой видны широкие двустворчатые двери, достаточно большие, чтобы в них проехал автопогрузчик. Они распахиваются, даже не заскрипев. Я готова. Готова выстрелить в него, если он стоит там. Я не стану колебаться.

Я так сосредоточена на этом, что забываю задуматься о том, почему двери открываются так гладко. А потом меня ослепляет неистово-белый свет проблесковых ламп и оглушает волна звука, такого хаотичного и громкого, что он обрушивается на меня, точно удар. Этот шум бьет по ушам, по нервам, парализует, заставляет меня рухнуть на колени. Я роняю дробовик и зажимаю уши; я готова сделать что угодно, лишь бы прекратить это – но ничего не помогает; мои ладони, прижатые к ушам, лишь слегка приглушают этот звук. Я ничего не вижу, ослепительные вспышки бьют по глазам. Я соображаю, что сработала какая-то ловушка, и падаю на пол… хотя должна была сделать это в первую очередь. Пытаюсь откатиться прочь, и чем дальше я оказываюсь от дверей, тем слабее ощущения. Но я по-прежнему ничего не вижу, в ушах раздаются беспорядочные удары колокола. Кец. Где Кец?

Кто-то подхватывает меня под мышки и волочит прочь от этого хаоса, от этой громкой и ослепительной пытки. «Спасибо. Спасибо, Кец», – пытаюсь сказать я, но не знаю, действительно ли что-то говорю, шепчу или кричу. Слух по-прежнему не действует. И зрение тоже. Я вижу только ослепительно-белые призраки вспышек; они движутся, извиваются и дергаются. Шум становится слабее. Вспыхивающие лампы – тусклее. Я чувствую, что меня тащат куда-то в темный и тихий уголок, и неожиданно ощущаю позывы к тошноте. Перекатываюсь набок, и мой желудок выворачивается наизнанку; я чувствую ужас, стыд и полную потерю контроля над собой. Слышу, как всхлипываю и давлюсь, но эти звуки кажутся мне тихими и отдаленными, словно воспоминание.

– Кец… – шепчу я или думаю, что шепчу. – Кец…

На краю моего затуманенного зрения возникает тень, надвигается и склоняется надо мной. Я пытаюсь сфокусировать взгляд.

Это не Кец.

Это он.

Пустое безмятежное лицо, лишенные всякого выражения глаза. Голова сбоку сплющена давним ударом, но все-таки зажила. Прошли годы после похищения его сестры. Годы, за которые он научился притворяться нормальным – или почти нормальным.

Суетливая неуверенность Леонарда Бэя ушла бесследно. Он деловито обыскивает меня, обнаруживая и забирая все мое оружие. Я чувствую, как он дергает меня за каждую штанину по очереди, потом переворачивает мое тело лицом вниз. Пластиковые путы стягивают мои руки за спиной – быстро, эффективно и безжалостно. Я не могу добраться до пистолета, прикрепленного к лодыжке, даже если он все еще там.

– Это ради твоей собственной защиты. – До меня эти слова доносятся почти неразборчиво, как будто с поверхности воды, в то время как я нахожусь глубоко под водой. – Поверь мне.

Он снова переворачивает меня. Я пытаюсь обрести контроль над собственным телом, но могу лишь безрезультатно извиваться, пока он не вздергивает меня на ноги, взяв за воротник куртки – так же безжалостно и уверенно. Я не вижу, куда мы идем, различаю только тени и силуэты бетонных колонн и каких-то железных опор. Акустика помещения меняется, или же ко мне возвращается слух, и я понимаю, что мы проходим мимо замершего производственного конвейера, похожего на абстрактную скульптуру. Запах здесь просто ужасен, он забивает мою глотку, словно кляп.

Но все выглядит невероятно чистым.

– Я знал, что ты выберешь это, – говорит он. Его голос пробивается сквозь непрекращающийся звон у меня в ушах. – Умные люди всегда делают это сами с собой. Ты просто никак не можешь это предотвратить.

– Кец, – выговариваю я. – Где Кец? – Пытаюсь упираться, заставить его замедлить шаг, но ничего не получается. Когда я цепляюсь ногой за опору, мимо которой мы проходим, он просто высвобождает ее одним рывком. – Что ты сделал с Кец?

– С ней все в порядке. Я не хотел причинять ей вред, ты понимаешь? Дело не в ней. Я уважаю то, что она делает.

Мне кажется, что он уже протащил меня мимо всей производственной линии, но она все тянется и тянется. Конвейерные ленты и металлические контейнеры, расползающиеся во все стороны. Потроха машины. Миллионы рыб прошли этим путем. Миллиарды. Все были умерщвлены, выпотрошены, порезаны и упакованы для того, чтобы их удобнее было есть. А теперь этим путем тащат меня.

– Ты сказал, что есть выбор! – ухитряюсь выкрикнуть я, и теперь мой голос наконец-то звучит почти нормально для моего собственного слуха, хотя в ушах у меня не прекращается громкий шипящий свист, от которого я, наверное, не отделаюсь до конца своей жизни. – Это не выбор!

– Мы еще даже не начали, – отвечает он. – Ты знаешь, сколько времени нужно, чтобы уничтожить жизнь? Одна секунда. – Голос у него странно плоский и невыразительный, словно этот человек не знает, как передавать эмоции при общении, и даже не пытается это сделать. Если у него и был акцент, то со временем он потерял его. – Иногда это бывает дольше. Моей сестре понадобилось намного больше времени, чтобы умереть. Минуты.

Я не знаю, что на это ответить. Я не могу проверить, висит ли еще у меня на поясе нож. Дробовика больше нет. Я не знаю, осталось ли у меня хоть что-то полезное.

– Три, – произносит он. – Два. Один. Мы на месте.

Он прекращает тащить меня куда-то, и я немедленно перекатываюсь вправо, пытаясь вывернуть ему запястье, освободиться, но мне не удается застать его врасплох. Он допускает, чтобы я по инерции сместилась вправо, а потом я ощущаю, что лечу вперед – он швырнул меня, словно шар в боулинге. Я пробую остановиться, но он отступает назад, и его нога крепко упирается в мою поясницу, когда я валюсь ничком. Рывок, слабый, но резкий укол боли. Мои руки свободны. Я пытаюсь приподняться.

Он пинает меня с такой силой, что вышибает воздух из моих легких, а потом я снова скольжу вперед, в темноту.

Слышу, как за моей спиной захлопывается дверь, лязгает засов. Я слышу лишь свое паническое дыхание и громкий шлепок, когда мое тело падает на пол. «Плитка», – соображаю я. Пол вымощен плиткой, он обжигающе холодный. Здесь темно, как в угольной яме, не считая бледных призраков проблесковых ламп, все еще танцующих у меня перед глазами. Я заставляю себя успокоиться и расслабиться. Он остался снаружи. Я одна в темноте. Мне нужно просто дышать и думать.

Мои руки и ноги свободны. Я могу встать. Нужно лишь быть осторожной, чтобы ни обо что не разбить голову или не споткнуться и не сломать кости… Мой страх перед темнотой всегда был довольно умеренным, но эта беспросветная чернота похожа на кошмар. Я не хочу двигаться. Я хочу свернуться в комок и спрятаться. Вместо этого заставляю себя проверить свое состояние и имущество. Чувствую, как на запястье пульсирует порез, оставленный пластиковыми стяжками, но он, похоже, неглубокий. Я пытаюсь нащупать нож, но ножны на поясе пусты, как и наплечная кобура. Я тянусь к запасному пистолету, который пристегнула к лодыжке – и, о чудо, он все еще при мне! Этот человек не нашел его. Это маленький револьвер калибра.38, смертоносный на близком расстоянии. Ощутив его невеликий вес у себя в руке, я ощущаю, как мне становится намного лучше.

Ищу подменный телефон, который сунула в карман куртки. Но его тоже нет.

Здесь тоже смердит, еще хуже, чем в конвейерном цехе. Так сильно, что я кашляю и задыхаюсь, и мне кажется, что меня снова стошнит.

На этот раз пахнет не рыбой. Я знаю этот запах, этот конкретный запах, который так хорошо маскирует рыбная вонь. Здесь находится мертвое тело. Довольно большое.

Неожиданно загорается свет, более яркий, чем я надеялась, и я обнаруживаю, что быстро отползаю назад, пока не упираюсь спиной в металлическую дверь, не в силах отвести взгляд от того, что вижу.

Я нашла Шерил Лэнсдаун.

Я кричу. Я не могу сдержать этот крик – он вырывается из моего рта, словно пламя паяльной лампы, пронзительный, отчаянный и полный ужаса. Самым первым мне приходит в голову сравнение с разбитой фарфоровой куклой, только вот фарфоровые куклы не истекают кровью, когда им откалывают руки и ноги. Конечности Шерил отделены от туловища и лежат на точно выверенном расстоянии от него.

Ее голова все еще на месте. Шерил по-прежнему одета в джинсы и фланелевую рубашку. Лезвие, которое отделило ее ноги и руки от тела, было таким острым, что ткань была ровно прорезана, а не разорвана.

Мне требуется несколько жутких секунд, чтобы осознать, что еще я вижу. Пальцы на руках и ногах Шерил безжизненны, плоть их приняла синеватый оттенок; они активно разлагаются, как будто конечности ее были отделены вот уже несколько часов назад – возможно, сутки.

Но ее лицо и открытая часть шеи все еще остаются розоватыми. Бледное, но живое тело. Она открывает глаза.

– Эй. – Голос ее звучит спокойно, как будто она чем-то одурманена. Зрачки необычно расширены, они напоминают черные дыры. – Тайлер?

Она жива. Каким-то невозможным образом жива. И я заставляю себя взглянуть на ее тело, на те места, где прежде были руки и ноги. Раны закрыты чем-то вроде жидкого пластыря, но по краям равномерно кровоточат. К телу ее тянется трубка капельницы, катетер закреплен на шее. По трубке поступает кровяная плазма и какая-то прозрачная жидкость.

Должно быть, это сильное обезболивающее. Потому что Шерил не кричит.

Она улыбается, как будто услышала шутку. Потом лицо ее искажается, глаза наполняются слезами, и Шерил произносит:

– Я не хотела.

Она словно ведет разговор с кем-то, кого здесь нет. Я медленно, невероятно медленно оправляюсь от паралича и приподнимаюсь на корточки, потом встаю. Заставляю себя отвести взгляд от Шерил и осмотреть помещение. Это маленькая комнатка, выложенная белой плиткой – плитка на всех четырех стенах, на полу, даже на потолке. В полу – отверстие стока. Ее кровь утекает туда.

Помимо этого маленького отверстия, единственный путь наружу – та дверь, куда меня втолкнули.

На дальней стене видна электрическая розетка, в нее включена маленькая колонка, выглядящая здесь странно неуместно. Я улавливаю на ее верхней плоскости блеск стекла. Камера.

Джонатан наблюдает.

– Ты должна сделать выбор, – звучит его голос. – Ты можешь сидеть в этой комнате и смотреть, как Шерил умирает. Вероятно, это займет немало времени. Обезболивающее в капельнице скоро кончится, как и кровь. Это будет мучительная смерть.

Я не знаю, что сказать. Прилив ужаса так высок, что я чувствую себя полностью поглощенной этим при-ливом.

Наконец я ухитряюсь ответить:

– Ты сказал, что есть выбор.

– Я оставил тебе выбор.

Оглядываюсь по сторонам. Здесь нет ничего, кроме колонки. Шнура, который соединяет колонку со стеной. Электрической розетки.

– Ты хочешь, чтобы я убила ее током? Задушила ее?

Он вздыхает, как будто я сказала глупость.

– Нет. Это было бы жестоко.

Я прижимаю дрожащую руку к губам, чтобы удержать еще один крик – или дикий, безумный смех. «Это было бы жестоко». Он сумасшедший. Он полностью безумен.

– Я оставил тебе пистолет, – продолжает он. – В нем один патрон. Тебе решать, как с этим поступить.

– Зачем ты это делаешь?

– Я предоставлял Шерил выбор в каждом случае, – отвечает он. – Она хорошо умеет убивать людей, но ты уже это знаешь. Тут старушка, там муж… Но мне нужно было знать, как далеко она может зайти на самом деле. Не каждый убийца сто́ит моего времени. Я рассказал ей о выигрыше в лотерею. Сказал, что женюсь на ней, без какого-либо брачного контракта. А потом увезу ее в Париж на своем частном самолете. Но я говорил, что не сделаю этого, если она не будет полностью свободна. Это все, что я сказал. Я не говорил ей, что нужно делать. Я дал ей выбор.

Я чувствую, как пол уходит у меня из-под ног, и вынуждена прислониться к белоснежной чистой стене.

– Ты… ты…

– Я сказал ей, где мы встретимся, – рассказывает он. – Когда я прибыл на условленное место, она стояла там одна. Ни машины, ни детей. Она сделала свой выбор, Джина. – Его голос звучит разочарованно. – И продолжила делать. Я предположил, что в том доме, который ты навещала, может оказаться видеозапись того, как мы ехали по дороге, и это будет большой проблемой. Она взяла пистолет и… исправила это. Я предположил, что Престер, возможно, сумеет выследить нас. Ты знаешь, что произошло. Она была искренне разочарована тем, что он скончался от сердечного приступа до того, как она успела убить его. Я не говорил ей, что делать; она выбирала сама. Все выбирают. И теперь твоя очередь.

– Ты долбаный монстр, – шепчу я. – Нет. Нет.

– Хорошо, – говорит он. – Я позволю тебе подумать об этом.

Он умолкает. Я тоже.

Я снова сажусь, прислонившись спиной к двери. Во рту у меня сухо, точно так же, как сухи мои глаза, которыми я смотрю на Шерил. На женщину, которая, если верить этому спокойному, ровному голосу в динамике, осознанно решила утопить двух своих маленьких дочек, чтобы сбежать с тем, кто обещал воплотить в жизнь ее алчные грезы.

Некоторые люди заслуживают смерти. Я знаю это. Я верю в это. Мэлвин заслуживал смерти. Но даже он не заслуживал подобного.

Опускаю пистолет. Его вес больше не успокаивает меня. Закрываю лицо ладонями, словно ребенок, пытающийся спрятаться.

Но спрятаться не удастся. От этого – не удастся.

Я должна сделать выбор. Позволить ей умереть жуткой смертью, в агонии, с криками боли, – или быстро прекратить ее страдания.

Я бессильно роняю руки на колени и поднимаю лицо к потолку. Я не вижу неба. Я не знаю, есть ли там бог. Но я молюсь.

А потом спрашиваю:

– Что случится, если я убью ее, Джонатан?

Он не отвечает. Может быть, он не сделает вообще ничего. Может быть, он оставит меня запертой здесь с ее разлагающимся телом, чтобы заставить сделать еще более жуткий выбор. Может быть, в крайнем случае, я смогу повеситься на этом электрическом проводе. А может быть, он хочет, чтобы я поверила во что-то еще более ужасное: что он отпустит меня и предоставит мне жить с этим.

Наконец динамик произносит:

– Мой отец всегда говорил, что кризис проявляет характер. Ты – Джина Ройял. Ты помогала убивать беззащитных девушек.

– Я этого не делала, – шепчу я. Я чувствую себя усталой. Невероятно усталой. – Я не знала о том, что он делает.

– Кризис проявляет характер, – повторяет он. – Так что увидим.

Когда я зову его по имени, он больше не отвечает. Я искренне не знаю, что я собираюсь сделать. Кто я такая. Чего он хочет.

Я просто всхлипываю и отчаянно жалею, что еще раз не сказала Сэму о моей любви к нему, не поцеловала своих детей, не сказала им, что только ради них пережила весь ад своего прошлого. Жалею о том, что не могу извиниться перед Кецией за все.

«Просто сделай это», – думаю я, но голос, который звучит в моей голове – неправильный. Это не мой голос. И я знаю, что этот тихий шепот принадлежит Мэлвину. Это холодная, расчетливая часть моего разума, до которой Джонатан хочет добраться и взять под контроль. Эта часть пытается убедить меня, что застрелить Шерил будет милосердием, и я не знаю – возможно, это действительно так. Или, может быть, это будет просто поступком убийцы. Мэлвин хочет, чтобы я это сделала.

Именно поэтому я не могу этого сделать.

Джонатан потерял нечто важное, когда получил травму головы. Я не знаю, что это было – какая именно часть мозговых функций прекратилась в результате удара, – но то, что осталось, представляет собой логическое дерево решений, без всяких эмоций. Он выигрывает, потому что выводит эмоции из уравнения. Потому что у него есть уникальная способность выдерживать то, чего не выдержали бы другие.

Я делаю глубокий вдох, встаю и несколько секунд колеблюсь. Пистолет – такой легкий выбор…

Очень легкий. Это избавило бы ее от мучений. И в каком-то смысле избавило бы меня.

Я сажусь рядом с Шерил и смотрю на нее сверху вниз. Потом прикладываю руку к ее щеке и говорю:

– Я здесь, Пенни Карлсон. Я вижу тебя. Я рядом. Все в порядке. Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что ты ничего не понимаешь. Но я здесь, рядом с тобой.

Это невероятно жестоко. Так жестоко, что я едва могу смотреть на то, что делаю. Но кровезаменителя в капельнице осталось мало, считаные капли – как и обезболивающего в прозрачном пакете. Я сижу и говорю с Шерил. Она отвечает мне тихими, несвязными фразами, а потом начинает приходить в себя, когда действие лекарств заканчивается. Мы разговариваем о ее родителях. Она плачет. Мы разговариваем о солнечном свете, цветах и траве, и о том, как ветер шелестит в листве деревьев. Я пою ей какие-то песни, тихо и ласково. Ближе к концу, когда капельница почти пустеет, Шерил смотрит на меня уже почти совсем осмысленным взглядом и спрашивает:

– Ты здесь, чтобы убить меня? Из-за того, что я сделала с моими детьми? – Ее глаза снова наполняются слезами. – Я их убила. Я это сделала. Зачем он заставил меня сделать это?

Он не заставлял. Я знаю это: не потому, что он мне сказал, но потому, что он гордится своим контролем над людьми. Он заставляет их делать ужасные вещи. Он приманивает их тем, чего они хотят? Как там говорит старая поговорка – «Честного человека не обманешь». Но все мы, на том или ином уровне, бесчестны.

Даже святые совершают промахи.

Я не могу взять Шерил за руку, но касаюсь ладонью ее лба, просто чтобы она чувствовала контакт.

– Пенни, он просил тебя делать еще что-нибудь после той ночи?

– Больно… – произносит она со странным изумлением и делает резкий вдох. Голос ее дрожит, когда она продолжает: – Мне больно, ты можешь это прекратить? Пожалуйста…

– Скоро не будет больно, – обещаю я, и эти слова ранят меня саму. – Он просил тебя сделать еще что-нибудь, милая?

Она плачет. Ее дыхание учащается, становится рваным.

– Я не чувствую своих рук. Я не могу ими пошевелить.

– Все в порядке, – шепчу я и глажу ее по волосам. – Ты можешь ответить на мой вопрос?

Она моргает, сглатывает и говорит:

– Мне пришлось. Те двое… они видели нас на дороге. Мне пришлось сделать это. – Те мужчина и женщина, которых Кеция нашла мертвыми. – Я просто защищала нас.

– Он просил тебя сделать это?

– Он сказал… он просто сказал, что это проблема. Как больно, боже… – Ее голос слабеет, вдохи делаются чаще и мельче. Кожа становится бледной. Она истекает кровью, ее мозгу и другим органам перестает хватать кислорода. – Я не хотела этого делать. Это было нужно. Иначе я потеряла бы все.

Мне не хватает духу спросить ее о Престере. Ни о ком и ни о чем больше. Сейчас я не чувствую ничего кроме ужаса, отвращения и странного, жутковатого сочувствия к ней, глубинного сострадания одного человеческого существа к другому. Я могу только оставаться здесь и быть свидетельницей всего этого.

– Обними меня, – шепчет Пенни. – Мамочка…

Потом она начинает неудержимо кричать. Она вся дрожит. Это ужасно, но я не колеблюсь; кладу ее голову на свои колени и проливаю слезы над ней. Целую ее в лоб и говорю, что все будет хорошо, хорошо, хорошо – до тех пор, пока она уже не может даже кричать и только рвано, судорожно всхлипывает. Пока эти всхлипы не перерастают в тихий хрип. Пока она просто не… уходит.

Проходит целая вечность, прежде чем ее тяжелое, булькающее дыхание наконец-то прерывается.

Я сижу неподвижно. Не слышно ни звука, кроме звона последних капель ее крови, падающих в сток.

Голос Джонатана произносит:

– Кризис проявляет характер. – Я слышу, как замки на двери отпираются. – Любой выбор имеет последствия.

Я заставляю себя заговорить, потому что должна это сделать. Но у меня нет ни малейшего желания разговаривать с ним.

– Это было не правосудие. Это была жестокость. Ты вообще понимаешь разницу?

Ответа нет. Я оставляю лежать на полу тело убийцы, детоубийцы – и, под самый конец, просто отчаявшейся, испуганной женщины, – и дергаю дверную ручку. Может быть, я умру, как только выйду наружу. Может быть, нет.

Мне все равно.

Он показал мне неприкрытый ужас. Ужас того, как мать ради выгоды убивает собственных детей. Ужас ее собственной смерти. Ужас того, как легко сказать: «Она это заслужила», – и какими неизмеримо пустыми будут эти слова. Может быть, кто-то другой может принять это решение. Я не могу.

За дверью обнаруживается коридор. Никаких ловушек. Никто меня не ждет.

Переговорное устройство над моей головой щелкает, и я смотрю на черную металлическую решетку.

– В машине мы играли в игру, – произносит Джонатан. – После того, как она убила своих детей. Эта игра называется «Что ты предпочтешь?» Ты ее знаешь?

– Нет.

– Начинается с мелочи. Что ты предпочтешь: цент или десять центов? Что ты предпочтешь: салат или мороженое? Но с каждым вопросом ставки повышаются. Поэтому в конце я спросил – что ты предпочтешь: пулю в голову или лишиться рук и ног и остаться в живых? Вот это она и выбрала, Гвен. Я этого не выбирал. Выбирала она.

Я сглатываю резкий, жгучий приступ тошноты.

– Это была игра?

– Не совсем. Есть такой шаблон. Плохие люди выбирают жадность и личную выгоду. Когда ты спрашиваешь их: «Что ты предпочтешь: нажать на кнопку и убить кого-то другого или отказаться и потерять миллион долларов?» – угадай, что они выбирают? Люди для них – это вещи, которыми они жертвуют ради собственной пользы. Я не был удивлен тем, какой выбор сделала Шерил. А вот она удивилась тому, что я спрашивал всерьез.

Это логика ребенка. Дерево решений, доступное примитивному компьютеру. Мне плохо, мне жарко, меня шатает. Я вынуждена прислониться к двери. Неожиданно запах крови и разложения бьет мне в нос с новой силой, и я едва не падаю. «Я не могу этого сделать. Не могу».

– Здесь есть и другие комнаты, если ты хочешь посмотреть, что выбрали они, – продолжает он. – Каждый из них был убийцей – неоднократно, много раз. Я считал тебя одной из них. Но ничего страшного, Джина. Ты удивила меня. Никто другой меня никогда не удивлял. Нужна истинная храбрость, чтобы так поступить. Или истинный садизм. На самом деле, я не уверен, что именно ты мне продемонстрировала.

– Я найду тебя, – обещаю я. – Бойся этого.

– С того самого дня я не боялся ничего, – отвечает он.

Я не спрашиваю, с какого дня. Я знаю. В семнадцать лет – господи, в том же самом возрасте, в каком сейчас находится моя дочь! – в тот день, когда умерла его сестра, он перестал быть человеком и стал лишь обитателем собственного тела. С тех пор он прошел длинный путь.

– Может быть, ты заново этому научишься, – говорю я. – До того, как это все закончится.

– Надеюсь на это, – отзывается он. Голос его звучит задумчиво. – Искренне надеюсь.

– Где Кец? – Он не отвечает. Я поворачиваюсь вокруг своей оси и кричу со всей силой кипящего у меня внутри гнева: – Где Кец?!

Он не отвечает. Придется искать.

24

КЕЦИЯ

Когда ловушка срабатывает, я стою позади Гвен, но это не помогает. Я падаю, словно мешок с песком, ослепленная вспышками ламп, оглушенная звуковой волной. Будучи полностью парализована шоком, чувствую, как кто-то стягивает мои лодыжки и запястья пластиковыми путами. В рот мне вставляют кляп. Я пытаюсь собраться с силами, сопротивляться – и не могу. Поскуливаю, свернувшись в комок и крепко зажмурившись, но все равно вижу огненные вспышки, которые обрушиваются на меня, точно град пуль. Звук настолько мощен, что физически придавливает меня к полу. Я думаю о своем ребенке, и умоляю его… ее… ту хрупкую жизнь, которая сейчас представляет собой лишь комок клеток в моем чреве, – жить. Сражаться и жить.

Не знаю, сколько это длится. Я лишь испытываю ошеломляющее облегчение, когда чувствую, как мое тело утаскивают прочь от лавины света и звука – а потом она неожиданно и резко прекращается. Словно кто-то повернул выключатель.

Потому что кто-то его повернул.

Я страшусь за своего ребенка. Я не знаю, в порядке ли мое дитя. «Ты должна верить, – говорю я себе. – И должна выжить».

Ничего не вижу, но чувствую, как меняется обстановка. Вместо гладкого бетона теперь вокруг теплый воздух. Солнце на моей коже, влажность. Свежий морской воздух, вытесняющий вонь консервного завода. Где Гвен? Я пытаюсь проморгаться, но вижу лишь смутные, искаженные призраки проблесковых ламп. В ушах у меня звенит, и я не могу различить, действительно ли что-то слышу или мне просто мерещится.

Чувствую, как меня поднимают и куда-то швыряют. Поверхность проседает под весом моего тела. Машина. Я в машине. Лежу на ворсистом велюровом сиденье, чувствуя текстуру ткани. Кто-то говорит. Я слышу голос, но не знаю, что он говорит. Я испугана до мозга костей. Я не знаю, где нахожусь, что происходит, я не могу действовать, пока снова не обрету слух и зрение.

Машина приходит в движение. Я знаю, что это не «Хонда»: здесь пахнет иначе. Ощущается иначе. Я в другом автомобиле, и у меня есть ужасное чувство, что рядом со мной не Гвен.

Зрение возвращается первым, медленно раскрашивая мир зернистыми мазками цвета; когда я моргаю, на них накладываются белые круги. Вижу спинку сиденья и силуэт головы водителя. Не Гвен. Эта голова неправильной формы, кошмарно сплющенная сбоку. Джонатан Уотсон.

Я пытаюсь дышать медленно и ровно и оценить обстановку. Голова у меня болит. Слух почти не работает, все еще забитый высоким резким звоном. Кляп сидит туго; вставлен он со знанием дела – когда я пытаюсь тереться лицом об обивку сиденья, он даже не смещается. Стяжки на моих запястьях наложены туго, так, что мне даже больно; лодыжки тоже ноют. У меня проблемы.

Я осознаю, что Джонатан разговаривает – но не со мной. Перед ним стоит телефон, и он говорит в него, одновременно управляя машиной. Я слышу только звук, но не разбираю слова.

Потом слышу другой голос. Он говорит с Гвен.

Я пытаюсь кричать, но кляп заглушает мой голос. Чувствую, как машина притормаживает и останавливается, водительская дверца открывается, потом закрывается. Секунду спустя задняя дверца возле моей головы тоже отворяется, и на меня обрушивается свет. Я моргаю, пытаясь по-настоящему разглядеть этого человека. Но сделать это трудно.

Он вытаскивает меня из машины и тащит по длинной, ровной бетонной поверхности. Это какое-то здание, и когда я ухитряюсь проморгаться и в достаточной степени сфокусировать взгляд, увиденное сбивает меня с толку. Просто… замкнутое пространство, теряющееся в полумраке над моей головой, с винтовой стальной лестницей, скрывающейся в вышине.

Маяк. Я в маячной башне.

Джонатан не останавливается. Следующее, что я осознаю́ – мы едем в лифте размером с кузов грузовика, он движется рывками и останавливается слишком резко. К этому моменту я могу видеть лучше и слышать более отчетливо. Но от этого нет никакого прока.

Я пытаюсь сосредоточить внимание на Джонатане Уотсоне. Он выглядит совершенно незаинтересованным во мне, просто волочит меня, как предмет мебели, туда, куда ему нужно. Оттаскивает меня в угол и прислоняет к стене, словно сломанную швабру, потом отходит к лифту. Задвигает двери и набирает какой-то шифр на клавиатуре возле них. Я не могу сфокусировать взгляд достаточно, чтобы разглядеть, какие кнопки он нажимает.

«Есть и другой путь вниз, – говорю я себе. – Лестница».

Да, если я смогу освободиться…

Оглядываюсь по сторонам. Это что-то вроде центра управления, возможно, для маячного фонаря; консоли выглядят новыми, блестящими, они снабжены сенсорными дисплеями. Я не вижу никаких острых углов, о которые могла бы перетереть чертовы стяжки. В помещении стоит одно-единственное офисное кресло на колесиках. На другом конце полукруглой консоли виден кластер мониторов, и, едва посмотрев на них, я не могу оторвать взгляд.

Мониторов девять. На одном из них я вижу Гвен. Она сидит в комнате вместе с телом – с расчлененным телом, и хотя я не могу увидеть в деталях, чувствую ужас от этого зрелища. Я начинаю ползти куда-то, пытаясь найти что-нибудь, чем смогу воспользоваться.

Джонатан Уотсон снова подходит ко мне и стоит, наблюдая. Потом качает головой и говорит:

– Я не собираюсь причинять тебе вред. Ты ни в чем не виновата. Но я не могу позволить тебе вмешиваться. Это важно. Нужно, чтобы ты сидела смирно.

Я хочу сказать ему о ребенке. Может быть, это что-то изменит. Но он, похоже, совсем не реагирует на мои попытки что-то промычать сквозь кляп; вместо этого достает наручники. Повернув меня набок, срезает стяжки с моих запястий, и я чувствую, как на моей правой руке защелкивается наручник. Потом Джонатан тащит меня к одной из стен и защелкивает второй браслет на вертикальной водопроводной трубе. Я валюсь вперед и едва не выдергиваю руку из сустава; замерев в неудобной позе, дышу через нос, чтобы справиться с болью.

Он приковал меня к трубе. Мне никуда не деться.

Он почти сразу же забывает обо мне. Подходит к креслу, разворачивает его так, чтобы видеть мониторы, и подается вперед, наблюдая. Я тоже смотрю. Ничего не могу с этим поделать. В глазах у меня постепенно проясняется, и вместе со зрением все отчетливее становится ужас от того, что я вижу.

– Она выбрала это, – говорит он мне. – Шерил Лэнсдаун. Пойми, я делаю это не из жестокости. Я позволил ей делать выбор каждый раз. Я всегда позволяю.

Я не могу ответить ему. Моргаю и вижу, что Шерил шевелится. Только ее туловище и голова. Руки и ноги, бледные и неподвижные, лежат вокруг нее, точно детали какой-то ужасной инсталляции. И даже зная то, что я знаю – или, по крайней мере, подозреваю, – я чувствую приступ тошноты.

– Гвен может прекратить ее страдания, если выберет, – продолжает он. – Я думаю, что она выберет это. Это легкий выбор.

Гвен никогда не выбирает легкий путь. Я не понимаю, о чем думает этот человек. И почему. Может быть, я этого никогда не пойму. Пытаюсь сохранять спокойствие, но мне страшно. Я не знаю, насколько то, что случилось со мной на консервном заводе, могло повредить моему ребенку. Я боюсь, что мне заложит нос, и я не смогу дышать, и это будет дурацкий и мерзкий способ умереть.

Я боюсь, что помощь не придет. Что мы с Гвен, живые или мертвые, просто исчезнем, словно нас и не было.

Я просто хочу вернуться обратно, в мир здравого рассудка. В безопасность. Туда, где есть Хавьер, ребенок и жизнь.

Джонатан продолжает наблюдать за Гвен. Он сидит, подавшись вперед. Иногда разговаривает с ней, но по большей части просто… смотрит. Когда Шерил начинает кричать, это ужасно. Я зажмуриваюсь и пытаюсь не слушать, пытаюсь не слышать, как Гвен предлагает ей те жалкие крохи утешения, которые может предложить. Проходит целая вечность, прежде чем это прекращается. «Не плачь, – твержу я себе. – Тебе нельзя плакать. Тебе нужно дышать. Продолжай дышать».

Когда я снова открываю глаза, из колонок не доносится ни звука. Джонатан просто сидит, откинувшись на спинку кресла. Мне кажется, он удивлен.

Джонатан нажимает кнопку, и я осознаю, что он отпер дверь той комнаты. И Гвен – измазанная в крови, бледная, как смерть, полубезумная от случившегося Гвен – встает и выходит.

Я слушаю их диалог – не потому, что хочу этого, а потому, что у меня нет выбора. Скребу ногтями по трубе. Она гладкая, никаких шершавых поверхностей. Пол тоже гладкий. Я не могу найти ничего, чем можно воспользоваться.

Джонатан нажимает другую кнопку, потом разворачивается вместе с креслом лицом ко мне, подается вперед и изучает меня, словно какой-то музейный экспонат. Ни единой эмоции.

– Этот кляп доставляет тебе неудобство?

Я киваю. Он подкатывается ко мне на кресле, вытаскивает кляп, и я делаю глубокий, судорожный вдох облегчения. Потом другой. А потом говорю:

– Тебе нужно отпустить нас. Сейчас же.

– Я не собираюсь причинять тебе вред, – отзывается он. – Здесь ты в безопасности.

Я не чувствую себя в безопасности. Я чувствую себя прикованной наручниками к клятой трубе.

– Я беременна.

Он на секунду замирает. Обрабатывает информацию. Потом говорит:

– Тогда я сожалею о том, как обошелся с тобой. И об аварии на дороге. Но с тобой все будет в порядке. Я обещаю, что не причиню тебе вреда.

– Тогда ты мог бы отпустить меня прямо сейчас.

Джонатан улыбается, но за этой улыбкой ничего не стоит. Это просто движение мышц. Имитация чувства.

– Я хотел бы это сделать, – произносит он. – Но я слишком уважаю тебя, Кеция Клермонт. Ты могла отказаться от этого расследования, но не отказалась. Ты хотела свершить правосудие за смерть этих девочек. Я тоже.

– У нас нет ничего общего, – возражаю я – искренне, от всей души. – Ты позволил Престеру умереть.

– Не я, – отвечает он. – Шерил. Она могла вызвать «Скорую помощь». Может быть, спасти его. Но она этого не сделала.

Я чувствую приступ жгучего, острого, как электрический разряд, гнева.

– Ты – не бог, который парит в небесах и видит все. Ты был там или поблизости. Ты мог бы остановить ее. Ты мог бы его спасти. И ты этого не сделал.

Он склоняет голову набок и становится похож на богомола, разглядывающего добычу.

– Тебе следовало бы лучше понимать, что я делаю.

На экране движется силуэт Гвен. Я отмечаю это периферийным зрением, но не сосредотачиваюсь на этом. Я хочу, чтобы сейчас он был занят только мной. Если он говорит правду, если не намерен причинять мне вред… то если он сфокусирует внимание на мне, Гвен сможет перемещаться более свободно.

– Твоя сестра погибла, – говорю я. – Я это знаю. Ты пытался спасти ее. – Он не отвечает и даже не моргает. – Того, кто это сделал, так и не нашли. Я понимаю, как это может заставить человека…

– Сойти с ума? – произносит он. Слишком спокойно.

– Отчаяться. – У себя за спиной я вожу пальцами вверх-вниз по трубе, пытаясь найти что-то, с чем можно работать. Я могу справиться с пластиковыми стяжками, меня обучали тому, как их разорвать, но вот освобождаться из наручников я пока не умею и не знаю, что сейчас делать. – Отчаяться найти справедливость.

– Ты думаешь, будто понимаешь меня, – говорит он. – Но ты не понимаешь. Ты действительно не понимаешь. – На секунду замолкает и медленно моргает. – Сэм вот понял. Отчасти. Он – один из немногих людей, кто когда-либо приблизился к истине.

«К какой истине?» Я не знаю, о чем он говорит. Не могу догадаться. Но потом это перестает иметь значение, потому что на экране что-то происходит.

– Если ты издашь еще хоть звук, я убью твоего ребенка, – предупреждает Джонатан. Это спокойная, негромкая угроза, от которой меня пробирает дрожь. Я чувствую жуткую убежденность в том, что он это сделает.

Джонатан отворачивается от меня. Я слышу тихий металлический перезвон, и когда опускаю глаза, то вижу небольшой стальной карабин, застегнутый на поясной петле его синих джинсов.

Ключи. Связка ключей, и даже отсюда я вижу среди них ключ от наручников.

«Нужно подманить его ближе», – думаю я.

Но не сейчас. Он полностью поглощен тем, что происходит на экране, и когда я тоже смотрю туда, то ощущаю, что не могу отвести взгляд, словно его притянуло магнитом.

«О боже, Гвен. О боже мой…»

Нам вообще не следовало приезжать сюда.

25

ГВЕН

Он сказал – есть и другие комнаты. Я размышляю, что он подразумевал под этим, пока иду через конвейерный цех. Из цеха есть и другие выходы – семь выходов. Я не обращаю внимания на огромные двери, через которые он втащил меня сюда: они ведут на склад, к ловушке, где я в последний раз видела Кец. Створки дверей все еще распахнуты, но проблесковые лампы погасли, сирены утихли. Я подхожу, чтобы посмотреть, но ее там нет.

Мои руки испачканы в крови. И одежда тоже. И я не вполне в здравом рассудке. Однако это кажется странно уместным.

– В какую дверь? – спрашиваю я Джонатана, зная, что он может слышать меня. Он играл в эту игру и раньше, со множеством людей. Я даже не знаю, сколько их было.

– Выбирать тебе.

Я так и делаю. Выбираю одну дверь наугад и иду к ней мимо неподвижного, смердящего рыбой конвейера. Эта дверь меньше. Она выводит меня в коридор, тянущийся вправо и влево. Опять выбор. Я сворачиваю направо.

– Ты не хочешь дать мне никаких подсказок? – обращаюсь я к Джонатану. – Не очень-то интересно играть, если я не знаю, что делаю.

– Ты знаешь, – возражает он. – Ты будешь знать, когда придешь туда.

Я не удивляюсь, обнаружив, что коридор освещен. Конечно же, Джонатан проследил за тем, чтобы завод продолжал снабжаться электроэнергией.

Он контролирует все в здании – вероятно, из той комнаты, где сейчас прячется. Мы играем в прятки.

– Что ты предпочтешь: быть богатой или бедной?

– Ни то, ни другое, – отвечаю я. – Просто не бояться.

– Это так не работает. Есть только два варианта.

– Вот почему это игра неправильная, – говорю я ему. – Потому что люди – небинарные существа. Мы сложные. Мы небезупречные. Мы…

Я умолкаю, потому что в коридоре обнаруживаются три двери, все по левую руку от меня. Двери закрыты. В каждой двери есть стеклянное окно, но когда я направляюсь к средней двери, то обнаруживаю, что все они закрыты жалюзи с той стороны. Нет никакого способа определить, что находится внутри.

– Три двери, – говорит он. – Три варианта. Две комнаты пусты.

– А что в третьей?

– Тигр, который ничего не ел несколько месяцев.

Я знаю эту логическую загадку. Тигр, который ничего не ел несколько месяцев, мертв. Значит, не важно, какую дверь я открою.

Поэтому я делаю это последовательно.

За первой дверью обнаруживается кабинет с пустым столом, двумя каталожными шкафчиками и офисным креслом.

Здесь зловеще чисто, как будто кабинет ждет прибытия нового сотрудника.

За второй дверью я нахожу то же самое.

В третьей комнате держали монстра, но, как и обещает загадка, этот монстр больше не опасен. Я смотрю на старый высохший труп. Не могу определить, к какой расе и даже к какому полу он принадлежал; от него осталась только ломкая кожа, обтянувшая кости, и свисающий с черепа скальп. В комнате чувствуется смрад; ковер, впитавший продукты разложения, похож на грязную посудную губку. С первого взгляда даже непонятно, отчего умер этот человек – конечности у него, в отличие от Шерил, все на месте. Труп прикован наручниками к толстой скобе, привинченной к полу.

Я ничего не говорю, просто отступаю назад и закрываю дверь. Бестелесный голос Джонатана спрашивает:

– Ты хочешь знать?

– Просто скажи мне, где ты. Давай покончим с этим.

– Этот человек похищал юных девушек, некоторые едва достигли подросткового возраста. Он насиловал и убивал их, а потом звонил их близким и насмехался над ними, – говорит Джонатан. – Я дал ему выбор: умереть от голода или отгрызть собственную руку, словно животное, попавшее в капкан. Он выбрал смерть от голода.

Я поднимаю голову и вижу крошечный, словно бусина, глазок камеры, приткнувшийся в верхнем углу коридора.

– Меня не интересуют твои оправдания.

– Эти люди не были безвестными, – продолжает он. – Если б полиция трудилась усерднее, то могла бы сложить картину. Могла бы остановить их, но не остановила. Однажды его даже судили. Он был арестован за попытку похищения. Но дело было прекращено.

– Ты – не всезнающий бог. Ты мог ошибиться.

– Я позволил им сказать, кто они такие. Что они сделали. Что они способны сделать дальше. – Его голос, конечно же, звучит спокойно. Уверенно. – То, что ты сделала, говорит мне о том, кто ты такая, Джина. Если хочешь найти меня, иди теперь налево.

– А ты продолжишь рассказывать мне свои истории? Потому что я предпочту умереть, чем слушать их.

– Иди влево.

Я направляюсь в другой конец коридора. Снова безликие двери с окошками, закрытыми жалюзи. Три двери.

– Ты хотя бы нашел его? – спрашиваю я.

– Кого?

– Того, кто убил твою сестру.

Следует очень долгая пауза. Я жалею о том, что не могу видеть его, как он видит меня. Мне хотелось бы лучше понять его, потому что тогда я буду знать, как остановить его.

– Три двери, – говорит он. – Выбери одну. Я дам тебе подсказку. Я за одной из них.

Я невольно меняю позу, готовясь к сражению. Яростный холодный ветер овевает меня. «Он будет вооружен», – думаю я. Мой револьвер все еще лежит в кобуре, пристегнутой к лодыжке; я наклоняюсь и достаю его. В нем один патрон, и мне нужно сделать так, чтобы пуля из него оказалась решающей.

Начинаю с дальней левой двери. Пустой кабинет. Как и за средней.

Пинком отворяю последнюю дверь, разбивая стекло, жалюзи отлетают в сторону, и я прыгаю вперед, пока осколки стекла продолжают осыпаться из рамы, словно острые льдинки. Мои руки не дрожат. Я стреляю ему в лицо. Прямо в лоб.

Он даже не моргает. Раздается стеклянный треск. Джонатан поднимает кружку и пьет из нее, и сквозь тошнотворное чувство дезориентации я понимаю, что выстрелила в огромный плоский телевизионный экран. Телевизор все еще работает, несмотря на то, что я всадила в него пулю. Джонатан делает еще глоток, глядя на меня холодными пустыми глазами.

– Я не лгал, – говорит он. – Я здесь. Это единственное место в этом здании, где ты можешь найти меня, Джина. Здесь еще двадцать одна комната. Ты можешь заглянуть в каждую из них. И пока ты это делаешь, я буду говорить тебе, почему. И ты согласишься со мной. Они все заслужили это. Каждый из них.

Я кричу в экран. Ничего не могу с этим поделать – я испытываю дикий приступ гнева, такой сильный, что внутри у меня что-то лопается. Я не могу облечь это в слова. Я не могу дотянуться до этого человека. Я не могу остановить его.

Он – призрак. А это – просто его склеп.

И тогда я слышу голос Кеции. Он звучит не здесь, рядом со мной, он доносится с экрана:

– Гвен, беги, он чокнутый, он забрал меня на…

Джонатан резко поворачивает голову влево, а затем изображение и звук пропадают прежде, чем она успевает закончить фразу.

Он схватил Кец.

Я не иду в другие комнаты. Я не хочу видеть выставку его «правосудия». Я с трудом цепляюсь за остатки своей личности.

Мне нужно найти Кец.

И покончить со всем этим.

* * *

Я протискиваюсь под застрявшими в считаных дюймах от пола воротами разгрузочной зоны и бегу через разбитую, покрытую выбоинами парковку. «Хонда» все еще стоит по другую сторону ограды, и я пролезаю в вырытый Кецией подкоп; край ограждения оставляет на моем лице царапины, которые я едва ощущаю. Я открываю багажник и хватаю другой пистолет – полуавтоматический «Смит-Вессон» Кеции, заряженный и готовый к бою, – и вижу среди вещей еще один нож. Беру его, запасной магазин и захлопываю багажник.

Есть только два варианта: дом его семьи и маяк. Я выбираю дом, поскольку до него ближе.

Должно быть, когда-то это место было красивым. Теперь здание изрядно пострадало от непогоды, наполовину сгорело и разрушается под воздействием морских ветров и времени. Входная дверь зияет черным обугленным провалом. Я вхожу внутрь и иду по коридору, ведущему в левую, уцелевшую часть дома.

Полагаю, в семидесятых годах двадцатого века это помещение было «заглубленной» гостиной: от каждой стены две широкие ступени ведут вниз, к центру, застеленному восьмиугольным ковром. Грязный ворс свалялся и наполовину сгнил. Здесь явно гнездились какие-то животные. Подняв голову, я вижу в крыше дыры с рваными краями – в дождь это помещение должно заливать.

Помимо этого, оно выглядит нетронутым. На покоробившихся полках гниют книги. В углу притулилась искусственная елка серебристого цвета; на ней все еще висят грязные, но по-прежнему яркие украшения. Вокруг, словно камни, разбросаны подарки, завернутые в декоративную бумагу; от сырости и времени они потеряли всякую форму.

Восьмиугольное углубление в центре комнаты полно грязи. В ней плавают подушки, вылинявшие добела и похожие на мертвых рыб.

Я прохожу мимо них, мимо грязного, тусклого белого пианино в углу. Что-то шуршит в струнах, и я вздрагиваю, но что бы это ни было, оно не показывается на глаза.

Следующее помещение – кухня. Она выглядит странно аккуратной, как и консервный завод: столешницы чистые и пустые, пол сверкает. Позеленевшие столовые приборы отполированы. Я открываю холодильник, боясь обнаружить очередной труп, и задыхаюсь от запаха гниющей пищи. Заставляю свое сердцебиение уняться, заставляю свой слух воспринимать что-то, кроме неумолчного звона, оставшегося после той жуткой звуковой атаки на заводе. Я вполне могу слышать. Просто не так ясно, как следовало бы.

По крайней мере, мой пульс повинуется, становясь не таким болезненно-частым. Кухня выглядит неправильно, но она не опасна. Я иду дальше.

Грязный коридор, испещренный пятнами плесени. Штукатурка покрыта пузырями и потеками. На стенах все еще висят фотографии в рамках, но гниль скрыла то, что некогда было изображениями любящей семьи, милых детей. «Этот дом, – думаю я, – похож на карту травмированного мозга Джонатана. Какие-то части остались на месте, какие-то сгнили, какие-то находятся в неестественно идеальном состоянии».

Его комната обезображена – но не стихией, хотя окна выбиты, а ковер скомкан и покрыт плесенью. Это как будто сделано… нарочно. Кто-то крушил мебель – наверное, топором, – превращая ее в безмолвно вопиющие обломки. Книги разорваны, так же как одежда и постельное белье.

«Он ненавидит себя. Или кто-то другой ненавидит его так сильно». Я могла бы оплакать мальчика, которым он когда-то был, мальчика, который потерял младшую сестру, но к монстру, которым он стал теперь, следует относиться совершенно иначе.

«Ты держала в объятиях женщину, которая убила собственных детей», – говорю я себе. Но это другое. В чем-то… каким-то образом это ощущается иначе. Я не могу определить, почему так; в отличие от Джонатана, я на самом деле не хочу этого понимать.

Я просто хочу прекратить это.

Следующее помещение – комната его сестры, и она душераздирающе идеальна: святилище, чисто прибранное, аккуратное, ждущее, когда мертвая девочка войдет в дверь, уснет на кровати, застланной розовым покрывалом с рюшами, перед этим надев белоснежную ночную рубашку, лежащую поверх покрывала. Я смотрю на плакаты с фотографиями музыкальных групп, развешанные по стенам, на мягкие игрушки, на игры. Мое сердце болит за эту девочку: не только потому, что она никогда не увидит этого всего, но и потому, что во имя ее было сотворено столько зла.

Джонатана здесь нет. И Кец тоже. Я проверила каждое место, где он мог ее держать, но здесь нет ни следа их присутствия.

Значит, остается маяк. Я иду.

26

СЭМ

Гвен права относительно отсутствия реальных, прочных улик, но я все равно пытаюсь; звоню в ТБР и попадаю на того следователя, которого Хавьер видел в больнице, – Хайдта. Я выкладываю ему все. Говорю ему, что человек, которого они ищут, находится в Сала-Пойнт в Северной Каролине. Что он – серийный убийца, маньяк, который похитил Шерил Лэнсдаун, а теперь еще и Гвен с Кецией. Говорю, что это невероятно срочно, а он… отвечает, что проверит эти сведения.

Он считает, что я его обманываю. И я его действительно обманываю, но лишь немного. Все факты на виду, но он просто не смотрит на них. Или, по крайней мере, шевелится недостаточно быстро.

Я звоню своему другу в ФБР, но мне говорят, что он на задании и с ним нельзя связаться. Я оставляю ему длинное сообщение, потом прошу дать мне поговорить с кем-нибудь еще.

Я знаю, что должен сделать. Точно знаю. И у этого будут последствия.

Поэтому я сообщаю им, что в Сала-Пойнт находится штаб-квартира террористической организации, что по личным каналам я узнал о заговоре, в который вовлечено множество лиц, и что угроза велика. Я точно знаю, каким языком нужно говорить это: военная подготовка въедается намертво. И агент, с которым я разговариваю, уделяет этому внимание – пристальное внимание. Я даю ему описание Тайлера Фароса, сообщаю, что тот носит фальшивое имя Леонард Бэй. Я утверждаю, будто Тайлер связан со множеством разных преступлений, включая похищение Шерил Лэнсдаун и исчезновение моей жены и Кеции Клермонт. Я пускаю в ход все, что могу, правду и ложь, надеясь, что хоть что-то сработает. Я знаю, что получу за это сполна, но мне плевать. К концу разговора я практически умоляю их приехать туда, просто приехать. Понятия не имею, сработает ли это.

Я звоню в полицию Северной Каролины и пробую провернуть то же самое. Но сразу становится понятно, что там меня сочли сумасшедшим. С этой стороны помощи ждать не приходится. Из ФБР – может быть. Но сначала они свяжутся с Северной Каролиной, а там не будут спешить с проверкой чего бы то ни было. Я для них – просто безумец из другого штата.

Единственное, что удерживает меня от того, чтобы вскочить в машину и самому мчаться туда, – понимание того, что я должен оставаться здесь, с детьми. Гвен доверила мне их, и я должен воспринимать это как священную обязанность – впрочем, это и есть моя священная обязанность. Я даже представить себе не могу, как трудно ей было переложить эту ответственность на меня и уехать.

Я должен быть достоин этого доверия, даже если это причиняет мне боль. Даже если я задыхаюсь, сидя здесь и ожидая неведомо чего. Я рассказал детям все. Ви тоже здесь – сидит на диване вместе с Ланни и Коннором. Все трое жмутся друг к другу.

Мы почти не разговариваем. Время от времени Ви предпринимает попытки хоть немного развеять обстановку, но никто из нас не воспринимает их. Хавьер умчался куда-то, и я уверен, что он несется, как сумасшедший, в сторону Северной Каролины. Я даже не пытался остановить его. Он не успеет туда вовремя, но, по крайней мере, будет там и сможет хотя бы найти то, что останется. «Боже, это больно».

Я жду вместе с детьми, и это чистая пытка.

Проходит два долгих, напряженных часа, прежде чем мой сотовый телефон звонит.

– Мистер Кейд? Я хотел бы, чтобы вы подошли к своему компьютеру. Мне нужен свидетель.

У меня возникает чувство, будто этот голос я уже слышал прежде, но в то же самое время я не могу его узнать. Что-то знакомое и в то же время иное.

– Кто это?

– Меня зовут Джонатан Брюс Уотсон, – отвечает он. – Подойдите к своему компьютеру. Сделайте это сейчас же. Я прислал вам ссылку. Перейдите по ней.

Я иду в кабинет, обхожу стол и вижу, что мой ноутбук активен, а на экране висит сообщение. Щелкаю по нему, и появляется ссылка.

– Не делай этого, – говорит Коннор. Он появляется словно бы ниоткуда, и вид у него сердитый и встревоженный. – Папа, не делай этого.

Голос в телефоне произносит:

– Ты знаешь, кто я такой, Сэм. Ты знаешь, что тебе нужно перейти по этой ссылке.

И тут до меня доходит. Этот голос… Тайлер. МалусНавис. Кукловод. Однако сейчас он говорит иначе. Может быть, я наконец слышу его настоящий голос.

– Где Гвен? – спрашиваю я. – Я знаю, что ты стоял за всем этим, Тайлер.

– Ты сможешь увидеть ее, если перейдешь по ссылке, – говорит он. – Мы сыграем в игру под названием «Что ты предпочтешь?» Ты знаешь эту игру?

– Я не играю. – Прикрываю ладонью микрофон телефона и шепчу Коннору: – Иди. Приведи Ланни немедленно. Иди.

Он не хочет этого делать, но подчиняется. Я остаюсь один на один с голосом в телефоне и со ссылкой, назойливо маячащей на экране ноутбука.

– Ты не обязан играть, – соглашается Тайлер. – Это тоже выбор. Все делают выбор.

– Тогда скажи мне, что будет, если я не перейду по ссылке. Я не могу играть, если не понимаю ставок.

– Если ты этого не сделаешь, Гвен не вернется живой к своим детям.

Я знал, что это грядет. Мои мышцы напрягаются, в висках стучит кровь.

– А если я перейду по ней? Что тогда?

– Тогда ты примешь участие в игре, Сэм, – говорит он. – Все имеет последствия. В конце концов, Гвен виновна в убийстве людей. Она убила своего бывшего мужа.

– Ей пришлось это сделать.

– Она помогала ему убивать других.

– Она этого не делала.

– Я видел, что она способна творить ужасные вещи, Сэм. Когда я дал ей выбор – убить человека милосердно или оставить умирать мучительной смертью, – угадай, что она выбрала?

Я не могу ответить. Моя кожа покрывается мурашками. Правая рука сжимает компьютерную мышь, и курсор наведен прямо на ссылку. Мне остается только нажать на нее.

– Она, скорее всего, считает себя героиней, – продолжает голос. – Так что давай наконец узнаем, кто она действительно такая. Ты играешь, Сэм? На ее жизнь?

Ланни и Коннор стоят у дверей, запыхавшиеся и испуганные. Я выключаю звук на телефоне и говорю:

– Ланни, позвони детективу ТБР Рэндаллу Хайдту и скажи ему, что сейчас со мной по телефону беседует человек, который утверждает, будто твоя мать у него, и угрожает убить ее. Скажи ему, чтобы отследил звонок. Я продолжу держать его на линии. Давай!

Она секунду смотрит на меня, разинув рот, потом поворачивается и бежит по коридору. Коннор остается стоять; лицо у него еще более бледное, чем обычно.

– Коннор, позвони Джи Би Холл. Передай ей то же самое. – Я включаю звук, понимая, что нужно что-то сказать этому человеку. – Тайлер, мы же с тобой говорили. Я думал, что мы говорим по-настоящему, откровенно. Я помогал тебе, я верил тебе. Послушай, мне казалось, что у нас есть нечто общее. Когда ты стоял там, на мосту… я знаю, что ты действительно что-то чувствовал. Что-то настоящее.

Несколько долгих секунд он молчит. «Хорошо. Продолжай думать, не обрывай звонок…»

– Все, что я тебе сказал, было правдой. Я не хотел лгать тебе. Ты ни в чем не виноват.

– Если ты не лгал, значит, ты звонил мне, потому что действительно думал спрыгнуть оттуда?

– Я часто думаю об этом. Это тяжело – делать такую работу. Ты это понимаешь?

– Нет, Тайлер, не понимаю. Но я знаю одно: ты совсем не такой. Или, по крайней мере, не обязан таким быть. Ты можешь измениться.

– Кто-то должен искать их, – отвечает он. – Этих людей нужно остановить. Их нужно наказать. И если все остальные не делают этого, это должен сделать я.

Я теряю его. Он снова зациклился на своей священной войне.

– Тайлер, пожалуйста, подумай на секунду о своей сестре. Я обещал тебе, что мы можем поговорить о ней. Расскажи мне о ней. Расскажи мне, какой она была.

– Я не хочу о ней говорить. Ты сказал мне, что когда-то тоже чувствовал такое – что кто-то должен заплатить. Ты же понимаешь, Сэм, это не выбор. Я должен делать это, чтобы все стало правильно.

Я не знаю, как спасти Гвен. Я не знаю, как оборвать петлю одержимости, в которой он крутится; я сам смог отделаться от одержимости только благодаря времени, труду и пониманию. А Тайлер… Он не похож на меня. Я считал иначе – и ошибался.

Моя ошибка может погубить женщину, которую я люблю.

– Пожалуйста, Тайлер, – говорю я, и мой голос дрожит. – Послушай, приятель, пожалуйста, не делай этого. Она не заслуживает этого. Говорю тебе – она этого не заслуживает.

– Это больше не мой выбор, – отвечает он. – Это ее выбор. И твой. Ты будешь играть, Сэм? Потому что, если нет, – а ты мог бы ее спасти, – я знаю, каково тебе будет потом. В следующий раз это ты будешь стоять на том мосту.

Он прав. Господи, он прав. Я не знаю, дозвонились ли дети по нужным номерам, не знаю, отслеживает ли кто-нибудь этот звонок. Но я должен попытаться удержать его на линии. Гвен сказала мне, что он в Сала-Пойнт, но если она ошиблась, если он где-то еще… по телефонному звонку можно отследить точное местоположение. Спасти ее жизнь.

Я сглатываю кошмарную смесь отчаяния и горькой ярости и говорю:

– Я перехожу по ссылке.

И нажимаю кнопку мыши.

Я вижу Гвен. Она стоит, шатаясь, глядя на что-то, чего я не могу увидеть. Я не могу сказать, где она находится – это просто комната с полками. Я не разглядываю подробности. Весь мой мир заполняет только Гвен.

– О боже, – шепчу я. – Боже, милая…

Она выглядит отчаявшейся, измученной, избитой. Испуганной. Я боюсь, что он дал мне эту ссылку лишь затем, чтобы я посмотрел, как она умрет, а я не могу, не могу позволить, чтобы это случилось.

– Я собираюсь задать тебе очень важный вопрос, – говорит Тайлер. – Ты хочешь, чтобы она жила? Несмотря ни на что?

– Да. Да! – говорю я, потому что другого возможного выбора нет.

– Я так и думал. – В его голосе звучит смутное разочарование. – Это было очень предсказуемо.

Я смотрю на экран, не в силах отвести взгляд, боясь моргнуть.

Я никогда в жизни не хотел ничего сильнее, чем оказаться рядом с ней в это мгновение.

27

ГВЕН

Теперь я осознаю́, что маячный фонарь все-таки работает. Он равномерно мигает, зовет меня к себе.

Я карабкаюсь по крутому склону холма, обливаясь по́том, вся испачканная засохшей кровью, грязью и плесенью. Измотанная, но полная решимости.

На нижнем уровне только одна дверь, достаточно большая – как и на консервном заводе, – чтобы в нее при необходимости мог проехать автопогрузчик. Я тянусь к дверной ручке. Колеблюсь. Потом смотрю вверх, а камера смотрит на меня сверху вниз.

– Ты спрашивала, нашел ли я человека, который убил мою сестру, – говорит Джонатан через динамик, укрепленный над дверью. – Он никогда больше не делал этого. Ей понадобилось четыре минуты, чтобы умереть. Четыре минуты, Джина.

Я не хочу проявлять к нему сочувствие. Не могу.

– Ты убил его? – спрашиваю я.

– Я не убиваю людей, – отвечает он совершенно искренне. – Я никогда и никого не убивал непосредственно. Можешь ли ты умереть здесь? Да, но есть возможность, что я тоже могу умереть. Это кажется мне честным.

– Кеция здесь? Она еще жива?

– Да и да, – отзывается он. – Входи. По ту сторону двери нет ничего, что повредило бы тебе.

Я верю ему на слово. Мне кажется, что на собственный странный манер он пытается быть совершенно честным со мной. Я не хочу отвечать ему тем же – и не буду.

Дверная ручка поворачивается. Я делаю шаг в помещение – полагаю, это что-то вроде склада. Оно обширное, идеально круглое, все стены увешаны полками, на которых стоят банки и коробки. Здесь не видно ни души.

Я смотрю вверх. Маячная лестница поднимается куда-то по головокружительной сужающейся спирали. Сбоку расположен лифт, и я направляюсь к нему, но когда нажимаю кнопку, ничего не происходит. Видимо, он обесточен.

Иду к лестнице. И тут до меня доходит: что-то важное просто… не складывается.

А потом – складывается. Встает на место отсутствующий кусочек кошмарной головоломки.

– Что ты предпочтешь: умереть или увидеть, как умирает кто-то, кого ты любишь? – спрашивает меня Джонатан. Я замираю, поставив ногу на первую ступеньку. – Это простой вопрос, Джина. Я ответил на него, когда мне было семнадцать лет.

– Я предпочту умереть, – говорю я. И это правда. Абсолютная правда. – Но ты не заставишь меня покончить с собой. Если те, кого я люблю, умрут, то лишь потому, что ты убьешь их, Джонатан. Точно так же, как кто-то убил твою сестру. – Я делаю шаг вверх, потом другой. Не знаю, когда что-нибудь случится, но знаю, что оно надвигается. Оно словно висит в воздухе, готовое прийти в движение. Пора использовать то, до чего я только что додумалась. Крошечную подсказку, которую он дал мне. – Ты знаешь, о чем я размышляю?

– О чем? – спрашивает он. Я поднимаюсь медленно, проверяя, нет ли ловушек, но, похоже, здесь нет ничего, кроме лестницы, по которой мне нужно подняться. Ни комнат, ни ловушек, ничего. Я убыстряю шаг.

– Откуда ты знаешь, что она умерла за четыре минуты?

Молчание, глубокое и всеобъемлющее.

– Ты сказал мне, что так и не нашел убийцу своей сестры, – продолжаю я, двигаясь вверх, равномерно, осторожно, так быстро, как только осмеливаюсь. – Страдалец Джонатан: сестру похитили, родители умерли, дом наполовину сгорел… Бедный маленький Джонатан, неизменная жертва. – Слышу наверху шаги и смотрю на верхний ярус. Лестница заканчивается там. – Давай сыграем в новую игру. «Правда или вызов». Потому что я бросаю тебе вызов: скажи мне правду.

Второй виток спирали. Теперь я перемещаюсь быстрее. Так нужно, я это знаю, я это чувствую. Он ничего не отвечает мне.

– Ты хочешь, чтобы кто-нибудь еще знал, – говорю я. Мое дыхание становится частым, неровным, все тело ноет. – Чтобы увидел тебя таким, какой ты есть. Где Кеция? Она там, наверху, с тобой?

– Да, она здесь. Увы, мне пришлось снова заткнуть ей рот – она производила слишком много шума. Но она жива и здорова. По сути, мне кажется, что она начинает понимать меня? А ты? Ты считаешь, что умна. Скажи мне. Давай, Джина Ройял, расскажи мне мою историю.

– Не было никакого фургона, – заявляю я. – Не было человека, который схватил и увез твою сестру. Не было похитителя, который ударил тебя по голове.

– Откуда тебе знать? – Голос его звучит заинтересованно – не оскорбленно. Пока еще нет.

– Четыре минуты. Ты сказал, что это заняло четыре минуты, и ты никак не мог это узнать, если тебя там не было. Поэтому я считаю так: ты убил свою сестру. В тот день ты привел ее к соляному болоту и убил. Потом, на обратном пути, с тобой произошел несчастный случай – может быть, ты споткнулся и упал, не знаю. Но когда ты пришел в себя, то понял, что нужно придумать какое-то объяснение. Ты выдумал историю про похитителя и фургон. Ты едва оправился от травмы, и все тебе поверили, потому что ты был ранен.

Он ничего не отвечает, и по этому молчанию я понимаю, что была права.

– Но твоя мать догадалась, верно? Она выдержала целый год, зная, что ее сын убил ее дочь. В газетах сказано, что это была смерть от несчастного случая, но так ли это?

– Она погибла при пожаре в доме, – говорит Джонатан.

– Это ты убил ее?

– Нет. – Он секунду или две молчит. – Она устроила пожар. Она пыталась убить меня.

В этих словах по-прежнему не слышится никаких эмоций. Просто замечание, голый факт, который никак не относится к самому Джонатану. Хотя я гадаю: что, если в этом поврежденном мозгу заперт кричащий, завывающий монстр, созданный из вины, боли и ужаса?

– А твой отец утонул в заливе, – напоминаю я. – Самоубийство. Потому что он тоже знал – и не мог это пережить.

– Ты знала о том, что делал Мэлвин. Ты помогала ему делать это. Признайся.

– Не знала. Не помогала. Но ты убил свою сестру, Джонатан. Признайся.

«Он никогда не говорил об этом, – думаю я. – Никогда не пробовал говорить». Но спустя несколько секунд молчания Джонатан отвечает:

– Она была избалованной дрянью. Я просто хотел преподать ей урок. Поэтому и отвел ее на болото.

– Не было никакого фургона. И никакого мужчины с водопроводной трубой.

– Она ударила меня камнем, – говорит он. – Пока я держал ее голову под водой. Я просто хотел, чтобы она перестала болтать. Она едва не вырвалась. Я не знал, что ранен так тяжело, но потом мне стало плохо. Когда меня нашли, я лежал без сознания у дороги. Долгое время я не мог говорить. Не знаю, почему я рассказал им эту историю, но все в нее поверили.

Я с трудом сглатываю.

– Джонатан, ты солгал, когда сказал, что никогда никого не убивал.

– Я не убивал. Просто держал Клару под водой, чтобы заставить ее больше не болтать. Потом она ударила меня. Но затем поскользнулась в грязи и уже была… не в себе. Она зашла глубже в воду и не смогла выбраться. Это был ее выбор. Ей понадобилось четыре минуты, чтобы уйти под воду и не всплыть.

Насколько же он искажен! Я не могу это исправить. Не могу исправить ничего.

– Эта часть не на твоей совести, – говорю я ему. – Ты был ранен, у тебя был проломлен череп. Ты не мог бы спасти ее.

Когда он начинает говорить снова, я наконец слышу в его голосе хоть какую-то эмоцию. Гнев.

– Мне не нужно твое прощение.

– Ты любил ее.

– Любовь – это эгоизм. Жадность. И ничего больше. Я задал Сэму вопрос, – добавляет он. – Спросил, хочет ли он, чтобы ты жила. Он хочет. Просто, чтобы ты знала. И это тоже жадность.

Я слышу, как наверху что-то включается, но не могу понять, что это. Какой-то двигатель.

– Я должен задать тебе еще один вопрос, Джина Ройял. Ты предпочтешь умереть, упав с высоты или поджарившись? – спрашивает он.

Я на металлической лестнице.

О боже… Он собирается убить меня электрическим током.

28

КЕЦИЯ

Я веду себя тихо – отчасти потому, что поверила ему, когда он сказал, что может убить моего ребенка, а отчасти потому, что мне нужно выждать, усыпить его бдительность. Мне нужно будет действовать, когда он отвлечется на что-то другое, когда у него не будет времени подумать.

Сейчас внимание Джонатана сосредоточено на Гвен. На Гвен, которая пришла в маячную башню, чтобы найти меня. И его. А я беспомощна. Никогда еще я не ненавидела себя так сильно, как в этот момент.

С меня льет пот. Я молча слушаю, как он разговаривает с Гвен. Как она бьет его прямо по уязвимым местам. У Гвен есть только слова, и она использует их, словно пули. Я вижу, как они попадают в цель.

«Она права», – думаю я. Этот ублюдок – не ангел мщения. Он сломленный дьявол, виновный насквозь, с ног до головы, и она только что сорвала с него маску.

«Ты предпочтешь умереть, упав с высоты или поджарившись?» Он уже нажимает кнопку, когда спрашивает это, и я не думаю, не планирую, я пытаюсь закричать: «Прыгай, Гвен! Прыгай!» – но из-за кляпа во рту издаю лишь невнятное, приглушенное мычание.

Она уже все поняла и начала действовать. Но она так высоко!

Камера, наблюдавшая за ней, теряет ее из поля зрения, когда Гвен падает. Внимание Джонатана переключается на другой монитор, и я вижу на нем смазанное движение.

Я вижу, как Гвен ударяется о бетонный пол – и это жестокий удар. Я кричу что-то, даже не знаю, что, это просто бессловесный вопль отрицания. «Гвен, выживи, ты должна выжить…»

Джонатан вместе с креслом разворачивается ко мне и вскакивает на ноги, и я понимаю, что мое время вышло.

– Я тебя предупреждал, – говорит он. – Ты выбрала это сама.

Я ловлю момент, когда он наклоняется надо мной, сгибаю колени и со всей силой, какую могу собрать, отталкиваюсь от пола и распрямляюсь, точно пружина. Мои связанные ноги прочерчивают над полом стремительную дугу и бьют его по голеням, заставляя качнуться вбок. Из-за неустойчивого положения он теряет равновесие и с размаху падает набок, испустив удивленный крик. Я изворачиваюсь другим боком, снова подгибаю колени и бью его ботинками в лицо. Слышу, как хрустит кость. Он снова кричит и пытается откатиться, но я не позволяю ему. Обхватываю его ногами, подтягиваю ближе к себе и изо всех сил впечатываю каблуки ему в пах.

На этот раз он даже не кричит. Он задыхается, разинув рот. Я придвигаю его еще ближе к себе, потом ухитряюсь встать на ноги. Он пытается нащупать что-то, но у меня нет времени, я должна попытаться.

Сгруппировавшись, я рвусь вперед изо всех сил, вкладывая в это весь свой вес, всю работу мышц. Чувствую, как сломанное ребро втыкается во что-то, и у меня перехватывает дыхание, но я пробую снова. И снова. Чувствую, как стык трубы подается где-то наверху, там, где он скрывается из поля моего зрения. Мне больно, господи, как больно, наверное, я сломала себе еще что-нибудь, но это лучше, чем умереть здесь, скованной и беспомощной…

Я делаю еще один рывок, и труба лопается.

Инерция бросает меня вперед, на лежащего на полу человека, который все еще пытается отдышаться. Мне хватает контроля, чтобы приземлиться коленями на его грудь, и я чувствую, как его ребра ломаются под моим весом. Он смотрит мне в лицо, и даже сейчас его лицо не выражает ничего, кроме слабого, странного недовольства.

– Хватит, – выдавливает он.

Я гадаю, сколько людей говорили ему это – как минимум, десятки. Но не останавливаюсь. Скатываюсь с него, подтягиваю колени к груди, несмотря на обжигающие импульсы боли, пронзающие мое тело, потом протаскиваю скованные руки у себя под ягодицами, под ступнями – и вот я уже могу вытянуть их перед собой. Я делаю это быстро, но он снова начинает совершать осмысленные движения. Значит, нужно действовать еще быстрее.

Я срываю нож с его пояса прежде, чем он успевает добраться до него, разрезаю стяжку у себя на лодыжках, а потом снова прыгаю коленями на грудь этого человека, припечатывая его к полу. Он кричит и дергается, едва не сбрасывая меня. Я хватаю связку ключей и сдергиваю с карабина у него на поясе. Я и раньше отрабатывала это движение, тренируясь освобождаться от наручников. Я знаю, как изогнуть пальцы, чтобы повернуть ключ. Спустя три секунды я свободна, а он с силой брыкается, пытаясь скинуть меня.

Я подаюсь вперед и прижимаю лезвие ножа к шее Джонатана, всерьез думая о том, чтобы перерезать ему глотку. Он замирает и смотрит на меня широко открытыми стеклянными глазами.

– Ты можешь это сделать, – говорит он. – Или можешь спасти свою подругу. Она ранена.

На одну секунду у меня перехватывает дыхание от горячего желания все-таки прирезать его, но я каким-то образом удерживаюсь. Защелкиваю браслет наручников на его правом запястье, рывком поднимаюсь на ноги и тащу его к огромной, полукруглой консоли управления маяком. Ножки консоли вмурованы в бетон. Я защелкиваю второй наручник вокруг одной из них, потом обыскиваю Джонатана – нет ли у него другого оружия. Ничего нет. Вдобавок он изрядно покалечен и лежит, сжавшись в комок, словно мертвый жук. Хрипит от боли, которую я ему причинила.

Хорошо.

Выпрямившись, я смотрю на монитор. Гвен жива. Моя подруга жива.

И мне нужно добраться до нее. Быстро.

29

ГВЕН

На самом деле, у меня нет выбора. Я перепрыгиваю через перила.

Я прыгаю. Я падаю.

Тяжело и неловко приземляюсь на бетон – с такой силой, что слышу, как моя левая голень ломается с болезненным щелчком. Что-то у меня в боку – тоже. Я кричу, и мой крик порождает эхо, возносящееся к вершине башни. Чувствую в воздухе запах озона, созданного электрическим разрядом; если б я не прыгнула, то уже была бы мертва.

Я выронила пистолет, который держала в руке, и сейчас перекатываюсь и ползу к нему, а потом отползаю назад, пока не чувствую спиной прохладную бетонную стену. Боль такая, что я всхлипываю и трясусь, с трудом ухитряясь дышать под напором крика, рвущегося изнутри.

Потом наступает тишина, когда генератор останавливается.

Я слышу, как кричит Кец. Этот крик рушится из-под крыши башни, словно пощечина от господа бога, а потом она умолкает. Она умолкает.

«О нет, Кец, нет, нет…»

Я встаю. Моя левая нога сломана, я не могу опираться на нее. Добираюсь до лестницы и прыгаю. Ступенька за ступенькой, прыжок за прыжком. Пусть он поджарит меня, потому что если он этого не сделает, я прикончу его. Не за Шерил, не за другие комнаты, полные убийц. Не за маленькую Клару, единственную невинную жертву в этой череде смертей.

Я должна сделать это ради Кец.

Делаю семь жутких, болезненных скачков вверх по спиральной лестнице, когда слышу шаги, стремительно спускающиеся мне навстречу. В ушах у меня опять звенит, в голове танцуют вспышки странного света. Я останавливаюсь, собираюсь и целюсь. Я вижу тень, скользящую по виткам спирали. Руки у меня трясутся, я не уверена, что смогу попасть в него с такого расстояния, но я должна остановить его. Должна. Делаю вдох и жду. Он приближается, спускается еще на один виток.

Я вижу цель и стреляю. И промахиваюсь, выбив кусок бетона из стены. Сразу же прицеливаюсь снова и несколько раз подряд нажимаю на спуск. Он останавливается, пригибается, кричит что-то. Я не слышу его – в ушах звенит еще сильнее, чем прежде, – но это не важно, я больше не хочу его слушать.

Я целюсь. Я собрана. Я готова. Выстрел в центр масс.

Нажимаю спуск. Ничего не происходит. Затвор отходит назад. Магазин пуст.

А потом я понимаю, что голос, почти потерявшийся в громе выстрелов и звоне в моих ушах, не принадлежит Джонатану. Это голос Кеции.

– Гвен, перестань! Прекрати! – Она перегибается через перила, лицо у нее белое от потрясения.

– О боже… – выдавливаю я. Я едва не совершила непоправимое. Я едва не убила ее.

«Твой выбор», – слышу я шепот Джонатана.

Роняю пистолет. Я все сделала неправильно, и мне кажется, что я умираю, но я просто хочу… я просто хочу… Белые стены расплываются. Вращаются.

Кец несется вниз по спиральной лестнице ко мне. Хватает меня, когда я начинаю падать, и мы обе оказываемся на полу нижнего уровня. Кец берет пистолет.

– Я сейчас вернусь, – говорит она, и я вижу в ее глазах напряженную сосредоточенность. – Мне надо удостовериться, что он…

Слышится шум – долгий, лязгающий шум. Механический. Кец встает. Я пытаюсь перевести дыхание. Мне нужно что-то вспомнить, нужно что-то сказать ей. Это важно. Но все мысли вдруг делаются расплывчатыми, скользкими, я не могу ухватить ни одну из них.

– Это лифт, – говорит Кец. – Попытайся встать.

Она пробует помочь мне, но я не могу стоять. Падаю и утыкаюсь лицом в прохладный бетонный пол. Она продолжает что-то говорить, но я не могу разобрать слов. Потом мое тело приходит в движение: Кец перекатывает меня на спину и тащит по бетонному полу к двустворчатым дверям. Они все еще распахнуты, и я со странной отчетливостью слышу неустанный шум моря, бьющегося о подножие утеса, на котором стоит маяк.

Кец останавливается. Она задыхается, ей тоже больно. Я вижу эту боль на ее лице – вместе с неожиданным отчаянием, охватившим ее. Она отпускает меня и прислоняет к стене.

– Нет… – пытаюсь сказать я ей. – Не надо… – Не могу вспомнить, почему я это говорю, но это важно.

Но она отворачивается от меня, встает и смотрит на мужчину, который, едва ковыляя, выходит из лифта.

Джонатан выглядит таким же разбитым, как я.

В руках у него дробовик. Он наводит его на нас.

– Тебе следовало проверить, – говорит он. – Я всегда держу в кармане запасной ключ от наручников, Кеция.

Кец делает шаг вперед, сжимая в руке пистолет.

О боже… Теперь я вспоминаю. Я пыталась сказать ей, что пистолет пуст. Вытаскиваю из кармана запасной магазин, но когда пытаюсь подтолкнуть его к Кеции, то промахиваюсь. Он скользит куда-то в тень, слишком далеко, чтобы она могла дотянуться.

Кец бросает пистолет и снимает с пояса нож. Я не могу позволить ей умереть за меня.

– Просто уходи, Кец, – слышу я собственный голос. – Пожалуйста. Уходи и живи ради своего ребенка.

Шум у меня в голове утихает. Все утихает, кроме равномерного биения пульса. Мне по-прежнему больно, но что-то придает мне сил.

В этой тишине я слышу, как мои дети шепчут: «Ты можешь сделать это, мама. Ты можешь».

Я встаю. Балансирую на одной ноге и подволакиваю другую. Смещаюсь вперед, чтобы встать рядом с Кецией. Плечом к плечу.

Джонатан стоит на месте, глядя на меня. Он больше не пугает меня. Я ничего сейчас не боюсь. И даже почти не чувствую боли.

– Теперь ты знаешь, кто я? – спрашиваю я его. – И знаешь, кто ты?

Мой голос звучит спокойно. Я спокойна.

Он склоняет голову набок. Тени заполняют вмятину на боковой части его головы.

– Знаю, – отвечает он. – Наконец-то знаю.

Одним мягким движением он разворачивает дробовик, сует дуло себе в рот и нажимает на спуск. Внутренности маяка озаряет вспышка. Эхо гуляет от одной стены к другой, брызжет кровь, и то, что осталось от Джонатана Брюса Уотсона, мешком сползает на пол.

Кец подхватывает меня, когда я начинаю заваливаться, и мягко опускает на пол. Она обхватывает меня обеими руками, прижимает к себе, и мы обе сидим на полу. Не слышно ни звука, кроме шума моря и слабого, далекого воя.

Сирены. Это сирены. Я произношу:

– Я пыталась убить тебя.

– Ты плохо стреляешь, – говорит она. – И слава богу. Помощь идет, Гвен. Сэм сделал это.

Я не могу отвести взгляда от жалких останков на полу. Пустая оболочка, где обитал монстр, движимый ненавистью. «Любовь – это жадность», – сказал он. Может быть, он действительно в это верил. А может быть, в своем сумасшествии не верил вообще ни во что.

– Он сделал свой выбор, – шепчу я.

А мы сделали свой.

Мы будем жить.

Эпилог

Подмога, когда она наконец прибывает, оказывается невероятно многочисленной. Федеральные агенты, агенты обоих штатов, медики – все они кишат, как рыжие муравьи в развороченном муравейнике. Меня уносят в машину «Скорой помощи», в то время как Кеция остается отвечать на вопросы. От моего внимания не ускользает, что меня приковывают наручниками к носилкам, но мне на это плевать. Я просто хочу спать, особенно после того, как мне вкалывают обезболивающее.

Для того чтобы размотать всю историю, требуется несколько дней. Итогом недовольны все, кроме местных управлений полиции по всей стране – наконец-то они могут поставить давние «висяки» на полку, оттиснув на них строгую и властную печать «РАСКРЫТО». На консервном заводе обнаруживается двадцать три трупа. На каждый из них заведена отдельная аккуратная папка с этикеткой – они стоят в шкафу на верхнем уровне маяка, где Джонатан дотошно собирал все записи. Он не солгал… по крайней мере, о том, что все его жертвы были виновны. Пенни Карлсон убила минимум десять человек. Она убила своих дочерей, мужчину и женщину в том уединенном особняке, и косвенно – детектива Престера; и это не считая еще пяти трупов, оставленных ею за десять лет на ее разрушительном пути.

Но она была одной из наименее виновных среди тех, кого Джонатан заставлял играть в свою игру.

Когда эта история попадает в СМИ, какой-то шибко начитанный журналист из чарльстонской газеты «Пост энд Курьер» дает Джонатану прозвище «Рыбник»[13] – и оно закрепляется за ним. Не знаю, был бы он рад этому прозванию маньяка или обиделся бы на него. Предпочту не думать об этом.

Джонатан оставил видеоотчет о каждом из этих случаев; я уверена, что эти отчеты станут кладом для психологов и криминалистов на много лет вперед. В моем случае он применил свои обычные методы. «Погибших ангелов» оказалось невероятно легко использовать для давления на нас. Доктор Дэйв, тот самый человек, к которому Сэм обращался за информацией, передал Джонатану письмо Мэлвина, так же как и листовки. В своих постах МалусНавис никого не просил распространять эти листовки. Никого не просил преследовать Ви или угрожать моим детям. Но ненависть живет своей собственной жизнью. Ему не нужно было утруждаться, чтобы разжечь огонь и позволить этому огню выкурить нас из убежища.

Шерил также была легкой жертвой для манипуляций. Она могла бы отказаться. Сказать «нет». Любить своих детей больше, чем те миллионы долларов, которые он подвесил у нее перед носом в качестве приманки. Даже после того, как в ту роковую ночь пострадали невинные, она продолжала делать тот же выбор снова и снова, гонясь за вознаграждением.

Но Джонатан сделал выбор первым.

Больше всего меня терзает не ужасная, горестная смерть Пенни. И даже не смерть невинной одиннадцатилетней девочки – намеренная или случайная, – запустившая всю эту лавину смертей.

Мне жутко вспоминать те выстрелы, которые я делала, охваченная слепой паникой и болью – и лишь едва-едва промахнулась. Мне кажется, что в некотором смысле это тоже был план Джонатана: заставить меня слепо убить подругу, и только счастливая случайность спасла меня.

Но я жива. Кец жива. Ее дитя – это новое и прекрасное будущее для нее и Хавьера. И в конечном итоге… Джонатан сам выбрал, как проиграть в своей игре.

Я должна попытаться удовольствоваться хотя бы этим.

* * *

Возвращаться домой на костылях как-то странно. Как будто я оставила позади что-то важное. Я говорю Сэму, что люблю его, и говорю искренне. В моем сердце нет ничего, кроме радости, когда я вижу его, когда снова обнимаю своих детей. Мне следовало бы чувствовать себя лучше.

Я буду чувствовать себя лучше. Терапия не бывает быстрой. Но она работает. Шаг за шагом я возвращаюсь обратно. Шаг за шагом, хромая, стараюсь выйти из этой тьмы к свету, где меня ждет любовь.

Потому что Джонатан был абсолютно неправ. Любовь – это не жадность. Жадность всегда хочет больше. Любовь сама по себе достаточно богата, чтобы не нуждаться в большем.

Мне достаточно того, что у меня есть Сэм и дети. Больше мне ничего не нужно. Джонатан этого никогда не понял бы.

Благодарности

Спасибо (неизменно) моим первым читательницам – Саре Уэйсс-Симпсон и Люсьенне Дайвер.

Спасибо моим потрясающим редакторам Тиффани Ятс Мартин и Лиз Пирсонс.

Огромное спасибо за содействие Кандрии Слэмин, Корлин Кей, Эрике Джонсон (девушке из Сент-Луиса, которая любит читать) и Тодду Колдуэллу!

Звуковое сопровождение

Если вы читали мои книги прежде, вы знаете, как сильно вдохновляет меня музыка во время создания этих историй… и этот роман сопровождали невероятные песни, которые помогали мне двигать этот процесс в такое сложное время. Музыкантам трудно, как и всем артистам, так что, если можете себе это позволить, пожалуйста, покупайте музыку!

• «God’s Country», Блейк Шелтон

• «Rearview Town», Джейсон Олдин

• «Give Me One Reason», Трейси Чепмен

• «Miss Me More», Келси Баллерини

• «Mother’s Daughter», Майли Сайрус

• «Nightmare», Холзи

• «Still Feel», Half-Alive

• «99», Эллиот Мосс

• «The Tarantella», Honeyblood

• «Hunter», RIAYA (при участии Джона Марка Макмиллана)

• «July», Ноа Сайрус

• «Smokin the Boys», Аудра Мэй и группа The Almighty Sound

• «Bruises», Льюис Капальди

• «Hurt», Оливер Три

• «Lo/Hi», The Black Keys

• «Ilomilo», Билли Айлиш

• «Boom», X Ambassadors

• «Take the Wheel», Honeyblood

• «Blue on Blue», Just Loud

• «Tell Me», Diamond Thug

• «Stay», The Score

• «Face the Sky», Diamond Thug

• «Maria», Грэндсон (Джордан Эдвард Бенджамин)

• «They Own This Town», Flora Cash

• «Saw Lightning», Бек Дэвид Хэнсен

• «Dancing with Your Ghost», Саша Слоан

• «Tell Me When It’s Over», Шерил Кроу (при участии Криса Стэплтона)

• «Crowbar», Фрэнк Картер и группа The Rattlesnakes

• «Way Down We Go», Kaleo

• «Cringe», Марк Мейсон

• «The Daughters», Little Big Town

• «The Chain», The Highwomen

• «Change», The Revivalists

• «Love Crimes», Хайден Торп

• «It Doesn’t Matter Why», Silversun Pickups

• «The One I Need», Эмбер Бенсон и Джеймс Саэц

• «Paper Gown», Кэролайн Герринг

• «O Death», Gangstagrass (при участии Брэнди Харт, Рэнди Грина и Liquid)

• «Country Girl», Carolina Chocolate Drops

• «Long Hard Times to Come», Gangstagrass

• «Throw It Back», Мисси Эллиотт

• «Killing Strangers», Мэрилин Мэнсон

• «Joke’s On You», Шарлотта Лоуренс

• «Bad Memory», К. Флэй (Кристина Флаэрти)

• «Haunted Heart», Дэн Тимински

От автора

Это странное место – 2020 год, когда я пишу эту книгу. Мир в тисках пандемии. Количество смертей растет. Люди испуганы и хотят ответов, надежды и окончания страхов.

Я тоже нахожусь в странном месте. Мой личный тоннель очень длинен, и я иду к свету. У меня саркома мягких тканей, редкий, агрессивный и быстро развивающийся рак. Я начинаю проходить клинические испытания в исследовательском центре, надеясь найти путь на ту сторону.

Не знаю, не станет ли эта книга моей последней. Не знаю, выйду ли я к свету. Но, как и Гвен, я иду по пути. Я иду.

Как и Гвен, мне достаточно любви, потому что существуют такие люди, как вы – все те, кто дал мне возможность рассказать эту историю.

Если это последняя история о Гвен, я надеюсь, вы сочтете ее достойной. Я – считаю. Я всем сердцем желаю вам добра.

Выбирайте доброту.

Рейчел Кейн

Примечания

1

Об этом рассказывается в романе Р. Кейн «Темный ручей».

2

Об этом рассказывается в романе Р. Кейн «Волчья река».

3

Любимая (исп.).

4

Миз – «госпожа…»; нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах; ставится перед фамилией женщины, как замужней, так и незамужней, в том случае, если ее семейное положение неизвестно или она сознательно подчеркивает свое равноправие с мужчинами.

5

По шкале оценок соответствует отметке «хорошо» или четверке в пятибалльной системе.

6

«Соник» (Sonic) – американская сеть ресторанов быстрого питания для автомобилистов.

7

«Дэйри Куин» (Dairy Queen) – сеть ресторанов быстрого питания, специализирующихся на молочных продуктах; славятся мороженым, пользуются популярностью у подростков.

8

Оценка «С» примерно соответствует тройке с минусом в пятибалльной системе.

9

Corazón – сердце (исп.).

10

Лузервилл (Loserville) – «город неудачников» (англ.).

11

АНБ – Агентство национальной безопасности, подразделение Министерства обороны США, входящее в состав Разведывательного сообщества США на правах независимого разведывательного органа. Занимается радиоэлектронной, научной и технической разведкой, киберразведкой, военной контрразведкой, защитой электронных коммуникационных сетей госучреждений США.

12

Исраэль Киз (1978–2012) – американский серийный убийца, насильник, поджигатель, грабитель частных лиц и банков.

13

Отсылка к персонажу романа Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле», торговцу рыбой, доносчику и маньяку-убийце.

Content

Рейчел Кейн
Мрачный залив

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Эпилог

Благодарности

Звуковое сопровождение

От автора

Примечания