Валерий Евгеньевич Шамбаров

По следам Штирлица и Мюллера

От автора

Пролог перед занавесом

Говорят, что «театр начинается с вешалки». Разумеется, это не совсем точно. Ведь в летнее время для большинства публики вешалка не требуется. Но суть, конечно, в ином — в особенном, неповторимом настроении. Занавес еще закрыт, но зрители проходят в зал, рассаживаются, листают программки, готовясь окунуться в атмосферу постановки. Когда человек берет в руки новую книгу, он испытывает похожие чувства. Ожидание чего-то неведомого, необычного. Предвкушение, как он проведет время. Он бегло листает страницы, читает аннотацию — уже настраиваясь погрузиться в сюжет, в какое-то другое время, где будут действовать те или иные герои.

Ну что ж, перед нами пройдет драма не вымышленная, а историческая, документальная. Эта книга расскажет о поединке советских и германских спецслужб в годы Великой Отечественной войны. Мало того, мы поставили перед собой задачу провести собственное расследование. Мы попытаемся найти прототип, наверное, самого знаменитого советского разведчика — Штирлица, он же Всеволод Владимирович Владимиров, он же Максим Максимович Исаев.

Хотя здесь мы сразу же сталкиваемся с серьезной проблемой. Ведь Штирлиц — собирательный персонаж. В нем соединились характеры и особенности разных наших агентов. А их было много. Сам Юлиан Семенов в интервью журналу «Дон» признавался, что он, создавая Штирлица, оттолкнулся от фигуры одного из первых советских разведчиков, действовавшего в годы гражданской войны во Владивостоке, оккупированном японцами. Но его герой вобрал в себя и переплавил лучшие черты прославленных разведчиков последующих времен, таких как Кузнецов, Зорге, Абель. Семенов пояснял: «Если писатель хорошо узнал их всех и через них горячо и полно прочувствовал своего героя — всем своим существом уверовал в него, — то он, герой, хотя и вымышленный, собирательный, впитав живую душу и кровь автора, тоже становится живым, конкретным, индивидуальным».

Но нас интересуют, конечно же, не все разведчики. Нас интересует «именно тот» Штирлиц, из романа «Семнадцать мнговений весны» и телефильма Татьяны Лиозновой, роль которого великолепно исполнил Вячеслав Тихонов. Душевный, искренний, вдумчивый и такой элегантный в черном мундире штандартенфюрера СС. Кто приблизился к этому образу? Кто на самом деле сумел проникнуть в центральный аппарат нацистского Главного управления имперской безопасности? Кто участвовал в операциях, отраженных в сюжете романа и фильма?

Но для подобных поисков будет вполне правомерно применить ход «от обратного». Главным противником Штирлица в «Семнадцати мгновениях весны» выступает начальник гестапо, группенфюрер СС Генрих Мюллер. Это реальная историческая личность. Почему бы не сосредоточить фокус исследования именно на нем? И если мы проследим его жизненный путь, то наверняка должны встретить и Штирлица. Или нескольких людей, так или иначе имевших отношение к образу Штирлица, внесших в него некие частички собственной жизни и работы.

Причем представляется целесообразным начать «издалека», с начала ХХ столетия. Это позволит оценить довольно непростые колебания взаимоотношений между Германией и Россией, понять мотивы и психологию тех немцев, которые выступили жесточайшими врагами нашей страны и народа и с которыми пришлось вести смертельную борьбу. Но и других немцев, сохранявших к русским совершенно иное отношение, в том числе выбиравших путь сотрудничества с советской разведкой.

Итак, устраивайтесь поудобнее. Перелистнув страницу, сами откройте занавес. Предоставим нашим персонажам выйти на сцену…

Глава 1

Детство под барабаны

Будущий начальник гестапо родился 28 апреля 1900 г. в Мюнхене, в довольно бедной семье фельдфебеля санитарной части полиции Алоиза Мюллера.

Как и большинство простонародья Баварии, семья была католической. Разумеется, младенец был окрещен по католическому обряду и получил имя Генрих. Сведений о его детских годах мало. Сперва он был слишком незначительной фигурой, чтобы кому-нибудь понадобилось ворошить его прошлое. А когда возглавил тайную политическую полицию Третьего рейха, желающих интересоваться его прошлым и подавно не стало. Сам же он был человеком скрытным и о себе не распространялся. Впрочем, сведения-то, конечно, есть. Последующие германские историки даже защищали диссертации, поднимали документы, метрические книги, школьные ведомости. Но только вряд ли это представляет интерес для широкого читателя.

Ведь когда начинают «под лупой» исследовать первые жизненные шаги человека, завоевавшего ту или иную известность, это обычно выглядит довольно нудно. А особенно глупыми получаются попытки на основании случаев из детства делать далеко идущие выводы. Вот, дескать, человек в раннем возрасте стекла из рогаток бил и кошек мучил — и стал злодеем. Или наоборот — бил стекла, бил, но потом взялся за ум и вырос гением…

Но маленький Генрих Мюллер стекол не бил. Для баварского мальчика это считалось бы просто дикостью — стекла денег стоят. И разве можно нарушать закон? Гением он тоже не был. Хотя, ясное дело, учился. Это также подразумевалось само собой: долг каждого немецкого мальчика — учиться как можно лучше, чтобы принести пользу и стране, и родным, и самому занять приличное место в жизни. В ведомостях Мюллера трудно, со скрипом, перемежались хорошие и удовлетворительные оценки. Сперва его отдали в начальную школу в Ингольштадте, потом перевели в рабочую школу в Шробенхаузене, через год снова перевели в школу города Крумбах. Переводили отца — и Генриху тоже приходилось менять место учебы.

Однако для нашей темы гораздо полезнее рассмотреть ту обстановку, в которой рос Мюллер. Все его детство прошло «под барабаны». Германия интенсивно готовилась к большой войне. Она и образовалась-то всего за тридцать лет до его рождения, Германия. Образовалась под гром пушек, поскольку объединение множества немецких королевств, мелких княжеств и вольных городов стало возможным лишь в итоге трех победоносных войн. С Данией, Австро-Венгрией, Францией. Но в результате возникла не только новая Германская империя. Успехи вскружили головы немецким политикам, военным, обывателям, и побочным результатом объединения стали мечты о дальнейшей экспансии. А когда в 1888 г. на трон взошел агрессивный и обуянный болезненными комплексами кайзер Вильгельм II, общеевропейская война стала практически неизбежной.

В 1905 г. германский генштаб разработал окончательный вариант «плана Шлиффена» — против Франции и России. Скрупулезно учитывалась разница сроков мобилизации в различных государствах, пропускная способность германских железных дорог. Францию предполагалось сокрушить стремительным «блицкригом», пока другие потенциальные противники, русские, будут сосредотачивать войска. А потом предстояло обрушиться на них вместе с союзной Австро-Венгрией, привлечь еще и Турцию.

Кстати, почему-то принято считать, что программы мирового господства и расовые теории внедрили в Германии нацисты. Ничего подобного. Все эти теории родились и стали популярными очень задолго до Гитлера! Второй рейх во многих отношениях уже был похож на Третий. Облик, дух и политика империи определялись тремя составляющими — пангерманизмом, культом кайзера и культом армии. Пангерманизм, по сути, перенял идеи социал-дарвинизма, но довел их до «логического» завершения. Если английские и французские колонизаторы говорили о превосходстве «цивилизованных народов» над «дикарями», то пангерманисты проводили градацию еще и внутри «цивилизованных народов», делая вывод о превосходстве германской нации. Ведь она являлась самой образованной, самой дисциплинированной и самой развитой, если она смогла легко одолеть всех противников и в короткий срок достичь впечатляющих успехов в экономике.

А раз так, ей по праву должно было принадлежать не просто «достойное», а ведущее место в мире. Ну а война становилась всего-навсего аналогом «естественного отбора» в человеческой среде. Способом народа получить свое «место под солнцем». Строились планы «Великой Германии» или «Срединной Европы», в которую должны были войти Австро-Венгрия, Балканы, Малая Азия, «родственная» Скандинавия, Бельгия, Голландия, часть Франции. У России следовало отторгнуть Финляндию, Прибалтику, Польшу, Украину, Крым, Кавказ. Все это соединялось с «Германской Центральной Африкой» — ее предполагалось образовать за счет португальских, бельгийских, французских, части британских колоний. Предусматривалось создание обширных владений в Китае, распространение влияния на Южную Америку — в противовес США.

В итоге пангерманизм начала ХХ в. сводился к формуле: «Пруссия под руководством короля, Германия под руководством Пруссии, мир под руководством Германии». По всей стране создавались соответствующие общественные организации — «Пангерманский союз», «Военный союз», «Немецкое колониальное товарищество», «Морская лига», «Союз обороны», ведущие пропаганду этих идей. Под теми же лозунгами возникали студенческие, молодежные, даже детские организации. Например, движение «Wandervogel». В 1910 г. по указу кайзера возник «Югендвер» («юношеская армия»), затем появился еще и «Юнгдойчланд бунд», призванный сочетать усиленную физическую подготовку с пропагандистскими задачами. В воззваниях этой организации детям внушалось: «Война прекрасна… Мы должны встречать ее мужественно, это прекрасно и замечательно, жить среди героев в церковных военных хрониках, чем умереть на пустой постели безвестным». Да и песня «Дойче, Дойче юбер аллес!» уже существовала, это был официальный кайзеровский гимн, очень популярный среди молодежи.

Сплошь и рядом повторялись высказывание Мольтке «Вечный мир — некрасивая мечта», ходовые выражения вроде «кровь и железо», «сверкающая броня». Провозглашалось, что на немцах лежит «историческая миссия обновления дряхлой Европы», и утверждалось «превосходство высшей расы». Да-да, еще тогда. Франция объявлялась «умирающей», а славяне — «этническим материалом» и «историческим врагом». Мольтке (действующий начальник генштаба!) писал: «Латинские народы прошли зенит своего развития, они не могут более внести новые оплодотворяющие элементы в развитие мира в целом. Славянские народы, Россия в особенности, все еще слишком отсталые в культурном отношении, чтобы быть способными взять на себя руководство человечеством… Британия преследует только материальные интересы. Одна лишь Германия может помочь человечеству развиваться в правильном направлении. Именно поэтому Германия не может быть сокрушена в этой борьбе, которая определит развитие человечества на несколько столетий». «Европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами. Долгом всех государств является поддержка знамени германской духовной культуры в деле подготовки к этому конфликту».

Нет, конечно, не все немцы были пангерманистами. В стране были очень сильны и позиции социалистов, на выборах в 1913 г. им досталась треть мест в рейхстаге. Однако и германская социал-демократия брала на вооружение те стороны марксистского учения, которые, как казалось, подходили к требованиям текущего момента. А Маркс и Энгельс были ярыми русофобами, и главным препятствием для победы социализма в Европе считали «реакционную» Россию. Лидеры социал-демократии А. Бебель, В. Либкнехт тоже выступали за то, чтобы «встать на защиту европейской цивилизации от разложения ее примитивной Россией». А левые провозглашали Германию… лидером «мировой революции против плутократического Запада».

Вероятно, при другом раскладе сил в государственном руководстве подобные настроения не получили бы столь широкого развития. Но во главе Германии стоял Вильгельм II со своей невыдержанностью и склонностью к аффектации. Юридически будучи конституционным монархом, а фактически — неограниченным. Как раз такие теории соответствовали его личным взглядам. Но, с другой стороны, и сам он со всеми крайностями своей натуры попадал в струю «общественных чаяний», так что воинствующий пангерманизм и культ кайзера оказывались двумя сторонами одной медали.

Генерал Вальдерзее писал о Вильгельме: «Он буквально гонится за овациями, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как “ура” ревущей толпы… так как он чрезвычайно высокого мнения о своих способностях». Еще будучи ребенком, он удивлял всех высказываниями вроде «Горе тем, кому я буду приказывать». А став императором, заявлял: «Немецкую политику делаю я сам, и моя страна должна следовать за мной, куда бы я ни шел». Перед ним пресмыкались и слушались беспрекословно. Культ кайзера пронизывал всю жизнь Германии. Монарх красовался на портретах не только в общественных местах, но и в каждой «приличной» немецкой семье, изображался в статуях, о нем слагались стихи и песни. Художники, поэты, музыканты соревновались в самой низкопробной лести. Перед войной вышла и книга «Кайзер и молодежь. Значение речей кайзера для немецкого юношества», где в предисловии указывалось, что император — это «источник нашей мудрости, имеющий облагораживающее влияние».

А все это дополнялось культом военной силы. Еще в начале своего правления Вильгельм провозглашал: «Солдат и армия, а не парламентские большинства и их решения объединили империю. Я надеюсь на армию». Военные имели в Германии высочайший статус. Школьники и студенты оценивали сами себя главным образом с единственной точки зрения: насколько они способны стать военными. Сталелитейные магнаты, фирмы Тиссена, Круппа, Сименса вкладывали огромные средства в пропаганду армии и флота. В дела армии не позволялось вмешиваться никому, военнослужащие были неподсудны для гражданских властей. Все ключевые решения принимал сам Вильгельм, и начальник генштаба имел к нему прямой доступ в любой час дня и ночи.

Но и армию он воспитывал по-своему. Еще во Франко-прусской войне немцы отличились чрезмерной по тому времени жестокостью. Эти качества культивировались и позже. В 1891 г. в речи перед новобранцами кайзер поучал: «Может случиться так, что я отдам вам приказ стрелять в своих родствеников, братьев, знакомых, и даже тогда вы должны выполнять мои приказы безропотно». В 1900 г., отправляя в Китай экспедиционный корпус, Вильгельм призвал солдат вести себя «как гунны»: «Пощады не давать, пленных не брать. Тот, кто попадет к вам в руки, в вашей власти». И они приучались действовать именно так. В 1904–1907 гг. произошло восстание племен гереро в Юго-Западной Африке. Германские войска под командованием Лотера фон Тротта «подавили» их настолько круто, что из 200 тысяч человек, составлявших народ гереро, в живых осталось около 15 тысяч, да и тех загнали в малопригодные для обитания пустыни Намибии. Да, нацизма еще не было, а это уже было. Только протестов еще не вызывало, так как по «цивилизованным» понятиям начала ХХ века «дикари» за людей не считались.

Наложили ли отпечаток «военные барабаны» на душу Генриха Мюллера? Наверняка. Конечно, как все дети, он играл в «войнушку» — в то время в Германии ни во что другое дети не играли. И о военных подвигах все дети мечтали… Но Генриху, судя по всему, долго играть не пришлось. Семья была бедной, жалованье у отца невысокое. Во время своей полицейской службы он сумел выучиться на садовника и получил место управляющего в одном из баварских поместий. Это было более выгодным.

Помышлял ли о службе в полиции сам Генрих? Кстати, как раз начале ХХ в. завоевал популярность детективный жанр литературы, выходили все новые книжки о похождениях Шерлока Холмса, Ната Пинкертона… Но неизвестно, читал ли их Мюллер. Впоследствии он очень любил «полицейские» произведения Чапека. Но это было уже много лет спустя, когда и время стало другим, и социальное положение Мюллера, и сам он в значительной мере изменился. А в детстве — кто знает? Да и были ли у него деньги на книги?

А полицейскую жизнь он видел у себя дома без романтики, без прикрас. Хлопоты, труды, бессонные ночи, дежурства, низкие оклады. Нет, у Генриха возникло другое увлечение — техника! Она в начале века стремительно развивалась. На улицах фырчали первые автомобили, загорались первые электрические лампочки, в эфире звучали первые переговоры по радио, в глубины морей погружались первые подводные лодки, в небо взмывали первые аэропланы. Это было волшебно, героически, создавало ощущение человеческого всемогущества, казалось — дает людям власть над природой.

Но Генрих, ко всему прочему, рос мальчишкой трудолюбивым, основательным. Свои возможности он оценивал трезво. Университеты, высшие училища — это не для него. Усидчивостью и упорством он закончил восемь классов, и достаточно. Опять же, дальнейшее образование стоило денег. Зачем же сидеть на шее у родителей? В 1914 г. он оставил школу. Поступил учеником-подмастерьем на Мюнхенский авиационный завод. Обрел самостоятельность, заработки, а при этом и воплощал свою мечту. Сам, своими руками стал собирать сказочные аппараты, поднимавшиеся в небеса!

Впрочем, это в полной мере попадало и в струю «барабанной» пропагандистской шумихи, заливавшей Германию. В 14 лет мальчик уже трудился на величие империи, помогал одолеть французов, русских, англичан и других врагов, «окруживших» ее, исполнить великую историческую миссию и обрести столь необходимое ей «жизненное пространство». Ведь маленькое событие, поступление юного Мюллера на авиационный завод, совпало с другим событием, глобальным. Загремела мировая война.

Глава 2

Первый взлет и Версальское крушение

Начало войны вызвало в германском обществе единодушный восторженный порыв. По всей стране катились шовинистические манифестации и «факельцуги». Взахлеб повторялось выражение кронпринца Вильгельма «frischfrolich Krieg», что можно перевести как «освежающая веселая война». Многие вступали в армию добровольцами. Одним из них, кстати, стал австриец Адольф Гитлер. От призыва в многонациональную австро-венгерскую армию он уклонился, поскольку сражаться за разношерстную империю Габсбургов, зараженную «славянством» и «еврейством», не желал. Но войну считал необходимой и писал, что «само существование германской нации было под вопросом». Перебравшись в Мюнхен, он подал петицию с просьбой принять его волонтером на имя короля Баварии Людвига III (в Германии наряду с императором еще сохранялись престолы королей и герцогов отдельных земель). Прошение уважили, и Гитлер был призван в запасной полк, вскоре направленный в Бельгию.

Но стоит отметить, в ходе Первой мировой в руководстве и войсках Германии и ее союзников проявились те же самые качества, которые в полной мере будут характерны и для Второй мировой. С одной стороны, доблесть, высочайшее воинское мастерство. С другой — уже просматривались черты «белокурой бестии», разве что масштабы были поменьше. Причем жестокость обосновывалась чисто практическими соображениями. Еще Клаузевиц ввел в свое учение о войне «теорию устрашения». Писал, что «нужно бороться против заблуждений, которые исходят из добродушия». Он доказывал, что мирное население должно испытывать все тяготы войны — тогда оно будет воздействовать на правительство, чтобы поскорее запросило мира. Шлиффен дополнил эти мысли «доктриной устрашения».

По планам «блицкрига» оставлять крупные силы в тылу для поддержания порядка вообще было нельзя. А значит, требовалось сразу же так запугать местное население, чтобы даже пикнуть не смело. Для этого осуществлялся «превентивный террор». Приказы кайзеровского командования прямо предписывали «жестокие и непреклонные меры», «расстрел отдельных лиц и сжигание домов». В Бельгии, Франции, Польше оккупанты повсюду брали заложников из местных жителей. За любые «враждебные акции» или просто «нелояльность» со стороны населения этих заложников расстреливали десятками и сотнями. Несколько городов сожгли дотла, перебив всех, кто попался под руку. Захватив Сербию, австрийцы и немцы залили ее потоками крови, по городам и селам выросли рощи виселиц. Турция при покровительстве и поощрении Германии впервые в истории целенаправленно организовала кампанию геноцида нескольких христианских народов — было вырезано и выморено в концлагерях 2 млн армян, айсоров, халдеев, сирийских христиан.

В 1915 г. германские войска смогли занять западные области Российской империи и вовсю развернули их освоение, «германизацию». Министр иностранных дел фон Ягов представил кайзеру меморандум: «До сих пор гигантская Российская империя с ее неиссякаемыми людскими ресурсами, способностью к экономическому возрождению и экспансионистскими тенденциями нависала над Западной Европой как кошмар… Русская раса, частично славянская, частично монгольская, является враждебной германо-латинским народам Запада…» Как видим, терминология уже очень смахивала на грядущие труды доктора Геббельса.

Практические меры по «германизации» разрабатывал тайный советник МИД М. Серинг. Он отмечал, что в Курляндии это будет легко, 10 % немецкого населения, уже имевшихся там, «будет достаточно для германизации крестьян, рабочих и интеллигенции. Экономические меры и германские средние школы сделают свое дело». А из Литвы предполагалось депортировать поляков, превратить в «немцев» «наиболее производительных крестьян». Предусматривалось и переселение в «германизируемые» области колонистов из Германии.

Реализация данных планов была временно возложена на командование Восточным фронтом во главе с Гинденбургом и Людендорфом. По воспоминаниям современников, Людендорф в своем штабе «изучал демографическую статистику, как боевые сводки». А началась «цивилизаторская работа» с назначения генерал-интенданта оккупированных земель Эрнста фон Айзенхарта-Роте, повсеместного введения военно-полевых судов и… разрушения системы образования. Согласно приказам германского командования, отныне учителями могли быть только немцы, а преподавание разрешалось лишь на немецком языке. Все прочие учебные заведения закрывались — русские, польские, литовские, латышские. Немецкий язык был объявлен единственным официальным языком в оккупированных областях — на нем должны были писать все вывески, говорить в местных административных и хозяйственных учреждениях. Соответственно, и руководящие посты могли занимать только немцы или лица, свободно владеющие этим языком.

Но изначальный энтузиазм быстро улетучивался, а «дележка шкуры» российского медведя и прочие подобные проекты оказывались явно преждевременными. Победоносные планы германских стратегов срывались. Париж взять не смогли, немцев крепко потрепали на Марне, и во Франции установилась позиционная война, обе стороны перемалывали друг друга, битвы под Верденом, в Шампани, на Сомме, во Франдрии, уносили сотни тысяч погибших и раненых. Не удалось сокрушить и Россию, ее армии оставили ряд областей, но не позволили разгромить себя, и здесь тоже установилась позиционная война. Мало того, русские наносили чувствительные ответные удары.

Война затягивалась, а для Германии и Австро-Венгрии это оборачивалось бедствием. Ресурсы Антанты значительно превосходили, а Центральным Державам пришлось сражаться, по сути, в блокаде. Германия первой из воюющих стран, уже в феврале 1915 г., ввела хлебные карточки. По ним полагалось 225 г муки в день на взрослого человека, а детям старше года — 100 г. Хлеб начали выпекать суррогатный, смешивая с картофелем. Яйца стали предметом роскоши. Газеты по правительственным подсказкам писали о вреде сливок и расхваливали «тощий сыр» из снятого молока. Людей призывали к экономии. Рекомендовали не чистить картофель, поскольку при этом теряется 15 % веса. Советовали не стирать часто белье — на изготовление мыла нужны жиры. А лаборатория профессора Эльцбахера публиковала результаты своих исследований, что резервы еще можно изыскать, поскольку каждый немец ежедневно выбрасывает в отходы до 20 г жиров при мойке посуды.

Ну а чем дальше, тем труднее становилось германскому обывателю. Число убитых на фронтах перевалило за миллион. В баварских деревнях с населением 300–400 человек насчитывалось по 20–30 погибших. В три раза больше было раненых, искалеченных. В связи с призывами в армию и огромными потерями остро не хватало рабочих рук, особенно в сельском хозяйстве. На поля и заводы посылали пленных, массами угоняли людей с оккупированных территорий. К осени 1916 г. ситуация стала совсем катастрофической. Кайзер, силясь спасти положение, предоставил диктаторские полномочия популярному фельдмаршалу Гинденбургу. Впрочем, сам Гинденбург мало занимался делами, он был, скорее, лишь авторитетной «вывеской». Реально при нем распоряжался начальник его штаба, энергичный и талантливый Людендорф.

Был выдвинут лозунг «durchalten» — продержаться. Выиграть время в надежде на какие-нибудь перемены. Была принята «программа Гинденбурга» — «Закон о конфискациях и реквизициях в военное время», по сути перечеркивавший право собственности, «Закон об отечественной вспомогательной службе» — все мужчины, не призванные в армию, от 16 до 60 лет, считались мобилизованными, их разрешалось без ограничений привлекать на любые работы, и никаких протестов не допускалось. В армию призывали уже лиц от 17 до 45 лет, а на производстве их заменяли рабами из окупированных стран, из одной лишь Бельгии пригнали 700 тыс. человек.

Но ресурсы Германии были исчерпаны. Для производства снарядов и патронов не хватало меди — германские женщины по призывам правительства сдавали даже медную посуду. Упала добыча угля — его некому стало добывать. Все, что удавалось выжать из шахт, шло на военные заводы, жилые дома не отапливались. В 1916 г. в дополнение к хлебным карточкам появились карточки на масло, жиры, картофель, мясо, одежду. Для крестьян, фермеров, помещиков была введена полная принудительная сдача сельхозпродуктов государству.

Зимой 1916/17 г. в Германии не стало даже картофеля. Его заменяли брюквой, и эту зиму прозвали «брюквенной». А к весне было произведено очередное урезание карточек, на день теперь полагалось 179 г муки или 1,6 кг суррогатного хлеба на неделю. Недоедание вызывало падение производительности труда. Ослабленные люди болели, подскочила смертность. Нарастали усталость и уныние, в победу больше не верили. Людендорф считал положение» чрезвычайно затруднительным и почти безвыходным.

Генрих Мюллер все эти тяготы испытал на себе. Правда, на военном заводе было все-таки полегче — рабочие получали гарантированный паек. Но все равно приходилось затягивать пояса, ужиматься во всем. Тем не менее юный патриотизм Мюллера отнюдь не угас. Может быть, как раз со времен войны он стал презирать интеллигенцию — которая сперва легко загорелась «на подвиг», а потом, обжегшись и разочаровавшись, ударилась в пацифизм и оппозицию. А интерес Генриха к авиационной технике перерос в яркую и высокую мечту.

Точно так же, как во Вторую мировую войну кумирами публики становились разведчики, в Первую мировую ими были летчики. Военная авиация была совершенно новым видом войск. Ее тактика, искусство ведения боев только нарождались, большинство пилотов еще имели о них смутное понятие. Зато те, кто первыми освоил это мастерство, становились настоящими героями. На всю Германию гремели имена братьев Рихтгофен, Фосса и других асов, десятками сбивавших самолеты врага. О них взахлеб писали газеты, их фотографии бережно вешали на стены, о них украдкой вздыхали женщины, ходили легенды.

Например, как за голову Рихтгофена-старшего англичане назначили вознаграждение. А он сбросил им письмо — чтобы легче было меня найти, он выкрасит свой аэроплан в красный цвет. Но на следующий день покрасила красной краской самолеты вся его эскадрилья — один за всех, и все за одного. Или история, как Рихтгофен сошелся в схватке с британским асом. В критический момент у одного из них заклинило пулемет (у кого именно, в разной передаче различается), и противник, поняв это, тоже не стал стрелять, помахал рукой и ушел — встретимся в другой раз. Казалось, в лице летчиков возрождается дух древнего рыцарства… Но ведь Мюллер сам участвовал в изготовлении самолетов для них, выступал как бы оруженосцем! Они приезжали на завод — прекрасные, недосягаемые, как живые божества! Как завидовал им Генрих, как желал стать одним из них!

По закону, введенному Гинденбургом и Людендорфом, в армию брали семнадцатилетних, и Мюллер, когда ему стукнуло 17, подал прошение о зачислении добровольцем. 11 июня 1917 г. он надел солдатский мундир. Правда, таких юнцов направляли не на фронт, а во второсортные части — на тыловую и охранную службу. Мюллер тоже после учебной команды в Мюнхене получил назначение в Аугсбург. Но он подавал рапорты о переводе в авиацию, хотел летать! В другое время это так и осталось бы несбыточной мечтой. Авиация в Германии считалась «аристократическим» видом войск. В нее шли отпрыски родовитых фамилий, порой переквалифицировались в летчиков пехотные, кавалерийские офицеры — уже понюхавшие пороху, имеющие награды. Куда уж было неотесанному баварскому мальчишке с 8 классами образования!

Но ему повезло. Людендорф, высоко оценивая значение авиации, как раз в это время поставил перед промышленностью задачу повысить выпуск самолетов до 300 в месяц. А для резкого наращивания авиации требовались не только аэропланы, требовались летчики. Подготовку авиационных кадров также было решено расширить. Ну а в пользу Мюллера сыграли три года работы на авиационном заводе. По тем временам — солидный опыт, он хорошо знал технику, имел понятие о принципах управления самолетом. В декабре 1917 г. его перевели в авиационную школу.

Конечно же, Генриху пришлось очень тяжело. Не хватало образования, он плохо понимал теоретические вопросы. Должны были наложиться и психологические проблемы. Ведь в школу зачисляли «золотую» молодежь, многие попадали по знакомствам, среди курсантов были и офицеры. В таком обществе баварский юноша выглядел «белой вороной» — грубоватый, угловатый, с «квадратной» головой, с непропорционально большими натруженными ладонями и толстыми пальцами… Вероятно, были и насмешки, и унижения.

Но Мюллер выдержал. Преодолевал эти унижения. Точнее — умел таить в себе. Главное было выучиться. Выйти в небо. А значит — в «люди». Он старался. Самолет он знал гораздо лучше, чем его товарищи по учебе. Его большие руки брали рукоятку управления так же твердо и уверенно, как рабочий инструмент. А если трудно — труда он не боялся никогда… Генрих добился своего. Мощный бомбардировщик покорился мальчишке.

А на фронтах, как ни парадоксально, немцев выручили политические и закулисные круги Англии, Франции и США. Россия оставалась их верной союзницей, неоднократо спасала западных друзей в 1914, 1915, 1916 гг. Но она являлась главным конкурентом Запада и на международной политической арене, и в экономике, и в торговле. После победы (которую все эксперты прогнозировали не позже осени 1917 г.) Россия получила бы возможность диктовать свои условия мира, перед ней были взяты очень большие обязательства… Союзные спецслужбы и дипломаты организовали заговор среди российской оппозиции. Грянула Февральская революция. Временное правительство, составленное из заговорщиков, по рекомендациям своих зарубежных покровителей ударилось в безудержные демократические реформы, вызвавшие развал и в государственных структурах, и в армии.

Вот тут-то и германское правительство сумело осуществить «ход конем». Бросило в Россию разрушительный десант большевиков во главе с Лениным. Эту операцию курировали лично Людендорф и начальник военной разведки полковник Николаи, в окружении Ленина давно уже действовала команда немецких шпионов и агентов влияния. Усилилось финансирование большевиков через Швецию и Норвегию, они смогли завалить всю страну своими газетами и листовками. Русская армия оказалась совершенно разложенной, «самодемобилизовывалась», растекаясь по домам. От бестолковых болтунов Временного правительства народ отвернулся. А большевикам после захвата власти пришлось расплатиться со спонсорами Брестским миром. Немцам и их сателлитам отдавали Прибалтику, Финляндию, Украину, Польшу, Закавказье, Крым, возвращали 2 млн пленных, с ними заключили кабальные обязательства о поставках продовольствия и сырья.

Это позволило Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии продержаться еще год. Весной 1918 г. кайзеровское командование наметило мощнейшее наступление во Франции. Для этого концентрировались все резервы и ресурсы, накопленные за год. Строились расчеты, что удар станет решающим, позволит переломить ход войны, взять Париж, и вынудит противника просить о мире. В апреле 1918 г. прибыл на фронт и Мюллер — Людендорф собрал на острие удара все сформированные авиагруппы. Как описывают участники этого сражения, оно началось настоящей мешаниной в воздухе. Трещали моторами сотни самолетов — «ньюпоры», «сопвичи», «вуазены», «фокке-вульфы», «месершмитты», «альбатросы», «спады», «бристоль-файтеры», «юнкерсы». Бросали бомбы, резали друг друга пулеметными очередями.

Мюллер показал себя блестящим пилотом. «Гадкий утенок» превратился — нет, не в лебедя, а в орла. Сильного и уверенного в себе хищника. Хотя воздушные операции были крайне опасными. Авиатехника была еще несовершенной, нередко выходила из строя. Полет бомбардировщика в глубину неприятельской территории сам по себе был подвигом. А французы и англичане уже вовсю разворачивали систему ПВО. Их города прикрывались истребителями, зенитными батареями и пулеметами. Или обычные трехдюймовые пушки устанавливались на специальные станки и били в небо шрапнелью, ставя на пути самолетов смертоносное заграждение. Большие тихоходные машины, летевшие со скоростью 100–120 километров в час, были прекрасными мишенями, и на аэродромы возвращались далеко не все.

Но Мюллер не брезговал сам вместе с механиками проверять мотор, вооружение и другие системы. Несмотря ни на какую усталость от прошлых боев, сам тщательно готовил машину к новым вылетам. И в то время как его сослуживцы из «золотой» молодежи погибали из-за отказов двигателя или заеданий пулемета, он продолжал летать. В небе проявилась и хитрость, обманчивость его натуры. Он мог заставить пилота вражеского истребителя поверить, что перед ним туповатый медлительный увалень, — а потом неожиданно сделать замысловатый маневр, которого от него никак не ожидали.

Проявилось и его баварское упорство. Та самая бульдожья хватка, которой он будет позже известен в полиции. Ведь прицельные приспособления были еще крайне примитивными. Для точного бомбометания требовалось снизиться, подставляясь под вражеский огонь. Нередко бывало, что пилоты спешили освободиться от груза абы как, лишь бы побыстрее. Но не Мюллер. Он тщательно выбирал цель. А уж «вцепившись» в нее, не выпускал. Встав на боевой курс, не обращал внимания на очереди с земли, на разрывы зенитных снарядов — пока его бомбы не накрывали объект. А если не накрывали, шел на второй заход. Привозил дыры в плоскостях, осколки в фюзеляже, но задание выполнял всегда.

Впрочем, в этих операциях проявилось еще одно немаловажное качество Мюллера. Бомбардировщики посылали не только на военные объекты, но и на города противника — посеять панику, подтолкнуть неприятелей, чтобы взмолились мириться. В Первую мировую такие действия по нормам международного права квалифицировались как военные преступления. Летчики самолетов, сбитых над Францией, рисковали попасть под военно-полевой суд и расстрел. А экипажи бомбардировщиков, упавших в море, британские моряки вообще не спасали — предоставляли тонуть или добивали из пулеметов. Так что для подобных полетов требовалась особая смелость. И не только смелость, а еще и известная «толстокожесть». Мюллер ею обладал. Ему не было никакого дела до тех конкретных людей, на чьи головы сыпались бомбы. Главное было — выполнить задание и отличиться самому.

Старательного и умелого юношу начальство заметило. Потери в личном составе были значительными. Одних сбивали, другие возвращались ранеными. Уже вскоре 18-летний Мюллер повышается в должности, из второго пилота становится командиром экипажа. Получает Железный крест II класса. А еще через несколько месяцев его награждают Железным крестом I класса! «Нижним чинам» такой орден давали очень редко, при исключительных отличиях. Крест I класса по рангу считался офицерской наградой. Тех, кто сумел ее заслужить, обычно производили в офицеры или направляли в офицерские училища. Но… у Мюллера не хватало образования. Поэтому он был произведен в звание вице-фельдфебеля.

Однако в мечтах и надеждах наверняка он уже возносился выше. В 18 лет — вице-фельдфебель, кавалер высочайших наград. Такого и после войны наверняка оставят на службе. Значит, будущее определилось — авиация. Что же касается образования, так кто ему мешает потом подучиться? Он станет блестящим офицером-летчиком. То-то будут гордиться родители, качать головами бывшие учителя и одноклассники, заглядываться девушки…

Неплохо воевал и Гитлер. В армии ему вообще понравилось. Один из офицеров вспоминал, что полк был для него «словно дом родной». А сам он писал: «Я оглядываюсь на эти дни с гордостью и тоской по ним». Он заслужил репутацию образцового солдата, выполнял обязанности связного и был известен способностью доставить по назначению донесение даже под самым жестоким огнем, за что был награжден Железным крестом II степени. Гитлер считался «везунчиком», два года воевал без единой царапины. Лишь в октябре 1916-го его ранило в ногу. После излечения в госпитале он получил отпуск, посетил Берлин и Мюнхен. Но тыловые города произвели на него ужасное впечатление царившими там пораженческими настроениями. Гитлер отнес это на счет евреев и вражеской пропаганды. Именно тогда ему пришла мысль после войны заняться политикой.

Из госпиталя он, по свидетельству современников, вернулся в полк с радостью, «как в родную семью». В августе 1918 г. его тоже наградили Железным крестом I класса. Причем ему-то для дальнейшей карьеры образования хватало. Но, по иронии судьбы, начальство сочло, что ему «не хватает командирских качеств», и он, в отличие от Мюллера, не поднялся выше ефрейтора. Позже Гитлер попал под обстрел химическими снарядами и ослеп. Едва сумели вылечить…

Однако, несмотря на героизм солдат и офицеров, на решительный натиск, на применение новейшей техники, Германия так и не смогла добиться решающего успеха. Прибывающие из России пополнения, вчерашние пленные, были далеко не лучшего качества. Они уже привыкли в лагерях, что война для них кончилась, и вторично лезть в пекло не стремились. Трусили, дезертировали. Многие бывшие пленные были заражены большевизмом. А советские представительства в Германии и Австро-Венгрии стали «крышами» для распространения революционной пропаганды и организации коммунистических «пятых колонн». В общем, Центральные Державы получили обратно тот же самый «подарок», который они выпестовали и закинули для России. Тылы стали разрушаться, нарастали волнения, антиправительственные выступления.

А на фронте наступательный порыв иссяк, лучшие силы были измотаны и повыбиты — и армии Антанты обрушились контрнаступлениями. Боевые порядки затрещали по швам. В сентябре французы и англичане проломили «линию Гинденбурга» во Франции, одновременно нанесли удар на Балканах. 29 сентября капитулировала Болгария, там началась революция. Румыния тут же разорвала союз с немцами и перекинулась на сторону Антанты. 30 октября сдалась Турция. Забурлила мятежами Австро-Венгрия, разваливаясь на части. 3 ноября она тоже капитулировала. А едва известия о падении последней союзницы дошли до Германии, она будто взорвалась изнутри. Заполыхали восстания, покатились манифестации в Киле, Мюнхене, Берлине, Гамбурге, Бремене, Любеке.

9 ноября кайзер Вильгельм отрекся от престола и сразу сбежал в Голландию — повторять судьбу русского царя ему явно не хотелось. Социал-демократ Шейдеман с балкона рейхстага провозгласил республику. А лидеры последнего правительства Второго рейха, принц Макс Баденский, канцлер Эберт и министр Эрцбергер обратились к державам Антанты с просьбой начать переговоры о перемирии. 11 ноября 1918 г. в Компьене было подписано перемирие, согласно которому Германия демобилизовывала армию, выдавала победителям флот, оставляла Эльзас и Лотарингию.

Воевать она и впрямь больше не могла. Революционный раздрай углублялся. После падения монархии различные партии и лидеры сцепились в борьбе за власть. Ввязалась и Советская Россия, активно подпитывая самые радикальные группировки. В Германию и Австро-Венгрию хлынули коммунистические агитаторы и активисты, прибыли высокопоставленные эмиссары во главе с Радеком. Невзирая на нищету и разруху в самой России, Ленин и Троцкий выделяли для разжигания «мировой революции» колоссальные суммы — направляли для этого золото и драгоценности, конфискованные у «буржуев». Лидер германских крайне-левых «спартаковцев» Карл Либкнехт 21 ноября объявил себя большевиком и проговорился, что он обладает «неограниченными средствами». Советское правительство готовились поддержать своих ставленников и штыками. Ленин писал: «Армия в три миллиона должна у нас быть к весне для помощи международному рабочему движению».

Правда, немецкие умеренные социал-демократы оказались более дееспособными, чем российские соратники Керенского, да и основная масса народа не поддержала экстремистов. Январское восстание в Берлине и «советскую республику» в Бремене быстро разгромили. Руководителей «спартаковцев» Карла Либкнехта и Розу Люксембург нашли в канаве убитыми. Радека 2 февраля 1919 г. арестовали и упрятали в Моабитскую тюрьму. Тем не менее ситуация оставалась напряженной. Вспыхнула революция в Венгрии, тоже провозгласившей советскую республику. Ленинское правительство бросило войска на запад, чтобы поддержать венгерских и германских «братьев по классу».

А в апреле полыхнуло в Баварии. Социал-демократическое правительство этой земли во главе с Гофманом бежало в Бамберг, в Мюнхене была провозглашена Баварская советская республика. Но долго существовать ей не пришлось. Центральное правительство Эберта — Шейдемана — Носке быстро направило сюда надежные части. Гофман в Бамберге формировал добровольческие части «фрайкора». После трехдневных боев «баварскую красную армию» разгромили, несколько сот человек было убито или расстреляно, порядок восстановился. С помощью румынских и чешских войск удалось усмирить и очаг в Венгрии. Ну а российская Красная армия прорваться в Центральную Европу не смогла — ей пришлось перебрасывать силы против белогвардейцев.

Казалось бы, очаги революций в Германии и Австро-Венгрии удалось ликвидировать без тяжелых последствий. Но нет, дело обстояло совсем не так. Этими встрясками не преминули воспользоваться державы Антанты. Они вели с побежденными далеко не честную игру. В ноябре 1918 г., при заключении перемирия в Компьене, давали понять, уто условия уже продиктованы. Подразумевалось, что на последующей мирной конференции речь пойдет об уточнении и юридическом оформлении. Но когда эта конференция собралась в Версале, победители предъявили уже другие условия, гораздо более жесткие. Немцы, австрийцы, венгры взвыли, однако деваться им теперь было некуда — они уже разоружились, сдали пограничные крепости, перевели флот на британские базы. А внутренние потрясения настолько взбаламутили и ослабили их, что об отказе от предъявленных требований, о возобновлении сопротивления думать не приходилось.

Болгарию по Нейискому договору территориально обрезали, наложили огромные репарации, лишили армии. По Севрскому договору расчленялась Османская империя, а по Сен-Жерменскому и Трианонскому договорам — империя Габсбургов. Вместо нее появились Австрия, Венгрия, Чехословакия, часть земель отошла к Польше, Югославии, Румынии, Италии. А Германия по Версальскому договору, подписанному 28 июня 1919 года, теряла восьмую часть своих территорий. Эльзас и Лотарингия отходили к Франции, несколько районов уступались Бельгии, часть Пруссии и Померании — Польше, выделялись вольные города Данциг (Гданьск) и Мемель (Клайпеда). Кроме того, у немцев отбирались все колонии.

Германская армия ограничивалась численностью 100 тыс. человек и должна была стать профессиональной — чтобы ее нельзя было увеличить за счет подготовленных резервистов. Вводились жесткие ограничения по флоту, немцам запрещалось иметь танковые, химические войска, военные академии и высшие училища. Область вдоль Рейна объявлялась демилитаризованной — там вообще не должно было находиться никаких войск, а Саарская область передавалась под управление Лиги Наций (фактически — Франции). Немцев обязывали выплатить гигантские репарации в 132 млрд золотых марок. В общем, договор выглядел не наказанием агрессора, а просто грабежом по праву сильного. А немцы были не дураками, они это хорошо поняли.

Вдобавок ко всему, панацеей от всех бед, политических и экономических, западные державы объявили «демократизацию» побежденных государств. Под давлением победителей в августе 1919 г. в Германии была принята демократическая Веймарская конституция. Ее рекламировали как «самую демократическую» в Европе. Откуда и пошло название государственного режима — Веймарская республика. Слабенькая, рыхлая, аморфная.

Наряду с другими органичениями, иметь военную авиацию для Германии тоже запрещалось. Соответственно, все планы и мечты Генриха Мюллера потерпели полнейшую катастрофу. Рухнули одним махом из-за условий, навязанных англичанами, французами, американцами. Такое не могло не оставить болезненную зарубку в его памяти — и наверняка сказалось в будущем.

Глава 3

Республики Веймарская и Советская

Единовременная массовая демобилизация в Германии стала весьма болезненной. Из вооруженных сразу выплеснулись миллионы безработных. Пристраивались, кто как может. Например, Генриху Гиммлеру довелось жить «альфонсом» на содержании берлинской проститутки Фриды Вагнер, которая была намного старше его. Потом принял совет отца, стал учиться на агронома. Командир знаменитой эскадрильи «Рихтгофен» капитан Герман Геринг сумел сохранить самолет, показывал воздушное искусство на праздниках в Швеции и Дании, за плату катал публику. Некоторые пополняли ряды преступного мира. Другие спивались, кончали с собой.

Политическая жизнь после революции бурлила вовсю. Возникали многочисленные микроскопические партии, о большинстве из которых никто не знал за пределами «своей» пивной. Впрочем, как возникали, так и исчезали, едва успев составить свои «программы». Тут были и демократы, и коммунисты, и сепаратисты (напомним, что с объединения Германии тогда прошло всего полвека).

Адольф Гитлер после выписки из госпиталя устроился конвойным в лагерь военнопленных в Траунштейтене. Но в марте 1919 г. этот лагерь ликвидировали, пленных распустили по домам. Безработный ефрейтор, не зная, куда приткнуться, вернулся в Мюнхен, в опустевшие казармы своего родного 2-го баварского полка, где и поселился с разрешения офицеров. Участие в его судьбе принял капитан Эрнст Рем, являвшийся в это время доверенным лицом баварского командующего фон Эппа.

В армии все было вверх дном — шли сокращения, реорганизация в малочисленный Рейхсвер. Многие офицеры строили собственные прожекты — а как бы увильнуть от версальских условий? Нельзя ли создать некую «скрытую» армию? В рамках подобных проектов по инициативе Рема возникли курсы «бильдунгсофициров» — «офицеров-воспитателей», что-то вроде пропагандистов (но слово «офицер» в названии было условным, офицерских званий курсы не давали). На эти курсы Рем и направил ефрейтора Гитлера, проявившего столь похвальную привязанность к армии.

По окончании курсов Гитлер отирался при политичском отделе баварского Рейхсвера. Без должности, без оплаты, только кормили по солдатской норме и сохраняли за ним койку в казарме. Функции этого политического отдела оставались совершенно неопределенными, и офицеры сами выдумывали, чем бы им заняться. 12 сентября непосредственный начальник Гитлера капитан Майр послал его в пивную «Штернекерброй», где происходило собрание Немецкой рабочей партии Дрекслера. Разузнать, что это за организация, имеет ли смысл с ней связываться.

На тот момент можно было ответить — не имеет. Она являлась одной из ничего не значащих микропартий, а Дрекслер был известен только тем, что накропал и издал брошюру «Мое политическое пробуждение», потом в соавторстве с инженером Федером выпустил еще одну — «Как сбросить ростовщичество?». На собрании присутствовало всего 46 человек. Но когда один из ораторов заговорил об отделении Баварии, Гитлера это задело, он выступил с горячей отповедью. Его первая в жизни речь понравилась Дрекслеру. Он подарил ефрейтору свою брошюру, а через несколько дней прислал открытку, что тот принят в партию (даже не спрашивая согласия принимаемого). Однако Гитлер согласился. Он уже понял, что в политическом отделе перспективы у него вообще нулевые.

Рем поддержал его. Но Гитлер вдруг очутился «в своей среде». Ведь масса германских партий почти не отличалась друг от друга: все программы строились на протестах против Версаля. Гитлер же неожиданно выдвинулся в качестве талантливого оратора. А это привлекало. В октябре 1919 г. в пивной «Хофбройхаузкеллер» его слушало 100 человек, потом — 200, а к февралю 1920 г. он снимает для митинга уже самый большой зал этой пивной, собирается 2000 человек.

Прежние лидеры партии — Дрекслер, Федер, Харрер — постепенно отходят в тень. А сама «микропартия» растет за счет приверженцев Гитлера, от 86 членов до 3 тыс. Сказывалось и то, что через Гитлера и Рема партия получила поддержку Баварского военного министерства и штаба Четвертого (баварского) военного округа. Личные связи Рема позволили получать некоторое финансирование. Так, из фондов Рейхсвера Гитлеру выделили 60 тыс. марок для издания партийной газеты «Фелькишер беобахтер» — остальное собирали по подписным листам. Ну а офицеры Рейхсвера через партию получили возможность воплотить свою идею о «скрытой армии». Возникли штурмовые отряды — СА. Рем даже обеспечил их формой. Еще не коричневой, а серо-зеленой. На военных складах осталось множество комплектов формы старой армии, их все равно девать было некуда.

А форма сама по себе привлекала, выделяла партию из других. В это же время по Германии возникали многочисленные организации, в той или иной мере близкие гитлеровской: всевозможные «союзы», «боевые группы», «вольные стрелки», общество ветеранов войны «Стальной шлем», крестьянское молодежное движение «Артоманс». В Нюрнберге Штрейхер создал близкую Немецкую социалистическую партию, в Мюнхене капитан Хейсс собрал организацию «Рейхскригфлагге».

Со складов Рейхсвера подобные группировки доставали оружие. Все равно по условиям Версаля излишки вооружения требовалось выдать победителям. Офицеры, заведовавшие складами, когда к ним обращались бывшие сослуживцы, махали рукой — не лучше ли «своим» отдать? А Немецкая рабочая партия в это время наводила контакты со всеми близкими ей организациями. Так что нацисты на первых порах были, собственно, не «партией», а «движением». Впрочем, именно так они себя и называли.

Безрадостный процесс принудительных демобилизаций напрямую коснулся и Генриха Мюллера. Невзирая на боевые отличия и летное мастерство, он оказался «за бортом». Мы не знаем, что он переживал, сдавая на слом свой заслуженный бомбардировщик. Но в июне 1919 г. он был уволен в запас и сперва пристроился при инспекции по аэронавигации. Всего лишь экспедитором, на побегушках. Зато в любимой, авиационной области. Аэродромы, самолеты. Когда будут возрождаться воздушные силы — он тут как тут. Но надежды, за которые он еще цеплялся, быстро рассеивались, становилось ясно, ни о каком возрождении думать не приходится. В инспекции тоже шли реорганизации, и в ноябре она была ликвидирована.

Надо было искать какое-то другое поприще. Устроиться на завод было практически невозможно. Военное производство свернулось, а наплыв безработных захлестнул и предприятия, и торговые фирмы. Но у отца остались знакомые в баварской полиции. Там желающих поступить на службу тоже хватало. Однако связи сделали свое дело, да и высочайшие боевые награды были прекрасной рекомендацией. 1 декабря 1919 г. Мюллера приняли. Взяли его на самую низкую должность «ассистента», то есть помощника.

Это значило участвовать в облавах по грязным притонам. Сбивать ноги, опрашивая свидетелей преступлений. Мокнуть и мерзнуть на улицах, просиживать ночи на дежурствах, возиться с найденными трупами, бегать по мелким поручениям начальства. Но Мюллер не роптал, не капризничал, выполнял все задания с обычным своим старанием и трудолюбием. Теперь было не до капризов, не до воздушных замков. Главное, у него была работа, был твердый заработок и уверенность в будущем. Полиция — она всегда нужна будет, при любых правительствах.

Не исключено, кстати, что Мюллер тоже успел «познакомиться» с капитаном Ремом. Хотя и со своей, полицейской стороны. Потому что правоохранительные органы держали под надзором злачные места Мюнхена, а Рем был постоянным клиентом клуба «Эльдорадо», где собирались гомосексуалисты. Однако данный притон считался заведением «высокого класса», публика там была «избранная», поэтому облав там не проводилось, и до конфликтов с полицией дело у Рема никогда не доходило.

Но оставим на время нашего героя, проходящего нелегкую полицейскую науку. Коснемся еще одного вопроса, немаловажного для нашей темы. Отношений между Германией и Советской Россией. Ведь в 1918 г., после подписания Брестского мира, они стали фактически союзниками. Правда, в начале 1919 г. при попытке большевиков поддержать революцию в Германии эта «дружба» нарушилась. Но уже вскоре ситуация изменилась. Когда Антанта ошеломила немцев условиями Версальского мира, многие германские политики и деловые круги стали видеть в Советской России потенциального партнера.

Впрочем, в начавшемся потеплении обе стороны преследовали собственные цели. Немцы надеялись за счет России в какой-то мере компенсировать свой политический урон и материальные убытки. Рассчитывали внедриться в советскую экономику, разрушенную гражданской войной, а если получится, то и подмять ее под себя, получить рынки сбыта. А на случай нового конфликта со странами Антанты русские выглядели естественными союзниками. Советское правительство тоже рассчитывало при помощи немцев восстановить свое разваленное хозяйство. Но и оно сохраняло «камень за пазухой».

Ведь победа в России, по концепциям Ленина и Троцкого, считалась лишь завоеванием плацдарма для грядущей, мировой революции. Согласно учению Маркса, победа социализма в одной стране могла быть только временной. А Германию видели эпицентром следующей революции, будущим союзником в войне с «мировым империализмом». Вторая попытка разжечь пожар в Европе не заставила себя ждать. Весной 1920 г. панская Польша, государство молодое, дерзкое, агрессивное, пользуясь поддержкой французов и англичан, решило округлить владения, отхватить у Советской республики ее западную часть. Но на полях Украины и в лесах Белоруссии поляки понесли жестокие поражения, и красные армии, преследуя разбитого врага, ринулись на запад. Причем Польшей ограничиваться не собирались. Тухачевский в своих приказах прямо указывал: «Вперед, на Варшаву! На Берлин!»

Черчилль и ряд других западных политиков предлагали срочно пересмотреть свои отношения с немцами — уменьшить репарации, смягчить позицию к вооруженным силам и сделать из Германии «барьер» на пути большевиков. Правда, советское наступление быстро провалилось, и инициативы Черчилля не нашли поддержки в правительствах Англии и Франции.

Но резкие повороты европейской и германской политики косвенно отразились на карьере скромного мюнхенского полицейского Генриха Мюллера. Опасность разжигания новой революции обеспокоила германские власти. В полиции стали создавать специальные структуры для наблюдения за коммунистами и прочими экстремистскими организациями. При управлении полиции Мюнхена для этого стала формироваться так называемая служба безопасности. 16 октября 1920 г. в это подразделение перевели и Мюллера. Его начальником стал В. Фрик — будущий министр внутренних дел в правительстве Гитлера.

Вероятно, как раз тогда Мюллер впервые познакомился с коммунистическими доктринами, литературой, оценил качества тогдашних германских большевиков. Служба безопасности взялась за порученное дело грамотно, профессионально. Собирала информацию, обзавелась агентурой в левых группировках. Но результаты оказались более чем скромными. Серьезной борьбе мешала беззубая, «сверхдемократичная» конституция Веймарской республики. Привлечь революционеров к ответственности было невозможно. Однажды журналисты спросили полицай-президента Мюнхена Пеннера, знает ли он, что в Баварии существуют террористические группы, готовящие убийства левых лидеров. Он грустно вздохнул: «Да, существуют, но их еще слишком мало…» Словом, даже полицай-президент осознавал, что законными методами разделаться с антигосударственными организациями нереально.

Ну а потом политическая ситуация снова резко изменилась. На всех международных встречах, конференциях, в Лиге Наций с Германией обращались пренебрежительно. Особенно наглели французы, отыгрывались за свои поражения и страхи во время войны. Использовали любой повод, чтобы унизить немцев, оскорбить. Германия очутилась в международной изоляции. Даже Польша — вопреки версальским условиям — захватила у нее Силезию, и западные державы не вмешались, молчаливо поощряя Варшаву.

А раз так, то для Германии опять оказалось оптимальным выходом налаживать контакты с Советской Россией. Это требовалось и германскому правительству, и дипломатам, и банкирам, и крупным промышленникам, и армии. Только налаживание взаимоотношений с русскими открывало пути к новому утверждению Германии, к реанимации ее экономики. Сторонниками союза с Москвой в немецком руководстве выступали канцлер Ратенау, фон Хассе, Вирт, фон Гаммерштейн-Экворд, Брокдорф-Ранцау, генералы Сект, Гренер, Бломберг.

В 1921 г. Советская республика заключила с Германией торговое соглашение. А в апреле 1922 г. была созвана Генуэзская общеевропейская экономическая конференция — впервые на нее официально пригласили советскую делегацию. Немцы надеялись добиться на конференции смягчения наложенных на их страну тяжелых репараций. Но не тут-то было — Англия и Франция на уступки не шли, да еще и не упустили случая повозить Германию физиономией по столу за ее долги, показать презрение к ней. Зато с большевиками заигрывали, даже предложили включить Россию в число победительниц в войне, уделить ей законную «долю» немецких репараций — если она признает долги перед иностранцами царского и временного правительств.

Авторам этого плана он казался чрезвычайно тонким. Во-первых, вбивался клин между Москвой и Берлином. А во-вторых, уже становилось ясно, что получить такую непомерную сумму с Германии вряд ли получится. Более надежным выглядело сорвать куш с России, а она пусть сама у немцев вытрясет, если сможет. Но только советская делегация на приманку не клюнула. Вместо этого нарком иностранных дел Чичерин воспользовался грубой ошибкой англичан и французов. Раскрыл их предложения немцам. А в результате уговорил германскую делегацию подписать Раппальский договор о восстановлении в полном объеме дипломатических отношений, взаимном отказе от претензий и торгово-экономических связях.

Для Германии особенно важной стороной в таком альянсе стала возможность обойти некоторые пункты Версальского договора — об ограничениях для ее вооруженных сил. 11 августа 1922 г. было подписано соглашение о сотрудничестве Рейхсвера и Красной армии. Немцам предоставлялось право создавать на советской территории объекты для проведения испытаний техники, обучения личного состава запрещенных родов войск — танковых, авиационных, химических. Советская сторона получала за это материальное вознаграждение и право участия в испытаниях и разработках. Относительно запрета иметь высшие военно-учебные заведения Москва тоже оказала помощь, открыв для офицеров Рейхсвера двери советских училищ и академий. Для взаимодействия с Красной армией в Москве было открыто неофициальное представительство министерства Рейхсвера, так называемый «Московский центр» во главе с полковником фон Нидермайером.

Велись переговоры о совместном производстве самолетов и подводных лодок. Круппу предлагали в концессию крупнейшие оборонные заводы Петрограда — Путиловский и Охтинский. С фирмой «Юнкерс» был заключен договор на поставку самолетов и строительство военных предприятий в СССР — эти предприятия должны были производить технику и для Рейхсвера, в проекте участвовало германское правительство, выделившее «Юнкерсу» 600 млн марок. В рамках данного соглашения началось оборудование авиационных заводов в Филях и Харькове. Примерно на таких же условиях была достигнута договоренность о строительстве совместного завода «Берсоль» — для производства отравляющих веществ. В общем, дружба налаживалась весьма продуктивная.

Глава 4

Пивной путч

Веймарская республика постоянно балансировала на грани «правых» и «левых» переворотов. В марте 1920 г. устроили путч военные, пытались привести к власти правительство Каппа. Но коммунисты и социал-демократы начали всеобщую забастовку, вынудив Каппа отказаться от переворота. В том же году случилось восстание левых в Руре, в 1921 г. — серьезные беспорядки в Средней Германии.

Очень активно вели себя и национал-социалисты. 8 августа 1921 г. Немецкая рабочая партия Дрекслера объединилась с Немецкой национальной социалистической партией Юнга и Немецкой социалистической партией Шлейхера — возникла Национал-социалистская немецкая рабочая партия, НСДАП. Признанным ее лидером стал Гитлер. В рядах новой партии было 3 тыс. членов, появился уже партийный значок, партийный флаг — свастика в белом кругу на красном поле. Появилась программа, составленная Дрекслером, Гитлером и Федером, — «25 пунктов». И эта программа тоже носила весьма радикальный, революционный характер.

Но революциями тогда вообще пахло по всей Европе. Еще не успокоилась Венгрия. В Австрии шли стихийные плебисциты — после расчленения империи Габсбургов многие австрийцы желали воссоединиться с Германией. В только что возникшей Югославии накалялись межнациональные страсти. Демократический раздрай поставил на грань революции Болгарию и Румынию. Турция подала пример, что унизительных условий мира можно и не соблюдать, Мустафа Кемаль поднял народ, изгнал интервентов Антанты. А в Италии в 1922 г. Муссолини начал марш «чернорубашечников» на Рим, сумел получить власть, ввел диктатуру и принял титул «дуче» — вождя.

В 1923 г. опять стала накаляться атмосфера в Германии. Репарации и махинации демократических «реформаторов» вызвали чудовищный кризис. За шесть недель курс марки обвалился в тысячу раз. Состояния и накопления улетучивались мгновенно, рынок оказался парализованным, фирмы прогорали, а заводы останавливались. Германское правительство было вынуждено приостановить выплату репараций. Но Франция сочла это отличным предлогом, чтобы прибрать к рукам германские земли — закрепить за собой Саар, переданный на 15 лет под управление Лиги Наций, оккупировала войсками Рурскую область.

Немцы возмутились. В Руре стали возникать подпольные группы для борьбы с французами. Те отвечали репрессиями, пойманных боевиков расстреливали. А социал-демократическое правительство Веймарской республики провозгласило политику «пассивного сопротивления» — то есть предоставило французам вытворять что угодно. Тут уж забурлил народ. Шумели, нужно ли такое правительство? В Баварии разыгрался сепаратизм, ее правительство принялось игнорировать берлинское.

А в Москве 23 августа 1923 г. состоялось заседание Политбюро, и Троцкий призвал начинанать «мировую революцию». Доказывал, что пришел момент поставить на карту само Советское государство. Объяснял: международные империалисты не допустят победы революции в Германии, бросят на нее войска. Ну а СССР поможет «германскому пролетариату» — вот тут-то и произойдет решающая схватка. Сталин, Зиновьев и Каменев высказывались более осторожно. Призывали все взвесить, посмотреть за развитием событий.

Но в приниципе возражать против «мировой революции» в те годы было нельзя. В Германию направили комиссию ЦК, по сути — штаб. Радек должен был руководить германской компартией, Шмидт — создавать советы, Пятаков — осуществлять связь с Москвой, Уншлихт — формировать боевые отряды. Кроме них, были откомандированы в Германию Ларин, Берзин, Тухачевский, Крылов, Ягода, направлялись выпускники и слушатели спецфакультета академии РККА. Было мобилизовано для переброски за границу около 20 тысяч коммунистов, владеющих немецким языком. Деньги выделялись практически без счета — секретарша берлинского резидента Рейха при последующем разбирательстве давала показания, что чемоданы, сумки и коробки с деньгами валялись у них повсюду, мешали проходу, загромождали столы и стулья, путались под ногами.

Датой восстания определили 9 ноября, годовщину германской революции. Сценарий предполагался такой: 7 ноября, в годовщину российской революции, организовать манифестации. «Красные сотни» Уншлихта спровоцируют столкновения с полицией, чтобы пролилась кровь. А потом следовало раздуть «народное возмущение» и нанести главный удар.

Красные части начали выдвижение к западным границам. Советский эмиссар Копп вел в Варшаве тайные переговоры о пропуске войск через польскую территорию. За это Польше обещали отдать Восточную Пруссию, и полякам это казалось очень соблазнительным. Но от них кое-что скрывали. Перспективы европейского пожара настолько вхохновили Троцкого и его сторонников, что они замышляли «подтянуть» Польшу к германской революции. Там покатилась волна терактов, по разным городам гремели взрывы. Коммунистические агитаторы будоражили рабочих, а НКВД и Разведумпавление Красной армии вооружали отряды «украинских партизан». Заодно решили начать революции в Болгарии, Литве, Эстонии. Там их давно готовили, но не было подходящего повода. И полыхнет дальше — в Румынии, Венгрии, Австрии!

Радек, проезжая через Варшаву, устроил инструктаж для сотрудников советского полпредства. Как вспоминал дипломат Беседовский, он разъяснил, что ориентироваться надо не только на коммунистов, но и на националистов: «Немецкая социал-демократия гораздо опаснее для нас, чем националисты. Она отнимает у нас рабочие массы. Националисты сыграют положительную роль. Они мобилизуют большие массы и бросят их на Рейн против французского империализма вместе с первыми красногвардейскими отрядами немецкого пролетариата». С нацистами контакты тоже были установлены.

Но при таком размахе подготовки секреты просачивались наружу. Германское правительство встревожилось переговорами Коппа в Польше. Немецкий посол в Москве Брокдорф-Ранцау требовал от Чичерина немедленного отзыва Радека из Германии, угрожая разрывом дипломатических отношений. Всполошились и державы Антанты. Французская контрразведка стала оказывать помощь Берлину. Приводились в боевую готовность французские войска. Англия начала дипломатические демарши против СССР.

Получая поддержку Запада, и германское правительство Штреземана повело себя более решительно. В конце сентября оно ввело на всей территории государства чрезвычайное положение. Обратило внимание и на деятельность нацистов. Потребовало от баварского министра-президента Густава фон Кара «нормализации» положения. Приказало арестовать руководителей добровольческого «фрайкора» капитана Хейса, лейтенанта Росбаха, капитана Эрхарда, закрыть нацистскую газету «Фелькишер беобахтер». Не тут-то было! Кар закусил удила и выполнять требования Берлина отказался. Квалифицировал их как наступление центрального правительства на законные права Баварии — и в свою очередь объявил на ее территории «осадное положение». Во главе земли встал «чрезвычайный триумвират» из Кара, командующего военным округом генерала фон Лоссова и начальника полиции фон Зайссера. Командующий Рейхсвером фон Сект отстранил Лоссова от должности, но триумвират не подчинился. Заставил войска округа принести новую присягу — не берлинскому, а баварскому правительству. Фактически эта земля брала курс на отделение от Германии.

Но в советском руководстве в это время уже не было единства. Ленин находился в Горках в безнадежном состоянии. Разворачивалась борьба за власть между Троцким и Сталиным. А Иосиф Виссарионович вовсе не считал нужным бросать советскую державу в катастрофу новой войны ради химер «мировой революции». Зиновьев и Каменев особым патриотизмом не отличались, но предстоящее вторжение в Европу автоматически выдвигало на роль лидера Троцкого. Его замашки хорошо знали и сажать себе на шею не спешили. Вроде бы подготовку к революции поддержали, но ее спускали на самотек, начались сплошные накладки и нестыковки.

В германской компартии произошел раскол на две враждующие группировки. Возникли неувязки и с финансами. Значительная часть огромных сумм, выделенных на германскую революцию, испарилась в неизвестных направлениях (позже выяснилось, что резидент Коминтерна Рейх просто украл их — сбежал в США и зажил богатым человеком). Революционные выступления в Болгарии, Литве, Польше, Эстонии происходили несогласованно, и их довольно легко усмирили. А в Германии меры, предпринятые Штреземаном и фон Сектом, дали свои результаты, да и большинство рядовых немцев сообразило, что дело пахнет очередными бедствиями, от призывов к мятежам уклонялось.

Накануне решающих событий в Москве собралось Политбюро и констатировало, что «революционная волна» спадает, подготовку закончить не успели, а англичане и французы явно готовы вмешаться. Значит, шансов на успех нет. Постановили отложить восстание до лучших времен. Троцкий протестовал, что надо отдать приказ, и дело пойдет само собой. Обвинял Сталина, Каменева и Зиновьева, что они затянули подготовку и струсили. Но и его обвинили, что он «переоценил» революционную ситуацию в Германии.

Неразбериха и впрямь царила такая, что даже решение Политбюро об отмене восстания дошло не до всех исполнителей. Кто-то команды «отбой» не получил, где-то ее не послушались, и в нескольких местах все же произошли выступления. Три дня гремели уличные бои в Гамбурге. Образовались «советские правительства» в Саксонии и Тюрингии. Части Рейхсвера под командованием фон Секта и Меркера были брошены на подавление этих очагов.

А в Баварии подали голос нацисты — в те же самые дни, когда Троцкий и Радек намечали общее восстание. Пример похода Муссолини на Рим был свежим, и намечался аналогичный поход на Берлин, чтобы свергнуть «капитулянтское» правительство. 8 ноября, когда баварский министр-президент фон Кар выступал перед промышленниками в пивной «Бюргербройкеллер», ее окружили 600 штурмовиков. Гитлер ворвался в зал с револьвером и, выпалив в воздух, провозгласил: «Национальная революция началась!» Выходы заняли штурмовики, в вестибюль вкатили пулемет. А Гитлер принялся уговаривать баварских лидеров Кара, Лоссова и Зайссера войти в руководство этой революции. Они мялись, отказывались, фюрер грозил револьвером. Все-таки заставил согласиться и объявил нацистам о создании «временного правительства», о походе на Берлин.

Но Кар, Лоссов и Зайссер благоразумно удалились — якобы отдать распоряжения о подготовке похода. Как только они вырвались от Гитлера, сразу же выехали из Мюнхена в соседний город и объявили: их согласие было вынужденным, под угрозой жизни. Издали распоряжение о роспуске НСДАП, союзов «Оберланд» и «Рейхскригфлагге», а полиции и Рейхсверу приказали подавить мятеж. Аналогичный приказ из Берлина прислал воинским частям фон Сект. Парламентеры, направленные Гитлером в казармы мюнхенских полков, были арестованы. Правда, к нацистам примкнул популярный генерал Людендорф, а Рем с отрядом из боевиков «Рейхскригфлагге» захватил штаб военного округа. Но его блокировали солдаты и полицейские.

Начало похода намечалось на 9 ноября. Но нацистская партия оставалась очень рыхлой. Из общего количества 56 тыс. членов собралось лишь 3 тыс. Колонна двинулась к центру Мюнхена, чтобы соединиться с отрядом Рема. Во главе шли Гитлер, Геринг, Людендорф, знамя организации «Рейхскригфлагге» нес Гиммлер. Но улицу Резиденцштрассе перекрыло около 100 полицейских под командованием майора Хунглингера. После переговоров и переругиваний Людендорф зашагал вперед. За ним двинулась часть колонны. Но раздался чей-то выстрел из рядов штурмовиков, и полиция открыла огонь. Погибли трое полицейских и 16 нацистов, среди них началась паника, они побежали, сминая друг друга. Людендорфа арестовали. Рем капитулировал через два часа. Гитлера взяли в пригородном поместье, куда его вывезли и лечили — он в давке упал и сломал ключицу. Раненый Геринг и Гесс бежали в Австрию…

Генриха Мюллера в схватке на Резиденцштрассе не было. Но потом работы хватило через край — искать разбежавшихся штурмовиков, проводить обыски в их штабах. И хоронить погибших коллег. Точно так же ловили коммунистов, вычисляли их базы, склады оружия. Впрочем, полиция-то поработала на совесть, но… суд над участниками «пивного путча» получился вполне «демократичным».

Прославленного генерала Людендорфа оправдали, остальные руководители получили минимальные сроки, рядовых участников не судили вообще. Гитлер был приговорен к пяти годам условно с испытательным сроком четыре года. А реально пробыл в тюрьме Ландсберга 13 месяцев и 20 дней. Он плодотворно использовал это время для написания книги «Майн Кампф». Какое впечатление могла произвести подобная «демократия» на сотрудников полиции, отстоявших конституцию и порядок, потерявших троих товарищей, потративших столько времени и сил для поимки мятежников, представить не так уж трудно…

Но тут, пожалуй, стоит отметить еще одну черту Мюллера. Все эти годы он не только усердно служил, но и… учился. Невзирая на ненормированный рабочий день, на бессонные ночи с дежурствами, облавами, обысками и прочими операциями. Жалованья едва хватало на жизнь, а тут еще и кризис, инфляция. Но Мюллер все-таки выкраивал и деньги на учебники, и время, упорно просиживал за уроками. В том же самом 1923 г., кризисном и тревожном, он сумел сдать экзамены, получил аттестат о полном среднем образовании. Да и семейное положение у него изменилось. В 1924 г. он выгодно женился на Софии Дишнер, дочери владельца типографии и издательства «Wurntalbot». Переехал из тесной квартирки собственных родителей к родителям супруги.

Глава 5

«Веселая» Германия

После авантюры Коминтерна российско-германское сближение затормозилось. Министр иностранных дел Г. Штреземан доказывал, что ориентироваться надо не на СССР, а на Запад. Но и западные державы обеспокоились опасностью революции в Германии. Под давлением Англии французам пришлось вывести войска из Рура и Саара. А 16 августа 1924 г. на Лондонской конференции Антанты был принят американский план Дауэса, предусматривающий другие схемы выплаты репараций, а также крупные займы для восстановления германской экономики.

А для внутренней стабилизации в Германии деловые круги выдвинули в 1925 г. на президентских выборах кандидатуру фельдмаршала Гинденбурга, заведомо выигрышную. Он ведь уже был диктатором в кайзеровские времена, ему верили обыватели, с ним связывала надежды на лучшее армия. Займы по плану Дауэса позволили преодолеть кризис, началось бурное оживление экономики. Возникали, как грибы, новые предприятия, фирмы…

Хотя на самом-то деле этот расцвет во многом был эфемерным. Да и авторитет Гинденбурга был в действительности всего лишь продуктом беспардонной рекламы. Он и во время войны особыми талантами не отличался, все победы его войск обеспечил талантливый начальник штаба Людендорф. Но для подъема духа в период тяжелых сражений требовались «герои», а для сентиментальной немецкой публики «добрый дедушка Гинденбург» подходил как нельзя лучше. Кайзеровская пропаганда развернула мощную кампанию, прославляя его. Победы Гинденбурга раздувались и преувеличивались, его именем называли улицы, города, его портреты продавались всюду, школьникам задавали сочинения: «Почему я люблю дедушку Гинденбурга».

Когда он стал президентом, ему вообще исполнилось 78 лет. Он впадал в маразм, безвылазно «работал с документами» в своем поместье Нойдек, а дела решались с подачи его приближенных и советников. «Расцвет демократии» стал разгулом хищников и спекулянтов. Германию захлестнула коррупция. Самыми сомнительными путями наживались скороспелые состояния. Блеск «возрождения страны», воспеваемый прессой, оказывался лишь блеском огней ресторанов, варьете и публичных домов. А вливание кредитов по «плану Дауэса» и сменившему его «плану Юнга» привело к внедрению иностранцев в германскую экономику. Компания «Дженерал электрик» принялась заглатывать немецкую электротехническую промышленность, до войны державшую первое место в мире. Британская «Шелл» оккупировала рынок горюче-смазочных материалов. Фирма «Истмен-кодак» урвала 50 % акций заводов по производству фотопленки «Один-верке», «Интернэшнл телефон энд телеграф корпорейшн» полезла в дела радиопромышленности и производства средств связи…

Да, Германия стала «веселой». В кайзеровские времена она славилась суровой нравственностью, и даже у путешественников, следующих через немецкую территорию из Франции, строгие таможенники вырывали из книг фривольные картинки. Теперь страна превратилась чуть ли не в европейский центр развлечений. Парижские заведения демонстрировали публике кордебалеты в дюжину полуголых девиц, а на берлинских сценах сверкали телесами по сто — двести женщин в чем мама родила. Здесь это было дешево. Мужчин война повыбила, было много вдов, сирот. Хозяева нанимали исполнительниц за бесценок, за возможность поесть и принести домой объедки из кабаре, накормить детей. А в тайных притонах можно было найти такие зрелища и очаги такого разврата, что в других странах подобного вообще не было.

Все это обслуживало спекулянтов, нуворишей и иностранцев, хлынувших осваивать Германию. Американцы развлекались, швыряя сигареты из окон отеля — глядя, как немцы и немки давятся и дерутся за их «подарки». На улицах свысока манили пальцем понравившихся женщин. Чиновники и служащие присутственных мест сгибались в поклонах при виде американского либо британского паспорта. А полиции в подобной атмосфере скучать не приходилось. Убийства, кражи, разборки между преступными группировками, проституция.

Мюллер не был дипломированным криминалистом, поэтому оставался все в той же низшей должности, ассистента. Но у него были другие ценные качества. Трудолюбие, упорство, «бульдожья» хватка. Мюнхенские преступники знали: если вцепился Мюллер — не отстанет. Он обладал превосходной профессиональной памятью. Досконально изучил преступный мир, знал все тонкости и особенности своей профессии. Французский исследователь Ж. Деларю так характеризует его методы: «малоинтеллигентный, но чрезвычайно упорный и упрямый», он «как опытный ремесленник преследовал свою жертву прямолинейно, с упорством сторожевого пса, загоняя ее в круг, из которого не было выхода».

Что ж, он и впрямь был детективом не «шерлок-холмсовского» типа. Заумных «дедуктивных методов» не применял. Больше он походил на полицейских Чапека — мы уже упоминали, что как раз романы Чапека он полюбил. Полицейских «серых», невзрачных, расследующих преступления без эффектных ходов, кропотливо, на основании только лишь собственного опыта. Уже знающих по почерку преступления примерный круг подозреваемых. И где искать этих подозреваемых. Умеющих «дожать» на допросе, чтобы виновный раскололся. Но при этом добивающихся куда более эффективных результатов, чем высокоученые интеллектуалы с их «дедукцией» и «индукцией».

Так же действовал и Мюллер. Он не брезговал информаторами из преступной среды — там уже знали, что с этим полицейским лучше не ссориться. Иначе может отомстить. На рожон с начальством Мюллер не лез никогда. Если нити расследования вели слишком высоко и «сверху» приказывали прикрыть дело — он прикрывал. Но ведь наверняка имел и свое мнение об окружающей действительности. Очевидно, как раз работа в условиях Веймарской республики выработала в нем ненависть к демократии. Депутаты рейхстага и ландтагов, газеты, радиопередачи бешено превозносили ее успухи. Но он-то видел не рекламное «лицо», а самую грязную «изнанку».

А в это же время и в том же Мюнхене Гитлер заново создавал свою партию. Вокруг него формировалось новое окружение. Баварские власти он заверил, что прошлое не повторится, получив разрешение на деятельность партии и на возобновление издания «Фелькишер беобахтер». Гитлер и впрямь сделал серьезные выводы. Нацелился на завоевание власти не в авантюре переворота, а более надежно, через легальные механизмы выборов.

Вместо прежнего рыхлого «движения» он стал создавать партию типа коммунистической. Массовой, но спаянной единой дисциплиной. В этом деле незаменимым помощником Гитлера стал Гесс. Партия мыслилась уже не как баварская, а общегерманская, территория страны делилась на «гау» и «крайсы», во главе их ставились опытные функционеры. При посредничестве респектабельного Геринга нашлись состоятельные спонсоры.

Гитлер восстановил и штурмовые отряды. Поскольку Рем после путча сбежал в Боливию, их временно возглавил фон Эпп. Однако поведение в «пивном путче» разношерстных штурмовиков оставило у Гитлера неприятное впечатление. Он выделил из СА группу для своей личной охраны. Из самых надежных. Так возникли СС — Schutz Staffel («Охранные войска»). Первым командиром этой группы стал Юлиус Штрекк, потом ее подчинили начальнику штаба СА Пфефферу фон Заломону.

Но в руководстве Веймарской республики об опасности, исходящей от нацистов, пока не задумывались. Воспринимали как нечто несерьезное, «детские игры». Куда большее значение здесь занимала борьба между «западниками» и «русофилами». В 1926 г. Штреземан устроил в парламенте разоблачительную кампанию, заложил военного министра фон Секта, что он через подставную фирму заказал в СССР 400 тыс. снарядов. Разразился международный скандал о «нарушении санкций Версаля», и фон Сект ушел в отставку.

На основании данных разведки Уншлихт докладывал Сталину, что Германия пытается использовать проявленные к ней послабления, ведет переговоры в Англии и Франции, надеясь добиться разрешения на создание собственной военно-технической базы. Предлагался вариант возрождения германской армии, чтобы совместно с державами Антанты бороться против коммунизма. Но результаты этих переговоров совсем не порадовали немцев. Французский маршал Фош в принципе не возражал, чтобы германская армия увеличилась до 60 % от численности армии Франции. Но… при условии, чтобы в штаб каждой дивизии, корпуса, армии включался французский советник. Аналогично и флот можно было бы наращивать — но с условием, чтобы он находился «под взаимным контролем Англии и Франции». Словом, Антанта была не против подмять германские вооруженные силы и использовать в качестве собственных «вспомогательных» войск — как в Первую мировую использовала сербов, марокканцев, индусов. Рейхсверу такое совсем не подходило.

Ну а по соседству, в Польше, в августе 1926 г. произошел переворот — к власти пришел маршал Пилсудский и установил жесткий режим «санации», то есть «оздоровления». Это сопровождалось милитаризацией страны, ее политика строилась на принципах откровенного национального шовинизма. Причем во всех спорных международных вопросах поляки неизменно получали поддержку Франции. А Германия была настолько ослаблена в военном отношении, что даже полякам противостоять не смогла бы. Возникала угроза — если державы Антанты сочтут целесообразным, они попросту разделят Германию (как позже разделили Чехословакию).

Зато в Советском Союзе борьбу за власть выиграл Сталин. Он сворачивал коминтерновские революционные проекты, взял курс на построение социализма в одной стране. Теперь сотрудничеству ничто не мешало. Польша выступала вероятным противником не только для немцев, а и для СССР. Ее притязания распространялись на Данциг, Померанию, Белоруссию с Украиной. В итоге стремление к возобновлению союзнических отношений было обоюдным.

Преемник фон Секта на посту военного министра генерал фон Хайе успешно продолжил сближение. В феврале 1927 г. устаревшая «крыша» для операций в области военно-технического сотрудничества, ГЕФУ, была реорганизована в ВИКО («Виртшафсконтор» — «Экономическая контора»).

Начал функционировать авиационный центр в Липецке для совместных испытаний техники и обучения германских летчиков. Под Казанью была создана аналогичная база «Кама» для танковых войск. В поселке Подосинки возник центр обучения и полигон для химических войск. Впоследствии он переместился в окрестности г. Вольска Саратовской области и получил название «Томка». Все немецкие офицеры, обучаемые в СССР, временно увольнялись из Рейхсвера и становились «служащими частных предприятий».

Но проекты изготовлять в СССР вооружение для немцев остались не реализованными — советская промышленность оставалась слишком слабенькой. Нашумевший заказ на 400 тыс. снарядов стал единственным. Поэтому Рейхсвер закупал оружие в Швеции, Бельгии и других западных странах. А запускать в Советский Союз иностранных концессионеров Сталин, в отличие от Ленина и Троцкого, не желал. Ленинградские заводы Круппу так и не дали. Строившиеся авиационные заводы «Юнкерса» в Филях и Харькове Москва выкупила у немцев, они стали чисто советскими. Вместо этого стали заключаться сделки иного рода. СССР покупал у Круппа, фирмы «Рейнметалл» и др. патенты, конструктивные разработки, оборудование для выпуска современной техники. Это было выгодно для обеих сторон. Советский Союз начал собственную индустриализацию, а немцы получали хорошую оплату в золоте и валюте.

Существовали и контакты спецслужб. Со стороны разведки Рейхсвера неофициальные связи с большевиками поддерживал полковник в отставке Николаи. Но были и связи официальные. В 1929 г. было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О существующих взаимоотношениях с Рейхсвером», касавшееся и разведки. В графе «Слушали»: пункт «в) О контакте разведывательной деятельности РККА и Рейхсвера против Польши с целью обмена разведывательными данными о Польше и совместной разработки данных мобилизации и развертывания польской армии». В графе «Постановили»: «Обмен разведывательными данными о Польше и совместное обсуждение развертывания польской армии признать целесообразным. Предложение об установлении совместной организационной работы обеих разведок отклонить». То есть немцы были готовы даже на «организационное» объединение шпионских сетей для совместных операций, хотя советская сторона остереглась допускать их в свои структуры.

А в Германии советская разведка действовала очень активно. Она обратила внимание и на нацистов. Одним из тех, кто работал в данном направлении, был Рихард Зорге. Он в 1923–1928 гг. завел «дружбу» с высокопоставленным руководителем СА Стинесом, познакомился с Геббельсом, очень близко сошелся с оккультистом и геополитиком профессором Хаусхофером — советником Гитлера и Гесса. В Москве полагали, что нацисты могут стать союзниками против западных «империалистов». Для германской компартии в 1929 г. были подтверждены указания: считать главным врагом не гитлеровцев, а социал-демократов. Тельман провозглашал: «Нельзя допустить, чтобы за нацистскими деревьями мы не видели социал-демократического леса!»

Нацистская партия в это время добилась первого успеха на легальном поприще. На выборах 1928 г. она набрала 800 тыс. голосов избирателей, получила 12 мест в рейхстаге, сформировала свою парламентскую группу во главе с Герингом. А в январе 1929 г. в НСДАП произошло еще одно событие, сперва малозаметное. Во главе отряда СС был назначен Генрих Гиммлер. Прежде он был секретарем у идеолога НСДАП Грегора Штрассера. В СС тогда насчитывалось всего 280 человек, и прежние командиры не считали нужным держаться за этот пост. Ездить с Гитлером, торчать в оцеплениях на митингах.

Но Гиммлер задумал расширить СС. Правратить в самостоятельную силу. Мало того, подобие рыцарского ордена. Если вожди штурмовиков Эпп и Рем гнались за количеством всех желающих, Гиммлер сделал упор на качество. Стал выискивать отборных бойцов, спортсменов, с хорошей внешностью. Придумывал атрибуты, ритуалы, оккультные духовные установки. А членов своего ордена Гиммлер начал проталкивать на ключевые посты в партии. Или привлекал в СС лиц, занимавших такие посты. Таким образом, бралась под контроль партийная жизнь. За год численность СС выросла до 2 тыс. человек.

Глава 6

Великая депрессия

23 октября 1929 г. крупнейшие олигархи США — Барух, Варбурги, Диллон и др. — организовали обвал на биржах, «черный вторник». Начался мировой кризис, Великая Депрессия. По немцам она ударила очень больно, поскольку их страна оказалась уже очень тесно связана с американским капиталом. Стали закрываться предприятия, вылетали в трубу акционерные компании. За год число зарегистрированных безработных возросло вдвое, достигнув 1,5 млн.

Для немцев, поверивших, будто демократия ведет их к сказочному благополучию и процветанию, это стало жесточайшим отрезвляющим душем.

Усиливались позиции самых радикальных партий, коммунистов и нацистов. Численность НСДАП за тот же год возросла на 70 %, со 108 до 178 тыс. членов. Партия привлекала тем, что сумела объединить в своей пропаганде пангерманизм, антисемитизм и… социализм. Три учения, совершенно разнородных, но они оказались в Германии самыми популярными.

Старые лозунги пангерманизма о «достойном месте под солнцем» и «жизненном пространстве» взяли на вооружение, доработали — для обывателей они были привычными, вызывали ностальгию по былому величию. А культ кайзера подменился культом фюрера, причем более умело и профессионально. Это тоже было до боли знакомо, вселяло надежды на возрождение прошлого.

Правда, антисемитизм в прежней Германии не имел прочных позиций. Наоборот, в Первой мировой войне кайзеровское правительство и командование выставляли себя защитниками прав евреев в России, создавали соответствующие организации, выпускали воззвания, призывавшие евреев к борьбе с русскими и обещавшие «равные гражданские права для всех, свободное отправление религиозных обрядов, свободный выбор места жительства на территории, которую оккупируют в будущем Центральные Державы». Но в событиях германской революции евреи сыграли очень значительную роль. В Веймарской республике выступали одними из самых горячих поборников демократии по западным образцам. А разгул спекуляции, коррупции, внедрение иностранного капитала тоже вынесли «наверх» часть евреев. Конечно, не всех — но в качестве нуворишей, политиков, депутатов рейхстага они были очень заметны. Поэтому и настрой против них был весьма определенный.

Однако нацисты перенимали и популярные социалистические идеи. Пункт 17 программы НСДАП предусматривал национализацию промышленности и банков, аграрную реформу с безвозмездной экспроприацией собственности. Геббельс в публичных речах неоднократно заявлял о глубоком родстве национал-социализма и большевизма. Ярко выраженной левой ориентации придерживались идеологи партии Отто и Грегор Штрассеры, вожди штурмовиков Рем, Хайнес, Эрнст, крупные региональные руководители — Кох, Кубе, Брюкнер, Келер. Да и сам Гитлер преемственности не скрывал. Например, он говорил: «Я всегда учился у своих противников. Я изучал революционную технику Ленина, Троцкого, прочих марксистов. А у католической церкви, у масонов я приобрел идеи, которых не мог найти ни у кого другого».

Ну а в Германии в ту пору различия между коммунистами и нацистами выявить было не так-то легко. Обе партии использовали одни и те же методы — сочетание легальной агитации с подготовкой силового переворота. Одни формировали отряды штурмовиков СА, другие — отряды «Рот фронта». Обе партии представляли себя выразителями интересов рабочих. А главный контингент и для СА, и для «Рот фронта» составляли безработные и люмпены, деклассированные элементы, шпана без определенных занятий.

В данном случае характерен пример с Хорстом Весселем, автором нацистского гимна. Он был сутенером, собрал отряд «Штурм-5» и в потасовках одержал верх в одном из злачных кварталов Берлина, который прежде контролировали коммунисты. А убит был в феврале 1930 г. в драке с Али Хелером — тоже сутенером, но активистом компартии. На его похоронах Геббельс заявил, что он умер «за Гете, за Шиллера, за Канта, за Баха, за Кельнский собор… Мы вынуждены драться за Гете пивными кружками и ножками стульев, но когда придет час победы, мы снова раскроем объятия и прижмем к сердцу духовные ценности».

Да, драк хватало. За годы, предшествующие приходу к власти, в разного рода столкновениях погибло 300 нацистов, 40 тыс. получили увечья и ранения. Против членов НСДАП было заведено 40 тыс. уголовных дел, по которым обвиняемые получили в общей сложности 14.000 лет тюрьмы и 1,5 млн марок штрафов. Одним из тех, кому довелось расследовать эти разборки, был Мюллер.

В годы Великой Депрессии он тоже не оставался без работы. Наоборот, преступность круто подскочила. Воровали и убивали голодные, безработные. Девчонки и матери семейста шли на панель ради куска хлеба. Но Мюллер сентиментальностью не отличался. Наоборот, загрубел на службе среди той грязи, в которую ежедневно окунался. Кто попался — арестовывал. А душеспасительными беседами заниматься, в психологии копаться — не его дело. Не отличался он и разборчивостью в средствах. Если подозреваемому «случайно» намнут бока, ну и что? Главное, чтобы скандалов и неприятностей потом не было. И чтобы дела раскрывались.

Начальство оценило его успехи. Наконец-то повысило в должности из ассистентов на следующую ступеньку — секретарь-криминалист. Его перевели в политическую полицию. А здесь точно так же, как в уголовной, приходилось возиться и с нацистами, и с коммунистами. Мюллер работал квалифицированно, основательно. В НСДАП он внедрил своего подчиненного, Майзингера. Тот прикинулся поклонником Гитлера и сообщал шефу о тайных делах в партии.

Между тем германские власти пытались предпринимать меры по преодолению кризиса и раздрая. В марте 1930 г. Гинденбург назначил «сильного канцлера», Брюннинга, поручив ему навести порядок в стране. Но программу антикризисных мер с урезанием расходов на социальную сферу, сокращением окладов государственным служащим, ограничением политических свобод разношерстный «демократический» рейхстаг единодушно провалил. Тогда Брюннинг, заручившись согласием президента, объявил чрезвычайное положение, разогнал парламент и провел эти законы без него. Однако новые выборы в рейхстаг в сентябре 1930 г. стали триумфом нацистов. Они завоевали 107 мандатов! На первое заседание эти 107 депутатов вошли строем в главе с Герингом — в ногу, печатая шаг, в партийной форме.

В условиях кризиса германские промышленники наперебой обращались в СССР в надежде получить заказы — это была лучшая возможность выжить. Развивалось и военное сотрудничество. В своем донесении за 1930 г. британский посол в Берлине Гумбольд сообщал министру иностранных дел: «В минувшем году все выглядело так, как будто сторонники сближения с восточным соседом взяли верх в военной политике Германии. И что политика эта концентрируется вокруг более тесного сотрудничества с Россией. Советские офицеры неоднократно присутствовали на маневрах в различных частях Германии… Создается впечатление, что военные германские власти намерены поддерживать тесную связь со своим будущим могучим союзником в случае возможного конфликта с Польшей».

А в докладе преподавателей академии им. Фрунзе, представленном ими после командировки в Германию и направленном начальником академии Эйдеманом на имя Ворошилова, говорилось: «Германский генштаб, по нашим наблюдениям, видит единственную реальную силу, могущую дать прирост его военной мощи, это — дружеские отношения с Советской Республикой. Наличие общего противника — Польши, опасного для Германии вследствие географических условий, еще более толкает германский генштаб на пути тесного сближения с Советской Россией. Средние круги офицеров генштаба, состоящие в министерстве Рейхсвера на службе штаба, не скрывают своего враждебного отношения к Франции и Польше и своей искренней симпатии к Красной Армии».

В 1931 г. на обучении и стажировке в СССР находился сразу целый букет военачальников грядущей войны — Кейтель, Манштейн, Браухич, Модель, Кестринг, Горн, Крузе, Файге, Кречмер. Германские делегации часто приезжали в рабочие командировки для обмена опытом, приглашались на все учения и маневры Красной Армии. Генерал Бломберг, будущий военный министр Гитлера, признавался, что в период сотрудничества стал «почти большевиком». В архивах сохранилась записка полпреда в Берлине Хинчука в Москву от 1 марта 1932 г., касающаяся новых германских предложений о совместном ведении разведки против Польши. Ворошилов 12 марта дал согласие.

Но выйти из кризиса Германии не удавалось, правительственные меры не помогали. В 1931 г. лопнул один из крупнейших германских банков, Дармштадтский национальный (Данат). За этим пошла «цепная реакция», и оказалось, что бедствия прошлых лет выглядели лишь «цветочками». Количество безработных подскочило до 3 млн. Только зарегистрированных — а многие уже перестали обращаться на биржу труда.

По-прежнему рос рейтинг коммунистов и нацистов. Хотя НСДАП раздирали идейные разногласия и персональное соперничество между Гитлером, Ремом, Штрассерами. Несмотря на социалистические лозунги своих программ, фюрер был все же благоразумнее многих товарищей по партии. Понимал, что революция по большевистскому образцу приведет, как и в России, к крушению самого государства, экономики, вооруженных сил. Он отстаивал более умеренную линию. Тем более что партию спонсировали германские банкиры и промышленники. Радикальное крыло нацистской верхушки обвинило Гитлера в «предательстве дела революции». Но Рема фюрер перекупил, отдал под его начало СА — главную силу партии. А Отто Штрассер со своими сторонниками откололся, создал новую организацию «Черный фронт» — и быстро нашел обший язык с «Рот фронтом».

Однако канцлер Брюннинг повел решительную борьбу как с коммунистами, так и с нацистами. В рамках «чрезвычайного положения» полиции предписывалось строго отслеживать их деятельность. А в случае выявления нарушений закона — не останавливаться перед применением самых крутых мер. Особенно эффективными они оказались в Пруссии и Баварии. Мюллер через Майзингера уже знал о тайных складах оружия СА и СС, их планах. Нацистские структуры в Мюнхене перевернули вверх дном.

Но канцлер в это время попал в неприятное положение. В 1932 г. истекал семилетний президентский срок Гинденбурга! Возникала опасность, что в сложившейся обстановке избиратели его прокатят. Окружение президента указало Брюнингу, что срок полномочий Гинденбурга надо продлить — хотя бы на два года. Выбрали предлог, что он уже стар, треволнения избирательной кампании могут отрицательно сказаться на его здоровье. Однако для такого нарушения конституции требовалось согласие крупнейших оппозиционных партий. В первую очередь — нацистов.

Гитлер ответил твердым отказом. Он уже чувствовал себя настолько уверенно, что намеревался претендовать на президентский пост. Выставил свою кандидатуру, выборы все-таки состоялись. Фюрер на них проиграл. Но как проиграл! И кому! Самому Гинденбургу! Гитлер набрал 11,5 млн голосов против 18,5 млн. Вышел вместе с президентом во второй тур. Теперь за фюрера проголосовало 13,4 млн — а за Гинденбурга 19,4 млн.

Подобная популярность нацистов крайне встревожила Брюннинга. Он решил попросту разгромить НСДАП. Предыдущие полицейские операции дали многочисленные доказательства ее незаконной деятельности. Канцлер добился принятия закона о роспуске СА и СС, запрете ношения членами НСДАП военизированной партийной формы. 13 апреля 1932 г. по всей Германии полиция приступила к грандиозной операции. Закрывались штабы, казармы, учебные центры СА и СС. Снова отличились начальник политической полиции Берлина Рудольф Дильс, а в Баварии — Мюллер. После прошлых обысков места нацистских складов изменили, но мюнхенской полиции они оказались известны.

Однако и рейхсфюрер СС Гиммлер предпринимал меры предосторожности. Количество его подчиненных достигло уже 10 тыс., и в подразделениях СС он приказал назначить по 2–3 человека, ответственных за «обеспечение безопасности». Это оказалось малоэффективным, каждый действовал по своему разумению. Но в конце 1931 г. Гиммлер создал отдельную «службу безопасности» — СД. Во ее главе поставил Рейнхардта Гейдриха.

Он был лейтенантом в политическом секторе разведки Балтийского флота. Но соблазнил дочь старшего офицера, попал под суд чести и был исключен со службы. Околачивался в Киле без работы, через приятелей вступил в СС, был представлен Гиммлеру. Когда тот задумал создать собственную разведслужбу, вспомнил, что у него есть профессионал, вызвал в Мюнхен и повысил в звании сразу до штурмбаннфюрера.

После провалов Гейдрих догадался, что у полиции есть информаторы в партии. Довольно быстро вычислил Майзингера, прижал его. Очутиться где-нибудь в канаве с проломленным черепом Майзингеру совсем не улыбалось, и он согласился стать двойником. Изображать, будто по-прежнему работает на полицию, а на самом деле информировать СД о ее планах. Гиммлер очень обрадовался успеху своей новой службы. Он произвел Гейдриха в штандартенфюреры, поручил расширить СД, превратить ее в единую внутрипартийную службу разведки и контрразведки.

Впрочем, бороться с правительственными гонениями больше не потребовалось. Преодолеть или хотя бы смягчить кризисные явления правительство Брюнинга не могло, весной 1932 г. количество безработных достигло 6,5 млн. А над Гиндербургом больше не висела угроза, что его не изберут, он получил полномочия еще на 7 лет. Ближайшее окружение президента — его сын Оскар, начальник канцелярии Мейснер, Папен и Шлейхер уговорили его сделать «козлом отпущения» канцлера. 30 мая Брюннинга отправили в отставку и заменили фон Папеном.

Глава 7

Мюллер меняет хозяев

На 1932 г. пришелся пик советско-германской «дружбы». СССР и Германия действительно считали себя вероятными союзниками. Это было отнюдь не случайно. Обеим державам приходилось худо. В Советском Союзе после коллективизации происходили крестьянские мятежи. Потом разразился страшный голод, охвативший Кубань, Дон, Украину, Казахстан. Опасались массовых восстаний, которыми может воспользоваться та же Польша. Пилсудский в это время разбататывал праекты «прометеизма» и «Междуморья» — отколоть от СССР не только Украину и Белоруссию, но и Дон, Кавказ, Крым, прибрав их под эгиду Великой Польши от Балтийского до Черного морей.

Но и Германия оставалась совсем слабой. Она погрязла в политической неразберихе. За 7 лет в стране прошло 30 выборных кампаний! У народа подобная «демократия» уже в печенках сидела. А раздрай продолжал углубляться. Удары Брюннинга по нацистам сыграли на руку коммунистам. Они тоже значительно усилились, численность отрядов «Рот фронта» достигла полумиллиона. Вели они себя не лучше СА, красные боевики в открытую кричали о скором захвате власти. Вдобавок разразился скандал — вдруг выяснилось, что коммунисты широко проникли в прусскую полицию, приобрели значительное влияние в правительстве Пруссии.

Преемник Брюннинга на посту канцлера фон Папен резко сменил курс. 4 июня он распустил рейхстаг. Отменил закон о запрете СА и СС, в обход конституции разогнал прусское правительство. Очередные парламентские выборы обернулись победой нацистов. За них проголосовало 13,7 млн человек, они стали крупнейшей фракцией рейхстага, и на пост председателя рейхстага выдвинулся Геринг. С Гитлером и его приближенными начали консультироваться Папен, Гинденбург, Шлейхер, представители Рейхсвера, тузы промышленности. Предлагали составить коалиционное правительство из нацистов и партий центра. Но фюрер требовал себе пост канцлера и еще ряд ключевых портфелей для НСДАП, а ему предлагали только вице-канцлера.

Он не согласился, и правительство Папена «зависло в воздухе» — большинство парламента находилось в оппозиции к нему. Канцлер опять распустил рейхстаг, назначив выборы. Для нацистов это чуть не кончилось плачевно. Гитлера обвиняли, что он не взял «синицу в руках», погнавшись за «журавлем в небе». А с другой стороны, встречи и переговоры фюрера с финансистами, промышленниками, военными оттолкнули самых «революционных» избирателей. На ноябрьских выборах в рейхстаг НСДАП потеряла 2 млн голосов и 34 депутатских мандата.

Такие результаты «соглашательства» вызвали взрыв внутри НСДАП. Ей вообще грозил распад. Фюрер оказался в катастрофическом меньшинстве. Сторонники углубления революции всячески клеймили его «оппортунизм». Гитлер в тот момент даже колебался — а может, ему самому возглавить радикальное крыло своей партии, призвать к вооруженному захвату власти? Но и это было уже невозможно. В революционном крыле выдвинулся свой лидер, идеолог НСДАП Грегор Штрассер. Он и по своему облику импонировал крайне левым — эдакий рубаха-парень, не дурак пожрать и выпить, ввернуть соленое словцо и по-простому, по-рабочему, поливавший «предательство» Гитлера.

Фюрер, невзирая на трудности и сомнения, удержался на прежней позиции, заявив, что революция — «это вовсе не значит, что следует руководствоваться примером Советской России и ликвидировать частных собственников как класс. Наоборот, надо всячески поощрять их способности в строительстве новой экономики. Я не допущу, чтобы Германия прозябала в нищете и голоде, подобно Советской России».

Ну а для Папена новый состав рейхстага оказался еще хуже, чем прежний. Опору среди депутатов он так и не обрел. Выступил с инициативой еще раз распустить парламент, назначить еще одни выборы. Седьмые в одном году! Но тут уж воспротивился Гинденбург и его советники. Выборная чехарда грозила окончательной раскачкой государства. 17 ноября Папен ушел в отставку, канцлером стал фон Шлейхер. Он тоже вынашивал идею коалиционного правительства. Повел переговоры со Штрассером, предлагая ему то, от чего отказался Гитлер, — посты вице-канцлера и министра-президента Пруссии. Это грозило расколом в НСДАП.

Но у Штрассера в партии было много врагов: Геринг, Геббельс, Фрик, Рем, Гиммлер. Опираясь на них, фюрер провел партийное решение: запретить идеологу прямые переговоры с канцлером. Рем сделал все, чтобы вывести из-под влияния Штрассера штурмовиков. А в декабре на встрече со Штрассером в отеле «Кайзерхоф» Гитлер вдруг закатил совершенно безобразную сцену с истерикой, катанием по полу и кусанием ковра, обвиняя сподвижника в раскольничестве и попытке узурпировать партийное руководство. Тот был шокирован, счел, что с «психом» разумный компромисс невозможен, и сгоряча подал в отставку. Что Гитлеру и требовалось. Он отстранил Штрассера от всех постов, а когда недавний главный идеолог уехал отдохнуть и развеяться за границей, его исключили из партии и все неудачи объяснили его «предательством».

Между тем позиции у правительства Шлейхера оказались еще слабее, чем у Папена. Антикризисная программа, обнародованная канцлером, по сути повторяла программу Брюннинга и вызвала недовольство как рядовых граждан, так и промышленников. Опоры в рейхстаге это правительство тоже не получило. А в окружении президента начал интриги против Шлейхера фон Папен, мстил за свою отставку. Подключились промышленники, финансисты. Убеждали Гинденбурга, что дееспособный кабинет может возглавить только Гитлер. Решения дряхлого президента обычно определял его сын Оскар — его поймали на воровстве. Он прикарманил значительную часть средств, выделенных для помощи разорившимся землевладельцам Пруссии. Намекнули на огласку, и он тоже поддержал.

30 января 1933 г. Гитлер был назначен рейхсканцлером. Правда, правительство сперва составилось коалиционное, вместе с Немецкой национальной партией Гугенберга. Большинством в парламенте оно опять не располагало, имея 247 голосов из 608. Но Гитлер распустил рейхстаг, назначив выборы на 5 марта. А в течение месяца, оставшегося до выборов, нацисты принялись действовать.2 февраля были запрещены митинги и демонстрации коммунистов. Те возмутились, восприняли как вызов. Наоборот, полезли на улицы. Произошли беспорядки и столкновения со штурмовиками в Берлине, Бреслау, Лейпциге, Данциге, Дюссельдорфе, Бохуме, Страсфурте с погромами, ранеными и убитыми. Но именно это и требовалось. Предлог был налицо. На коммунистов напустили полицию, при обысках в штаб-квартирах набрали компрометирующие материалы, нашли несколько складов оружия и массу компрометирующих документов.

А Геринг, назначенный в новом кабинете государственным министром без портфеля и министром внутренних дел Пруссии, начал чистку в самой полиции. Начальник политического отдела прусской полиции Рудольф Дильс, всего год назад отличившийся при разгроме нацистов, под нее не попал. Он еще несколько месяцев назад смекнул, куда ветер дует, начал подстраиваться к будущим победителям. Геринг рассудил, что столь квалифицированный сотрудник будет полезен, и сделал его своим помощником. Полицию чистили уже вместе, заменяя уволенных нацистами. 22 февраля Геринг подписал декрет, согласно которому СА и союз фронтовиков «Стальной шлем» объявлялись вспомогательными формированиями полиции.

Но и коммунисты готовились сопротивляться. 25 февраля отряды «Рот фронта» и боевые группы так называемой «Антифашистской лиги» были объединены под общим командованием для перехода к активным действиям. А 26 февраля их руководство выступило с воззванием к «широким массам встать на защиту коммунистической партии, прав и свобод рабочего класса», провозглашая «широкое наступление в титанической борьбе против фашистской диктатуры».

Вот и попались. Этого было достаточно, чтобы обвинить коммунистов в подготовке переворота. Но для пущего эффекта (и еще — чтобы вернее подействовало на 86-летнего Гинденбурга) была организована провокация. 27 февраля группа штурмовиков подожгла здание рейхстага. Нацисты своего добились. 28 февраля президент подписал «чрезвычайные законы для защиты народа и государства», отменявшие свободу прессы, собраний, неприкосновенность жилища, личности, переписки. Объявлялись наказуемыми «подстрекательство к вооруженной борьбе против государства» и «подстрекательство ко всеобщей стачке». Ну а как только нацисты получили чрезвычайные законы, последовала «неделя пробудившегося народа» с арестами политических противников.

Разумеется, это сказалось на результатах выборов в рейхстаг. За нацистов проголосовало 17 млн избирателей. Они получили 288 депутатских мандатов, коммунисты — 81, социалисты — 118, националисты — 52. 24 марта вновь избранный парламент 441 голосом против 94 принял решение о предоставлении Гитлеру чрезвычайных полномочий на четыре года. (После голосования фюрер крикнул социалистам: «А теперь вы мне больше не нужны!»)

Правда, столь бурные перемены, начавшиеся в Берлине, поддержала не вся страна. По конституции Германии ее земли обладали значительной самостоятельностью. Правительства и ландтаги некоторых из них попытались протестовать. В том числе — в Баварии. Но декретами от 1 и 7 апреля ландтаги всех земель, за исключением Пруссии, были распущены, вместо них назначались наместники-рейхсштатгальтеры, получившие право отстранять от должностей любых местных чиновников. В Пруссии таким штатгальтером Гитлер назначил себя и делегировал свои полномочия Герингу.

26 апреля 1933 г. Геринг издал декрет о создании тайной государственной полиции, «гехайме штатсполицай» — гестапо. Номинальное руководство ею Геринг оставил за собой, а своим заместителем назначил Дильса. Гестапо подключилось к расправам с противниками нацистов. В этот период различные отряды штурмовиков создавали собственные «дикие» тюрьмы, концлагеря. Некоторые из тех, кого штурмовики считали своими врагами, и до лагерей не добирались. Их просто находили убитыми на пустырях. Так погиб, например, майор полиции Хунглингер, руководивший подавлением «пивного путча» в 1923 г.

Возможно, подобная судьба ожидала бы и Мюллера. Но в Баварию, на «родину партии», Гитлер направил Гиммлера. В марте он стал полицай-президентом Мюнхена, а через месяц — всей Баварии. Тут образовалась «вотчина» не СА, а СС. Эта организация тоже завела собственный концлагерь, в Дахау. А руководить политической полицией рейсфюрер СС поручил Гейдриху. Вот тут-то Мюллеру пришлось понервничать. На роль правой руки Гейдриха претендовал Майзингер, уже работавший на нацистов. Против прежнего начальника принялся интриговать, чтобы выслужиться самому.

Однако Гиммлер и Гейдрих рассудили иначе. Предателя Майзингера они ставили невысоко. А вот Мюллер в операциях против нацистов проявил себя прекрасным профессионалом, Гиммлер таких очень ценил. Перед новыми хозяевами он будет землю рыть, чтобы загладить прошлую вину. Его не только оставили на службе, но и повысили — он стал старшим секретарем-криминалистом. А задачу ему Гейдрих оставил прежнюю — борьба с нелегальными политическими организациями, в первую очередь коммунистическими. Что ж, расчеты оправдались. Мюллер воспринял доверие нового начальства с радостью (наверняка и с облегчением) и рьяно взялся за дело.

Опыта у него хватало, он быстро добился успехов по поиску и ликвидации групп КПГ. Тем более что компартия, подвергшаяся разгрому, создавала подполье наспех, конспирация была шита белыми нитками. А многие члены партии во время гонений запаниковали, мечтали, как бы выкрутиться. Среди таких легко было найти осведомителей и провокаторов. Одним из сотрудников, которых Мюллер привлек к этим операциям, стал все тот же Майзингер. Он уже узнал, что тот играл роль «двойника», исподтишка пытался уничтожить Мюллера. Зла он не забывал никогда, но затаил до поры до времени — продолжал относиться к Майзингеру как к старому другу.

Ну а сам по себе переход на службу к нацистам в 1933 г. вряд ли мог кого-то смутить и возмутить. К ним потянулись очень многие. Простонародье охотно записывалось в СА — там было чувство «братства», революционные лозунги, шумные сборища в пивных. Интеллектуалы и аристократы предпочитали СС — им импонировала черная форма, дух «рыцарского ордена», да и нравы эсэсовцев выглядели менее грубыми, чем у штурмовиков. Таким образом, например, вступил в НСДАП и СС нищий студент Боннского университета Вальтер Шелленберг. Он вел полуголодное существование на содержании жены-портнихи (с которой разведется, как только выбьется в высокие чины), и к нацизму его подтолкнуло желание выхлопотать государственное пособие. А за это первым его заданием в рамках службы в СС стала «осведомительская» работа среди товарищей-студентов.

Мюллер тоже попытался подстроиться к новым властям и подал заявление о вступлении в партию. Но не тут-то было. Среди баварских функционеров НСДАП многие помнили, как их отлавливали и допрашивали в полиции. Мюллеру дали от ворот поворот. Хотя в это время в нацистскую партию принимали даже бывших коммунистов. Репрессии коснулись в основном верхушки и активистов. Да и то не всех. К гитлеровцам переметнулись, например, Торглер, руководитель коммунистической фракции рейхстага и второе лицо в партии после Тельмана, видные коммунистические деятели Фрей, Карван.

А уж о рядовых коммунистах и говорить нечего — многие формирования «Рот фронта» вливались в СА в полном составе, целыми отрядами. Для того сброда, который составлял основу и красных, и коричневых штурмовиков, особой разницы не было. Те и другие были «за революцию» и «против капиталистов». Сохранялась возможность пофорсить в униформе, она у СА была даже красивее, чем у ротфронтовцев. Сохранялась и возможность подрать глотки на митингах, помаршировать, да еще получить за участие в шествиях и потасовках несколько марок на пиво — не все ли равно, из какой кассы их получать? В одном лишь Берлине таких перекрещенцев насчитывалось около 300 тыс., немцы прозвали их «бифштексами» — коричневыми снаружи и красными внутри.

Гитлер приветствовал это явление. Он говорил: «Между нами и большевиками больше сходства, чем различий. Прежде всего — истинный революционный настрой, который еще жив в России, свободный от происков всякой пархатой социал-демократии. Я всегда принимал во внимание это обстоятельство и отдал распоряжение, чтобы бывших коммунистов беспрепятственно принимали в нашу партию. Национал-социалисты никогда не выходят из мелкобуржуазных социал-демократов и профсоюзных деятелей, но превосходно выходят из коммунистов».

Помыслы фюрера были направлены на дальнейшую реорганизацию государства. В мае были ликвидированы профсоюзы — их заменили «Комитетом действий в защиту немецких трудящихся» (позже — «Трудовой фронт») под руководством доктора Лея. Затем устранили все конкурирующие политические партии и группировки — одних разогнали, как социал-демократов, другие, как Народная партия и Католическая партия центра, вовремя осознали, к чему дело клонится, и предпочли «самораспуститься». 7 июля был опубликован закон: «Национал-социалистская немецкая рабочая партия является в Германии единственной политической партией. Лицо, оказывающее поддержку какой-либо иной политической организации или пытающееся создать какую-либо новую политическую партию, наказывается каторжными работами на срок до 3 лет или тюремным заключением от 6 месяцев до 3 лет».

Партийная система объединялась с государственной. Германия делилась на 32 области — гау, во главе с гауляйтерами, гау — на районы-крайсы во главе с крайсляйтерами, районы — на группы (ортсгруппен), группа — на ячейки-целлен, ячейка — на блоки. Социалистические лозунги в нацистских программах остались. Но на «углубление революции» по ленинскому типу фюрер не пошел. В начале июля в Бад-Рейхенгалле он провел совещание высших чинов СА и СС, где впервые объявил, что «национальная революция» в Германии закончена, и теперь пора заняться «мирной работой». Что же касается социалистических установок, то Гитлер придал им иную трактовку и разъяснял: «Мой социализм — это не марксизм. Мой социализм — это не классовая борьба, а Порядок…». Или: «Зачем нам социализировать банки и фабрики? Мы социализируем людей».

Глава 8

Игрища внешней политики

После прихода нацистов к власти советско-германская дружба нарушилась не сразу. Правда, 2 марта 1933 г. Гитлер в своей речи заявил: «Я ставлю себе срок в 6–8 лет, чтобы совершенно уничтожить марксизм. Тогда армия будет способна вести активную внешнюю политику, и цель экспансии немецкого народа будет достигнута вооруженной рукой. Этой целью будет, вероятно, Восток». Но уже вскоре он смягчил тон, в интервью газете «Ангриф» выразил убеждение, что «ничто не нарушит дружественных отношений, существующих между обеими странами, если только СССР не будет навязывать коммунистических идей германским гражданам или вести коммунистическую пропаганду в Германии».

Москва тоже сделала вежливый реверанс в передовице «Известий»: «Советское правительство, оказавшись в состоянии поддерживать в мире и гармонии торговые отношения с фашистской Италией, будет придерживаться такой же политики и в своих отношениях с фашистской Германией». 10 мая 1933 г. по приглашению начальника генштаба Тухачевского в СССР прибыла военно-техническая делегация во главе с начальником вооружений Рейхсвера фон Боккельбергом. Ее провезли по стране, показали некоторые заводы и полигоны. На приеме у германского посла нарком обороны Ворошилов говорил о стремлении поддерживать связи между «дружественными армиями».

Военный атташе в Берлине Левичев в докладе Ворошилову от 12 мая 1933 г. сообщал: «Немцы самым последовательным образом стремятся показать всему свету, что никаких серьезных изменений в советско-германских отношениях не произошло… Со стороны рейхсверовцев встречаю самый теплый прием. Не знаю, что они думают, но говорят только о дружбе, о геополитических и исторических основах этой дружбы, а в последнее время уже говорят о том, что, мол, и социально-политические устремления обоих государств все больше будут родниться: «Вы идете к социализму через марксизм и интернационализм, мы тоже идем к социализму, но через национализм».

Среди руководителей НСДАП, как и среди генералитета, существовало сильное просоветское крыло. Целый ряд гауляйтеров считали союз между двумя странами наилучшим решением, которое позволило бы Германии возродить свою мощь и избежать опасности со стороны Запада. А уж объединение сил против Польши считалось само собой разумеющимся. Гауляйтер Данцига Раушнинг установил прекрасные отношения с советским полпредом Калиной, напрямую обращаясь к нему за помощью, когда поляки пытались ущемить немецкие интересы в данном регионе. Гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох (будущий палач Украины) шел еще дальше — он разработал грандиозный план создания «транснационального трудового государства» путем полного объединения Германии и СССР. Карты такой союзной державы с расчетами всех выгод и проектами внутреннего устройства демонстрировались в его кабинете, представлялись высшему руководству рейха. Его план находил очень много сторонников — уж больно все казалось логичным и выигрышным.

В июне 1933 г. германский генштаб провел военно-штабную игру. По ее исходным данным предполагалось, что между Берлином и Москвой заключен тайный союз. СССР начинает войну против Польши. Франция, не знающая о существовании союза, вмешивается на стороне поляков. Но в этот момент Германия занимает позицию вооруженного нейтралитета и неожиданно для Запада объявляет всеобщую мобилизацию (заодно перечеркивая тем самым Версальский договор). В результате Франция и ее союзница Чехословакия оказываются в замешательстве, не могут оказать Польше реальную помощь, и она подвергается быстрому разгрому со стороны Красной Армии.

А 8 июля на приеме в советском полпредстве военный министр генерал фон Бломберг говорил: «Несмотря на все события последних месяцев, Рейхсвер по-прежнему, так же, как и германское правительство, стоит за политическое и военное сотрудничество с СССР». Причем текст его речи был согласован с Гитлером…

Но к осени идиллия стала нарушаться. Дело в том, что для Гитлера в данный момент союз с Россией был абсолютно противопоказан! Он стал бы, мягко говоря, неравноправным. Как видно из приведенного выше сценария военно-штабной игры, Германия в 1933 г. могла в нем играть лишь вспомогательную роль. С соответствующим распределением плодов побед. Возникала опасность, что Москва подомнет под себя «младшего союзника». Фюрер говорил приближенным: «Я, очевидно, не стану уклоняться от союза с Россией. Этот союз — главный козырь, который я приберегу до конца игры. Возможно, это будет самая решающая игра в моей жизни. Но нельзя начинать ее преждевременно, и ни в коем случае нельзя позволять всяким писакам болтать на эту тему. Однако если я достигну своих целей на Западе — я круто изменю свой курс и нападу на Россию. Никто не сможет удержать меня от этого. Что за святая простота — полагать, что мы будем двигаться все прямо и прямо, никуда не сворачивая!»

Но для начала, чтобы Германия усилилась, было необходимо попустительство Запада, которое позволило бы избавиться от ограничений в военной области. Требовалось не союзничать, а, напротив, демонстративно поссориться с Москвой! Чтобы бывшие победители Германии уверились — она нацеливается против России. Именно такие шаги стали предприниматься. В Англию поехали делегации во главе с Герингом, Розенбергом, Гугенбергом. Начали переговоры, что в СССР — голод, нарастает недовольство Сталиным. Возможно восстание, распад страны, и надо заранее договориться о взаимодействии. 4 июля 1933 г. советская военная разведка доложила Ворошилову, что в Британии Розенберг ведет секретные переговоры. «Особый проект предусматривает раздел русского рынка. По мнению германских кругов, следует ожидать скорого изменения политического положения в России, и соответственно этому желательно заблаговременно разделить эту громадную область сбыта».

Конечно, это было доложено Сталину. Резко изменился и тон немецкой пропаганды, посыпались враждебные выпады. Что ж, Сталин ответил адекватно. Как уже отмечалось, он и сам опасался, что соседи могут воспользоваться катастрофическим положением в СССР. Поэтому Польше и Румынии было предложено заключить пакты о ненападении. Варшава и Бухарест согласились с радостью. Альянс Москвы и Берлина они считали нешуточной угрозой, теперь же в него вбивался клин. Наркому иностранных дел Литвинову, стороннику «западнической» ориентации, Сталин дал «зеленый свет», началось сближение с Францией.

Военное сотрудничество с немцами было резко свернуто. Очередные приглашения советских военных в Германию были отклонены. А относительно набора немецких офицеров в советские училища и академии был дан ответ об «отсутствии возможности». ЦК приняло постановление «О прекращении деятельности всех предприятий, организованных Рейхсвером в СССР», в результате чего были ликвидированы все три совместных учебно-испытательных центра: «Томка», «Кама» и «Липецк». В сентябре в Советский Союз пожаловала уже не немецкая, а французская военная делегация. Ее тоже возили по оборонным заводам, на банкетах поднимали тосты о дружбе и сотрудничестве.

Для маневров Гитлера это оказалось на руку. Нацистская пресса принялась вопить о «предательстве» русских, сближающихся с заклятыми противниками немцев, поляками и французами. А дальнейшему ухудшению отношений с СССР способствовал Лейпцигский процесс против «поджигателей рейхстага», проходивший с сентября по декабрь. Обвинялись даже не немецкие коммунисты, а представители Коминтерна, камень открыто бросался в московский огород. Из-за слишком грубых подтасовок процесс окончился позорным провалом. Но… был ли он неудачей фюрера? Вот уж нет. Наоборот, принес сплошную выгоду! Ведь явно искусственный характер обвинений, то и дело вскрывающаяся ложь, были в глазах западных политиков лучшим доказательством непримиримого отношения нацистов к коммунизму. Ни перед чем не останавливаются, только бы русским насолить!

Правительства ведущих держав Евопы клюнули. Начались уступки немцам. В октябре, в период процесса, Германия вышла из Лиги Наций — на это посмотрели сквозь пальцы. В конце 1933 г. было образовано министерство авиации — пока еще вроде бы гражданской, но уже можно было развернуть разработки для воссоздания военно-воздушных сил. Но и на это Запад предпочел не реагировать. В начале 1934 г. Гитлер стал наводить мосты с Польшей, встретился с Пилсудским и подписал с ним пакт о ненападении. Англичане и французы отнеслись к этому очень благосклонно. А уж Польша сочла, что выиграла больше всех — обрела двух «союзников», могла выбирать между ними и использовать одного против другого…

Хотя Гитлер вел собственную игру. Уже много позже, 22 августа 1939 г., на совещании с военачальниками в Оберзальцберге он признавался: «С осени 1933 года… я решил идти вместе со Сталиным…» Разрыв «дружбы» с Советским Союзом был преднамеренным. А после подписания пакта с Пилсудским приближенные поинтересовались у фюрера, собирается ли он теперь объединиться с поляками и напасть на СССР? Гитлер ответил: «Советская Россия — это очень трудно. Вряд ли я смогу с нее начать… Все договоры с Польшей имеют лишь временную ценность. Я вовсе не собираюсь добиваться взаимопонимания с поляками… В любой момент я могу найти общий язык с Советской Россией. Я могу разделить Польшу в любое удобное для меня время и любым способом…»

Глава 9

«Ночь длинных ножей»

Численность ордена СС достигла в 1933 г. 52 тыс. Гиммлер гордился своим детищем. Видел в нем некий внутренний круг «посвященных» в партии. Мало того, зародыш для будущей, обновленной германской нации. Банк элитного арийского генофонда! Для приема в СС создал специальные комиссии. Кандидат должен был представить данные о своих предках начиная с XVIII века. А если член СС вступал в брак, он должен был предъявить аналогичные документы о расовой чистоте невесты. Но теперь Гиммлер значительную часть времени проводил в Мюнхене, а Гитлер был в Берлине. Рейхсфюрер СС сам был мастером интриг и отлично понимал, как важно напоминать о себе фюреру, не отрываться от его окружения. Он придумал выход. Лично отобрал 102 эсэсовца — рослых, внушительных, красивых — и сформировал роту «Ляйбштандарте» для охраны фюрера и его резиденции. Это было первое подразделение СС, получившее официальное право носить оружие.

Гиммлер оценил и ту власть, которую дает полицейское поприще. Но в этой сфере сперва царил полный разброд. Сам он руководил полицией только в Баварии. В Пруссии — Геринг. А в остальных землях оставались свои начальники. В полиции Саксонии даже показывали неприязнь к нацистам, приказы из Берлина не выполняли. Впрочем, и в Берлине было неладно. После разгрома коммунистов полицейские дела для Геринга отошли на второй план. Он стал важным вельможей, ездил за рубеж, сам принимал делегации, стал министром авиации. В полиции распоряжался Дильс, а у него было много врагов — штурмовики помнили его работу против нацистов. Собрали сведения о злоупотреблениях гестапо, их было множество, и раздули скандал.

Герингу пришлось уволить Дильса, и председатель фракции НСДАП в ландтаге Пруссии Кубе подсунул вместо него некоего Хинклера. Но он оказался запойным алкоголиком, за месяц развалил работу, и Геринг вернул Дильса на прежнюю должность, а при этом издал указ, выводящий гестапо из подчинения министерства внутренних дел, отныне оно подчинялось только министру-президенту Пруссии, то бишь лично Герингу.

Гиммлер в это время взялся собирать под себя полицию разных земель. Его люди подкатывались к местным властям и разъясняли, что им выгоднее передать свои правоохранительные органы под власть рейхсфюрера СС. Подобная агитация имела успех. Хотя бы из-за того, что конкурентами Гиммлера выступали представители буйных СА. Эсэсовцы выглядели куда более благопристойными, организованными. Гиммлер при этом заручился и поддержкой Гитлера, обратившись к нему с просьбой отдать «продажную старорежимную полицию» под контроль «лучших сыновей народа» — СС, поскольку было бы «справедливо, своевременно и необходимо бороться с врагом общими для всего рейха методами». Шаг за шагом он становился шефом полиции Гамбурга, Мекленбурга, Любека, Тюрингии, Гессена, Бадена, Вюртемберга, Анхальта, Бремена, Ольденбурга. Наконец, под его руку перешла и полиция Саксонии, дольше всех сопротивлявшаяся нацистам, ее состав перетряхнули полностью.

Поле деятельности Гиммлера расширялось, а в Баварии распоряжался Гейдрих. Мюллер стал его помоником, правой рукой. Гейдрих оценил не только его профессиональные качества, но и другое — Мюллер целиком зависел от него. Местные нацисты и штурмовики с превеликой радостью уничтожили бы его, и только защита шефа делала его неуязвимым. Такой не предаст, не будет подсиживать. Доверию способствовали и некоторые слабости начальника СД. Он любил иногда закрутить по злачным местам, а Мюллер знал мюнхенские притоны как никто другой. Начальник стал брать его с собой. Начинали с выпивки в каком-нибудь фешенебельном заведении, а заканчивали в потаенных притонах, где готовы были исполнить самые распущенные фантазии клиентов.

Гейдрих во время таких загулов головы не терял, уже на следующий день бывал вполне работоспособен. Оценил, что Мюллер тоже умеет пить, умеет держать язык за зубами. Служба у него пошла гораздо лучше, чем при старом начальстве. Всего через несколько месяцев он получил очередное повышение, должность криминаль-инспектора.

А между тем ситуация в Германии оставалась очень напряженной. Коммунистов вроде бы разогнали, но роль «революционной партии» перехватило… левое крыло самих нацистов. Рвалось «углублять революцию». Президент Верхней Силезии Брюкнер обрушивался на капиталистов вполне по-ленински, утверждая, что сама жизнь их «есть непрерывная провокация». Один из лидеров нацистской Рабочей федерации Келер проповедовал: «Капитализм присвоил себе исключительное право давать трудящимся работу на условиях, которые сам же и устанавливает. Такое преобладание аморально, его нужно сломать». Председатель нацистской фракции ландтага Пруссии Кубе требовал эскпроприировать землю у помещиков и отдать крестьянам. А особенно буйно была настроена армия СА — она насчитывала 4,5 млн! Заявления Гитлера, что «революция окончена», штурмовики не приняли. Мало того, подобное заявление их возмутило.

Их предводителя Рема политические программы мало интересовали. Но он считал, что его обошли при дележке руководящих постов и рвался к власти. А новая революционная волна как раз и возносила его наверх. Рем выдвинул лозунг: «Не снимайте поясов!» Нацистская «старая гвардия» возмущалась: «Разве о такой революции мы мечтали?» Как свидетельствует Раушнинг, «ни один партийный лидер не встречал у революционно настроенных штурмовиков такого пренебрежения, как Адольф Гитлер». О нем выражались: «от мертвого Гитлера больше пользы, чем от живого». Кричали: «Долой паяца!» А уж в кругу своих единомышленников Рем вообще не считал нужным сдерживаться и поносил фюрера последними словами: «Адольф — подлец, он нас всех предал. Он общается теперь только с реакционерами и выбрал себе в наперсники этих генералов из Восточной Пруссии».

Опорой Гитлера оставалась только часть партийной верхушки и СС. Угождать радикальным соратникам фюрер не хотел, да и не мог. Если бы он даже попытался это сделать, то «углубление революции» выдвинуло бы новых вождей, отбросив его самого. Основная масса населения пребывала в растерянности. Показать реальные блага своего курса, выйти из кризиса, поднять промышленность фюрер был еще не в состоянии, для этого требовалось время.

Даже об элементарном порядке на улицах говорить не приходилось — штурмовики хулиганили и вытворяли что хотели. Надежной поддержки в армии тоже не было. Военные требовали возрождения полноценных вооруженных сил, введения всеобщей воинской повинности. Но против нее взбунтовались бы те же штурмовики — «революционной армией» они считали самих себя. А банкиры и промышленники разочаровывались в нацистах. Вместо стабильности они получили не пойми что.

Удерживаться у власти Гитлеру удавалось лишь лавированием между всеми этими силами. С Ремом он пытался договориться, в декабре 1933 г. назначил его министром без портфеля. Но тот даже счел себя оскорбленным — такое же назначение получил Гесс. А Рем считал, что его заслуги неизмеримо выше. Он претендовал на посты военного министра и главнокомандующего, для этого следовало распустить Рейхсвер и заменить массовой «народной армией» из СА. Получить вместо армии вооруженную толпу фюрера совсем не прельщало.

Однако и для Рема компромисс стал уже проблематичен. Если бы он пошел на соглашение с Гитлером, штурмовики могли найти другого вожака. Рем предпочел и дальше заигрывать с ними.

Но против него фюреру стали помогать и Геринг, и Гиммлер. В «диких» тюрьмах и концлагерях СА (их было более сорока) творились безобразия — пытки, избиения, убийства. Правда, то же самое происходило в гестапо и лагерях СС. Но они устраняли врагов более скрытно, прятали «концы в воду». А теперь вдруг оба встали на защиту «законности». В прессе и в судах началась кампания скандалов о бесчинствах штурмовиков. Часть лагерей СА Геринг закрыл. А Гиммлер добился, чтобы управление и охрана оставшихся лагерей целиком были переданы в ведение СС. Для этого формировались части «Тотенкопф» — «Мертвая голова». Ну а вопрос с «законностью» тут же утрясли. Был издан декрет, согласно которому «превентивное» заключение в концлагерях, без суда, стало вполне законным.

Добились и того, что 30 января 1934 г. полицейская служба была выведена из-под юрисдикции отдельных германских земель, поставлена под юрисдикцию рейха. Но у нее еще оставалось два «хозяина». У Геринга теперь было множество других дел, но и полицию выпускать из рук ему не хотелось. Гиммлер попытался осуществить хитрый маневр. Назначил своим представителем в Пруссии группенфюрера Курта Далюге — он считался вторым лицом в СС, тоже пользовался персональным покровительством Гитлера. Предполагалось, что прусская полиция будет подчиняться ему, а он по линии СС — Гиммлеру.

Но Геринг переманил Далюге, сделал генералом полиции, и тот отвернулся от рейхсфюрера СС. Хотя в делах своего ведомства абсолютно не разбирался, там все пошло кувырком. Гиммлер снова закидывал удочки фюреру, что надо централизовать полицию под его властью. Однако Гитлер не хотел обижать Геринга. Неожиданно «помог» Далюге. Загорелся урвать под себя общее руководство полицией и в Пруссии, и во всем рейхе, взял себе в союзники министра внутренних дел Фрика. Но тут уж против него ополчились и Гиммлер, и Геринг, совместными усилиями выгнали нового конкурента.

После этого удалось найти приемлемое решение. Фюрер отдал прусскую полицию Гиммлеру — но с подчинением его Герингу. Дильса убрали, перевели в Кельн, и 20 апреля 1934 г. он сдал свои дела рейхсфюреру СС. Отныне он встал во главе всей германской полиции, а руководство гестапо возложил на Гейдриха. Подчиненные им в Берлине достались разношерстные. Тут были и «люди Дильса», и «люди Далюге», при политических и расовых чистках новых сотрудников набирали из «вспомогательных сил полиции» — из СА. Рабочий костяк Гейдрих предпочел взять уже знакомый, испытанный, из Мюнхена.

В числе таких помощников выбрал Мюллера. Не просто выбрал. В тот же самый день, когда Гиммлер возглавил столичную полицию, Мюллеру присвоили звание штурмфюрера (лейтенанта) СС и зачислили в главное управление СД. Хотя он даже не был членом партии! Но его выделили из берлинских гестаповцев, обозначили его особый статус при Гейдрихе и Гиммлере. Впрочем, это имело и чисто практическую сторону. Ведь формально высшим шефом гестапо оставался Геринг. Но Гиммлер в дополнение к посту начальника полиции остался рейхсфюрером СС, а Гейдрих — начальником СД. А эти структуры Герингу не подчинялись.

Гестапо располагалось по адресу Принц-Альбрехтштрассе, дом 8. Но Гиммлер при реорганизации прихватил и несколько соседних зданий — музей фольклора и профессиональную промышленную школу. Из них сложился изолированный мрачный комплекс зданий берлинского гестапо. А Мюллеру в этом заведении поручили отдел, занимавшийся борьбой с коммунистами, марксистами, профсоюзами. Но в СД Гейдрих определил его на другое направление — назначил в секцию II 1 Н, отвечавшую за «внутренний» контроль над НСДАП и СА. Для этого он годился как никто лучше — поскольку заведомо не был связан ни с кем из партийных деятелей.

Еще одним сотрудником, на которого Гейдрих обратил внимание, стал Артур Небе. Это был очень талантливый и квалифицированный криминалист, автор книги о полицейской технике, которая высоко ценилась среди специалистов. В свое время он создал великолепную лабораторию экспертизы и при Веймарской республике стал начальником криминальной полиции Берлина. Он, в отличие от Мюллера, рано присоединился к нацистам, тайно вступил в их партию и после их победы был заместителем у Дильса. Гейдрих его тоже обласкал, предоставил ему возможность собрать старых экспертов и специалистов, которых «вычистили» из полиции.

Но из Мюнхена уехали — а как раз там Рем устроил свою главную базу. После перевода Гиммлера и Гейдриха он и в руководство баварской полиции протолкнул своего человека, активиста СА Шнайдхубера. Рем вообще обнаглел, вел себя вызывающе, демонстративно окружал себя смазливыми юношами. Да и высказывания позволял себе одно резче другого. Но ведь в СД контроль над штурмовиками осуществлял теперь Мюллер. А у него в Баварии было «все схвачено»! Каждый шаг Рема, каждое его слово немедленно становились известны Гейдриху. Тем более что штурмовики особо и не скрытничали. 18 апреля Рем заявил иностранным журналистам: «Революция, которую мы совершили, не является только национальной — это революция национал-социалистская. И мы настаиваем даже на особом подчеркивании второго слова — социалистская». Ему вторил первый помощник Хайнес: «Мы взяли на себя долг революционеров. Мы стоим в начале пути. И отдыхать мы будем тогда, когда германская революция будет завершена».

Но манифестации штурмовиков, пьяные дебоши, экстремистские лозунги допекли уже всех. Унять их требовали и армия, и деловые круги, и политики. Такое положение затрудняло и контакты с западными державами — можно ли всерьез иметь дело со страной, пребывающей на грани революционного взрыва? Чтобы подтолкнуть фюрера к решительным действиям, Геринг собирал материалы на Рема через институт телефонного подслушивания (при передаче прусской полиции этот институт он оставил в собственном ведении), Гиммлер — через гестапо и СД. Факты умело компоновались — изображалось, будто уже готовится переворот.

Рем тоже смекнул, что на него собираются тучи. Он сделал миролюбивый жест — 19 июня опубликовал в «Фелькишер беобахтер», что с 1 июля весь состав СА отправляется на месяц в отпуск. Без права носить в это время форму. А чтобы отметить отпуск, он пригласил все руководство СА на банкет в баварском курортном городке Бад-Висзее. Но было уже поздно. Гитлер в это время отправился в Вестфалию, в Бад-Годесберг, и 29 июня в отеле «Дрезден» произошло совещание с участием Геринга, Геббельса, Гиммлера, Дильса, Лютце и еще нескольких чинов партии и СС.

Были предъявлены сведения, что под предлогом банкета Рем как раз и начнет путч. В общем, Гитлера убедили. Точнее, доказательства были довольно хлипкими, но он сам позволил убедить себя: необходимо крайнее решение.

Фюрер с Геббельсом вылетели в Баварию, Геринг и Гиммлер отправились руководить операцией в Берлине. Она была хорошо подготовлена. Гестапо и СД заранее подготовили списки для арестов и расправ. Причем один список составлялся Герингом, к нему добавился список Гиммлера, а Гейдрих приложил еще и третий, свой.

Силы СС в это время насчитывали 200 тысяч человек. Всего ничего по сравнению с 4,5 млн штурмовиков. Но СС были хорошо организованы, дисциплинированы и обучены. А Рейхсвер, хотя и предпочел остаться в стороне от кровавой акции, был на всякий случай приведен в боевую готовность и снабдил СС оружием. Рано утром 30 июня, арестовав руководителей СА в Мюнхене, Гитлер в сопровождении колонны машин с эсэсовцами, агентами гестапо и военными, нагрянул в Бад-Висзее. В отеле «Гензльбауэр» Рема и его окружение захватили «тепленькими». Не думая ни о каком путче, они отсыпались после попойки и гомосексуальных удовольствий. Хайнеса и нескольких накрашенных «адъютантов», вытащенных нагишом из постелей, Гитлер брезгливо приказал расстрелять тут же. Остальных отвезли в Мюнхен, в тюрьме рассортировали, и верхушку во главе с Ремом тоже перебили.

В Берлине расправы приняли куда более широкий размах. В течение двух дней шли аресты по спискам, задержанных свозили в тюрьму гестапо в Колумбиа-хауз и в казарму «Ляйбштандарте». Заседал «военный трибунал», мгновенно выносивший приговоры, и на учебном полигоне СС в Лихтерфельде обреченных ставили под дула эсэсовцев. Некоторых никуда не везли, пристреливали сразу, на дому. Всего было перебито более тысячи человек. Многие из них не имели отношения к СА и Рему, однако нацистская верхушка «попутно» избавлялась от других неугодных лиц. В их числе были убиты Грегор Штрассер, бывший канцлер Шлейхер, генерал Бредов, бывший глава баварского правительства фон Кар, префект полиции Магдебурга Шрагмюллер, министр связи Клаузенер и др.

Но и «революционное» буйство штурмовиков было усмирено. Начальником штаба СА Гитлер назначил Виктора Лютце, численность штурмовиков сократили до 1,5 млн — за ними оставили задачи помощи полиции и военного обучения. Приказ фюрера, изданный по данному поводу, бичевал «тех революционеров, отношения которых с государством были поставлены с ног на голову… которые потеряли всякое представление об общественном порядке и, посвятив себя революции, захотели, чтобы она длилась вечно». А дряхлому президенту Гинденбургу, безвылазно сидевшему в своем поместье Нойдек, его окружение внушило, что все было оправдано, — он послал Гитлеру телеграмму с выражением «признательности и искренней благодарности».

Но к концу июля Гинденбургу стало совсем плохо. Шли споры, кого он назначит своим преемником. Все знали, что старый фельдмаршал в душе оставался монархистом. Шептались, что он может в завещании высказаться за реставрацию монархии. Называли имена принцев Августа Вильгельма Прусского, Оскара Прусского, толковали, что старый маршал может хотя бы в завещании высказаться за реставрацию монархии. Но непредсказуемые варианты нацисты исключили. Поместье в Нойдеке взяли под охрану СС. 1 августа, даже не дожидаясь кончины Гинденбурга, Гитлер издал закон о совмещении функций рейхсканцлера и президента — его подписал и военный министр Бломберг, войдя в соглашение с нацистами. А 2 августа Гинденбург преставился, и была организована присяга Рейхсвера по новой форме — персональная: «Я клянусь перед Богом безоговорочно подчиняться Адольфу Гитлеру, фюреру Рейха и германского народа, верховному главнокомандующему…»

12 августа было оглашено завещание Гинденбурга — в литературе иногда утверждается, что подложное, но оно вполне могло быть и подлинным: к концу жизни 87-летний военачальник впал в совершенный маразм и мог подписать все, что ему подсунут. Разумеется, в завещании все надежды на возрождение страны связывались с Гитлером. Но фюрер не хотел выглядеть узурпатором и 19 августа провел плебисцит, одобряет ли народ его новые полномочия. 38,4 млн голосов было подано «за», 4,3 млн «против» при 872 тыс. недействительных бюллетеней. Так что поддержку он получил и впрямь близкую ко всенародной.

Глава 10

Мюллер возглавляет гестапо

20 июля 1934 г., «учитывая выдающиеся заслуги сил СС, особенно во время событий 30 июня», Гитлер возвел СС в ранг самостоятельной организации. Отныне она не являлась составной частью СА, и Гиммлер подчинялся только напрямую фюреру. А СД за аналогичные заслуги была превращена в «единственную разведывательную службу партии». Успехи приятно кружили головы, но были и неудачи.

Органы НСДАП и отряды СС создавались не только в Германии, но и в «родственной» Австрии. Выдвигали требования воссоединиться с Третьим рейхом, вели активную пропаганду. 25 июля 1934 г. они предприняли попытку переворота. Без серьезной подготовки, нахрапом. Эсэсовцы захватили резиденцию канцлера Дольфуса, намеревались провозгласить новое правительство. Но их окружили правительственные войска, полиция, поднялось по тревоге народное ополчение, «хаймвер». А главное, вмешался Муссолини. На Гитлера он смотрел свысока, считал «выскочкой», копирующим итальянские методы. А Австрию числил под своим покровительством. Дуче двинул к границе 5 дивизий, и этого оказалось достаточно. Германия не посмела поддержать заговорщиков.

29–30 сентября 1934 г. в Бад-Эйблинге Гитлер провел совещание нацистских руководителей: обсуждались итоги недавних событий. Полиция и разведка получили инструкции по совершенствованию своей деятельности. Правда, юридические взаимоотношения в Третьем рейхе были чрезвычайно запутанными. Так, Геринг в качестве шефа прусской полиции должен был подчиняться министру внутренних дел Фрику. Но поскольку он являлся министром-президентом Пруссии, то Фрик подчинялся ему. Гиммлер в качестве главы полиции был поставлен в подчинение Герингу. Но в качестве рейхсфюрера СС у него был лишь один начальник — Гитлер. Все эти противоречия разрешались только в рамках не государственной, а нацистской иерархии. Все знали, что Геринг, «наци номер два», Гесс — «номер три», Геббельс — «номер четыре». Гиммлер только старался войти в этот ряд «главных наци», но Фрика уже явно обошел.

Ну а Гейдрих, поскольку СД ни Герингу, ни Фрику не подчинялось, направил усилия как раз на развитие СД. Для этого он привлек талантливого организатора Вернера Беста, а тот, в свою очередь, нашел очень ценного сотрудника доктора Мельхорна. Росли штаты СД, росло и количество «добровольных членов» (то есть тайных информаторов). Позже их переименовали в «доверенных людей» СД, и число их увеличилось до 30 тысяч.

Учитывая уроки путча в Австрии, была создана также служба «СД-аусланд» для деятельности за границей. Через нее началась работа с австрийскими нацистами, с судетскими немцами, с прогерманскими «пятыми колоннами» в Польше, Франции, скандинавских странах.

Был учтен и опыт «Ночи длинных ножей». Гейдрих при помощи Мельхорна завел обширную картотеку, куда собирали материалы не только на политических врагов, но и на высокопоставленных лиц НСДАП, государства, армии. Мало ли кто из них впоследствии может стать «врагом»? Или кого понадобится сделать «врагом»? Гейдрих лично занимался подбором для СД ценных кадров. В частности, ему понравились скрупулезность и трудолюбие 27-летнего нациста из Австрии, Адольфа Эйхмана. Взял на службу одаренного выпускника университета Вальтера Шелленберга.

Но у СД имелся существенный недостаток. Она была не государственным, а только партийным органом. Не имела, например, права совершать аресты. Это компенсировалось в симбиозе с гестапо. Начальник-то у них был общий. В результате СД собирала информацию о врагах рейха и передавала в гестапо для принятия мер. Непосредственное руководство тайной полицией Гейдрих передоверил Мюллеру. Хотя формально он был назначен начальником только 2-го отдела гестапо (ведавшего внутриполитическими вопросами). Но при этом Мюллер стал заместителем Гейдриха, быстро рос в эсэсовских чинах — за «Ночь длинных ножей» стал гауптштурмфюрером, потом штурмбанфюрером, в полиции был повышен до старшего криминаль-инспектора.

Руководители нацистских спецслужб были очень не похожими друг на друга. Гиммлер был нерешительным, очень многословным, витал в мистических теориях. Современники вспоминали, что в отношениях с подчиненными он был похож на школьного учителя. Дотошно вычитывал принесенные ему документы, цепляясь к разным мелочам. Одним из любимых его приемов было не выражать вслух ни поощрения, ни порицания, чтобы подчиненный помучился в неведении, как же к его работе относится рейхсфюрер? В личной жизни Гиммлер стремился выглядеть «идеалом», был весьма щепетилен в денежных вопросах, ни разу не позволив себе запустить руку в огромные фонды подведомственных организаций. Жену не любил, жил с другой женщиной, у них были дети. Но развод Гиммлер не оформлял. Считал, что это будет дурным примером для других. Впрочем, у рейхсфюрера СС просматривались и скрытые болезненные комплексы. Он, например, любил бывать на медосмотрах эсэсовских невест. Изображая бесстрастность, наблюдал, как нагих девиц обмеряют, взвешивают, заставляют приседать и прыгать.

Гейдрих был человеком иного плана. Неразборчивым в средствах, жестоким, циничным. Он любил, чтобы подчиненные боялись его. Преднамеренно подстраивал им провокации, стравливал между собой. Он был женат, имел троих детей, но моральной чистоплотностью отнюдь не отличался. Это проявилось еще во время службы на флоте. А в Берлине, как и в Мюнхене, он продложил периодические «турне» по злачным местам, считал это лучшим способом снять стрессы и нервные напряжения. Но при всем при том Гейдрих был отличным спортсменом, виртуозным скрипачом. А главное — великолепным организатором. В создании нацистской разведки и контразаедки львиная доля заслуги принадлежала ему. Герингу приписывали шутку из четырех букв Х: «Химмлерс Хирн хайзт Хейдрих» — «мозг Гиммлера зовется Гейдрих».

Германия тем временем заметно оживала. Прекращение политических свистоплясок принесло долгожданный порядок. Страна вышла из экономического кризиса, предприятия стали получать значительные государственные заказы. Начали реализовываться широкомасштабные строительные программы — например, строительства имперских автобаннов (шоссейных дорог). Организовывались «трудовые лагеря» для юношей и девушек, где молодежь участвовала в стройках, сельскохозяйственных работах, а заодно проходила военную подготовку. Безработица быстро сходила на нет.

По условиям Версальского договора Саарская область была на 15 лет передана под управление Лиги Наций. Но срок международного контроля истек, 13 января 1935 г. в Сааре был организован плебисцит. Потрудились все — и пропаганда Геббельса, и СД. Одни открыто, другие тайно. Да и впечатляющие успехи нацистского режима говорили сами за себя. Более 90 % населения высказалось за воссоединение с Германией. Оно осуществилось 1 марта, вылившись в общенациональный праздник.

Впрочем, не для всех. Саар, сохранявший особый статус после прихода к власти Гитлера, служил убежищем для немецкой оппозиции, стекавшейся сюда из других германских земель. Но все такие центры спецслужбы Гейдриха заранее взяли на заметку. И тут уж поработало гестапо. При арестах и обысках выяснилось, что запрещенная компартия воссоздала свои подпольные организации в Германии — в Сааре попались их связные, обнаружились перевалочные базы, через которые из-за границы переправлялась нелегальная литература. Эти организации профессионально отследили, выявили все ответвления. А потом под руководством Мюллера прокатились аресты в разных городах, коммунистическое подполье прекратило существование.

Ну а фюрер, едва удалось вернуть «залог» прошлой войны, на волне патриотического подъема перешагнул версальские условия. 10 марта 1935 г. было провозглашено создание военно-воздушного флота под командованием Геринга. А 16 марта Гитлер подписал закон о всеобщей воинской обязанности. Вместо 100-тысячного Рейхсвера родился Вермахт. Правда, это была пока серия «пробных шаров». При энергичном противодействии западных держав немцы могли пойти на попятную. Но диагноз, поставленный Гитлером англичанам и французам, — «близорукость и импотенция» — оказался верным, они ограничились только слабенькими протестами.

Ведь Гитлер откровенно показывал — он намеревается воевать с Россией. Зачем же ему мешать? Пускай готовится, пускай сцепится. А Запад вмешается потом. Продиктует собственные условия. На концлагеря и убийства закрывали глаза. В широкую прессу информация о них не попадала. Наоборот, фюрера поощряли и нахваливали. Газета «Дейли Мейл» в 1934 г. писала: «Выдающаяся личность нашего времени — Адольф Гитлер… стоит в ряду тех великих вождей человечества, которые редко появляются в истории». Видный американский политик С. Уоллес в книге «Время для решения» провозглашал: «Экономические круги в каждой отдельной западноевропейской стране и Новом Свете приветствуют гитлеризм».

В сентябре 1935 г. в Германии были приняты расовые Нюрнбергские законы. Но даже это не омрачило нацистских связей с Англией и США. А вложения в стремительно развивающуюся военную промышленность Германии были чрезвычайно выгодными — и предстоящая война сулила еще большие выгоды. Американские и британские банкиры выделяли нацистам огромные займы. Крупнейшие промышленники деятельно участвовали в милитаризации Третьего рейха. Концерн «Дженерал Моторс» вошел в единый картельный организм с фирмой «Оппель». Морган принялся финансировать заводы «Фокке-Вульф». Структуры компании «Стандарт ойл оф Нью-Джерси» были связаны со структурами «ИГ Фарбениндустри» и т. п.

Британский премьер-министр Чемберлен еще и схитрил. Предложил подписать «морское соглашение» — Германии разрешалось строить столько же военных кораблей, сколько будет строить Англия. Чемберлен полагал, что крупно обставил Гитлера. Привязал таким щедрым «подарком» к западной коалиции, но на самом-то деле Германия не сможет строить равное с англичанами количество крейсеров и линкоров. Однако для Гитлера ценность соглашения была совершенно в другом: в самом факте его подписания! Англия собственноручно перечеркнула ограничения Версальского договора, юридически отказалась от них. А умножать крейсера и линкоры Гитлер не собирался. Он намечал строительство подводных лодок без всяких соглашений.

Что ж, Советский Союз учитывал нарастающую угрозу. Активизировалась наша разведка, в середине 1930-х гг. она действовала на очень высоком уровне. Рихард Зорге, успевший поработать в Китае, был направлен в Японию. Он поехал через Берлин. Используя старые связи с нацистами, получил аккредитацию от влиятельной газеты «Франкфуртер цайтунг» — любимого детища Геббельса, и от ДНБ — Немецкого Информационного Бюро. Оно служило одной из «крыш» СД. В честь своего отъезда в Токио Зорге дал обед, среди гостей были Геббельс, его заместитель Функ и начальник информационного отдела партии Боле.

В самой Германии многие разведывательные структуры, так или иначе связанные с коммунистами, оказались провалены или распались. Вместо них создавались новые. Легальную (то есть действовавшую под дипломатическим прикрытием) резидентуру в Берлине возглавлял один из асов советского шпионажа Б. Гордон, нелегальную — В. Зарубин, действовавший под видом чешского инженера Кочека. Специальную поездку по Германии совершила разведчица Мария Полякова (она же «Гизела», «Милдред», «Вера», «Мэг»). Их усилиями в 1935–1936 гг. русской разведке удалось завербовать ряд агентов, занимавших в Третьем рейхе довольно важные посты: обер-лейтенанта генерального штаба Шульце-Бойзена, советника министерства экономики Харнака, первого секретаря министерства иностранных дел фон Шелиа, полковника инженерной службы Беккера…

Большинство агентов этой группы происходили из аристократических семей, к коммунистической партии никакого отношения не имели. Но в душе они оказались искренними и убежденными коммунистами. Сотрудничать согласились не за плату, а идейно. А по своему служебному положению они имели доступ к информации первостепенного значения. Так, Харнак ведал в министерстве вопросами планирования и распределения сырья, Беккер занимался разработками новейших боевых самолетов, Шелиа собирал в своей квартире вечеринки дипломатического корпуса.

Еще одним особо ценным агентом стала Ольга Чехова. И вот у нее-то просматриваются некоторые черты, близкие образу Штирлица. Но только некоторые — она была русской и смогла внедриться в самую верхушку нацистского руководства. Ольга Константиновна Книппер в юности жила у тети, Ольги Леонидовны, знаменитой актрисы и супруги писателя А. П. Чехова. Та устроила ее в школу-студию МХАТ, Ольга выскочила замуж на тетиного племянника Михаила Чехова. Но с ним быстро расстались, а в 1920 г. Ольга покинула голодную и неуютную Россию, уехала в Германию. Она мечтала стать кинозвездой. В качестве козыря выставлял родство с прославленной тетей, с великим писателем, приврала, что и сама блистала во МХАТе. Подействовало. Режиссер Фридрих Мурнау дал ей главную роль в фильме «Замок Фогелед» — и Ольга имела успех. Стала киноактрисой.

Завербовал ее родной брат, Лев Книппер. Он служил в Белой армии Врагнеля, в миграции стал агентом ОГПУ. Вернулся в Россию, стал композитором (автор многих известных произведений, в том числе песни «Полюшко-поле»). Для совершенствования музакального образования его направили в Берлин — поручив и разведывательные задания. Ольга тоже начала работать на советскую разведку. А популярность ее росла, она стала звездой немецкого кино, получила германское гражданство. Еще до победы Гитлера она умело демонстрировала симпатии к нацистам. Сам фюрер и его приближенные состояли в числе покронников ее таланта.

Когда они познакомились лично, в точности неизвестно. Но лидеры НСДАП высоко оценили, что самая популярная германская киноактриса — их сторонница. В Третьем рейхе министр пропаганды Геббельс взял ее под особое покровительство. Магда Геббельс, Ева Браун и жена Геринга актриса Эммми Зонеман стали ее близкими подругами. Ольга вошла в самое близкое окружение фюрера, бывала на вечеринках, банкетах нацистского руководства. От очаровательной дамы не считали нужным таиться, при ней обменивались мнениями по тем или иным вопросам. В Советском Союзе тоже оценили уникальное положение, которого она достигла. Ее работа в Германии была засекречена сверхстрого. С другими агентурными сетями Чехова никаких связей не имела, а в центральном аппарате ИНО НКВД о ней знали единицы сотрудников.

Создавались разведывательные сети и в государствах, сопредельных с Германией. Мария Полякова, о которой мы уже упоминали, совершила командировки в Швейцарию и Францию. Там были организованы группы Урсулы Хамбургер («Соня»), Генри Робинсона, Рашель Дубендорфер («Сисси»). От них в Третий рейх потянулись новые нити — к группам супругов Мюллер во Фрайбурге, Агнессе Циммерман («Микки») в Мюнхене.

В это время Гитлер совершил следующий шаг, ломая ограничения Версаля. По Локарнскому договору 1925 г. о неприкосновенности германо-французской и германо-бельгийской границ предусматривалась демилитаризация Рейнской зоны. 7 марта 1936 г. фюрер односторонним решением денонсировал этот договор и ввел в Рейнскую зону войска. Это тоже было «пробным шаром». На случай противодействия фюрер готов был извиниться. Реорганизация и перевооружение армии только начинались, Германия могла выставить всего 30–35 тыс. солдат без танков, без самолетов, со слабой артиллерией. Командирам частей строго-настрого указывалось: если французы двинут на них хоть одну роту, боя не принимать и отходить обратно на исходные рубежи.

Однако французы не сочли нужным пальцем о палец ударить. Лишь спустя 13 дней после ввода войск Совет Лиги Наций приступил к голосованию — нарушила ли Германия границы Рейнской зоны? После долгих дебатов приняли совершенно беззубую резолюцию, констатирующую лишь факт нарушения, даже без формального осуждения, не говоря уж о более решительных выводах.

А Гитлер опять морочил западным политикам головы, убеждая их, что все его усилия направлены только против СССР. Одним из таких доказательств стало заключение в 1936 г. «антикоминтерновского пакта» с Японией. В общем-то, в Москве с ним разобрались очень быстро. Секретные приложения к пакту, добытые через Зорге, показали: никаких конкретных обязательств о борьбе с Советским Союзом там нет. Пакт может быть направлен против кого угодно: против Англии, США. Да и в Берлине ходила шутка: «Сталин еще присоединится к антикоминтерновскому пакту». Зато само слово «антикоминтерновский» совершенно загипнотизировало Запад…

Но особенно выигрышной оказалась для нацистов начавшаяся в Испании гражданская война. Она примирила Муссолини с Гитлером. Вместе они начали оказывать помощь Франко. Их поддержка выглядела, вроде бы, чисто «рыцарской», только из идейных соображений. Однако действия Гитлера, разумеется, не были бескорыстными. Он получил возможность уже без всяких ограничений производить боевую технику — западные обыватели видели, что она направлена против «коммунистической угрозы». Мало того, СССР направил в Испанию около 1800 военных советников, а Германия и Италия — 20 тыс. солдат и офицеров. Но британская, французская, американская пропаганда нацистов и фашистов будто не замечали. Подняли шум о «советской» экспансии! Так готовился мюнхенский сговор.

Германская тайная полиция в этот период получила окончательное юридическое оформление. 2 мая 1935 г. Административный суд Пруссии вынес решение, что тайная полиция не подлежит судебному контролю и приказ о «превентивном» заключении в концлагерь не может быть опротестован судом. 10 февраля 1936 г. за подписью Геринга и Франка был опубликован закон, получивший название «основого закона гестапо», подтвердивший функции тайной полиции: «На гестапо возлагается задача разоблачать все опасные для государства тенденции и бороться против них».

С подачи Гейдриха в закон был введен и пункт: «Гестапо управляет концлагерями» — Гейдрих понимал, что это может принести большие выгоды, и не хотел упустить их. Но это понял и Гиммлер. Характер и амбиции своего заместителя он прекрасно знал, по своему обыкновению спорить не стал, однако тут же издал другое распоряжение, передав управление лагерями не гестапо, а административно-хозяйственному управлению СС под руководством Поля.

Геринг теперь обрел другую реальную силу, военно-воздушные силы, за полицию больше не цеплялся, и ее вывели из подчинения Герингу. Новым законом от 17 июня 1936 г. полицейские дела передавались под контроль министра внутренних дел Фрика. Но тем же самым законом Гиммлер превращался в практически независимого «министра полиции» — ему вменялось присутствовать на заседениях кабинета министров всякий раз, когда обсуждались вопросы, связанные с его ведомством.

Своим первым распоряжением в новом качестве он объявил об объединении служб СС и полиции. А полицейское ведомство разделил на две ветви: орпо — «полиция порядка» и зипо — «полиция безопасности». В состав орпо вошли шупо (городская полиция), жандармерия, административная, речная, береговая, железнодорожная полиция, гражданская оборона и пожарники. Гиммлер отдал это ведомство своему ненадежному помощнику Далюге. А зипо подразделялась на крипо (криминальная полиция) и гестапо (государственная тайная полиция). Во главе зипо был назначен Гейдрих, сохранивший за собой и руководство СД.

Определялся и статус «врагов государства». Они подразделялись на «1) Лиц, которые в связи со своим физическим или моральным вырождением отрезали себя от народной общины и в своих личных интересах идут на нарушение правил, установленных для зашиты общего интереса. Против этих злоумышленников будет действовать криминальная полиция. 2) Лиц, которые, являясь ставленниками политических врагов национал-социалистского германского народа, хотят разрушить национальное единство и подорвать мощь государства. Против таких злодеев будет, не щадя сил, бороться гестапо».

Руководителем крипо был назначен Артур Небе, руководителем гестапо — Генрих Мюллер. В августе 1936 г. Гиммлер издал циркуляр, согласно которому с 1 октября название «гестапо» присваивалось всей политической полиции не только Пруссии, но и других германских земель, она объединялась с берлинской.

Таким образом, Мюллер стал шефом гестапо всей Германии. Он в очередной раз попытался вступить в НСДАП. Но при этом полагалось запрашивать прежние места жительства и службы. А оттуда посыпались убийственные характеристики. Писали, что он никогда не был национал-социалистом, не имеет никаких заслуг перед партией. Его обвиняли в карьеризме, невероятном честолюбии. Признавали, что он «очень жестко» боролся с левыми, но поясняли — если бы начальство потребовало, он точно так же стал бы преследовать «правых». В итоге начальник тайной полиции и оберштурмбанфюрер СС остался беспартийным!

Глава 11

Спецслужбы бьют «по своим»

Портрет Мюллера приводит Шелленберг: он был «сухим и скупым на слова, которые он произносил к тому же с сильным баварским акцентом», низкорослый, приземистый, «с угловатым крестьянским черепом, узкими, крепко сжатыми губами и насквозь пронизываюшими карими глазами, которые почти всегда были полуприкрыты постоянно мигающими веками… особенно неприятно подействовал на меня вид его массивных широких рук с толстыми узловатыми пальцами». Выпить он любил, но головы при этом не терял и алкоголиком не был. Предпочитал простую водку. Курил дешевые сигареты, иногда баловал себя сигарами, тоже самых дешевых сортов. Увлекался альпинизмом, имел спортивные награды. Считался хорошим семьянином. Его жена и семилетний сынишка Рейнхардт переехали с отцом в Берлин, получили отличную квартиру на улице Кюленборнвег. А вскоре у Мюллера родилась еще и дочка Элизабет.

Правда, ему приходилось периодически сопровождать Гейдриха в его путешествиях по кабакам и тайным борделям, но это было другое — «служебное». А служебное он оставлял за семейным порогом. Дома был любящим мужем, заботливым отцом. Но и домашнее оставлял за служебным порогом». Работал много, нередко дневал и ночевал у себя на Принц-Альбрехтштрассе, и все сослуживцы и начальство привыкли к этому. Его фигуру даже не представляли в отрыве от работы, он получил прозвище «Мюллер-гестапо».

Нарождающаяся авиация была в это время в большой моде. Геринг, Гесс постоянно подчеркивали, что они — боевые летчики. Гейдрих очень гордился, научившись водить самолет. Во время войны он специально ездил в Норвегию, чтобы совершить несколько боевых вылетов и получить причитающуюся награду. Но Мюллер своими воздушными подвигами и наградами не хвалился никогда. Мечту молодости об авиации он похоронил навсегда. Да и вообще о прошлом не распространялся. Был человеком «в себе». А другим не было особого дела до его личности. Точнее — его, пожалуй, и не представляли в качестве «личности».

«Крестьянская» внешность и нарочито грубоватые манеры сбивали с толку разных интеллектуалов вроде Шелленберга. Они побаивались, но и презирали Мюллера. Наверное, в их понятиях даже не совмещалось, что этот неотесанный мужлан может о чем-то думать, мечтать. Везет свою грязную работу — ну и везет. От таких, как он, большего ожидать нельзя. Примерно так же «тонкая публика» относилась к нему во время его полицейской службы в Мюнхене — грязный «мусор». Но и он отвечал интеллигенции не меньшим презрением. По словам Шелленберга, «хотя он и проложил себе дорогу к вершине власти, он никак не мог забыть своего происхождения. Однажды он сказал мне с присущим ему грубым баварским акцентом: «Всех этих интеллигентов нужно загнать в угольную шахту и взорвать!»

Если мог, Мюллер мстил тем, кто относился к нему свысока. Например, очень хорошо развлекся, подбросив Гейдриху материал о встрече Шелленберга с его женой. А потом они оба развлеклись. Неизвестно, вправду ли Гейдрих приревновал или просто решил поиздеваться над подчиненным. Но он взял Мюллера и пригласил Шелленберга в турне по кабакам. А в одном из них объявил, будто Шелленбергу дали выпить яд. Потребовал во всем признаться, пообещав за это противоядие. Шелленберг так испугался, что даже во время написания мемуаров верил, что яд ему дали настоящий (а потом, в тот же бокал плеснули «противоядие» — мартини). Мюллер при этом потешился от души.

Сфера его деятельности постепенно расширялась. В «Гитлерюгенде» разразилось несколько скандалов о гомосексуализме, и в ведение гестапо передали «расследование дел, связанных с нарушением норм нравственности». Летом 1937 г. в подчинение Мюллера перешла пограничная стража. Это понадобилось не только для контроля за проникновением «врагов рейха», но и для организации провокаций на границах Австрии, Чехословакии, Польши, засылки туда боевиков, диверсантов. Разрабатывалась новая техника, создавались лаборатории, технические отделы и институты гестапо и СД.

Появлялись новые методы разведки и контрразведки, в том числе «экзотические». Например, по инициативе Гейдриха возник «Салон Китти». Это был «дом свиданий» — то есть, пристойно завуалированный бордель, очень шикарный. Через Небе в разных городах Европы сюда навербовали самых изысканных куртизанок. Но не только куртизанок. Шелленберг пишет: «Довольно большое количество женщин из высших кругов германского общества также более чем охотно изъявили желание служить своей родине подобным образом». Бар, ресторан, комнаты свиданий были оборудованы устройствами для звукозаписи и фотосъемки, а слух о «хорошем заведении» распространили среди дипломатов. Сюда захаживал даже Риббентроп, не подозревая, что в этом доме контролируется каждый шаг и каждое слово. Но Мюллеру в салоне было появляться запрещено. Сочли, что он со своей «грубой натурой» может наломать дров и все испортить. Эксплуатацией столь «тонкого» инструмента занимались Шелленберг и Небе.

В это время Мюллеру довелось близко познакомиться и с русскими. Причем не с интернациональной агентурой, завербованной советской разведкой по разным европейским странам, и не с эмигрантами, осевшими на Западе, а с настоящими «советскими русскими». В Испанию транзитом, через германскую и французскую территорию, ехали военные специалисты — летчики, танкисты, командиры других родов войск. Ехали под чужими фамилиями, с вымышленными легендами. Но конспирации они учились наскоро. В штатских костюмах европейского покроя люди, привыкшие к сапогам и гимнастеркам, чувствовали себя неуютно, языки знали плохо, и их зачастую было видно за версту. У некоторых обнаружились огрехи в оформлении документов, полиция арестовывала их, и они попадали в гестапо. Впрочем, содержали их в относительно мягких условиях, допрашивали без «физического» воздействия. А у Мюллера, судя по его последующим высказываниям, которые приводит Шелленберг, сложилось весьма уважительное представление о советских людях.

Но и в целом отношения между СССР и Германией в данное время оказались очень неоднозначными. С одной стороны, Гитлер бросал откровенно враждебные высказывания, нацистская пропаганда поливала нашу страну бранью. Однако при этом между двумя державами продолжалась довольно широкая торговля. Немцы поставляли высокотехнологичные товары, оборудование, очень важное для советской индустриализации. Поставляли и некоторые образцы вооружения. А Советский Союз расплачивался зерном, необходимым для немцев. Примечательный случай произошел в 1935 г. В Москву прибыл с визитом британский лорд-хранитель печати Иден. При встрече в Кремле Сталин поставил вопрос прямо, как он оценивает международное положение, «если сравнить с 1913 г. — как оно сейчас, лучше или хуже?». Иден заявил, что лучше — дескать, он возлагает надежды на Лигу Наций, на пацифистское движение. Сталин отрезал: «Я думаю, что положение сейчас хуже, чем в 1913 г.» Потому что тогда был один очаг военной опасности — Германия, а сейчас два — Германия и Япония.

Иден повторил обычное на Западе объяснение: «Гитлер заявлял, что он очень озабочен могуществом вашей Красной Армии и угрозой нападения на него с востока». Но генеральный секретарь парировал — а знает ли Иден, что германское правительство «согласилось поставлять нам такие продукты, о которых как-то даже неловко открыто говорить, — вооружение, химию и т. д.». Англичанин предпочел сделать вид, что не знает: «Это поразительно! Такое поведение не свидетельствует об искренности Гитлера, когда он говорит другим о военной угрозе со стороны СССР». Дальше гость попытался перевести разговор — стал восхищаться русскими просторами, по сравнению с которыми Англия — «совсем маленький остров». Но Сталин ткнул Идена носом в хорошо известные ему факты: «Вот если бы этот маленький остров сказал Германии: не дам тебе ни денег, ни сырья, ни металла — мир в Европе был бы обеспечен». Иден счел за лучшее промолчать.

Да, об этом Сталин тоже хорошо знал. Запад поощряет Гитлера, подталкивает на СССР. Все советские инициативы о создании системы коллективной безопасности спускались на тормозах. С Францией в 1935 г. был заключен договор о взаимопомощи, но чисто декларативный. От военного соглашения французы старательно уклонялись. Но Сталин понимал и другое, что антисоветская политика Гитлера может быть лишь хитрой маскировкой. Именно для того, чтобы добиться попустительства, отказаться от версальских условий и создать вооруженные силы. В конце концов, разве русские отобрали у Германии Эльзас, Лотарингию, Силезию, Поморье? Поэтому советские дипломаты в обстановке глубочайшей секретности прощупывали почву в нацистской верхушке.

В 1937 г. полпреда СССР в Германии К.К. Юренева приняли в личной резиденции фюрера Берхтесгадене. Советский торгпред в Германии и Швеции Д.В. Канделаки встречался с нацистскими руководителями «вне рамок официальных государственных отношений». Делались попытки завязать переговоры. Такие контакты подкреплялись некоторыми практическими шагами. Например, в сентябре 1937 г. Политбюро приняло решение прервать операции по созданию разведывательных сетей в Германии, приостановить засылку и вербовку агентов, нацеленных против этой страны. С немцами удалось достичь договоренности об освобождении военных, арестованных по пути в Испанию. В начале 1938 г. их возвратили Советскому Союзу.

Но дальнейшего потепления отношений не произошло. Гитлеру было рано совершать такой поворот. А фюрер в данный период, если бы даже захотел, никак не мог пойти на сближение с Москвой. Когда на Запад бежал советский дипломат и разведчик Бармин, французская газета «Пари суар» заказала ему статью, и в мае 1939 г. он написал: «Есть все основания считать, что Сталин уже давно стремится к союзу СССР с германским Рейхом. Если до сих пор этот союз не был заключен, то только потому, что этого пока не хочет Гитлер». Еще в мае 1939-го это сочли настолько диким абсурдом, что статью не опубликовали (в августе того же года схватились за головы, вспомнив об упущенной сенсации). Но причина «пока не хотеть» была очевидной. Фюрер еще нуждался в поощрениях со стороны французов и англичан.

Ну а для гестапо в данный период русская разведка хлопот не доставляла. Не только из-за попыток сближения. В 1937 — начале 1938 г. в Советском Союзе развернулась кампания так называемого «большого террора». По своей изначальной сути она была вполне оправданной. В коммунистической партии, в том числе и в высших эшелонах, обнаружились подпольные структуры троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев. Они были связаны с международными масонскими кругами. Мало того, выяснилось, что были установлены контакты и с германской военной разведкой, абвером. В общем-то, это была старая методика большевиков, уже испытанная в 1917 г., — в ходе войны подыграть внешним врагам, получив за это помощь в захвате власти. А расплатиться можно было подобием Брестского мира. Троцкист Радек в разговоре с Бухариным прикидывал, что немцам придется отдать Украину, японцам — Дальний Восток.

Теперь партию принялись чистить от заговорщиков. В ходе расследований открылось, что важную роль среди них играл нарком внутренних дел Ягода. Он был снят и арестован. Его заменили представителем сталинского аппарата Ежовым — очень рьяным, жестоким и бездушным исполнителем. Но в делах НКВД он совершенно не разбирался. Его действия стали направлять заместители Фриновский, Агранов, Берман. Бывшие помощники Ягоды. В результате репрессии приняли чрезвычайно широкий размах. Вместе с настоящими врагами народа обрушились на невиновных. Мало того, можно выявить целенаправленный характер ударов. Под них попали многие военные, не причастные ни к каким заговорам. Было фактически разгромлено руководство военной промышленности — это в условиях приближающейся войны!

Страшная волна террора захлестнула и разведку. Здесь-то имелись прекрасные поводы. Видные троцкисты традиционно занимали ключевые посты в руководстве Коминтерна, высокие должности в дипломатическом ведомстве, разведывательных органах. Теперь посыпались репрессии на всех, кто так или иначе был связан с ними, на их подчиненных. Результаты стали катастрофическими.

Берлинский легальный «резидент» Б. Гордон был отозван в Москву и расстрелян. Следом за ним был отозван нелегальный резидент В. Зарубин, работавший под видом хозяина рекламного бюро Кочека. Он остался в живых, но попал в тюрьму. А ведь через них шла информация от ценнейшей агентуры — группы Шульце-Бойзена и Харнака. Связь с этой группой оборвалась.

Из Швейцарии была отозвана Мария Полякова. Она тоже сумела остаться в живых, но обширная сеть, созданная ею, распалась на отдельные звенья. Остались без связи, без денег и без указаний Центра группы Рашель Дубендорфер и Урсулы Хамбургер в Швейцарии, Генри Робинсона во Франции. Советский резидент в Англии Мар, осуществлявший связь с Кимом Филби, был отозван и расстрелян. Та же судьба постигла сменившего его Федора Малого. Третий резидент, прибывший на его место, Орлов, получив вызов в Москву, предпочел сбежать и стать невозвращенцем. В репрессиях сгинул резидент в Париже по кличке «Коля». Из Японии намеревались отозвать Зорге. А всего в этой вакханалии было уничтожено 40 одних только резидентов в разных странах — не считая рядовых агентов, связных, курьеров. Разветвленная и великолепно отлаженная сеть советской разведки практически перестала существовать…

А ведь Гитлер от предварительных шагов по вооружению Германии уже готовился перейти к реальным захватам. Кстати, для этого нацистским спецслужбам тоже пришлось ударить «по своим». Правда, далеко не в таких масштабах. До сих пор действия фюрера по возрождению страны и армии пользовались активной поддержкой со стороны германских генералов и дипломатов. Но они не забыли поражения в прошлой войне и откровенно боялись повторения катастрофы. Многие полагали, что надо остановиться на достигнутом. Германия восстановила обороноспособность, и сами они повысили свой статус, обрели полноценные дивизии и армии, блистали на парадах, вот и хватит.

Даже для ввода войск в Рейнскую область Гитлеру пришлось долго и напряженно уговаривать военного министра фон Бломберга, главнокомандующего сухопутными силами фон Фрича. Они считали подобную операцию слишком рискованной. А насчет дальнейшей экспансии даже слышать не хотели. Бломберг представил доклад, где указывал: «Общая политическая ситуация оправдывает предположение, что Германии не грозит нападение с чьей-либо стороны. Причина тому, помимо отсутствия желания совершить агрессию со стороны почти всех стран, особенно западных держав, заключается в слабой подготовленности к войне многих государств, в том числе и России». Вывод следовал, что раз Германии ничего не угрожает, то и ей не стоит лезть на рожон.

Но такой вариант совершенно не устраивал Гитлера. Остаться в числе многих политиков, промелькнувших в германской истории, — вывел страну из кризиса, возродил армию, ну и что? Фюрер верил, что его ведут потусторонние силы и предназначают для куда более высокой миссии. Он не для того захватывал власть, наращивал военную промышленность и вооружение. Главное-то было — «новый мировой порядок», господство Третьего рейха на земном шаре, создание величайшей арийской империи. Предназначение уникальное, исключительное. А «провидение» на его стороне, оно поможет! Споры с сомневающимися генералами мешали, связывали по рукам и ногам, и фюрер решил просто от них избавиться.

Не так, как в Советском Союзе. Гитлер еще не мог себе такого позволить. Он даже не мог отстранить неугодных от должностей без весомых оснований. Провокации организовали исподтишка, через гестапо. Как раз пригодилось, что в ведение тайной полиции передали дела по «нарушению норм нравственности». А Мюллер умел хранить тайну и был человеком не брезгливым, понятливым, провернул операцию наилучшим образом.

На пути вдовца фон Бломберга вдруг возникла девицы Ева Грун. Совершенно очаровала его и вскружила голову. Дело пошло к браку. Бломберг попросил службу Гиммлера проверить прошлое невесты. Справки оказались благоприятными. 12 января 1938 г. состоялась свадьба, свидетелями выступили сам Гитлер и Геринг. А 22 января всплыло досье на Еву Грун. О том, что ее мать содержала «массажный салон», находившийся под надзором полиции нравов, дважды была судима. А сама Ева задерживалась за проституцию полицией семи городов, в 1933 г. привлекалась к ответственности за позирование для порнографических фотографий, а еще проходила по делу о краже. Бломбергу после такого скандала пришлось уйти в отставку.

Против фон Фрича использовали некоего Шмидта, пребывавшего в тюрьме. Он был проституирующим гомосексуалистом и одновременно шантажистом. Соблазняя высокопоставленных партнеров, вымогал у них деньги под угрозой разоблачения. Среди таких своих клиентов он назвал и Фрича. Правда, обвинение было не доказано и похоронено по распоряжению самого Гитлера, но в январе 1938 г. дело снова подняли. Вторично представили фюреру, и оно оказалось «в струю». Шмидта соответствуюшим образом обработали, устроили при Гитлере очную ставку с фон Фричем, и мошенник признал: «Это он». 4 февраля генерал был уволен «по состоянию здоровья».

Военные возмутились. Провели собственное расследование и выяснили, что клиентом Шмидта был не Фрич, а капитан в отставке Фриш. В марте созвали свой суд чести под председательством Геринга, потребовали представить им свидетеля, и Шмидт сознался, что «ошибся». Военный суд реабилитировал Фрича, Гитлер согласился. Но… на службе не восстановил. Как бы «забыл». Крайним оказался Шмидт, его за клевету расстреляли. Пострадал и «друг» Мюллера Майзингер. Шеф гестапо помнил его измену, долго ждал случая отомстить — и дождался. Уж Мюллер-то знал, что дело Шмидта — Фрича — Фриша слишком грязно и чревато неприятностями, поэтому поручил его именно Майзингеру. Тот попал в опалу, загремел с понижением на низовую работу.

Ну а Гитлер, устранив первых лиц в армейской верхушке, назначил главнокомандующим сухопутными войсками фон Браухича. А военное министерство упразднил совсем. Вместо него создал новый орган — Верховное командование Вермахта (ОКВ). Во главе его Гитлер поставил Кейтеля, известного своим послушанием (его называли «лакейтель»). Но он становился лишь помощником фюрера, в законе об образовании ОКВ Гитлер указал: «Отныне я беру на себя непосредственно и лично командование всеми вооруженными силами».

Под предлогами реорганизации командования 13 генералов были отстранены от своих постов. Еще 44 генерала и значительное количество старших офицеров переместили на второсортные должности или отправили в отставку «по возрасту», «по состоянию здоровья». Одновременно перетряхнули министерство иностранных дел. Министра фон Нейрата заменили Риббентропом, убрали нескольких послов. Таким образом Германия была подготовлена к новому повороту в ее истории.

Глава 12

Советская разведка оживает

Операции Германии по захвату Австрии и Чехословакии готовились задолго и капитально. Близ границ с Австрией формировался Австрийский легион, близ чешских — Добровольный корпус, якобы созданные из эмигрантов-добровольцев. Поскольку граница перешла в ведение гестапо, она стала прозрачной для партийных эмиссаров, курьеров, агентов спецслужб.

В Австрии, кстати, существовало несколько фашистских течений. Одно из них, «Патриотический фронт», ориентировалось на Италию и желало сохранить независимость. Другое — нацисты, являлось филиалом германской НСДАП. «Патриотический фронт» уже в 1933 г. пришел к власти, распустил парламент, разогнал левые партии. Для политических противников были уже созданы концлагеря, туда отправили около 10 тыс. человек. Но нацисты требовали «аншлюса» — воссоединения с Германией. Устраивали провокации, манифестации, заговоры. И тоже попадали в лагеря.

До поры до времени Гитлера сдерживала позиция Муссолини, объявлявшего себя покровителем Австрии и «Патриотического фронта». Но совместные действия в Испании помогли преодолеть стенку между дуче и фюрером, они подружились. Дуче понял, что в союзе с Германией сможет получить гораздо больше, и судьба Австрии была решена. Гитлер начал вызывать к себе австрийского канцлера Шушнига, будто подчиненного. Позволял себе кричать на него, угрожать. Тот робел, шел на уступки. Освободил арестованных нацистов, допустил их в правительство. Но это лишь готовило почву для захвата.

12 февраля 1938 г. Гитлер в очередной раз вызвал Шушнига, под угрозой вторжения продиктовал условия. Ввести нацистскую партию в «Патриотический фронт» и назначить руководителя австрийских нацистов Зейсс-Инкварта министром внутренних дел. Шушнигу пришлось согласиться, но он попытался спасти суверенитет своей страны. Назначил на 13 марта плебисцит: хотят ли австрийцы сохранить независимость? Считал, что мировое сообщество увидит результаты народного волеизъявления, вмешается. Не тут-то было! В Вене разбушевались нацисты, Шушнигу пришлось уйти в отставку. Гитлер нажал на президента Австрии Микласа, вынудил назначить канцлером Зейсс-Инкварта. Тот сразу же пригласил германские войска, 12 марта они без боя вступили в Австрию.

Руководители нацистских спецслужб опередили армию. В одном самолете вылетели Гиммлер, Гейдрих, Мюллер и Шелленберг, в другом — команда эсэсовцев. Уже в 4 часа утра они приземлились в Вене, их встретили местные эсэсовцы под командованием Кальтенбруннера и Скорцени. По заранее намеченным спискам и адресам развернулись аресты. 13 марта, вместо назначенного плебисцита, в Вену въехали Гитлер и Кейтель. Толпы населения встречали их овациями и цветами. Многие действительно радовались, что они снова оказались в составе большой и сильной империи, а не в крошечном государстве. Те, кто думал иначе, благоразумно помалкивали. Или уже пребывали в местах не столь отдаленных.

Сформировалось «правительство» во главе с Зейсс-Инквартом. Министром безопасности в нем стал шеф австрийских СС Эрнст Кальтенбруннер. Мгновенно был принят закон о присоединении Австрии к Германии. А 18 марта министр внутренних дел Третьего рейха Фрик распространил на Австрию юрисдикцию гестапо и прочих служб Гиммлера, предоставив ему право принимать «все меры безопасности, которые он сочтет необходимыми». Всего было арестовано 80 тыс. человек. Прежних концлагерей для такого количества не хватало, и был создан новый, большой — Маутхаузен. Мюллер оставался в Вене два месяца, организовывал и отлаживал австрийские органы гестапо.

Международное сообщество на захват целого государства в самом центре Европы предпочло вообще не отреагировать. Встревожилось только Советское правительство. 17 марта оно предложило созвать международную конференцию для рассмотрения «практических мер против развития агрессии и опасности новой мировой бойни». Но инициативу Москвы резко пресекла Англия. Она расценила предложение как «усиливающее тенденцию к образованию блоков и подрывающее перспективы установления мира в Европе»! Вот тут уж становилась предельно очевидной политика западных держав, вскармливающих Третий рейх. Становилось очевидным — война надвигается, и опасна она в первую очередь для Советского Союза.

Об этом свидетельствовали не только нападки гитлеровской пропаганды, но и данные разведки. Например, Организация украинских националистов (ОУН) давно уже установила тесное сотрудничество с абвером. Вождь ОУН Евген Коновалец встречался с Канарисом. Было подготовлено соглашение о сотрудничестве. Националисты добивались отчленения Украины, создания самостийного государства — разумеется, под эгидой немцев. Правда, Германия от таких обязательств деликатно уклонилась, обещала лишь «удовлетворить пожелания». Но ОУН сочла, что этого достаточно. Предлагала себя в качестве ударного отряда. Один из главных идеологов, Михаил Колодзинский, в 1938 г. выпустил работу «Украинская военная доктрина», где пояснял: «Мы хотим не только обладать украинскими городами, но и топтать вражеские земли, захватывать вражеские столица, а на их развалинах отдавать салют Украинской Империи… Хотим выиграть войну — великую и жестокую войну, которая сделает нас хозяевами в Восточной Европе». Чьи столицы предполагалось топтать и рушить, догадаться не трудно.

В Москве узнали о подобных замыслах и поползновениях, отреагировали. Сталин отдал личное распоряжение устранить Коновальца. Строился расчет, что без признанного лидера его помощники перессорятся, и организация развалится. В ряды ОУН уже был внедрен советский разведчик, Павел Судоплатов. В мае 1938 г. он под видом моряка встретился в Роттердаме с Коновальцем, передал ему подарок с родины, коробку конфет. В ней находилось взрывное устройство, и руководитель ОУН приказал долго жить.

Активизировались и приостановленные операции против Германии. Весной 1938 г. Разведуправление РККА наметило создать для этого агентурную сеть в различных европейских странах. Одним из ее руководителей определили Леопольда Треппера («Жильбер»). Он был польским евреем, в прошлом — активистом Коминтерна, опытным конспиратором, выполнял различные задания в Польше, Германии, Палестине. Тепрь он был направлен в Бельгию, привлек к работе нескольких прежних товарищей по коммунистическим организациям. Прикрытием новой резидентуры стала фирма «Форин экселент тренчкоатс компани» (ЭКС) — «экспортное общество», созданное в Брюсселе. Она занялась международной торговлей одеждой, что позволяло разъезжать по разным государствам.

В распоряжение Треппера было передано несколько опытных разведчиков, прежде действовавших в Испании, — Анатолий Геревич, он же Виктор Сукулов («Кент»), Михаил Макаров («Аламо»). Кроме того, Треппер установил контакты с компартиями Бельгии и Франции, где у него имелись знакомые. По сути, это было вопиющим нарушением принципов разведывательной работы. В целях конспирации советская агентура старалась не соприкасаться с местными коммунистическими структурами. Но обстановка в Европе накалялась, Трепперу поставили предельно сжатые сроки. А в Центре вместо старых репрессированных начальников заправляли дилетанты. Слали приказы создавать агентурную сеть побыстрее и как можно шире. Она действительно получилась широкой, вскоре «Форин экселент тренчкоатс компани» охватила своими «отделениями» Голландию, Францию, Швецию, Данию, Финляндию.

Другую новую резидентуру создавали в Швейцарии, ее возглавил венгр Шандор Радо («Дора») — хотя он-то был довольно слабо подготовлен в разведывательной работе, опыта не имел. Тем не менее в его подчинение передали разрозненные группы, оставшиеся во Франции.

А осенью 1938 г. в деятельности советских спецслужб произошла важная перемена. Ежов и команда, окружавшая его, были смещены со своих постов и вскоре разделили судьбу своих жертв. Наркомом внутренних дел был назначен Лаврентий Павлович Берия. В 1950-х годах, после переворота, осуществленного Н.С. Хрущевым, образ Берии был до крайности окарикатурен и очернен. Его постарались изобразить абсолютным чудовищем, главным «сталинским палачом», совершенно аморальным типом. Кстати, при этом Хрущев, Каганович, Молотов, устранившие Берию, постарались навесить на него свои собственные преступления. Вот они-то руководили массовыми репрессиями и по праву должны были занимать «достойное» место рядом с Ежовым.

Ну а реальные факты с обликом «палача» Берии никак не стыкуются. Лаврентий Павлович возглавлял карательные органы совсем недолго, с конца 1938 до февраля 1941 г. Приняв этот пост, он резко свернул террор. В 1939 г. под расстрелы пошли как раз те, кто безоглядно раздувал кровавую кампанию (2,6 тыс. человек). Берия сразу же провел широкомасштабный пересмотр дел. Было освобождено около 280 тыс. арестованных невиновно. В конце 1939 г. Лаврентий Павлович по указанию Сталина прекратил и преследования по религиозным мотивам. В декабре вышло на свободу 12 тыс. православных священников, монахов, за ними — еще 15 тыс.

Для подготовки к войне деятельность Берии на посту наркома стала исключительно важной и своевременной. Среди реабилитированных были Рокоссовский, Мерецков, Юшкевич, множество других военачальников и офицеров, попавших под гребенку террора. Лаврентий Павлович обратил внимание и на катастрофу военной промышленности — за решеткой очутились многие талантливые конструкторы Туполев, Мясищев, Петляков, Королев, Томашевич, инженеры, ученые, директора заводов. Берия не только освободил их, но взял под покровительство, начал оказывать всемерную поддержку по налаживанию работы их предприятий.

Обратил он внимание и на полный разгром советской внешней разведки. Помощником и консультантом на этом поприще Лаврентий Павлович взял понравившегося ему Судоплатова. Через него привлек лучших специалистов, отстраненных от оперативной работы, — Зарубина, Короткова, Полякову. По заявкам Судоплатова Берия скопом освободил всех еще уцелевших сотрудников, находившихся в тюрьмах и лагерях. А в Политбюро добился, чтобы ему поручили курировать стратегическую разведку. Таким образом, Лаврентий Павлович подчинил себе спецслужбы разных ведомств — Иностранного отдела НКВД, Разведуправления Красной армии, Коминтерна, наркомата иностранных дел. До сих пор они действовали сами по себе, даже конкурировали. Теперь их работа была централизована под общим руководством. Сроки поджимали, до войны оставалось каких-нибудь два года. Но Берия и новые руководители, которых он подобрал, сделали все возможное и невозможное, чтобы разведка смогла возродиться, вернуться на должный уровень и успешно противостоять германским спецслужбам. Хотя, опять же, приходилось это делать в спешке, с неизбежными ошибками и накладками.

Глава 13

Дела закулисные

Вслед за Австрией на очереди у Гитлера стояла Чехословакия. 30 мая 1938 г. он подписал план «Грюн» — военного нападения на эту страну. Начальник генштаба Бек ужаснулся, сочтя это катастрофической авантюрой, и подал в отставку. Надеялся на коллективную «демонстрацию отставок» со стороны других генералов. Не тут-то было! Остальные цепко держались за свои кресла и чины. А Бека фюрер запросто заменил более покладистым Гальдером.

Спецслужбы поработали очень хорошо. В приграничной Судетской области проживало 3 млн немцев. Их уже давно нашпиговали агентурой, вовсю действовала партия Генлейна, требующая предоставления автономии. Германия поддержала и словацких фашистов Глинки и Тисо. А в Закарпатье направляли отряды украинских боевиков из ОУН. Те и другие тоже заговорили об автономии. Обстановка накалялась. В сентябре 1938 г. Добровольный корпус судетских немцев начал с германской территории совершать вылазки в Чехословакию, убивал полицейских и пограничников, уводил «пленных». Готовился и повод к войне — им должно было стать убийство германского посла в Праге.

Однако послу повезло. И не только ему, а нацистам вообще. Германская армия была еще далека от своей последующей мощи. Чешские войска не уступали ей по численности, а вооружены были гораздо лучше. Мало того, в Судетах в течение многих лет чехами создавалась мощнейшая полоса укреплений с системами бетонных дотов, казематов, тяжелой артиллерией. Прорвать такие позиции Германия ни за что не сумела бы. А Советский Союз числился союзником Чехословакии. В разгар кризиса он выдвинул к границе 30 дивизий, 3 танковых корпуса, 4 авиационные бригады. Было заявлено о готовности прийти на помощь. В общем, немцы могли получить очень крепко.

Но еще с марта в правительственных кругах Англии и Франции был выработан «план Z» — когда немцы нацелятся на Чехословакию (а о том, что они вскоре нацелятся, хорошо знали), отдать ее. Вмешаться с посредничеством в самый последний момент, щедрыми уступками ошеломить Гитлера, а самим очутиться в роли «миротворцев». 29 сентября в Мюнхене открылась конференция, где британский премьер Чемберлен и французский президент Даладье при участии Гитлера и Муссолини решили судьбу Чехословакии даже без участия ее представителей. Просто поставили перед фактом, что их страну расчленяют, Судетскую область отдают немцам. А от Праги при этом потребовали разорвать договор о взаимопомощи с СССР. Между прочим, и следующая жертва нацистов, Польша, тоже поучаствовала в разделе Чехословакии. Ей отстегнули Тешинскую область с богатыми угольными копями и четвертьмиллионным населением, и она не отказалась, взяла.

Чехи не пытались ничего предпринимать самостоятельно. Вели себя, как незаслуженно обиженные, но послушные детишки. Если «старшие дяди», Англия и Франция, сказали — значит, надо выполнять. Договор с Москвой правительство Чехословакии расторгло, мобилизацию отменило, войскам отдало приказ сниматься с позиций и оставить западные районы. Кроме того, чехам предписали дать автономию словакам, закарпатским украинцам, а за послушание объявили — их берут под международную гарантию. Ну а Гитлер, осмотрев мощные укрепления в Судетах, согласился: да, здесь его войска разбили бы себе лбы. А случившееся счел лучшим доказательством — ему помогают могущественные потусторонние силы. Однако очередным полученным куском он отнюдь не удовлетворился. Чемберлена и Даладье оценил в полной мере, назвал «жалкими червями», и уже 21 октября поставил своим войскам и разведке следующие задачи: ликвидировать то, что осталось от Чехословакии; присоединить «вольный город» Мемель (Клайпеду).

Но одновременно с чехословацким кризисом разыгрывался другой сюжет, довольно загадочный. В Германии с 1935 г. действовали расовые законы, лишавшие евреев гражданства и права на государственную службу. Правда, эти законы были довольно обтекаемыми. Ценных специалистов «аризировали». Среди военной касты издревле представители обнищавшего германского дворянства поправляли дела женитьбами на дочках еврейских торговцев. Но при расовых чистках из армии и флота было уволено всего 7 офицеров, 6 курсантов и 35 унтер-офицеров, солдат и матросов. Остальные назвали себя немцами — и ладно.

Да и ортодоксальные иудеи, входившие в общины и посещавшие синагоги, не слишком страдали. Торговать и заниматься какими-то иными промыслами законы не мешали. А что касается государственной службы, так и без нее можно обойтись, в армию не призывают. Условия были настолько приемлемыми, что в Германию понаехало на заработки 70 тыс. польских евреев — на стройках, при расширении промышленных предприятий, можно было хорошо устроиться. Хотя среди иудеев упорно распространялись слухи — будут гонения, погромы. А кого-то расовые законы обидели. Многие засобирались переезжать за границу. Таких вербовали сионистские организации, зазывали в Палестину.

Но ехать в далекие и неведомые края желающих было мало. Большинство эмигрантов оседали в Европе, и львиная доля — в Польше. Здесь существовали большие иудейские общины, родственники и знакомые помогали как-то зацепиться. Самым выгодным представлялось добраться до Америки. Но летом 1938 г. президент США Рузвельт организовал Эвианскую международную конференцию по проблемам беженцев и вдруг объявил — отныне его государство не будет принимать еврейских эмигрантов. Его позиция стала сигналом. Такое же решение приняли Англия, Франция, Австралия, латиноамериканские страны. По сути, Эвианская конференция не разрешила проблему беженцев, а… создала ее! Задала установку: евреев отныне не принимать!

После конференции полиция и иммиграционные службы в различных государствах развернули проверки. А Польша особенно озаботилась, в октябре 1938 г. объявила перерегистрацию паспортов. Но и германские власти давно жаждали избавиться от приезжих. Сочли, что подвернулся удобный случай. Полиция провела в городах облавы, тысячами вылавливала польских евреев с неперерегистрированными документами, грузила в поезда и отправляла на родину. Польская жандармерия и пограничники сперва растерялись от этого наплыва. Возразить-то было нечего! Но быстро придумали, каким образом ответить. Полиция кинулась по еврейским кварталам Варшавы, Кракова, Познани. Хватала германских евреев, насильно сажала в поезда — и эшелон за эшелоном высылала в обратную сторону. Теперь опешили немцы. Обе стороны вступили в переговоры и через день прекратили депортацию.

Казалось бы, инцидент исчерпан. Но 7 ноября он получил кровавое продолжение. В Париже 17-летний Гирш Гриншпан явился в германское посольство, пожелал увидеть посла. Вместо посла его принял советник фон Рат, и Гриншпан разрядил в него пистолет. Объявил, что он мстил за свою семью, якобы попавшую под депортацию из Германии. Хотя впоследствии раскрылись связи Гриншпана с сионистской террористической организацией LICRA.

А трагическое эхо его выстрелов раскатилось по всей Германии. В ночь с 9 на 10 ноября произошли погромы, известные под названием «Хрустальной ночи». Эти события не получили однозначного объяснения до сих пор. По разным городам появились какие-то небольшие отряды и шайки. Везде — из пришлых, незнакомых людей. Призывали народ отомстить за фон Рата, принялись поджигать синагоги, грабить еврейские магазины, врывались в дома. Был убит 91 человек, пострадало несколько сот домов. А основной ущерб составили витрины! Хулиганы двигались по торговым улицам и колотили стекла, абы побыстрее и побольше. Погром старались изобразить ограниченными силами, но помасштабнее.

Некоторые исследователи обвиняют в провокации сионистов. Действительно, если бы на евреев обрушилась мощь нацистского государства, жертв и разрушений было бы не в пример больше. Но и в такой версии концы с концами не сходятся! Спецслужбы Германии были одними из лучших в мире: гестапо, СД, полиция, абвер. У Геринга имелся уникальный институт телефонного прослушивания, способный контролировать всю Германию. Но виновников «Хрустальной ночи» так и не нашли! Не выловили… Как это могло произойти и почему?

И кто воспользовался итогами провокаций, так это нацисты. Геринг (кроме командования военно-воздушными силами он занял пост экономического диктатора Германии, уполномоченного по четырехлетнему плану) признал виновными всех евреев и наложил на них коллективный штраф в 1 млрд марок. Страховые выплаты владельцам пострадавших магазинов были конфискованы. 21 февраля 1939 г. Геринг объявил принудительный выкуп у евреев всех изделий из драгоценных металлов — по фиксированной (заниженной) цене.

А 25 февраля крупные иудейские общины получили предписание: каждая из них должна была еженедельно представлять в полицию списки на 100 человек, которые в течение двух недель покинут Германию. Евреев попросту выгоняли куда глаза глядят. А выезд и вывоз имущества обложили такими пошлинами, что почти все состояние конфисковывалось. В казну полились огромные средства — их как раз не хватало на вооружение. Да и вообще эти операции стали поистине «золотым дном». Гиммлер сразу это смекнул и подсуетился прибрать их в свое ведомство. В гестапо было создано Центральное бюро еврейской эмграции во главе с Эйхманом. Но Мюллеру он подчинялся лишь номинально — докладывал о своих делах напрямую Гиммлеру и Гейдриху.

Однако и успехи Мюллера начальство оценивало высоко. Он получил чин штандартенфюрера (полковника) СС, а в полицейской иерархии достиг вершины — удостоился ранга «высшего правительственного чиновника и криминаль-советника». Повышался и статус его учреждения. Закон от 14 сентября 1938 г. обязал все организации НСДАП сотрудничать с гестапо. Заслуги СД также были отмечены. 11 ноября, сразу после «Хрустальной ночи», она получила статус не только партийной, но и государственной организации. Что наводит на некоторые размышления. Кто же все-таки устроил провокацию? Сионисты или люди Гейдриха?

Ну а теперь евреи из Германии потянулись кто куда… И почти нигде их не принимали! По решениям Эвианской конференции. Вот сейчас желающих заселять Палестину набиралось сколько угодно, но сионисты приглашали уже не всех. Набирали только молодых, работоспособных и боеспособных. Остальные старались добраться до Италии или Испании — только Муссолини и Франко принимали их в любом количестве. А кому не удалось, оседали где-то на «птичьих правах». Многие в той же Польше, там полиция и чиновники легко покупались взятками.

Но и начавшиеся гонения на евреев не нарушили радужного отношения западных держав к Гитлеру! Отреагировали лишь США, отозвав своего посла из Берлина. Но и они фактических связей с Германией не прервали. К немцам продолжали ездить их неофициальные делегации. А американские дельцы и предприниматели вовсю продолжали дела с немцами. Ну а Англия общалась с нацистами вполне по-дружески. Франция уже после «Хрустальной ночи» заключила с ними пакт о ненападении, выразительно подсказывая, куда следует двигаться.

Что ж, Гитлер двигался. В Чехословакию засылалось множество агентов, нацисты вовлекли в союз местную фашистскую партию «Влайка». Они устраивали волнения, беспорядки. Словакия получила автономию, лидер здешних фашистов Тисо стал премьер-министром. Но и словаков подзуживали, их парламент стал требовать независимости. Чешский президент Гаха счел, что это уже слишком, ввел в Словакию войска. Но сотрудники СД вывезли Тисо в Берлин, и Гитлер подсказал ему — провозглашайте независимость! Что он и сделал, прямо из Германии. А фюрер вызвал к себе Гаху и предложил подписать готовую декларацию: Словакия и Прикарпатье отделяются, а то, что остается от государства, не является жизнеспособным. Поэтому Гаха отдает свою страну под покровительство и защиту Гитлера. Президент подписал. В Чехию вступили германские соединения.

Гиммлер при этом впервые применил такое формирование, как айнзацкоманда — в нее входили представители гестапо, СД, отряд СС. Она двигалась вместе с войсками, в Праге сразу же заняла центральные органы полиции, прибрала к рукам ее архивы, арестовала ряд лиц, признанных «вредными». Чехию объявили «протекторатом Богемии и Моравии». Впрочем, сохранили ей своего президента Гаху, прежнее правительство Берана. Но они должны были выполнять распоряжения протектора фон Нейрата. Сохранились все местные органы управления, полиция — но и над ней поставили группенфюрера СС Франка, он подчинялся Гейдриху. В Праге побывал и Мюллер, наладил структуры гестапо, получив за это новое повышение, чин оберфюрера СС.

Нацистская Германия ликовала. Третий рейх начал разрастаться. В это же время и так же быстро немцы присоединили Мемель, получивший по Версальскому договору статус вольного города. Просто указали правительству Литвы, что этот статус ликвидируется, в порт вошли германские корабли. Англия и Франция вообще «не заметили» этого. Да и международных гарантий, которые они предоставили Чехословакии, вспоминать не стали.

Гитлер добился высочайшего авторитета на международной арене. Они с Муссолини уже сами, без Чемберлена и Даладье, кроили границы государств. В Вене министры иностранных дел Риббертроп и Чиано провели «арбитраж». Закарпатье подарили Венгрии, и она охотно вошла в союз. Словакия заключила с Германией договор, фактически стала вассалом Гитлера. Видя такое дело, к нему потянулась Болгария.

А Западная Европа будто обезумела. Лидеры ведущих держав позволяли агрессору поглощать одно государство за другим — в надежде сохранить его «дружбу». Пусть и дальше грызет не нас, а других. Русских. А народы радовались, что их политики «спасли мир». И разве есть разница, какой ценой? Пусть война идет на восток, подальше. Пусть гибнут другие люди, а им подарили возможность и дальше жить спокойно и безмятежно. Жрать, пить, совокупляться, танцевать, слушать музыку, покупать красивые вещи, обустраивать уютные жилища. Европа радовалась и сама лезла в петлю.

Глава 14

Неожиданный союз

Разделавшись с одной жертвой, нацисты сразу же обозначили следующую. 21 марта 1939 г. Риббентроп вызвал польского посла Липского и выдвинул требования — отдать Германии вольный город Данциг (Гданьск) и проложить дороги, которые связали бы Берлин с Восточной Пруссией. Причем дороги должны были стать экстерриториальными. Стало ясно, немцы просто придираются, предъявляя заведомо невыполнимые условия. Тут уж спохватились западные державы. По их представлению, Гитлер получил более чем жирные авансы. Теперь он должен был не воевать с Польшей, а заключить союз с ней и идти на восток! 31 марта Великобритания, а за ней и Франция предоставили гарантии военной помощи Польше на случай агрессии. Аналогичные гарантии были даны Румынии и Греции.

Но игра с западными державами была больше фюреру не нужна. Пришла пора переходить к другой игре — с русскими. Разработка плана «Вайс» — нападения на Польшу, завершилась 3 апреля 1939 г, и данный план не предусматривал даже гипотетической возможности, что германские войска столкнутся с Красной Армией! Однако и Сталин был готов к диалогу. Он видел откровенное двурушничество Англии и Франции. Знал, что Германию подталкивают на Советский Союз. Значит, надо было попытаться расколоть этот сговор.

17 апреля произошли сразу два события. В Москве нарком иностранных дел Литвинов вручил британскому послу предложения о создании единого фронта с Великобританией и Францией. И в тот же день в Берлине поверенный в делах Астахов посетил статс-секретаря МИДа Вайцзеккера и сделал заявление: «Советская Россия не воспользовалась нынешними трениями между западными демократиями и Германией в ущерб последней, и у нее нет такого желания. У России нет причин, по которым она не могла бы поддерживать с Германией нормальные отношения. А нормальные отношения могут делаться все лучше и лучше».

Москва еще оставляла «двери» открытыми для обеих сторон. Но судьба двух обращений была различна. Англичане и французы стали увиливать, как и раньше. Для создания «единого фронта» Советский Союз требовал конкретных военных соглашений — чтобы республики Прибалтики, Польша, Финляндия, Румыния приняли гарантии помощи не только от Запада, но и от СССР, и в случае войны наша страна имела право ввести войска на их территорию. Куда там! Поляки кричали, что для них лучше немцы, чем русские, Эстония и Латвия предпочли подписать пакты о ненападении с Германией. В результате Литвинов, лидер «прозападного» направления в советском руководстве, был отправлен в отставку, вместо него Сталин назначил Молотова.

Гитлер отреагировал куда более определенно. 28 апреля он денонсировал германо-польский пакт о ненападении, а заодно демонстративно расторг морское соглашение с Великобританией — показал, что больше в нем не нуждается. По команде Геббельса нацистская пресса резко сменила тон, прекратив нападки на «большевизм» и обрушившись на «плутодемократию». В партийных изданиях последовали разъяснения, что геополитические установки фюрера некоторыми понимаются неверно: мол, «лебенсраум» (жизненное пространство) на Востоке, о котором он так часто говорил, на самом деле заканчивается на советских границах. А 30 мая германский посол в Москве Шуленбург получил инструкцию: «В противоположность ранее намеченной политике мы теперь решили вступить в конкретные переговоры с Советским Союзом».

В переговоры вроде бы согласились вступить и англичане. 12 июня направили в Москву специального представителя Стрэнга. Но он был вотростепенным чиновником и не имел никаких полномочий, приехал только «консультироваться». Советская сторона предложила перевести переговоры на уровень военного командования — и западные державы опять тянули резину. Только в августе прислали адмирала Дрэкса и генерала Думенка. Но они опять не имели конкретных полномочий, отделывались общими фразами.

Причем в это же время в Лондоне вовсю шли тайные переговоры… с нацистами, причем по инициативе британской стороны! В Англию приехал полномочный представитель Геринга тайный советник Вольтат, встречался с Горацио Вильсоном, ближайшим советником и «серым кардиналом» Чемберлена, и Вильсон предлагал отдать Германии всю Восточную и Юго-Восточную Европу! Гитлеру готовы были уступить и Польшу, и Балканы, если развернет свою агрессию в нужном направлении. При этом Англия обещала прекратить переговоры с Москвой и надавить на Францию, чтобы та разорвала договор с СССР. Стоит ли удивляться, что переговоры с Москвой зависали и буксовали?

Но ведь и фюрер не был дураком. Ему предлагали углубиться в пространства России, а за спиной останутся французская и британская армии. Вмешаются, когда им выгодно, и навяжут свои условия. Нет, он выбрал иную последовательность. На запад, а уже потом — на восток. Но и Сталин взвешивал ситуацию со своей точки зрения. Советская разведка в Англии работала отлично, о переговорах с нацистами доложила. А в это же время в Монголии кипели тяжелые бои с японцами на Халхин-Голе. И опять разведка доносила — Англия и США поощряют Японию. Британцы заключили с ней договор, США поставляют нефть. Советский Союз намечали захватить в клещи с двух сторон. Требовалось сорвать эти замыслы.

По данным дипломата и сталинского переводчика В.М. Бережкова, подготовка пакта с Германией началась с 3 августа в Берлине — между Астаховым и Шнурре, и в Москве, между послом Шуленбургом и Молотовым. Переговоры шли настолько секретно, что о них не знали даже члены советского правительства и гитлеровские военачальники. Только 19 августа, когда были согласованы все детали, Сталин неожиданно проинформировал Политбюро, что намерен заключить договор с немцами. Германское радио сообщило об этом 21 августа в 23 часа. Утром 22-го, когда Риббентроп уже вылетел в Москву, Гитлер провел в Оберзальцберге совещание с командующими видами вооруженных сил, где сказал: «С самого начала мы должны быть полны решимости сражаться с западными державами. Конфликт с Польшей должен произойти рано или поздно. Нам нет нужды бояться блокады. Восток будет снабжать нас зерном, скотом, углем…» На этом же совещании он говорил и другое: «С осени 1933 года… я решил идти вместе со Сталиным… Сталин и я — единственные, кто смотрит только в будущее… Несчастных червей — Даладье и Чемберлена — я узнал в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы атаковать нас. Они не смогут осуществить блокаду. Наоборот, у нас есть наша автаркия и русское сырье… В общем, господа, с Россией случится то, что я сделаю с Польшей. Мы разобьем Советскую Россию. Тогда взойдет солнце немецкого мирового господства».

Стратегический план, о котором он говорил еще в 1932–1933 гг., сначала покончить с Западом, а потом напасть на Россию, оставался в силе. По сути, это был вариант старого плана Шлиффена, который немцы пытались использовать в Первую мировую. Но план Шлиффена основывался на разнице сроков мобилизации Германии и России и расчетах пропускной способности железных дорог. Пока русские будут сосредотачивать свои дивизии, быстренько разгромить Францию, а потом быстренько перебросить все силы на Восток. Гитлер же основал свой план не на технических (и в реальности невыполнимых) тонкостях, а на более надежных методах. Дипломатических обманах.

Новый Мюнхен, даже если ему подарят Польшу, фюреру был не нужен, даже опасен. Бешеная гонка вооружений загнала Германию в финансовый тупик. Вот-вот мог разразиться кризис и обвалить всю экономику. Требовалась именно война — она спишет все долги, перечеркнет все проблемы. Мало того, Гитлер бросал на стол свой стратегический козырь. Резкий поворот и альянс с СССР. Теперь надо было действовать быстро — пока западные державы находятся в растерянности и не отреагировали. Пакт Молотова — Риббентропа был подписан. В дополнение к нему были оформлены секретные приложения, позволявшие Советскому Союзу присоединить Западную Украину, возвратить области, утраченные в катастрофе революции, — Прибалтику, Бессарабию, Западную Белоруссию.

Но и в Германии многие восприняли договор с СССР с искренней радостью. Россия показала себя надежным другом немцев в самые тяжелые времена после Версаля. Выгодное сотрудничество с нею продолжалось полтора десятилетия, а разрыв длился меньше 6 лет. Люди восприняли это как благоразумный возврат к прошлым, проверенным связям. Хвалили дальновидность фюрера. Подурачил Запад, чтобы добиться усиления Германии и округления ее земель, а потом восстановил прежний альянс.

Но таким было отношение не у всех. В кругах аристократии и генеральской верхушке фюрера воспринимали как выскочку, безродного авантюриста. Отводили ему роль ассенизатора — очистил страну от коммунистов, навел порядок, а дальше он должен уступить место более достойным. Причем оппозиция ориентировалась на Запад. Каждый раз, когда Гитлер замышлял очередной бросок — на Австрию, Чехословакию, эта оппозиция активизировалась, предрекала неминуемую катастрофу. Но все сходило гладко, и недовольные успокаивались.

Теперь, когда надвигалась война с Польшей, они снова заговорили — фюрер ведет страну к беде. А особенно возмущались, что он «опозорил себя», связавшись с большевиками. Прежние прогнозы катастроф уже забыли, задним числом они выглядели оправданными. Ведь раньше успехи обеспечивало покровительство западных держав. А сейчас фюрер выступал против них! Это считали чудовищной ошибкой. В великосветских салонах пошло брожение…

Гиммлер воспользовался подготовкой к войне в собственных целях — он давно мечтал иметь «свою» армию. К началу польской кампании он добился формирования первых боевых частей СС: пехотных и моторизованных полков, частей противотанковой обороны, пулеметных и разведывательных батальонов, одного артиллерийского полка.

Хотя основные задачи подчиненных ему структур оставались иными. Если в Чехословакии действовало одно особое подразделение, айнзатцкоманда, то для Польши сформировали айнзатцгруппу из нескольких айнзатцкоманд. Намечалось сразу же после оккупации «обезглавить» польский народ. Уничтожить всех, вокруг кого может сорганизоваться сопротивление завоевателям, — политических активистов, видных представителей польской интеллигенции, аристократии, духовенства. На совещании в Оберзальцберге Гитлер сразу предупредил своих генералов, что в Польше «начнут твориться дела, которые вам могут не понравиться», — но приказал не вмешиваться. Стоит отметить, что в данном отношении военные ничего не возразили.

Ну а кроме того, для нападения требовался благовидный повод. Для этого еще в мае была запланирована операция «Гиммлер». Руководить ею было поручено Гейдриху, привлекались Небе и Мюллер. От армии по приказу Кейтеля участвовал Канарис. А непосредственное командование возложили на начальника подсекции внешней разведки СД Науйокса. В течение лета на границе участились провокации. На германской территории появлялись неизвестные в польской форме, обстреливали немецких пограничников. Вторжение планировалось на 25 августа, и основная провокация должна была ему предшествовать. Но вмешался Муссолини. Он откровенно побаивался войны и все-таки вмешался с миротворческой инициативой. Гитлер не хотел обижать дуче и согласился. Хотя требования к Польше еще больше ужесточил — чтобы они не были приняты. А Муссолини намекал, нельзя ли освободить его от исполнения союзнических обязательств, но так, чтобы это предложила Германия. Фюрер охотно согласился. Направил дуче послание, что в помощи Италии нет нужды, и начало войны перенесли на 1 сентября.

Накануне вечером в нескольких пунктах на границе появились отряды в польской форме. Изобразили перестрелки. В городишке Гляйвиц они ворвались на радиостанцию. Выкрикнули в эфир, что «пробил час германо-польской войны» и «сплотившиеся поляки сокрушат всякое сопротивление немцев». Гестапо выделило так называемые «консервы». Нескольких заключенных, осужденных на смерть. Они тоже были одеты в польскую форму, в карманы положили польские документы. Переодетые эсэсовцы прикончили их и скрылись. А подоспевшая германская полиция и журналисты смогли увидеть и заснять доказательства вторжения, трупы «польских солдат».

1 сентября Гитлер и Риббентроп обнародовали ноту о «польском нападении», и 56 дивизий вермахта ринулись через границу. Оборону поляков смяли, прорезали танковыми клиньями. Их союзницей считалась Франция. У нее насчитывалось 110 дивизий. А немцы, начиная наступление на Польшу, смогли оставить на западе лишь 23 дивизии. Как свидетельствовал Кейтель: «При наступлении французы наткнулись бы лишь на слабую завесу, а не на реальную немецкую оборону». Все могло кончиться одним решительным ударом. И Польшу спасли бы, и агрессора уничтожили. Но удара не последовало.

Британское и французское правительства долго обсуждали вствпление в войну. Все-таки пришли к выводу, что вступать в нее надо. Иначе невозможно было объяснить своим собственным избирателям, почему Гитлер плюет им в лицо, а они не реагируют, почему предают одного союзника за другим. Но войну объявили лишь 3 сентября, когда вооруженные силы Польши были основательно разгромлены. Однако и это сделали «для галочки». Чтобы политики смогли «сохранить лицо». Провели совместное совещание министров и командования и постановили: воздержаться от активных действий до максимальной мобилизации сил. Воздержаться даже от авиационных налетов на германские объекты (чего немцы в тот момент очень боялись). Войска вышли на позиции и бездействовали.

Польшей фактически жертвовали. Ведь за ней лежал Советский Союз. Гитлеру давали дорогу, пускай идет туда, сцепится с русскими. Не сцепились. 17 сентября, когда польская армия была разбита, сидела в окружениях или беспорядочно отступала, двинулись вперед советские армии. Брали множества пленных, занимали города. Кое-где происходили бои, но большинство населения встречало русских с радостью и облегчением. В Польше украинцы и белорусы оставались людьми «второго сорта», а сейчас они воссоединялись с братьями. Узнав о вмешательстве СССР, польское правительство и командование бежали в Румынию.

Советские части вполне дружески встретились с германскими. Отношения установились прекрасные. Часть офицеров, служивших еще до нацистов, воспитывалась в духе дружбы с Россией, издавна считала ее естественным союзником. Поверила, что наконец-то над временными разногласиями восторжествовал здравый смысл. Устраивались совместные «парады победы», культурно-массовые и спортивные мероприятия. Продолжались и политические переговоры. 27 сентября в Москву снова прибыл Риббентроп. На следующий день был заключен полномасштабный «Советско-германский договор о дружбе и границе».

Глава 15

РСХА и НКВД — сотрудничество и поединки

Первые полки СС в Польше отличились, по отзыву Геринга, «образцовой храбростью». Но не только храбростью — жестокостью тоже. Айнзатцгруппа Гиммлера, продвигаясь вслед за войсками, начала запланированные расстрелы, привлекая для этого эсэсовские части. Военная верхушка отнеслась к этому брезгливо. 19 сентября начальник генштаба Гальдер записал в дневнике: «Требование армии: “чистку” начать после вывода войск и передачи управления постоянной гражданской администрации, то есть в начале декабря». Словом, делайте, что хотите, но не у нас на глазах. Впрочем, это было не требование, а скромное пожелание. Фюрер рассудил, что ждать декабря нецелесообразно, «чистить» нужно сразу, и генералы не настаивали. Всего в ходе этой кампании расстреляли около 6 тыс. человек.

А заслуги эсэсовцев Гитлер оценил высоко, позволил Гиммлеру формировать новые части, их численность возросла до 100 тыс. солдат и офицеров. Вырос и рейтинг рейхсфюрера СС в государственном руководстве. Его начали приглашать на узкие совещания в непосредственном окружении фюрера, он выдвинулся в ряд главных лидеров рейха.

Поле своей дейтельности он постепенно расширял. Еще в 1933 г. создал под своей эгидой группу «Анэнербе» («Наследие предков»), собирал как ученых, так и оккультистов. К 1939 г. он сумел развернуть эту группу в крупный институт, придал ему официальный статус и включил в структуры СС. Тут велись и научные, и псевдонаучные разработки, касающиеся «германской расы», появились отделы, занимающиеся медицинскими и техническими направлениями. Отправлялись экспедиции. Одна посетила Тибет, искала легендарную Шамбалу, древнюю магическую «мудрость», установила радиосвязь с резиденцией далай-ламы. Другие экспедиции лазили в Пиренеях по развалинам замков секты альбигойцев — разыскивали «святой Грааль», способный дать власть над миром. Посетили и Антарктиду.

Кроме того, рейхсфюрер СС очень озаботился воспроизводством «чистых арийцев». Ведь «жизненное пространство», которое будет завоевано, требовалось заселить! Для этого создавалась сеть заведений «лебенсборн» («источники жизни»). Провозглашалось, что зачать ребенка вне брака (но от арийца, желательно эсэсовца) вовсе не позорно, а почетно. Любая забеременевшая женщина могла обратиться в «лебенсборн». Ей помогали выносить и родить ребенка, выдавали пособия. А потом она могла отдать ребенка в специальные детские дома. А с началом войны по разным городам стали создаваться дома свиданий «лебенсборн». Для их обслуживания на добровольной основе записывались «патриотки» — девушки, вдовы, даже замужние женщины. Солдаты, приехавшие в отпуск, могли бесплатно переночевать там, выбрать по картотеке понравившуюся подругу и оставить в ее чреве свой «генофонд».

Территорию Польши Гитлер разделил. Западные области, раньше принадлежавшие Германии, включил в Третий рейх. На остальных землях было создано «генерал-гебернаторство», во главе его поставили Ганса Франка. А Гиммлер получил еще один высокий пост, был назначен «комиссаром Рейха по утверждению германской расы». Ему вменялось в обязанность «устранять пагубное воздействие иностранной части населения, представляющей опасность для Рейха и для сообщества германского народа». Для этого ему предоставлялась полная свобода действий.

После назначения Гиммлер издал собственную директиву: «Наш долг состоит не в том, чтобы германизировать Восток в старом значении этого слова, то есть преподавать тамошнему народу немецкий язык и германское право, а в том, чтобы обеспечить заселение Востока только чистокровными германскими народами». Те жители западных областей, которые до 1918 г. являлись гражданами Германии, могли восстановить свое гражданство. Их наряду с немцами принимали на службу, призывали в армию.

Но 1,5 млн «лишних» поляков подлежали выселению в генерал-губернаторство — на освободившиеся земли переселяли немцев. Депортацию осуществляли зимой, в суровые морозы, многие погибли по дороге. Часть поляков отправили на подневольную работу в Германию, 500 тыс. женщин определили прислугой в немецкие семьи (семьи членов НСДАП имели приоритет в получении рабынь). Инструкции для невольников и их владельцев разрабатывал лично Гиммлер. Прислуге запрещалось посещать общественные места, вступать в половую связь, хозяевам предоставялось право (и обязанность) пороть их за мелкие проступки, а за «саботаж» или даже «вызывающее поведение» требовалось передавать в гестапо. Надзирать за соблюдением этих инструкций также вменялось в обязанность гестапо.

Снова был поднят и «еврейский вопрос». Евреев было решено окончательно выселить из Германии и из областей, вошедших в состав рейха, — все туда же, в генерал-губернаторство. Для них в городах выгораживались особые кварталы, гетто, и евреи могли проживать только там. Естественно, такие меры вызывали недовольство, попытки противодействия. А разгром польской экономики привел к массовой безработице, разгулу преступности, мошенничества, проституции. Множество арестованных сперва направляли в германские концлагеря, потом решили создать их и в Польше. Подходящее место нашли возле городка Освенцим. Позже появились и другие.

Гиммлер теперь утопал в самых разнообразных вопросах, заниматься спецслужбами ему стало практически некогда. Руководство ими прибирал к рукам Гейдрих. Он провел еще одну реорганизацию и объединил все структуры полиции и СД в общий механизм. 27 сентября 1939 г. это было официально оформлено законом о создании РСХА — Главного имперского управления безопасности. Оно трактовалось как «корпус защиты государства», правительственная служба, входящая в министерство внутренних дел, но одновременно и одна из главных служб СС, подчиненная рейхсфюреру. Сотрудники обмундировывались в эсэсовскую форму, а на рукаве носили отличительную ленту СД, даже если принадлежали к гестапо или крипо — это был знак, отличающий их от прочих формирований СС.

Начальником РСХА стал Гейдрих, а в состав Главного управления имперской безопасности входило семь управлений. Первое было «службой личного состава», управлением кадров. Второе ведало административно-хозяйственными вопросами. Оба этих управления возглавил доктор Бест. Третье управление охватывало «внутреннюю СД», занималось вопросами безопасности внутри Германии. В его ведении находилась сеть осведомителей. Руководителем стал группенфюрер СС Отто Олендорф. Четвертое управление — гестапо. Его начальником остался Мюллер. Пятое управление — крипо, уголовная полиция под началом Небе. Шестое управление — внешняя СД, занималось зарубежной разведкой. Начальником стал Хайнц Йост. Седьмое управление занималось работой с документацией, письменными источниками, сбором архива.

Каждое управление подразделялось на группы по конкретным направлениям деятельности. Так, «епархия» Мюллера включала в себя шесть групп. Группа IVА занималась политическими партиями — марксистами, коммунистами, либералами, ведала вопросами саботажа и мерами общей безопасности Германии. Группа IVВ — религиозными течениями: католиками, протестантами, сектантами, масонами, иудеями. Группа IV С занималась интернированием в концлагеря, делами партии и составлением досье, группа IV Е являлась контрразведкой, группа IVF ведала пограничной стражей, выдачей паспортов и контролем за иностранцами. Группы, в свою очередь, делились на подгруппы — IVА1, IVА2, IVА3 и т. д.

Численность и «вес» подразделений были совершенно неоднозначными. Например, подгруппа IVВ4 Эйхмана, ведавшая «еврейским вопросом», входила в группу IVВ гестапо, но считалась настолько важной, что представляла по сути самостоятельное учреждение. И хотя Эйхман номинально являлся сотрудником Мюллера, но докладывал свои дела не ему и даже не Гейдриху, а напрямую Гиммлеру.

Но, с другой стороны, IV управление сразу же почти поглотило III управление, внутреннюю СД. Оно занималось сбором информации о врагах Германии внутри страны, умонастроениях и поведении населения. Теоретически оно должно было поставлять свои сведения в гестапо для ареста врагов. В реальности это оказалось слишком сложно и надуманно. Оба управления практически слились под руководством более опытного и авторитетного начальника — Мюллера.

При реорганизации он был повышен в звании, стал бригаденфюрером СС. В 1939 г. Мюллер добился еще одного успеха. Его наконец-то приняли в партию! Помог ему не кто иной, как Мартин Борман. Личность примечательная и не простая. В 1920-х гг. он был связан с группировками националистов, к НСДАП примкнул довольно поздно и никаких заслуг перед пертией не имел. В лидерах не фигурировал, нацистская элита не обращала на него особого внимания. Борман скромненько пристроился в аппарате начальника партийной канцелярии Гесса. Но он оказался редкостным интриганом, даже можно сказать — талантливым. Все его конкуренты и противники с поразительной закономерностью устранялись различными подсидками, и сам Борман оказывался как бы ни при чем.

Возвышение его началось в 1930 г., когда он дорвался заведовать нацистской «кассой взаимопомощи» — из нее выплачивались пособия пострадавшим в драках, семьям погибшим и арестованных. Но «касса взаимопомощи» являлась юридическим лицом, имела банковский счет. Деньги банкиров и промышленников на предвыборные кампании нацистов тоже текли через эту кассу. А когда нацисты пришли к власти, и для германских фирм были введены отчисления на партийные нужды (5 %), то и эти деньги стали проходить через Бормана. Гесс стал называть его своим «начальником штаба».

В 1939 г. Борман еще не значился в верхушке рейха, оставался серенькой «канцелярской крысой» при Гессе. Но уже очень и очень могущественной «канцелярской крысой». Он узнал о партийных злоключениях начальника гестапо, заявления которого раз за разом заворачивали назад. Понял, что такой человек может быть чрезвычайно полезен. Тем более что гестапо располагало досье на всех заметных лиц в партии и государстве. Борман выступил в роли покровителя Мюллера, надавил где нужно, и начальник гестапо получил партийный билет № 4583199.

С советскими органами НКВД у РСХА осенью 1939 г. наладилось сотрудничество. Советско-германский протокол от 23 августа (приложение к пакту Молотова — Риббентропа) одним из пунктов предусматривал совместную борьбу против «польской агитации». Обе службы обменивались информацией по данному вопросу. Помогали разыскивать тех или иных противников, укрывшихся по другую сторону демаркационной линии. НКВД передало гестапо около тысячи германских оппозиционеров, которые в прежние годы эмигрировали в СССР (и часть из них уже сидела в советских лагерях). Стоит отметить, что гестапо в данном отношении вело себя более дальновидно и русских антикоммунистов на родину не выдавало (впрочем, в руководстве рейха заранее знали, что дружба будет недолгой).

В составе делегации Риббентропа в Москву ездил офицер гестапо Берг, доверенное лицо Мюллера. А когда в Берлин ехал Молотов, в Польше его встречал другой сотрудник гестапо, Шелленберг (он служил тогда в группе IVЕ — контрразведка), обеспечивая безопасность следования по оккупированной территории. Мероприятиями по охране советской делегации в Берлине руководил сам Мюллер, встречался с представителями НКВД.

Полем сотрудничества разведок двух стран стали и республики Прибалтики. Согласно приложениям к пакту Молотова — Риббентропа и последующему договору о границах, СССР предъявил требования к Эстонии, Латвии и Литве заключить договоры о взаимопомощи и разместить на их территории советские военные базы. Туда поехали новые полпреды (послы) Советского Союза. Началась работа по активизации местных коммунистических партий, чтобы перехватить власть и привести республики в состав СССР. Гитлер прекрасно знал об этих проектах. Согласно тем же договоренностям Германия получила право репатриировать из Прибалтики несколько сот тысяч «фольксдойче» — этнических немцев.

Но здесь хватало и нацистской агентуры, различных организаций, созданных германскими спецслужбами. Теперь они подыгрывали советским партнерам. Помогали оказывать давление на местных политиков и общественных деятелей, распространять слухи, будоражащие народ. Хотя при этом русские и германские коллеги преследовали собственные интересы. Немцы старались внедрить своих шпионов в ряды коммунистических и прочих «просоветских» активистов — чтобы при будущих переменах они заняли ответственные посты. Через ОУН создавались новые сети на Западной Украине, в Белоруссии. В Москву ехали немецкие торговые делегации — с ними тоже прибывали разведчики.

Но и русские в долгу не оставались, внедряли агентов в массу прибалтийских репатриантов, вывозимых в Германию. Уж такая специфика спецслужб. С одной стороны, следовало закреплять сближение. Но и пользоваться сближением. Некоторых шпионов вычисляли, арестовывали — и гестапо, и НКВД. Но отношений между двумя державами это не омрачало. Опять же, такая специфика. А кто попался — что ж, сам виноват, все равно теперь не вернешь…

В Берлин после заключения советско-германского пакта прибыл новый посол Алексей Шварцев. Под видом секретаря посольства с ним приехал и резидент Амаяк Кобулов, доверенное лицо Берии. Вскоре в составе посольства появился один из лучших разведчков, Александр Коротков. Он сумел заново наладить оборвавшиеся контакты с группами Шульце-Бойзена и Харнака. Восстанавливались связи и с другими агентами, оставшимися в Германии.

Но попытка создать в Берлине еще одну, нелегальную резидентуру кончилась провалом. Для этого в потоке прибалтийских репатриантов были направлены Мария, Эгон и Вильгельм Фитингоф (они же Мария Шульц, Эгон Альтманн и Вильгельм Оберрайтер). Им ставилась задача приобрести недорогой отель, который и станет «крышей» советской разведки. Но эту группу подвел чрезмерный «темперамент» руководительницы, Марии. По легенде она значилась женой «старшего брата», Эгона, но сожительстовала с обоими. А когда Вильгельм по дороге в Германию завязал роман с немкой-попутчицей, грубо разорвала их отношения. Попутчица в порыве ревности донесла о странной тройке, где «жена» считает двоих братьев своими «мужьями» и распоряжается ими. Вильгельма арестовали, и он раскололся. Следом взяли Марию с Эгоном.

Вильгельма гестапо перевербовало, рассчитывало через него выйти на других русских агентов. А чтобы скрыть арест, объявили, будто Марию скрутил приступ аппендицита. Под ее именем в больницу Роберта Коха положили сотрудницу контрразведки. Но для этой маскировки потребовалось хотя бы в минимальном объеме проинформировать двух докторов. А один из них, старший врач больницы, как открылось позже, состоял в группе Шульце-Бойзена. Наша разведка узнала о провале и на контакты с этой группой не вышла. Мария не сказала в гестапо ни слова и была казнена. Эгон на допросах сломался, получил помилование и был заключен в концлагерь. А Вильгельма гестапо отправило в оккупированные страны, использовало в качестве мелкого агента-провокатора.

Начало Второй мировой войны вносило в работу разведок новые сложности и поправки. Фирма «Форин экселент тренчкоатс компани», созданная в Брюсселе Леопольдом Треппером, вынуждена была прекратить свою деятельность. Границы закрылись или стали фронтами, морские перевозки нарушились. Ни о какой экспортной торговле одеждой говорить в таких условиях не приходилось. Прервалась связь с группами в скандинавских странах — и Центр переподчинил их резидентуре в Стокгольме. Вдобавок самого Треппера взяла под наблюдение бельгийская полиция. Как уже отмечалось, для быстрого развертывания организации он воспользовался помощью местной компартии. Полиция, конечно же, знала, что коммунисты так или иначе связаны с СССР. А Советский Союз в данный период стал фактическим союзником Германии. То есть потенциальным противником Бельгии.

Поэтому Треппер предпочел свернуть дела. Для работы в Брюсселе он оставил группы Макарова («Аламо») и Гуревича-Сукулова («Кента»), а сам перебрался в Париж. С французской компартией он также имел контакты, но они не были «засвечены». Во Франции Треппер создал новую «крышу», фирму «Симэкс» по продаже стройматериалов. А чтобы упрочить положение бельгийской агентуры, организовал дочернюю компанию «Симэксо», ее директором стал Сукулов — «Кент». Фирма процветала — французы наращивали укрепления линии Мажино, бельгийцы тоже усиливали пограничную оборону, заказов появилось множество. И информации тоже.

Правда, Центр продолжал разыскивать осколки прежних разгромленных структур разведки, и получилось так, что на организацию Треппера, и без того уже громоздкую, замкнули еще и самостоятельную группу капитана Ефремова. А кроме того, после отзыва Марии Поляковой во Франции осталась группа Генри Робинсона, в Германии — супруги Мюллер и Агнесса Циммерман. Некоторое время они поддерживали связь через Швейцарию. Но с началом войны Швейцария закрыла границы, ужесточила контроль въезда в страну. Поэтому Робинсона также переподчинили Трепперу. А германских агентов передали в ведение берлинской резидентуры.

Увы, в налаживании агентурных сетей сказался еще один серьезнейший фактор. В то время в советской разведке (и не только в разведке, но даже в вооруженных силах!) действовала установка, что пользоваться радиосвязью можно лишь в крайнем случае. По опыту Первой мировой войны считалось, что любая радиопередача может быть перехвачена, и делался вывод — безопаснее обходиться другими средствами. Впрочем, в мирное время радиосвязь вроде бы и не требовалась. Существовали более надежные каналы передачи информации — системы «почтовых ящиков», цепочки курьеров, ведущие к «легальным резидентурам» в посольствах и торгпредствах.

Но сейчас в Швейцарии, закрывшей границы, как раз и наступил крайний случай. Там действовала группа Шандора Радо, раньше она передавала материалы через парижскую резидентуру, а к переходу на радиосвязь оказалась не готова. Передатчик ей забросить успели, можно было собрать еще несколько — Радо завербовал супругов Хаммель, владельцев радиомастерской. Но не имелось ни шифров, ни специалистов для шифрования и работы на ключе.

Чтобы выправить прокол, пришлось нарушать правила конспирации. Центр передал адрес Радо двум агентам, имевшим радиосвязь. Одной из них была Урсула Хамбургер («Соня»). Она потеряла мужа-разведчика, арестованного в Америке, жила в Швейцарии с двумя детьми и создала маленькую группу — в нее входили два англичанина, бывших испанских интернационалиста: Леон Бертон («Джон») и Александр Фут («Джим»). За Бертона она вышла замуж, обоих обучила специальности радистов, и к началу Второй мировой ее передатчик оказался единственным действующим в Швейцарии. Получив приказ Центра, она связалась с Радо и вместе с подчиненными англичанами стала тренировать чету Хаммелей для работы с передатчиком.

Координаты Радо были переданы и в Бельгию Сукулову («Кенту»). Несмотря на пограничные трудности, он сумел приехать в Женеву под видом деловой командировки. Привез шифры и провел с Радо несколько уроков по кодированию текстов. Но… быстро доставить в Западную Европу новые шифры было затруднительно. А события торопили. Поэтому опять пришлось пойти на нарушения элементарных правил конспирации. Сукулов привез в Швейцарию свои шифры. У резидентур Радо и Треппера они оказались общими (кроме передатчика «Сони», у нее остался другой).

Москве требовалось восстановить разведывательную сеть и в Англии. Когда «Соня» и ее муж Бертон завершили подготовку новых радистов, им было приказано выехать туда. Она была уже на заметке у британской контрразведки. Еще в юности, будучи очень левой журналисткой, она вступила в компартию Германии. Потом вместе с первым мужем Рудольфом работала на советскую разведку в Шанхае. Провалились, чудом сумели бежать порознь, и Рудольф попал в американскую тюрьму…

Но «Соня» мастерски провела бдительные британские спецслужбы. Изобразила, будто ее, убежденную антифашистку, оскорбил пакт Молотова — Риббентропа, что она полностью разочаровалась в Сталине, и именно для того переехала в Англию, чтобы порвать с советской разведкой и мирно жить с мужем и детьми. Все это было разыграно настолько ловко, что англичане поверили. Настолько поверили, что так никогда и не обнаружили ее активной агентурной работы.

Третий член ее группы, Фут («Джим»), вместе с передатчиком остался в Швейцарии и перешел в подчинение Радо. В этой стране существовал еще один осколок старой сети Марии Поляковой — группа Рашель Дубендорфер («Сиси»). А для восстановления связи с ней Центр опять был вынужден нарушать правила: передать Радо по радио ее адрес. Он нашел «Сиси» и присоединил к своей организации. Вот такими способами, в страшной спешке и нередко через пень-колоду, возрождались погибшие агентурные сети. Но к приближению решающих событий они снова уже действовали и были боеспособными.

Глава 16

«Странная война»

Гитлер намеревался ударить по Франции как можно раньше, не давая противнику времени изготовиться. Но это оказалось невозможно. Германской армии было еще далеко до той мощи, которую она наберет через два года. Оказалось, что в ходе польской кампании 90 % техники вышло из строя — что-то было подбито, другие танки и бронетранспортеры выработали ресурс, ломались на плохих польских дорогах. Войска израсходовали боеприпасы, осталось треть боекомплекта. Наступление приходилось отложить. Но и западные державы не предпринимали активных действий. Политики не оставляли попыток подтолкнуть немцев на восток. Пушки молчали. Солдаты коротали время игрой в футбол, слушали патефоны, рассматривали иллюстрированные журнальчики — и ждали, когда же их правительства заключат мир. Гитлера это в полной мере устраивало. Он убаюкивал противников миролюбивыми декларациями. Через разных посредников передавал предложения о готовности к переговорам. 6 октября фюрер произнес речь в рейхстаге, заверив, что Германия не имеет к Франции никаких претензий, даже не будет касаться проблемы Эльзаса и Лотарингии. А уж тем более нет причин для нарушения дружбы с Англией. Из-за чего ссориться-то? Смешно сказать, из-за какой-то «мертворожденной» Польши! Хотя ответа от западных держав фюрер не ждал, 10 октября он довел до своих военачальников директиву о разработке операции против Франции.

Но и правительства Англии и Франции уже не могли пойти навстречу заявлениям Гитлера. Слишком позорно провалились их планы «умиротворения» — они оказались в роли обманутых и перед своими народами, и на международной арене. Теперь Чемберлен и Даладье указывали, что нельзя «полагаться на обещания нынешнего правительства Германии», требовали «гарантий», «дел, а не только слов» (наверное, таким «делом» могло бы послужить нападение на СССР).

Зато у немцев активизировалась «генеральская оппозиция». Если война с Польшей завершилась успешно, то столкновение с Францией и Англией многие военачальники считали гибельным. Гальдер, Браухич, отставной Бек возмущались, высказывались за то, чтобы сместить Гитлера, даже арестовать его. Хотя вся их «оппозиция» только и ограничивалась пустыми разговорами. Рисковать своими шкурами они совсем не желали. Опять же, генералы были совсем не против того, чтобы избавиться от фюрера и заключить мир с Западом. Но при этом хотели сохранить все прежние завоевания Германии! И сохранить полученные от фюрера чины и награды.

Конкретные действия начали предпринимать только две группировки. Одна образовалась вокруг статс-секретаря МИДа Вайцзеккера, другая в абвере, под крылом адмирала Канариса. Обе они встали на путь прямой измены. Через Швейцарию и Ватикан наводили контакты с англичанами. Прощупывали, на каких условиях можно было бы заключить мир? Англичане соглашались, что за Германией можно оставить Австрию и Судеты, но при условиях, если будет отстранен Гитлер и немцы «не предпримут никаких наступательных действий на Западе» (многозначительно умалчивая о действиях на Востоке). Да и папа римский Пий XII готов был выступить посредником в заключении мира, который предусматривал бы «урегулирование восточного вопроса в пользу Германии».

Ну а отношения немцев с Советским Союзом оставались в этот период самыми радужными. В Германию шли масштабные поставки продовольствия, нефти, стратегического сырья, ей разрешили пользоваться Северным морским путем, заправлять и ремонтировать корабли в наших портах. Хотя помощь была отнюдь не бескорыстной. Третий рейх взялся поставлять в СССР новейшие образцы самолетов, станки, морские орудия и другую технику. А что особенно важно, подыгрывал планам Москвы по возвращению бывших национальных окраин Российской империи. В европейской войне наша страна объявила нейтралитет, в военный союз с Гитлером не вступала.

Но в Западной Европе Советский Союз рассматривали именно в качестве союзника Германии. В Англии разрабатывались планы диверсий, бомбардировок бакинских нефтепромыслов с иранских аэродромов. Лорд Горт и генерал Паунелл даже выдвинули грандиозный проект ударить по Германии… с востока. Доказывали, что укрепления линии Зигфрида слишком сильны, поэтому целесообразнее наступать из Ирана через Кавказ, попутно разгромить Россию — и атаковать Германию с того направления, где она защищена слабее.

Когда началась советско-финская война, в Англии и Франции будто вообще забыли, что сами находятся в состоянии войны! На первые полосы газет выносились события вокруг Финляндии, ей выражали всяческое сочувствие, готовность поддержать. В Шотландии был сформирован экспедиционный корпус в 57 тыс. человек для отправки против русских. Правда, финский главнокомандующий Маннергейм оказался умнее. Он на примере Чехословакии и Польши видел, как англичане и французы «помогают» союзникам. Поэтому обращаться к ним не стал. Как только советские войска прорвали линии пограничных укреплений, запросил Сталина о примирении и получил его, отдав Карельский перешеек и еще несколько районов.

А западные державы, увлекшись политическими игрищами, вели себя слепо и беспечно. Заговорщики из абвера передавали им точные германские планы. Времени для подготовки к отпору было более чем достаточно. Сроки наступления Гитлер переновил трижды. Сперва с ноября на январь из-за неготовности армии. Потом потерял ориентировку и совершил вынужденную посадку в Бельгии самолет, на котором находились офицеры с картами и планами операции. Ее сдвинули на март и планы поменяли. Но возникла идея начать с захвата Дании и Норвегии. А наступление во Франции назначили на май.

Помощники Канариса Остер и Донаньи также предупредили об этом. Но им не поверили. Датчане и норвежцы не объявляли мобилизацию, не приводили войска в готовность. Хотя немцы выделили очень небольшие силы. 9 апреля один-единственный батальон внезапно высадился в Копенгагене, устроил переполох, атаковал королевский дворец, и… Дания капитулировала. На Норвегию было направлено 5 германских дивизий, нацелились на 5 главных портов. У норвежцев было 6 дивизий, мощные форты береговой артиллерии, и в некоторых местах они серьезно потрепали врага. Но на аэродроме в Осло высадились всего 2 роты немецких десантников, ворвались в город. Правительство бежало, начались паника и неразбериха. С запозданием вмешались англичане, прислали флот, 7 своих и французских дивизий. Немцев стали теснить в горы. Но в это время началось сражение во Франции. Англия и Франция переполошились, принялись срочно эвакуировать свои войска на главный фронт. Норвежцев бросили на произвол судьбы. Их армия была деморализована бегством союзников и сдалась.

А во Франции силы сторон были примерно равными, по 135–136 дивизий, причем танков и самолетов у западных держав было в 1,5 раза больше. Немцы ударили 10 мая. Вторглись в Бельгию, Голландию. Именно так они действовали в прошлой войне, обошли французские укрепления на границе. Изменники из абвера сообщили — теперь этот удар будет отвлекающим, главный последует в Арденнах. Но командование англичан и французов отбросило их предупреждение. Оно тоже учитывало планы прошлой войны, двинуло силы к морю. А через четыре дня мощный германский танковый кулак прорезал позиции в Арденнах, обошел основную группировку противника, она оказалась зажатой на побережье возле Дюнкерка. Англичане сумели вывезти своих солдат и часть французов — побросав всю технику и тяжелое вооружение. Остальные сдались: французы, голландцы, бельгийцы.

И тут же последовал новый прорыв. 14 июня немцы вступили в Париж. Правительство бежало и поспешило уйти в отставку, а глава нового кабинета маршал Петэн обратился к Гитлеру с мольбой о мире. Что ж, фюрер сполна отомстил французам за прошлое унижение. Заставил их подписать капитуляцию в Компьене, в том же вагоне, в котором в 1918 г. принял германскую капитуляцию маршал Фош. Правда, возникла серьезная проблема. Если оккупировать всю Францию, это связало бы слишком много войск. Но Гитлер нашел выход. Он расчленил страну на три части. Эльзас и Лотарингию, потерянные по Версальскому договору, включил в состав рейха. Соответственно, жители восстанавливали германское гражданство — они были чрезвычайно довольны, из побеженных вдруг очутились среди победителей. А остальную территорию Гитлер разделил на оккупированную и «свободную» зоны. «Свободной» со столицей в Виши управляло свое правительство Петэна и Лаваля, им сохранили флот, часть армии, свою администрацию, власть над колониями — и они тоже были чрезвычайно довольны.

«Генеральская оппозиция» после столь впечатляющей победы вся рассеялась, как дым. Тем более что Гитлер, зная натуру своих военачальников, еще и откровенно купил их. Раздавал награды, сразу 12 человек произвел в фельдмаршалы. А Герингу, чтобы не обидеть старого товарища и не уравнять с прочими военными, фюрер придумал персональное звание рейхсмаршала.

У генералов проявились и другие пожелания. На западе, в отличие от Польши, они хотели выглядеть «культурными» завоевателями. Поэтому потребовали, чтобы вся оккупационная власть была передана армии, а службы Гиммлера сюда не пускать. Это было высказано при подготовке наступления, фюрер не хотел раздражать и без того сомневавшихся военных, дал им такое обещание. Однако и Гиммлер с Гейдрихом не смирились с подобным решением. Они решили зацепиться во Франции хотя бы символически. Послали в Париж зондеркоманду из 20 человек во главе со штурмбаннфюрером Кнохеном. Она была подобрана в основном из сотрудников VI управления, внешней разведки СД, двух солдат СС, а от гестапо Мюллер послал туда своего доверенного, сослуживца по мюнхенской полиции штурмбаннфюрера Бемельбурга.

Когда военные узнали, что в Париже обосновалось 20 сотрудников СД, они только посмеялись и махнули рукой, сочли такую конкуренцию не опасной. Кнохена вызвали к командованию и строго предупредили, что здесь у него нет никакой власти. Он легко согласился. Но его команда действовала очень профессионально. Сразу же захватила архивы французской полиции, антигерманских организаций. При этом изображала послушание, за пределы своих полномочий не выходила — для арестов сведения передавались армейской полевой полиции. Военное командование усыплялось демонстративной лояльностью. Но на помощь первой зондеркоманде прибыла еще одна, потом третья… Гейдрих воспользовался случаем и для некоторых кадровых перестановок. Он давно хотел избавиться от одного из главных организаторов РСХА, доктора Беста. Этот помощник вел себя слишком независимо, подмечал промахи и недостатки начальника. Гейдрих направил его в Париж — представителем РСХА при военной администрации. А на освободившиеся посты начальников I и II управлений РСХА назначил бесцветных, но верных себе людей, Штрекенбаха и Нокемана.

Впрочем, армейские оккупационные власти, без всяких гестапо и СД, вели себя во Франции отнюдь не ангельски. Концлагерей не строили и до такого масштаба зверств, как в Польше, не доходили. Но сразу же объявили суровые кары за «саботаж», сопротивление, невыполнение распоряжений комендантов. Начали брать заложников из гражданского населения. Утверждался порядок, что за каждого убитого немца или какую-то иную враждебную акцию расстреливали 50–100 человек. В этом германские генералы не видели ничего зазорного. Точно такие же методы они применяли и в Первую мировую войну. В других странах соотношение жертв было иным. Скажем, в Дании, которая сдалась вообще без сопротивления, Гитлер распорядился в подобных случаях казнить всего по 5 заложников.

К репрессиям подключилось и французское правительство Петэна — Лаваля. Оно ввело закон о смертной казни за «антинациональные происки», об образовании чрезвычайных трибуналов. Французская полиция развернула охоту за сторонниками движения «Свободная Франция» Де Голля и прочими противниками оккупантов, их бросали во французские тюрьмы, и казнили их не германские, а французские палачи.

А тем временем специалисты РСХА, разбирая французские, бельгийские, голландские архивы, обнаружили следы донесений, которые посылали противнику заговорщики из абвера. Гейдрих обсудил этот вопрос со своими подчиненными, однако Мюллер сумел уклониться от расследования, перевалив его на Шелленберга. Сообразил, что дело очень скользкое, задевает весьма влиятельные персоны. Действительно, когда доложили Гитлеру, он подключил к следствию Канариса. А тот постарался все запутать и вывести из-под удара подчиненных. Тем не менее гестапо собрало кое-какие факты, позволяющие обвинить начальника абвера в измене. Однако Гейдрих положил эти материалы «под сукно». Потому что знал — у Канариса также имеется компромат на него. Во время службы на флоте адмирал был его начальником и знал о его еврейском происхождении. Дело закончилось ничем. Канарис свернул контакты с западными странами (да они и потеряли смысл после взятия Парижа), а Гейдрих оставил собранные улики «про запас».

Русских большинство немцев продолжало считать надежными и верными союзниками. После разгрома Франции советские дипломаты (и разведчики) получили задание проехать по местам боев и составить для Москвы общее впечатление. Германские военные повсюду встречали их очень тепло. Офицеры Вермахта и СС поднимали тосты за дружбу. Говорили, что нацизм и коммунизм идут к одной цели, хотя и разными путями. От души благодарили: «Если удачи нашего наступления превзошли все ожидания, то это благодаря помощи Советского Союза, который дал нам бензин для наших танков, кожу для наших сапог и заполнил зерном наши закрома».

Но и для Москвы дружба была чрезвычайно выгодна! Франция пала, Англия зализывала раны, а Германия была партнером. Как раз теперь настал момент реализовать собственные планы. Эстонии, Латвии, Литве вывалили массу претензий и предъявили ультиматумы: допустить в правительства коммунистов, переизбрать парламенты. В результате три республики подали прошения войти в состав СССР. А Румыния была союзницей Франции, пользовалась ее особым покровительством. Сейчас и ей предъявили ультиматум. Вернуть Бессарабию, захваченную в 1918 г., а заодно отдать Буковину, населенную украинцами. Деваться было некуда, пришлось отдавать.

Сразу возбудились болгары, венгры. Их области по решениям Версальской конференции тоже отошли к Румынии. Германия взялась регулировать, надавила на Бухарест и заставила удовлетворить союзников. Но не упустила и собственные интересы. Вела тайные переговоры с той же Румынией, Финляндией, предлагая перейти под покровительство фюрера и намекая — они могут не только вернуть утраченное, но и получить гораздо больше. Потому что политика фюрера готовилась к очередному резкому повороту. С запада — на восток.

31 июля 1940 г., сразу после капитуляции французов, Гитлер поставил генштабу задачу на разработку операции против СССР с целью «уничтожения жизненной силы России». Срок определялся — весна 1941 г. 9 августа 1940 г. начальник оперативного управления ОКВ Варлимонт выпустил первую директиву по подготовке удара на Советский Союз. А 14 августа Геринг проинструктировал заведующего экономическим отделом ОКВ генерала Томаса, что поставки в Россию должны рассматриваться только до весны следующего года. Начались переброски на Восток дивизий из Франции, германские части появились в Румынии и Финляндии.

Правда, оставалась еще Англия. Готовилась операция «Зеелеве», вторжение на Британские острова. Но она ограничилась бомбежками и воздушными сражениями. А масштабной переброски десантов германские военачальники боялись, считали слишком рискованной. В этом убедили и Гитлера. Тем более что он и сам колебался. В итоге пришел к выводу — разбитая Британия без французов его тылам угрожать не будет. Ну а после победы над русскими и Англия никуда не денется.

Стоит отметить, что в отошении похода на восток никто из генералов не возражал. За подготовку нападения на СССР они ухватились с огромным энтузиазмом — о духе, царившем в генштабе, красноречиво свидетельствует дневник Гальдера. И в отличие от захватов Чехословакии, Польши, Франции, никаких опасений не высказывалось. Все германские военачальники были уверены в успехе. Чему, надо сказать, поспособствовал Канарис. Позже выяснилось, что в сводках абвера были значительно занижены промышленный потенциал Советского Союза, его мобилизационные ресурсы, пропускная способность железных дорог. Учитывая симпатии адмирала к англичанам, такие ошибки вряд ли были случайными. Бросок на Британские острова представлялся очень уж сложной задачей, а на Россию — сулил быструю и несомненную победу.

Под впечатлением триумфов Германии стали кружиться головы и у ее союзников, разыгрались их аппетиты. Муссолини захватил Албанию, полез в Грецию, развернул наступление в Африке, рассчитывая отобрать у англичан Египет и другие колонии. Япония наложила лапу на французский Индокитай и нацеливалась на британские владения в Азии, голландскую Индонезию. Но после разгрома на Халхин-Голе в Токио очень уважительно относились к советской боевой мощи, и возникла идея, что для раздела и освоения колоний западных держав военные ресурсы СССР были бы весьма кстати. Был выработан план, привлечь Сталина к союзу против Англии. При этом предлагалось «попытаться заставить Советский Союз распространить свое влияние в таком направлении, в котором оно будет оказывать самое незначительное непосредственное влияние на интересы Японии, Германии и Италии». А именно — «признать Индию для целей настоящего момента входящей в жизненное пространство Советского Союза».

В Берлине проект понравился, но Гитлер расценил его под другим углом — перед нападением на русских обмануть их. Пускай отправят армии подальше, в Азию, начнут драку с англичанами. 27 сентября 1940 г. в рамках предполагаемого передела мира Германия, Япония и Италия подписали «тройственный пакт», предусматривающий создание «нового порядка» в Европе и Азии. А Советский Союз пригласили присоединиться к пакту в качестве четвертого члена.

Москва в принципе не возражала — при условии, что будет в коалиции равноправным партнером. 12 ноября в Берлин прибыла делегация во главе с Молотовым. С ней приехал и новый полпред Деканозов, личный друг Берии. Секретная директива фюрера, изданная в этот день, сообщала, что «политические переговоры с целью выяснить позицию России на ближайшее время начаты». Но подготовку операции против СССР предписывалось продолжать независимо от результатов переговоров.

Молотову предложили проект заключить с Германией, Японией и Италией договор на 10 лет об экономической и политической помощи, стороны взаимно брали обязательства не присоединяться к союзам, враждебным кому-то из них. Прилагался секретный протокол о сферах влияния. Для Японии — Восточная Азия к югу от Японских островов, для Италии — Северная и Северо-Восточная Африка, для Германии — Центральная Африка и еще ряд колоний, для СССР — зона «к югу от национальной территории в направлении Индийского океана». А окончательный территориальный передел Европы откладывался до завершения войны и заключения мира.

Однако Сталин отнесся к проекту крайне осторожно. По его поручению Молотов передал озабоченность появлением германских войск в Румынии и Финляндии. Относительно договора испросили время для изучения и обсуждения. Советский контрпроект был передан германскому послу в Москве 26 ноября. В нем излагались другие условия: вывод германских войск из Финляндии; сферой интересов Москвы признается Болгария, с ней СССР заключает «пакт о взаимопомощи». На основе долгосрочной аренды Советскому Союзу предоставляется база для сухопутных и военно-морских сил в районе Босфора. Центром советских притязаний признается район к югу от Кавказа, но в направлении не Индии, а Персидского залива. А Япония отказывается от своих прав на нефтяные и угольные месторождения Сахалина.

Различия очевидны. Если германский вариант нацеливался на сталкивание СССР и Англии, то советский вбивал клинья между Германией и ее союзницами Болгарией, Японией и потенциальной союзницей Турцией. При этом Сталин сохранял возможность маневрировать и избегать вступления в большую войну. Но ответа не последовало. Предложения Москвы Гитлера в общем-то уже не интересовали. В ноябре генерал Паулюс завершил разработку плана вторжения в Россию. А 18 декабря 1940 г. фюрер подписал директиву № 21, получившую название «план Отто», а впоследствии переименованную в план «Барбаросса».

Глава 17

Накануне нападения

К концу 1940 — началу 1941 г. советская разведка за рубежом уже действовала в полную силу. Парижская «фирма» Треппера, специализировавшаяся на стройматериалах, заключила выгодные контракты с военно-строительной отранизацией Тодта, сумела завербовать там нескольких служащих и получила таким образом ценные источники информации. Радиосвязь для этой сети пока запрещалась — она передавала данные через «легальную» советскую резидентуру при французском правительстве в Виши. Организация Радо в Швейцарии на радиосвязь уже перешла. Она тоже нашла отличные источники информации, связанные с разведкой «Свободной Франции» Де Голля. Голлисты уже предвидели, что русские скоро станут их союзниками, и щедро делились добытыми сведениями.

Но создавать запасные каналы для перехода на радиосвязь внутри Германии Сталин не разрешал. Он уже чувствовал, что отношения с Берлином ухудшаются. Он знал, что в нацистском руководстве и командовании вермахта существует сильное «прозападное» крыло, желающее замириться с Англией и ударить на Россию. А запеленгованная рация и пойманные агенты могли быть использованы как доказательства враждебных намерений СССР. Впрочем, радиомолчание в Германии в данное время оправдывалось. Сети советской разведки не попадали в поле зрения нацистских спецслужб, СД и гестапо не подозревали об их существовании.

Мюллеру пришлось заниматься лишь делом Рихарда Зорге. Этот разведчик был «двойником». Передавал информацию не только в Москву, но работал и на ДНБ — Немецкое информационное бюро, являвшееся одним из «филиалов» разведки СД. Он вступил в «личную переписку» с руководителем ДНБ фон Ритгеном, причем каждое письмо представляло собой очень толковое разведдонесение. Периодически Зорге присылал и обобщенные доклады, у экспертов германской разведки они заслужили самую высокую оценку. Однако на Зорге поступали доносы, касающиеся его прежних связей с Коминтерном. Поэтому Ритген обратился к Шелленбергу, занимавшему тогда должность начальника контрразведки гестапо, просил произвести проверку корреспондента.

Когда подняли досье гестапо и III управления РСХА, там нашли довольно много материалов, подкрепляющих подозрения в отношении Зорге. После долгих споров и колебаний Гейдрих принял компромиссное решение — использовать информацию Зорге можно, но подвергать тщательной проверке, а самого журналиста держать под контролем. Возник вопрос, кому поручить это дело, и тут снова подвернулась фигура Майзингера. Того самого «друга» Мюллера, который предал своего шефа, и в отместку начальник гестапо подставил его в деле Фрича.

Он служил на второстепенных должностях, в чине штандартенфюрера СС попал в Польшу, занимался там «спецакциями» и организацией гетто. Но при этом крупно воровал конфискованные ценности, двумя руками греб взятки у евреев, продавая за мзду поблажки, «польские» документы. Сигналы об этом дошли до Шелленберга, он доложил Мюллеру. Шеф гестапо провел расследование и представил Гиммлеру такой доклад, что тот, возмутившись, приказал отдать Майзингера под военно-полевой суд и расстрелять. Спас его Гейдрих. Сгладил картину, указал, что штандартенфюрер в прошлом был хорошим специалистом по Коминтерну. Рейсфюрер смягчился. Согласился отправить Майзингера в «ссылку», полицейским атташе в Токио. Его специально ознакомили с делом Зорге, велели организовать наблюдение.

А тем временем советский разведчик сблизился с военным атташе в Японии фон Оттом — одним из лучших сотрудников абвера. Вскоре он выдвинулся на должность посла Германии. Но ни Отт, ни приехавший Майзингер не раскрыли его истинной деятельности. Мало того, журналист стал помогать им обоим. Снабжал их малодоступной информацией о хитросплетениях японской политики, подсказывал выводы и прогнозы. В результате Отт, Майзингер и Зорге сошлись душа в душу, их называли «посольской тройкой». Зорге был вхож не только в кабинеты, но и в сейфы своих «друзей». С 1940 г. им стала интересоваться и японская контрразведка. Но посол и эмиссар гестапо постоянно его выгораживали, считали «своим» агентом.

Забегая вперед, стоит упомянуть — в октябре 1941 г. японцы все же арестовали Зорге. Причем Отт и Майзингер потребовали немедленного его освобождения! А когда всплыли доказательства шпионажа, разразился грандиозный скандал. Посла фон Отта Япония объявила персоной нон грата, а в Германии его разжаловали и отдали под суд. А Майзингер предпочел вообще не возвращаться домой, доехал до Китая и сбежал.

Что же касается нацистской разведки, то она в период подготовки к новой кампании проявила себя далеко не с лучшей стороны. Выше уже говорилось про измену в абвере, допущенные грубые просчеты. А весной 1941 г. выявились крупные злоупотребления в VI управлении РСХА — внешней разведке СД. Валюта, выделенная на разведывательные операции, утекала в неизвестных направлениях. Многие резидентуры бездействовали. Лишь «доили» из Берлина деньги, а агентами становились «мертвые души». Инспектирующие сотрудники из центрального аппарата не замечали таких безобразий — надо думать, не бескорыстно.

Когда подобные факты обнаружились, Гейдрих поручил расследование Мюллеру и начальнику I управления РСХА Штрекенбаху. Шеф гестапо быстро раскопал, что творится в управлении. Начальник разведки СД Хайнц Йост был в итоге разжалован в рядовые и отправлен на фронт. Многие сотрудники попали под суд или были уволены. Причем Мюллер был уверен, что он постарался и для себя лично. Обратился к Гейдриху, чтобы VI управление отдали под его начало — точно так же, как он уже подмял III управление. Но не обломилось. Гейдрих счел Мюллера недостаточно интеллигентным и образованным для поприща разведки и отказал. Саркастически заметил в его адрес: «После этого он всего лишь мелкий полицейский чиновник». Начальником VI управления был поставлен Шелленберг, его произвели в чины бригаденфюреры СС и генералы полиции. Такие же чины, которые совсем недавно получил Мюллер за долгую и кропотливую службу. Что ж, начальник гестапо затаил очередную обиду. Уши у него были всюду, о «мелком полицейском чиновнике» он узнал. А Шелленберг как раз с этого времени стал для него личным врагом.

Но реорганизация внешней разведки СД стала лишь эпизодом в подготовке к войне. Она раскручивалась по разным направлениям. Ведь предстояла не просто война. Именно там, на востоке, должны были реализоваться глобальные проекты нацистов по созданию великой «арийской империи». Для управления землями, которые предстояло захватить, было специально создано министерство Восточных территорий (Остминистериум). Глава этого почтенного учредения, Розенберг, проконсультировался у Гитлера, как правильнее строить свою деятельность. Доложил: «Есть два способа управлять областями, занимаемыми на востоке, первый — при помощи немецкой администрации, гауляйтеров, второй — создать русское антибольшевистское правительство». Фюрер отрезал: «Ни о каком русском правительстве не может быть и речи; Россия будет немецкой колонией и будет управляться немцами».

Гиммлер буквально разрывался. Он формировал новые боевые дивизии СС. А кроме того, он же являлся «комиссаром Рейха по утверждению германской расы». Под его руководством разрабатывался «Генеральный план “Ост”» — освоения захваченных стран. Рейхсфюрер СС писал разработчику плана доктору Майеру: «В район заселения на Востоке следует включить Литву, Латвию, Эстонию, Белоруссию и Ингерманландию, а также весь Крым и Таврию…» (Причем в понятие «Белоруссия» включались земли «вплоть до Орла и Твери») «Упомянутые области должны быть тотально германизированы, то есть тотально заселены…».

Заселены немцами! Из коренных жителей некоторую часть признавали пригодной для германизации. Она должна была перейти на чужой язык, забыть о своем происхождении и превратиться в немцев. Другая часть сохранялась в подобии резерваций, для рабского труда. Остальных ожидало поэтапное «выселение». Предусматривалось «выселить» поляков — 80–85 %, литовцев, латышей и эстонцев — 50 %, западных украинцев — 65 %, белорусов — 75 %. Евреи «подлежали выселению» на 100 %. В начале 1941 г. Гиммлер провел в Везельбурге специальное совещание. Присутствовали его начальник штаба группенфюрер СС Вольф, Гейдрих, группенфюрер Бах-Зелевский и другие высокие чины. На этом совещании рейхсфюрер поставил задачу «уменьшения биологического потенциала славянских народов». По его оценкам, требовалось «сократить» численность русских, украинцев и белорусов на 30 млн человек.

А Гитлер в марте 1941 г. выступил перед своими военачальниками и поучал: «Война против России такова, что ее нельзя вести по законам рыцарства. Это прежде всего борьба идеологий и рас, поэтому ее необходимо вести с беспрецедентной, неумолимой жестокостью». Фюрер разъяснял подчиненным: «Что касается смехотворной сотни миллионов славян, мы превратим большинство из них в таких, какие нужны нам, а остальных изолируем в их собственных свинарниках, и всякого, кто говорит о снисхождении к местным жителям и их приобщении к цивилизации, следует направлять прямо в концлагерь».

Правда, планы пришлось несколько скорректировать. Итальянцы оказались никудышними вояками. Их крепко побили и в Африке, и в Греции. Возникла опасность, что приунывшие союзники вообще выпадут из коалиции, вступят в переговоры о сепаратном мире. Гитлер решил поддержать Муссолини. В Северную Африку направил бронетанковые части Роммеля. А против Греции наметил операцию «Марита» — совместную с итальянцами, болгарами, венграми. Но она предполагалась скоротечной и проводилась ограниченными силами. Основные замыслы, похода на Россию, не отменялись. Только сроки нападения передвинулись с 15 мая на 22 июня.

Конечно, Сталин знал о нарастающей угрозе. От военных и дипломатов поступали донесения о перебросках войск к советским границам. Соответствующая информация шла от Зорге, Чеховой, Шульце-Бойзена, Харнака и других разведчиков. Почему же Сталин не отреагировал должным образом? Причин было несколько. В 1938 г. в ходе процессов над врагами народа трое видных троцкистов, Радек, Раковский и Сокольников, купили себе жизни, дав за закрытыми дверями ценные показания о том, как была развязана Первая мировая война, как втянули в нее и подставляли Россию, как организовывались революции, — а знали они очень много, все трое были связаны с масонскими кругами, с силами международной финансово-политической «закулисы». Сталин теперь старался избежать прошлых ошибок, и можно отметить закономерность. В преддверии Великой Отечественной он действовал противоположно Николаю II.

Царь, силясь обуздать германскую агрессию и предотвратить столкновение, вступил в союз с Францией и Англией. Иосиф Виссарионович, убедившись в их лживости и коварстве, переориентировался на немцев. В 1914 г., когда на Балканах масонская террористическая организация «Черная рука» устроила провокацию, убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, и Австро-Венгрия начала войну, Николай II вступился за сербов. Пытался остановить боевые действия демонстрацией силы, объявил мобилизацию. Но как раз мобилизация стала для Германии предлогом объявить войну России. Сталин и этого избегал, ставил задачу «не поддаваться на провокации».

Информации о близком нападении и впрямь было сколько угодно. Слухи о нем носились и по Европе, и по Америке. Англичане и американцы неоднократно предупреждали о войне, Черчилль и Рузвельт присылали в Москву своих доверенных представителей. Но… имел ли основания Сталин верить им? Если британцы еще с 1933 г. настраивали Гитлера против СССР? А в 1939–1940 гг. Англия была настроена откровенно враждебно к нашей стране. Сталин рассматривал предупреждения Запада как попытки поссорить и столкнуть Советский Союз с Германией — но они и в самом деле преследовали эту цель. Да и к прочему наплыву сообщений и слухов Иосиф Виссарионович относился подозрительно — как раз из-за их массового количества. Полагал, что они могут быть плодами широкой кампании дезинформации, развернутой Англией.

Что касается донесений разведки, то в Москву поступали не только сведения о близком нападении. Стекался многоголосый поток самой разнообразной информации от многочисленной агентуры, рассеянной по всему свету, из дипломатических представительств, консульств, от военных, пограничников. Предупреждения о скором нападении перехлестывались противоположными данными. А после всех перетрясок аналитический аппарат был еще довольно слабым. Не всегда мог выхватить главное, распознать истину, отделить ее от домыслов и ложных забросов (например, к информации Зорге относились с недоверием — из-за того, что он был «двойником»).

А Гитлер очень активно распускал дезинформацию, причем «многослойную». Советскому Союзу по секрету объясняли, будто концентрация войск на востоке — это отвлекающий маневр перед вторжением в Британию. Части отводят на отдых и переформирование вне зоны досягаемости английских самолетов. Но германским командирам внушали другое — что их перебрасывают к советским границам для обороны, поскольку напасть собираются русские. Об этом в Москве тоже знали. Предполагали, что такие сведения могут подбрасывать немцам англичане. Силились развеять недоразумения. Советская дипломатия даже стала зондировать почву о личной встрече Сталина и Гитлера, но Берлин от подобных предложений уклонялся.

Чем дальше, тем более отчетливо проступало — воевать все-таки придется. Но Иосиф Виссарионович старался хотя бы отсрочить столкновение до 1942 г. К этому времени намечалось перевооружить армию новыми образцами техники. К тому же СССР только в сентябре 1939 г. ввел всеобщую воинскую обязанность, еще не успел накопить обученных резервистов. За год их количество должно было значительно возрасти, стали бы настоящими солдатами 800 тыс. только что призванных новобранцев. Поэтому и старались избегать всего, что может спровоцировать войну.

А такие провокации действительно были. Так, советский дипломат В. Бережков вспоминает — в американских газетах появлялись публикации о «советских военных приготовлениях». Их перепечатывала и германская пресса, со ссылками на американцев. В 1941 г. турне по Балканским странам совершил личный координатор президента США Рузвельта по разведке Уильям Донован — будущий начальник Управления стратегических служб (прообраз ЦРУ). Вел неофициальные переговоры в разных странах, а в Югославии сошелся с офицерами в штабе ВВС, организовал среди них заговор под руководством генерала Симовича.

В это время Гитлер готовил вторжение в Грецию. Нажал на югославское правительство Цветковича, и 25 марта оно подписало в Вене договор о вступлении в альянс с Германией. За это немцы обещали не вводить войска в Югославию, уважать ее суверенитет, а после победы вознаградить, отдать Салоники. Но офицеры-заговорщики воспользовались тем, что большинство народа было настроено против Германии. В Белграде раздули массовые беспорядки, манифестации протеста и устроили переворот. Новое правительство сразу же обратилось к СССР, предложило заключить договор о дружбе и союзе. Советское правительство охотно согласилось, 5 апреля договор был подписан.

Хотя стоит отметить многозначительное совпадение. В Москву для его подписания прилетел полковник Симич — один из уцелевших членов организации «Черная рука». Той самой, которая организовала теракт против Франца Фердинанда в 1914 г. А в Белграде во время разгулявшихся народных волнений кто-то постарался нацелить возбужденные толпы на немцев. Они разгромили и сожгли Немецкое информационное бюро, закидали грязью машину германского посла, жгли нацистские флаги. Гитлер рассвирепел и приказал операцию против Греции дополнить ударом по Югославии. Но и в этом случае Сталин поступил противоположно Николаю II. 6 апреля германские войска и их союзники ринулись на Балканы, и Советский Союз вмешиваться не стал. Сразу расторг только что заключенный договор с Югославией. Эта война опять была короткой и победоносной для фюрера. С Югославией покончили за 11 дней, с Грецией за три недели, 27 апреля немецкие танки вползли в Афины, и над Акрополем был поднят флаг со свастикой.

Успехи немцев на Балканах и сдвиг сроков нападения на СССР не на шутку обеспокоили Черчилля. Возникли опасения, что фюрер и впрямь отложит войну с русскими до следующего года, а сейчас направит войска на британские владения на Ближнем Востоке или все-таки решит осуществить высадку в Англии. Чтобы подправить развитие событий в нужном направлении, возник замысел еще одной провокации. 10 мая из Германии в Шотландию на военном истребителе неожиданно перелетел Рудольф Гесс. «Наци номер три», заместитель Гитлера по партии, вернейший из верных!

Эту операцию организовала британская разведка. Гесс был убежденным поклонником темных оккультных учений, советниками в его канцелярии подвизались видные оккультисты во главе с профессором Хаусхофером (учителем Гесса). В прошлые года у Гесса и Хаусхофера завязалась дружба с высокопоставленным шотландским масоном лордом Гамильтоном, он поддерживал с Хаусхофером частную переписку. Через него и было запущено предложение, якобы исходящее из британского правительства: если Германия начнет войну с СССР, Англия готова немеленно заключить мир, оставив нацистам все их приобретения. Такую сделку предусматривалось заключить в глубокой тайне, для переговоров в поместье Гамильтона специально строилась взлетно-посадочная полоса.

Гесс воодушевился выполнить столь важную миссию. А Хаусхофер и другие оккультисты заверяли, что потусторонние силы прочат успех, звезды и прочие признаки показывают: наступил уникальный момент для ответственного политического поворота. Гитлера убедили, что британцам можно довериться. Он, как и Гесс, считал англичан «родственной», германской нацией, с которой лучше дружить, а не воевать. Ну а в преддверии войны с Россией обезопасить тылы и впрямь было желательно. Фюрер дал согласие, но в Германии об этом знали лишь несколько человек.

Гесс был хорошим пилотом, но разглядеть взлетно-посадочную полосу все-таки не сумел. Горючее было на исходе, он набрал высоту и выпрыгнул с парашютом. Приземляясь, повредил ногу, был задержан местными отрядами самообороны. Назвавшись чужим именем, требовал встречи с Гамильтоном. Она состоялась. Прибыл и сотрудник разведки, представившийся правительственным чиновником. В ходе беседы Гесс повторял те же предложения о тайном договоре — как только немцы ударят по Советскому Союзу, Англия заключит мир. Их запротоколировали и… переслали Сталину.

Расчеты строились на том, что советская сторона, получив такие сведения, спешно начнет приводить в готовность вооруженные силы, информацию об этом можно довести до немцев, вот и произойдет столкновение. Но и у Сталина разведка в Англии работала великолепно! Он узнал, что дело с перелетом устроили британские спецслужбы. История с перелетом стала для него не сигналом к мобилизации, а еще одним доказательством — англичане идут на все, лишь бы стравить Германию и СССР, доверять им нельзя!

А в нацистской верхушке разыгравшимися событиями лучше всех воспользовался Борман. Когда сенсационные известия о перелете прозвучали по британскому радио и появились в газетах, стало ясно, тайная миссия провалилась, англичане надули. Не кто иной, как Борман, подсказал фюреру мысль — объявить Гесса повредившимся в уме. Сообщил и то, что британцы наводили контакты через приближенных Гесса. Гитлер был чрезвычайно разгневан и приказал Гиммлеру «навести порядок в этом паршивом бардаке», как он назвал партийную канцелярию.

И вот тут-то Борману очень пригодилось покровительство, которое он оказывал Мюллеру. Начальник гестапо помнил не только зло, но и добро, умел быть благодарным. Тем более что самому это могло пригодиться в будущем, «рука руку моет». Канцелярию НСДАП он прочистил очень круто, было арестовано более 700 человек. Но направлял руку Мюллера Борман. Те сотрудники, кто был «его» людьми, остались на своих местах или получили повышения. А неугодные и противники Бормана исчезли. Одних отправили в концлагеря, других потаскали по допросам и выпустили, но на прежние должности уже не вернули. Разгромив с помощью гестапо всех соперников и недоброжелателей, Борман занял место своего шефа, возглавил партийную канцелярию и вырвался в ряд высших лидеров Третьего рейха.

Между тем подготовка к походу на Россию уже завершалась. 13 мая 1941 г. от лица Гитлера и Кейтеля была издана директива, распределявшая обязанности по освоению советских земель. На Геринга возлагалась «эксплуатация страны и использование ее экономических возможностей». Во исполнение этой задачи Геринг издал свой приказ о полном ограблении захваченных земель. Все продовольствие, ценные товары и сырье подлежали вывозу в Германию. Хладнокровно пояснялось, что миллионы русских наверняка умрут от голода, но к этому надо относиться спокойно. Предпринимать какие-либо меры для помощи голодающим запрещалось. В беседе с итальянским министром иностранных дел Чиано Геринг философски рассуждал: «В этом году в России умрет от голода 20–30 миллионов человек. Пожалуй, хорошо, что так случится, ибо некоторые народы должны быть истреблены».

Той же самой директивой от 13 мая Гиммлеру поручалось выполнение «специальных задач по подготовке к политическому управлению Россией». Районы, где будут работать команды Гиммлера, требовалось закрыть от посторонних, вход и въезд туда строго запрещался. Что это означает, было уже известно по опыту Польши. Но если в Польше действовала одна айнзатцгруппа, истребившая несколько тысяч политических и общественных деятелей, националистов, представителей интеллигенции, то для Советского Союза формировалось четыре: А, В, С, D.

Состав каждой из них определялся в 1000–1200 человек. Из них 350 солдат и офицеров СС, 150 шоферов, 100 сотрудников гестапо, 80 — от вспомогательной или военной полиции, 130 служащих орпо (полиция порядка), 40–50 сыщиков крипо и 30–35 работников СД. Плюс несколько переводчиков, радистов, телефонистов, канцеляристов. Впоследствии в исторической литературе внедрилось представление, что эти подразделения создавались для уничтожения евреев. Но это не точно, евреев им добавили позже. А изначально их нацеливали для «уменьшения биологического потенциала славян».

Они должны были продвигаться вслед за войсками и сразу же уничтожать всех, кто может сплотить людей, представлять опасность для нацистов, — коммунистов, комсомольских и советских активистов, каких-то лидеров местного масштаба. «Обезглавить» народ, парализовать его возможное сопротивление, а ограбление и голод довершат «сокращение». Причем военные, в отличие от Франции, против таких зачисток совершенно не возражали. Они и сами настраивали подчиненных на аналогичные действия. 12 мая был издан «приказ о комиссарах» — поголовном уничтожении политработников Красной Армии. А 13 мая Кейтель подписал директиву, где указывалось, что расправы над непокорными в России должны осуществляться даже без военно-полевых судов, по приказу любого офицера, и военнослужащих запрещалось привлекать к ответственности «в отношении проступков, совершенных против гражданского населения».

Общее руководство айнзатцгруппами было поручено Гейдриху, и тут-то он дал полную волю своим садистским наклонностям. Сам он лично бывал в концлагерях, присутствовал при казнях. А на востоке решил провести через кровавую «практическую работу» руководителей своих служб, особенно «интеллектуалов». Командиром айнзатцгруппы «А», в чью зону входили Прибалтика и Белоруссия, он определил начальника австрийского отделения РСХА Шталекера. Начальника III управления РСХА Олендорфа, человека с двумя высшими образованиями, доктора права и доктора экономических наук Гейдрих поставил во главе айнзатцгруппы D, предназначенной для Южной Украины (на время его командировки III управление подчинили Мюллеру).

На аналогичный пост он хотел сосватать и Шелленберга, но тот сумел открутиться — доказать Гиммлеру, что он нужнее в Берлине, и рейхсфюрер не отпустил его. Кроме того, под предлогом, чтобы «личный состав не загрубел», Гейдрих включил в каждую айнзатцгруппу по 10–15 женщин: секретарш, делопроизводительниц, машинисток из аппарата РСХА. Счел, что и им надо поучаствовать в массовых расправах. О том, чтобы отправить на фронт Мюллера, речи не возникало. Кому-то надо было поддерживать порядок в тылах и оккупированных странах. А начальник гестапо уже зарекомендовал себя незаменимым специалистом.

Однако войне против России Мюллер не сочувствовал. Своих мнений он не высказывал (он их вообще никогда не высказывал, был не только «человеком в футляре», но еще и в футляре за семью замками). Служебные обязанности выполнял добросовестно. Но выполнять их можно по-разному. Например, при расследованиях во внешней разведке СД и в партийной канцелярии, для Бормана, Мюллер проявил чрезмерное усердие. А в подготовке операций на востоке усердия вдруг не оказалось.

Мюллеру были поручены переговоры с армейским генерал-квартирмейстером Вагнером и его помощником фон Альтенштедтом о взаимодействии айнзатцкоманд и Вермахта, разграничении полномочий, подчинении, обеспечении формирований Гиммлера транспортом, горючим, продовольствием, боеприпасами. Начальник гестапо встречался с генералами два месяца и завел дело в полный тупик. Цеплялся к разным мелочам, вел себя грубо, ссорился с армейскими чинами, называя их за глаза «прусскими свиньями». Кончилось тем, что Гейдрих отстранил Мюллера от переговоров, передал эту задачу Шелленбергу, который и достиг нужного соглашения.

Истекали последние мирные дни. Сталин все-таки начал выдвигать к границам войска из внутренних округов. Хотя начал запоздало и осторожно. Сохранялась надежда, что войну еще получится отсрочить, повторялась установка «не поддаваться на провокации». Советские разведчики передавали конкретную дату нападения. Но… такие даты уже сообщались несколько раз. 15 мая, начало июня… Они миновали, и ничего не случилось.

А самые ценные агенты в Берлине, группы Харнака и Шульце-Бойзена, имевшие доступ к самой секретной информации, сообщали, что война в самом деле готовится, но в их донесениях было и другое, что войне будет предшествовать ультиматум. Германия предъявит Советскому Союзу условие выступить против Англии, а в залог союзнической верности потребует передать ей Западную Украину, Западную Белоруссию и Прибалтику. Именно в таком виде предупреждения о войне попали в главные, «сталинские» разведсводки (см.: Воскресенская З. Под псевдонимом Ирина / с коммент. полковника Э.П. Шарапова. М., 1997). Сталин ждал сперва ультиматума.

Хотя в действительности такой вариант в руководстве рейха даже не рассматривался. Откуда он попал в донесения, неизвестно. Может быть, из непроверенного слуха. А может, это была еще одна дезинформация, запущенная Гитлером. Ультиматумов в данном случае ему не требовалось, и провокации не организовывались. Фюрер предпочел напасть вообще без всякого повода — зато внезапно…

Глава 18

«Красная капелла»

В июне 1941 г. на нашу страну напала не только Германия. На нее обрушилась почти вся Европа! Вместе с гитлеровскими войсками двинулись в наступление две румынские армии, две финские, венгры — одна армия и отдельный корпус, итальянцы — армия, альпийский корпус и силы военно-морского флота. Словаки — корпус из двух дивизий. Только Болгария, учитывая традиционные симпатии своих граждан к русским, не послала войска на восток. Однако направила их в Югославию, позволяя Гитлеру перебрасывать оттуда части в СССР.

И даже в германских частях немцы составляли только костяк, широко пополняясь солдатами других национальностей. Идти на русских жители покоренных стран сочли очень заманчивым делом. Можно выслужить германское гражданство, награды, а добычи хватит на всех. В составе вермахта и СС служило около 500 тыс. поляков, примерно столько же чехов, 55 тыс. французов (не считая жителей Эльзаса и Лотарингии — их числили «немцами»), 15 тыс. норвежцев, 40 тыс. голландцев, 38 тыс. бельгийцев, 7,5 тыс. датчан, 3 тыс. граждан Люксембурга и Лихтенштейна. Испания считалась нейтральной, но Франко послал Гитлеру добровольческую Голубую дивизию, 50 тыс. солдат. В германской армии служило 1300 граждан нейтральной Швейцарии, а в составе винских войск — полки из нейтральных шведов.

Впрочем, даже те европейские обыватели, кому не довелось надеть военные мундиры, помогали Гитлеру, засучив рукава. Промышленные гиганты Чехии, Франции, Бельгии, Австрии выплескивали с конвейеров потоки оружия, машин, снарядов. Здешние инженеры, техники, рабочие выполняли свою работу четко и качественно. Саботажа и диверсий не отмечено. Ни единого факта! Благодаря этому немцы получили возможность воевать в исключительных условиях! В фантастическом изобилии техники и боеприпасов. Ничего не надо беречь, не надо экономить. Выпускай очередями магазин в белый свет и вставляй другой! Поломался или подбит танк, самолет — чепуха. Лишь бы уцелел экипаж, а из тыла уже везут новую технику. Теперь эти лавины хлынули через советские границы. Танковые кулаки с ходу взламывали оборону. Целые армии оказывались в окружениях.

Начало войны означало новый этап в работе советской разведки. И при этом сразу же обозначились серьезные проблемы. Ранее уже отмечалось, что каналы радиосвязи для агентов в Германии преднамеренно не создавались, контакты с ними осуществлялись через резидентуру при посольстве. А изменилась обстановка резко и внезапно. 21 июня советский полпред в Берлине Деканозов тщетно пытался встретиться с Риббентропом — передать запросы о германских военных приготовлениях, полученные от Молотова. Но Риббентропа почему-то не могли разыскать. Потом вдруг прервалась связь полпредства с Москвой.

А в ночь на 22 июня Риббентроп «нашелся» сам, вызвал Деканозова и объявил о войне. Телефоны полпредства были сразу же обрезаны, вокруг него встала охрана, и сотрудники очутились в положении интернированных. Секретарь посольства В. Бережков описал, что связаться со своими агентами в Германии все-таки сумели. Для этого рискнули использовать начальника охраны, немолодого оберштурмфюрера СС Хайнемана. Пригласили его «перекусить», хорошо угостили, и за рюмкой он сам пошел на контакт. Высказывался, что эта война ему не по душе, прозрачно намекнул о своих денежных затруднениях.

Бережков заметил, что может ему помочь — дескать, скопил денег на радиолу, а теперь все равно отберут при выезде, сотрудникам запрещено вывозить что-нибудь, кроме личных вещей. «Подарил» Хайнеману тысячу марок, и тот выразил готовность чем-нибудь отблагодарить. Коротков, Бережков, Кобулов, работавшие в полпредстве, обсудили, не провокация ли это, и решили попробовать. Утром, пригласив Хайнемана на завтрак, сказали ему, что один из русских влюбился в Берлине и хотел бы попрощаться со своей девушкой. Оберштурмфюрер тут же предложил вариант, как это можно сделать. Охрана уже привыкла, что Бережков в сопровождении Хайнемана ездит в германский МИД, и ничего не заподозрит в случае «лишнего» выезда.

Так и сделали. Бережков и офицер сели на переднем сиденье, а «влюбленного» Александра Короткова, заместителя резидента советской разведки, спрятали на заднем. Его высадили возле универмага Кауфхауз дес Вестенс, а через два часа подобрали у метро «Ноллендорфплац». На следующий день выезд повторили, высадив Короткова у метро на Уланштрассе. Теперь ему дали больший срок для «прощания». А чтобы скоротать время, немецкий офицер и Бережков зашли в ресторан на Курфюрстендам. Правда, там они неожиданно встретили эсэсовцев, приятелей Хайнемана. Он представил русского как родственника своей жены из Мюнхена. Выпили «за нашу победу», после чего подобрали резидента.

При расставании Хайнеман дал понять — смысл проведенной операции ему был ясен. Сказал: «Возможно, когда-нибудь случится так, что мне придется сослаться на эту услугу, оказанную мною советскому посольству. Надеюсь, что это не будет забыто». Ну а Коротков во время выездов сумел встретиться с членами группы Шульце-Бойзена, забрать у них имеющиеся свежие донесения и дал инструкции: подготовить радиопередатчик, радистов и ждать связных от Центра.

Менялся режим работы и для разведывательных сетей во Франции, Бельгии. Французское правительство в Виши по-прежнему безоговорочно слушалось германских хозяев. С началом войны сразу выслало советских дипломатов, и для организации Треппера канал связи через «легальную» резидентуру тоже оборвался. Но его агенты к переходу на радиосвязь были уже подготовлены. А поскольку они до сих пор пользовались другими способами передачи информации, то несколько передатчиков «проявились» в эфире совершенно неожиданно для немцев.

Впрочем, германская радиослужба действовала весьма квалифицированно. Уже 26 июня главная станция перехвата вермахта, расположенная недалеко от Кенигсберга, засекла мощный передатчик в районе Москвы. Его совершенно правильно инентифицировали как станцию советского разведцентра. Принялись искать в эфире, с кем же она «ведет разговоры». А вскоре обнаружили ответные «голоса». И со временем их число умножалось.

Советское руководство старалось побыстрее восстановить связь со столь ценными источниками, как группа Шульце-Бойзена. Для этого было решено опять допустить нарушение конспирации. Задействовать Сукулова-«Кента», которому уже довелось выполнять аналогичное поручение в Швейцарии. Центр направил ему приказ съездить из Бельгии в Берлин, передать германским коллегам шифры и научить их искусству кодирования. В радиограмме ему сообщили три домашних адреса берлинских агентов. Сукулов задание успешно выполнил. Ведь он был директором фирмы по продаже стройматериалов, связанной с организацией Тодта. Поэтому сумел организовать для себя командировку в германскую столицу, разыскал немецких товарищей. Но и для них, как прежде для агентов Радо, он передал свои шифры. Те, которыми пользовалась сеть Треппера, — других у «Кента» не было. Тем не менее группа Шульце-Бойзена смогла выйти в эфир.

Германское начальство, получая доклады о заговоривших передатчиках, сперва не придавало этому значения. Войну считали выигранной. На всех направлениях на немцев сыпались победы, они углублялись в советскую территорию, Красная армия казалась совершенно разгромленной. Стоило ли опасаться русской разведки? Если даже она сообщит важные сведения, советское командование все равно не сможет этим воспользоваться. Действительно, многим казалось, что Советский Союз уже рушится. В тылах понимали восстания литовские, украинские, кавказские националисты. Фронт состоял из сплошных «дыр», германские танковые группы раз за разом прорывали его. Ошеломленные и растерянные советские солдаты массами сдавались в плен или просто дезертировали, разбегались кто куда. А многие люди не забыли ужасов гражданской войны, «красного террора», раскулачиваний. Добровольно перебегали к немцам, встречали их колокольным звоном и хлебом-солью, как избавителей.

Но это оборачивалось страшным заблуждением. Шли вовсе не избавители. Пленных набралось слишком много, и их нередко расстреливали на месте, чтобы не возиться. Или сгоняли в импровизированные лагеря — выгораживали колючей проволокой участки голого поля под открытым небом, и пленные вымирали там от голода и болезней. Никаких антисоветских правительств, даже марионеточных, Гитлер создавать не позволил — ни литовских, ни латышских, ни украинских, ни тем более русских. Борман писал Розенбергу: «Славяне призваны работать на нас. Когда мы перестанем в них нуждаться, они могут преспокойно умирать».

Утверждение германской администрации сразу сопровождалось взятием заложников, их расстреливали сотнями по любому поводу — за чей-то выстрел из развалин, оборванный телефонный провод. Белорусские деревни заполыхали, когда еще не было никакого партизанского движения, для отстрастки. Айнзатцгруппы чистили «коммунистических активистов». Это понятие было расплывчатым, и для количества хватали на расстрелы депутатов захудалых сельсоветов вместе с семьями, бригадиров, отличившихся при советской власти передовиков производства. Хватали и случайных людей по доносам «доброжелателей».

Гитлер такие меры не только поощрял, но и возводил в ранг оккупационной политики. 22 июля он предписал «распространение оккупационными войсками такого террора, какой потребуется для искоренения любых попыток сопротивления среди гражданского населения». А Кейтель по его указаниям 27 июля подписал директиву, согласно которой поддержание порядка в захваченных советских областях возлагалось на Гиммлера. Ему предоставлялось право применять любые методы и использовать «не законные процедуры судопроизводства», а «меры террора как единственно эффективные».

В это же время добавилось целенаправленное истребление евреев и цыган. Изначально евреев, как и в Польше, предусматривалось собирать в городах и изолировать в гетто. Работы там не было, люди голодали, смертность была очень высокой. Но литовские, латвийские фашисты, украинские мельниковцы и бандеровцы показали другой пример, устраивали погромы и резню. А нацистские лидеры пьянели от роли «сверхлюдей», начинали верить, что для них нет ничего невозможного — и недозволенного. Задумывались: стоит ли тратить силы и время на гетто, депортации и прочие подобные операции? В июле в германских документах впервые появился термин «окончательного решения еврейского вопроса».

Айнзатцгруппы уже показали высокую «эффективность» кровавой работы, и акции были возложены на них — пускай попутно со славянами «сокращают» евреев. А Гейдрих, руководивший айнзатцгруппами, был назначен «уполномоченным по окончательному решению». Конечно, четырем тысячам эсэсовцев было проблематично умертвить сотни тысяч людей. Но они стали организующими штабами. Привлекали непосредственных исполнителей из местных полицаев. Гейдрих воспринял новый пост со всей ответственностью. Лично разрабатывал инструкции для массовых экзекуций. Детально расписывал, что перед расстрелами надо отбирать у жертв все ценности, раздевать их донага. Конфискованное имущество, одежда, обувь, подлежали сдаче в хозяйственное управление СС.

Вес Гейдриха в нацистской иерархии вообще возрастал. После того как службы РСХА разгромили партийную канцелярию, расчистив место для Бормана, он тоже оказывал покровительство Гейдриху, помогал его продвижению. Гитлер давно уже был недоволен протектором Богемии и Моравии Нейратом — по мнению фюрера, он проводил слишком либеральную линию. Позволял чехам жить, будто в своем свободном государстве, числить себя наравне с немцами. Борман подсказал, что к Нейрату надо назначить энергичного заместителя, Гейдриха.

В сентябре 1941 г. Гитлер вызвал Нейрата, крепко пропесочил за «недостаток твердости» и сообщил, что дает ему вице-протектора. Тот возражал, подал в отставку. В Прагу вместо него поехал Гейдрих. Формально его оставили в ранге вице-протектора, но реально он получил в Чехии полную власть. Внешне он начал правление мягко, обратился к чешской общественности, призвал к сотрудничеству — и общественность не возражала, изъявляла полную готовность плодотворно помогать властям.

Но одновременно Гейдрих стал закручивать гайки. 14 октября он доложил Гиммлеру, что намерен поочередно перебрасывать в Чехию батальоны СС, «чтобы производить здесь расстрелы и контролировать казни через повешение». Сообщал, что пока, за две недели, им расстреляно 153 человека и повешено 38. Выяснилось, что чехи и впрямь разболтались, слишком вольно оценивали свое положение. На казни пражские студенты ответили демонстрацией протеста. Однако новый вице-протектор церемониться не стал. Арестовал всех участников, 1200 человек, 9 активистов повесил, а остальных скопом отправил к концлагерь Заксенхаузен. Это подействовало, Чехия присмирела, и больше никто не своевольничал.

Пост начальника РСХА Гейдрих при новом назначении сохранил. С Берлином он был связан ежедневной авиапочтой, специальными телефонными и телетайпной линиями, радиосвязью через особую сеть РСХА, в его распоряжении были два самолета, постоянно готовые к вылету. Если нужно, он вызывал к себе подчиненных или сам прилетал на совещания. Но после его перемещения в Прагу начальники управлений получили право докладывать те или иные вопросы непосредственно Гиммлеру. Это способствовало дальнейшему возвышению Шелленберга, который нравился рейхсфюреру, стал его любимчиком.

Впрочем, и Мюллера не обижали, он получил очередные звания, 9 ноября 1941 г. стал генерал-лейтенантом полиции и группенфюрером СС. Но и забот у него прибавилось. Он был назначен «уполномоченным по вопросам восточно-европейских стран», руководил созданием сети гестапо на оккупированных территориях, отдавал приказы об «охранных» или «превентивных» арестах в самой Германии и подконтрольных ей странах.

Концлагеря и лагеря военнопленных Мюллеру не подчинялась. Приказы о депортациях в лагеря подписывал Гиммлер или Гейдрих. Но на гестапо возлагался «политический» контроль в лагерях. Офицеры тайной полиции должны были выявлять врагов рейха среди заключенных, изучать их личные дела, расследовать внутрилагерные преступления, вербовать осведомителей. А при этом отбирать кандидатов на перевод в «штрафные» лагеря или для уничтожения. Что ж, такие обязанности Мюллер тоже выполнял основательно и дисциплинированно. При этом участь конкретных людей его не интересовала. Приказано — он сделает. Если начальник гестапо иногда и протестовал, то только по частным, «техническим» вопросам.

Скажем, 9 ноября он издал приказ для своих подчиненных в России: «Начальники концлагерей жаловались, что от 5 до 10 % советских граждан русской национальности, приговоренных к смерти, прибывали в лагеря полумертвыми либо уже умершими… При этом отмечалось, что, например, при передвижении от железнодорожной станции в лагерь значительное число их падало в обморок от истощения, умирало или было при смерти, и их приходилось бросать на машины, следовавшие за колонной. Иногда очевидцами подобных сцен становились представители местного немецкого населения… С сего дня советские русские, находящиеся на грани смерти и неспособные в силу этого совершить даже короткий переход, должны исключаться из числа направляемых в концлагеря для казни».

А между тем проходил месяц за месяцем, но ожидаемого падения Советского Союза так и не происходило. Наоборот, иллюзии первых дней войны развеивались. Сопротивление русских войск, которые уже списали со счетов, не ослабевало, а возрастало. Они наносили чувствительные контрудары. Немцев и их союзников стопорили то на одном, то на другом участке. Кипели упорные и напряженные сражения под Севастополем, на Дону, под Москвой. А по мере того, как война затягивалась, нацистское руководство стало по-иному оценивать позывные советских радиопередатчиков, мелькающие в эфире.

Их выявили уже несколько — в Бельгии, Голландии, Франции, Швейцарии. Но особенно всполошилась германская контрразведка, когда вдруг обнаружилась рация в ближайших окрестностях Берлина. Хотя запеленговать ее не получалось — группа Шульце-Бойзена использовала «кочующий» передатчик, вела сеансы связи с автомашины. Передачи были короткими, выходили в эфир из разных мест, попробуй-ка поймай.

Немецкие эксперты изучали характер радиограмм, принципы кодирования и пришли к ошибочному заключению — в Германии, Швейцарии и странах Западной Европы оперирует одна широкая и разветвленная сеть, ее окрестили «Красной капеллой» (на самом деле берлинская организация была самостоятельной — за исключением единовременного контакта с «Кентом»). Позже из «Красной капеллы» эксперты выделили группу из трех передатчиков Радо в Швейцарии — ее назвали «Красной тройкой».

О существовании такой сети было доложено Гитлеру. Он отнесся к сообщению крайне серьезно. Как раз в это время разворачивалась операция «Тайфун», наступление на Москву, и утечка информации, даже из Берлина, очень встревожила фюрера. Он созвал специальное совещание и поставил задачу немедленно пресечь деятельность разгулявшейся русской разведки. Для этого было приказано объединить усилия абвера, гестапо и СД. Координация совместной операции возлагалась на Гейдриха, а в штаб по ее проведению вошли Мюллер, Шелленберг, Канарис и начальник армейской службы радиоперехвата и дешифровки генерал Тиле.

Подобное объединение сил быстро дало результаты. Стали искать «слабое звено» в советской сети, чтобы ухватиться хотя бы за какой-нибудь кончик нити. Таковым звеном оказался передатчик Михаила Макарова («Аламо») в Брюсселе. Уже в ноябре 1941 г. капитан Пипе из бельгийского управления абвера сумел запеленговать точное его местонахождение вплоть до дома — группа базировалась в предместье города, в отдельном небольшом особнячке. За зданием установили наблюдение, однако оно ничего не дало.

Но приказ исходил от самого Гитлера, требовалось отчитаться хоть чем-нибудь, представить результаты. Мюллер предложил Шелленбергу и Канарису взять выявленных агентов. Может быть, удастся их расколоть, вытрясти призания о других членах организации. Попасть под горячую руку фюреру не хотел никто, начальники абвера и СД согласились с его доводами. Не исключено, что Макаров заметил повышенный интерес к своему дому, его рация замолчала. Это подтолкнуло гестапо — возникли опасения, что русские скроются. Ночью команда оперативников ворвалась в особняк, арестовала Макарова, радиста Антона Данилова, шифровальщицу Софью Познанскую и домохозяйку-бельгийку. В тайнике нашли передатчик, а в камине — обугленный, но сгоревший не полностью клочок бумаги с текстом ранее переданной шифровки.

В доме была оставлена засада. И самое любопытное, что в первый же день она захватила… самого руководителя организации Леопольда Треппера. Он как раз заехал из Парижа в Брюссель и заглянул к своим подчиненным. А арест был произведен так быстро и внезапно, что они не успели выставить на окне условный знак провала. Но Треппер гестаповцев переиграл. У него оказалась наготове легенда «отхода». Он предъявил документы и сказал, что разыскивает германскую строительную контору, с которой вел дела. Эта контора действительно располагалась поблизости, по сходному адресу. В общем, человек просто перепутал дом. Ему поверили, отпустили. Хотя нескольких случайных разносчиков, зашедших в особняк, задержали.

Но допросы разносчиков, естественно, ничего не дали. А из разведчиков, столь же естественно, в засаду больше никто не попался. Сукулов, предупрежденный Треппером, покинул Брюссель. Дела в Бельгии быстро были свернуты. А связи, которые вели от бельгийской группы к другим звеньям сети, Треппер оборвал.

От арестованных Макарова, Данилова и Познанской нацистские следователи не смогли добиться ничего. К ним подкатывались «лаской», применяли крутые меры, пытки. Но на допросах они упорно молчали, отказывались давать любые показания. Шелленберг свидетельствует, что все трое предпринимали попытки самоубийства. Домохозяйка к разведке отношения не имела и была готова отвечать на все вопросы. Но она-то ничего не знала. И все же именно она дала следствию дальнейшую нить. Вспомнила, что ее постояльцы часто читали книги. Причем любили перечитывать одни и те же. Ее заставили вспомнить, какие именно. Таких книг набралось одиннадцать.

Показания насчет книг от нее получили далеко не сразу. Она вспомнила об этом лишь после долгих допросов. Снова кинулись в ее дом. Там после прошлых перетрясок и обысков царил полный хаос, некоторых книг не нашли. Начали поиски по библиотекам, книжным магазинам, складам. Хозяйка оказалась женщиной, совершенно чуждой литературе. Она даже названий не запомнила. Книги искали по описанию обложек и предъявляли ей для опознания.

А служба дешифровки вермахта кропотливо трудилась с найденным клочком донесения. Над ним работали профессора математики и лингвистики, которые пришли к заключению, что шифр основан на французском языке. Это сузило круг поисков книг. Наконец, специалисты сумели реконструировать одно слово — «Проктор». Теперь стали искать по книгам, где встречается это слово. И через три месяца, в апреле 1942 г., ключ к шифру был найден. Германские спецслужбы получили возможность читать радиограммы сети Треппера. А при этом начали читать переписку других организаций, имевших тот же самый шифр, — групп Радо и Шульце-Бойзена.

Глава 19

Свистят они, как пули у виска…

Обязанности Лаврентия Павловича Берии со временем менялись. Так, в феврале 1941 г. дела о политических преступлениях были переданы во вновь созданный наркомат государственной безопасности, его возглавил Меркулов. Берия в это же время был назначен заместителем председателя Совнаркома (правительства). С началом войны он стал членом Государственного Комитета Обороны. Курировал производство вооружения и боеприпасов, формирование авиационных частей и их переброску на фронт. В 1942 г., во время германского прорыва на юге, Берия фактически возглавил обороны Кавказа. В невероятно тяжелых условиях, недостаточными силами, сумел остановить врага.

После этого под его контроль были переданы наркоматы угольной промышленности, путей сообщения, еще целый ряд отраслей производства. Его усилиями в Советском Союзе был создан целый ряд научных и учебных заведений, обеспечивавших новейшие разработки ооружения, в том числе Московский механический институт боеприпасов, впоследствии — знаменитый Московский инженерно-физический институт. Берия был назначен и во главе Специального комитета по созданию ядерного оружия. Но Лаврентий Павлович по-прежнему курировал и стратегическую разведку, и она проявила себя на высоте, не раз обставляла спецслужбы нацистской Германии.

Так, в 1941 г. под началом П.А. Судоплатова началась блестящая операция «Монастырь». Офицер госбезопасности Александр Демьянов («Гейне») уже раньше имел контакты с агентами абвера, был «завербован» ими. Он перешел линию фронта, сдался немцам и объявил, что представляет антисоветскую подпольную организацию «Престол», послан для связи с германским командованием. После нескольких проверок и даже имитации расстрела его приняли в школу абвера. Он прошел курс обучения, в марте 1942 г. был заброшен на советскую территорию. Его снабдили безупречными документами. Якобы при содействии соратников из «Престола» он попал на службу в генштаб, офицером связи у маршала Шапошникова. Начальство из абвера не могло нарадоваться такому потрясающему успеху, а «Гейне» передавал «важнейшую» информацию, которую готовили для противника наши специалисты. А в 1942 г., на Украину был заброшен особый разведывательный отряд полковника Медведева. В нацистской «столице» Украины появился обер-лейтенант Пауль Зиберт — советский разведчик Николай Кузнецов.

В германских спецслужбах в это время происходили некоторые перемены. Жестокое поражение под Москвой подорвало авторитет военной верхушки. Гитлер негодовал на своих военачальников. Целый ряд фельдмаршалов и генералов попали в опалу — были уволены, понижались в должностях и званиях. Настроениями фюрера подсуетился воспользоваться Гиммлер. Добился, чтобы военных лишили особого статуса в оккупированных западных странах. Фюрер согласился распространить на них полномочия РСХА.

Начальником службы безопасности в Париже рейхсфюрер собирался назначить Шталекера. Он очень «отличился» во главе айнзатцгруппы, истребил в Прибалтике и Белоруссии 250 тыс. человек. А особенно угодил руководству отчетностью: присылал карты с нарисованными на них диаграммами в виде гробиков. Большой гробик — общий «объем работы», намеченный в той или иной области, гробик поменьше — какая часть из этого объема уже выполнена. Такой черный юмор очень понравился Гиммлеру и Гейдриху. Диаграммы носили показывать «наверх». Но попасть в Париж Шталекеру было не суждено — его подстерегли и убили белорусские партизаны.

Гейдрих провел другую кандидатуру, бригаденфюрера СС Оберга. Начальником гестапо остался Бемельбург. Сам Гейдрих тоже намеревался «культурно» заигрывать с французами, чем он хуже военных? Он лично приехал в Париж, вызвал начальника французской полиции Буске, и было подписано соглашение «Оберга — Буске» о дружной «совместной работе»: гестапо заверило, что не будет вмешиваться во внутренние дела французов, а аресты врагов уступает здешней полиции. Хотя соглашение осталось чистой фикцией. Гестаповцы взялись действовать по собственным планам, а французских «коллег» привлекали в качестве чернорабочих: для слежки, засад, арестов. Страна покрылась сетью отделений гестапо. Команды сотрудников были направлены и в «свободную» зону Франции. Но там они работали пока «неофициально». Собирали информацию, передавали начальству. Если кого-то требовалось арестовать, следовали обращения к правительству Виши.

Развертывание структур гестапо и СД во Франции, Бельгии, Голландии активизировало поиски «Красной капеллы». Из-за того, что несколько разведывательных структур использовали один и тот же шифр, нацисты по-прежнему были убеждены — это одна сеть. Огромная шпионская организация существовала у них под носом, раскинувшись на несколько государств. Читая радиогаммы, определили псевдонимы руководителей — «Жильбер», «Кент», «Коро», «Арвид», «Вольф». А когда расшифровали сеансы связи с германского передатчика, схватились за головы. Содержание показывало, что русские агенты работают на высоких постах в центральных учреждениях рейха и имеют доступ к важнейшим государственным и военным секретам!

Но и контрразведка добилась следующего успеха. Служба перехвата сумела запеленговать еще один передатчик, в Голландии. Гестапо захватило группу «Германа». К арестованным применили «силовые» методы, угрозы. Измочалив и измотав на допросах, предъявили им уже известный шифр, прочитанные радиограммы, и разведчики «сломались», согласились работать под контролем нацистов. Гейдрих задумал радиоигру с русскими, операция получила название «Медведь». Радисту из группы Макарова, Александру Данилову, рассказали, что его товарищи выбрали сотрудничество, и его тоже удалось перевербовать. Две рации снова вышли в эфир — но уже, на разведывательном жаргоне, «повернутые».

Однако о других разведчиках, оставшихся на свободе, арестованные ничего не знали или не хотели говорить. Неуловимые радисты меняли места передач, длину волны, сокращали время пребывания в эфире, и обнаружить их не удавалось. Гестапо постаралось внедрить своих людей в бельгийскую и голландскую компартию — но и здесь ничего не нашли, «Красная капелла» не была связана с местными коммунистами.

Впрочем, и у советской разведки в это время многое не ладилось. Самое обидное было в том, что передатчик берлинской группы Шульце-Бойзена оказался… слишком маломощным. Его сообщения читали немцы, но не принимали в России! Получалось, что лучшая организация, самоотверженно добывавшая самую ценную информацию, работала вхолостую! Советской резидентуре в Швеции было поручено доставить в Берлин детали мощного передатчика и элементы питания. Такую операцию подготовили. Но человек, вызвавшийся провезти опасный груз через Данию в Германию, в последнюю минуту осознал, насколько это опасно, и вильнул в сторону.

Ну а в мае неожиданно громко заявила о себе еще одна разведка, британская. В Польше уже существовали подпольные организации Армии Крайовой, подчинявшиеся эмигрантскому правительству в Лондоне, а фактически англичанам. Чешское «правительство в изгнании» в Лондоне тоже имелось. Но никакого движения сопротивления в Чехии и в помине не было. Население вело себя послушно. Служило немцам, трудилось на них, получая неплохую оплату и относительные удобства — возможность безмятежно жить, попсидеть за пивом в любимом кафе, благоустраивать свой дом. Многие мечтали получить германское гражданство. Поступали для этого в ряды вермахта, в немецкие учреждения.

Возник замысел оборвать подобную идиллию провокацией. Организовать такой теракт, который вызовет массовые репрессии. Соответственно, народ озлобится, и возникнет сопротивление — а англичане возьмут его под свою опеку. Лучшим вариантом сочли убийство Гейдриха. В Чехию забросили для этого на парашютах Яна Кубиса и Йозефа Габека. Они взялись создавать подпольную организацию, изучили обстановку и доложили в Лондон: операцию проводить нельзя. Обосновывали именно тем, что нацисты обрушатся на мирных жителей, будет много невинных жертв. Но им дали категорическое подтверждение — выполнять приказ.

29 мая Гейдрих ехал со своей виллы в резиденцию в Градчанах. Его шофер заболел и был заменен новичком. На окраине Праги у крутого поворота дороги стояли три человека. Когда машина сбавила скорость, один открыл огонь из револьвера. Неопытный шофер, вместо того, чтобы дать газ, тормознул, а второй диверсант бросил под автомобиль бомбу. Тяжело раненный Гейдрих стал стрелять из пистолета, ранил одного из нападавших, и они скрылись на велосипедах.

Из Берлина для расследования сразу примчались Мюллер, Небе, Шелленберг. Покатились аресты и облавы. Во время операции выделился сотрудник пражского гестапо гауптштурмфюрер Хайнц Паннвиц (Паульсен). Толковый, умный, энергичный. Мюллеру он понравился, шеф гестапо сделал его своей правой рукой. Арестовывали всех подозрительных. На след парашютистов выйти не удалось, но Мюллер и Небе четко спланировали облавы. Прагу прочесывали обысками с нескольких сторон, и всех, кто желал скрыться, постепенно сгоняли в одно место. Это дало результаты. 120 подпольщиков и людей, так или иначе присоединившихся к ним, укрылись в церкви Карла Баррамеуса. Их окружили. Живыми они не сдались, отстреливались и все погибли, в том числе и участники покушения.

Но и репрессии не заставили себя ждать. Из тех, кого задержали в облавах, расстреляли 1331 человека. По провинции арестовали и казнили еще 657. А 4 июня Гейдрих умер, и Гитлер потребовал образцового отмщения. В чешских тюрьмах было расстреляно около 3 тыс. заключенных, 3 тыс. евреев из лагеря Терезиенштадт отправили в Освенцим для уничтожения. Кроме того, было решено для отстрастки стереть с лица земли несколько населенных пунктов. Выбор пал на три поселка, Лидице, Лежаки и Евичко. Мужчин перебили, женщин и детей разослали в концлагеря.

Казалось бы, задумка британской разведки исполнилась — диверсия вызвала именно такую реакцию нацистов, на которую рассчитывали. Кровь, смерть, истребление невиновных… Но расправы абсолютно не подтолкнули чехов подниматься на борьбу! Наоборот, они перепугались. Демонстрировали безоговорочную дисциплину, поджались тише воды, ниже травы. Ругали не убийц, а террористов. По стране прошла «манифестация верности». На траурном митинге в Праге в память Гейдриха собралось 65 тыс. человек! А 3 июля на Вацлавскую площадь в Праге пришли чехи приносить коллективную «присягу Германии». Собралось 200 тыс.!

Но в расправах над чехами Мюллер, Шелленберг и Небе уже не участвовали. Кары осуществлялись дивизией СС «Принц Ойген» по приказам государственного секретаря Чехии Ганса Франка. А начальники управлений РСХА вернулись к своим обязанностям, и шеф гестапо перетянул в Берлин понравившегося ему Паннвица. Что касается Гиммлера, то в душе он воспринял гибель своего давнего помощника даже с некоторым облегчением. Гейдрих слишком возвысился, закручивал интриги с Борманом и грозил перейти дорожку своему шефу. Поглядывал на кресло министра внутренних дел, на которое претендовал он сам. Поэтому Гиммлер не стал назначать ему преемника. Объявил, что лично будет руководить РСХА. Под его контроль перешло от Гейдриха и дело «Красной капеллы».

К Мюллеру рейхсфюрер СС относился с прохладцей — предпочитал своего любимчика Шелленберга. Доходило до того, что обсуждал вопросы с ним одним, выпроваживая шефа гестапо из кабинета. Когда в июне-июле 1942 г. потребовалось представить доклады по борьбе с русской разведкой, Мюллер сам попросил Шелленберга, чтобы тот докладывал один. Говорил: «Очевидно, ваше лицо нравится ему больше, чем мое баварское рыло» или: «Вас встретят с почетом, а меня могут и выгнать».

В своих мемуарах Шелленберг строил предположения, что Мюллер уже тогда стал обдумывать измену, намеревался выключиться из активной работы против русских. Но факты этому противоречат. Шеф гестапо отнюдь не отстранялся от этого дела. Наоборот. Когда Гейдриха не стало, он начал всеми правдами и неправдами подгребать операцию против «Красной капеллы» под себя. В том докладе, который он подсунул Шелленбергу, Мюллер всячески преувеличивал свои заслуги, бесцеремонно присвоив успехи абвера и службы радиоперехвата. А Шелленберга посылал к начальству просто из-за того, что «подставлял» его. Потому что, по большому счету, германским спецслужбам было нечем похвастать. Основную часть русской сети (и главное, агентов в Берлине) так и не выявили. Докладчик рисковал получить шишки не только от Гиммлера, но и от самого фюрера.

Глава 20

«Под колпаком» гестапо

Треппер сообщил в Центр о провалах в Бельгии и Голландии. А когда капитан Ефремов, знавший об аресте «Германа», услышал в эфире его позывные, он тоже предупредил Москву, что тот работает под контролем. Но… по непонятным для разведчиков причинам Центр продолжал выходить на связь с «Германом». Советская резидентура в Стокгольме готовила в это время вторую операцию по передаче Шульце-Бойзену деталей для мощной рации и элементов питания. Но осуществить ее уже не успела (Воскресенская З. Под псевдонимом Ирина / коммент. полк. Э.П. Шарапова. М., 1997).

Отдел дешифровки абвера постепенно разбирал радиограммы, записанные ранее — до того, как немцы получили шифр. Надеялись выйти на след агентов по содержанию переданной информации. А 16 июля 1942 г. вдруг прочли старый приказ «Кенту» съездить в Берлин для налаживания связи. Там были даны три адреса агентов из организации Шульце-Бойзена! За этими адресами и их обитателями сразу установили слежку. Причем было даже удивительно, как же гестапо раньше не взяло на заметку группу молодых аристократов и интеллигентов!

Как уже отмечалось, они были убежденными коммунистами, но отвратительными конспираторами. Передавали друг другу сведения и назначали встречи открытым текстом по телефону, незашифрованными письмами по почте. Ко всему прочему, сочли нужным заниматься еще и коммунистической агитацией — для разведчиков это было вопиющим «проколом». Был случай, когда Шульце-Бойзен посреди улицы выхватил пистолет и угрожал расстрелом одному из подчиненных, если он не выполнит пропагандистское задание на каком-то заводе.

В поле зрения гестапо попали все руководители группы. Шульце-Бойзен («Коро»), его жена Либертас, советник министерства экономики Харнак («Вольф») с супругой Милдред, полковник Беккер, секретарь МИДа фон Шелиа, пять офицеров из главного штаба Люфтваффе, графиня Эрика фон Брокдорф из министерства труда… Слежка и прослушивание телефонов выявляли все новых членов организации. Для оперативной работы по данному делу Мюллер добился создания особого подразделения, зондеркоманды «Роте капелле». Возглавил ее Карл Гиринг, заместителем у него стал Вилли Берг. Оба они были доверенными людьми Мюллера, оба знали русских (Берг посещал Москву в свите Риббентропа в 1939 г.). Зондеркоманда как подразделение особой важности и секретности напрямую подчинялась начальнику гестапо. Вскоре под наблюдением «Роте капелле» числилось уже 60 человек.

А Гитлер торопил покончить с гнездом руской разведки. Ведь немцы не знали, что радиограммы из Берлина не доходят до Москвы. На фронте разворачивалось наступление на Сталинград, битва за Кавказ, фюрер настаивал — утечку информации пресечь немедленно. В конце августа была проведена первая волна арестов. Но некоторых членов группы Мюллер преднамеренно оставил на свободе. Гестапо наблюдало, как они «замечутся», кого будут предупреждать, с кем консультироваться. А арестованных подвергли усиленным допросам и пыткам. Одни держались стойко, другие не выдержали. После этого прокатилась вторая волна — всего было захвачено 117 человек.

Берлинских разведчиков Мюллер предлагал тоже включить в радиоигру. Но Гиммлер и Канарис возражали, что использовать фанатичных коммунистов опасно и бесперспективно. А решающее слово сказал Гитлер. Он однозначно решил, что все члены германской организации являются предателями. Никаких игр с ними вести нельзя, они должны быть казнены. В государственной измене было обвинено 75 человек. Имперский военный трибунал приговорил к смерти 50 из них.

Причем фюрер требовал всех повесить. Хотя виселицы в Берлине не было. В Германии приговоренным рубили головы на гильотине. Однако Гитлер, когда его пробовали поправить, вспылил. Он считал себя знатоком истории, а в Средние века обезглавливание было «почетной», дворянской казнью. По мнению фюрера, изменники были недостойны такой смерти, и он начертал резолюцию: «Повесить, как скот!» Ее и постарались исполнить.

На скотобойне были взяты мясницкие крюки для туш, их цепляли за верхнюю перекладину гильотины. На шею жертвы накидывали петлю из тонкой проволоки, перекидывали через крюк и подтягивали вверх. Смерть получалась очень мучительной, петля врезалась в горло постепенно, удушаемые долго бились в агонии, цепляя пол пальцами ног. Но Гитлер остался доволен. С тех пор повешение на крюке вошло в обиход как особо позорная казнь, для изменников. Для Милдред Харнак, Эльфриды Пауль, графини Брокдорф и других женщин трибунал сперва сделал снисхождение, приговорил их к тюремному заключению. Однако фюрер не утвердил приговор. Назначил новое судебное разбирательство, и они тоже были казнены.

Но заседания трибунала и казни происходили уже позже, в конце 1942–1943 г. А операция против «Красной капеллы» тем временем продолжалась. Ликвидация берлинской организации очень подняла престиж Мюллера. Он этим пользовался. Начал оттеснять другие спецслужбы и от расследования, и от радиоигры. Что ж, он утер нос выскочкам-интеллигентам, считавшим его «мелким полицейским», недостойным заниматься тонким делом разведки.

В Берлине еще продолжались допросы и аресты, а он перебросил часть своей зондеркоманды «Роте капелле» в оккупированные страны. Решил еще разок «копнуть» Бельгию и Голландию. Как раз в это время местные службы гестапо сумели разгромить структуры бельгийского сопротивления. Гиринг, Берг и их сотрудники подключились к расследованию. Связи Треппера с местными коммунистами были уже оборваны, но ведь раньше они существовали. Одного из арестованных бельгийцев удалось перевербовать, прежде он знал «Жильбера»-Треппера. Сообщил, что его видели в Париже, составил описание внешности. Тогда-то и вспомнили человека, которого засада упустила из дома Макарова, — сопоставили, и портрет уточнился. От белигийцев узнали и приметы «Кента» — Сукулова.

В Брюсселе в руки гестапо попал также курьер Нигги, раньше он поддерживал связь с агентами в Швейцарии — с Рашель Дубендорфер («Сиси») и Анной Мюллер, входившими в группу Радо. А через французского агента СД Ива Рамо («Аспирант») получили сведения о самом Радо. В августе 1942 г. зондеркоманда «Роте капелле» направила в Швейцарию своих сотрудников Германа Ханслера и Ганса Петерса. Начали следить за советскими агентами и вышли на Маргариту Болли («Роза»). Она была молоденькой, Петерс познакомился с ней, представившись эмигрантом-коммунистом, и завязался бурный роман. «Роза» оказалась одним из трех радистов «Красной тройки», но от Радо она свою любовную связь утаила.

Хотя в Швейцарии люди Мюллера только наблюдали за агентами противника и копили сведения. Это было нейтральное государство, и вдобавок, шеф гестапо вышел за пределы своих полномочий. Нейтральные и союзные страны в компетенцию гестапо не входили, это была «епархия» Шелленберга. Он тоже развернул работу против «Красной тройки» — даже не зная об успехах Мюллера. «Филиалом» внешней СД в Швейцарии являлось так называемое бюро «Ф». Оно по своим каналам нащупало некоторые нити, которые могли вести к советской разведке. Наметило круг подозреваемых. А Шелленберг решил действовать через начальника швейцарской разведки и контрразведки полковника Роже Массона. В августе-сентябре прошли две их конфиденциальные встречи. До поры до времени Шелленберг не делился со швейцарским коллегой сведениями о советских передатчиках, просто закидывал удочки о «дружеском сотрудничестве».

Но особого успеха он не добился. Массон был патриотом своей родины и понимал: если Германия будет господствовать в Европе, то запросто проглотит Швейцарию. Втайне он подыгрывал антигитлеровской коалиции. Ценнейшим агентом швейцарской разведки был в это время Рудольф Ресслер, немецкий эмигрант-антинацист. Он создал собственную разведгруппу из каких-то высокопоставленных друзей, оставшихся в Германии. Называть их кому бы то ни было Ресслер отказывался, но снабжал генштаб Швейцарии секретнейшей информацией из известных только ему источников. Массон смотрел сквозь пальцы, когда с началом войны Ресслер стал делиться этой информацией с англичанами и американцами. Так что и первые встречи полковника с Шелленбергом свелись к протокольным улыбкам, тостам и вежливым словам.

А у Мюллера по мере завершения операции в Берлине высвобождались опытные сотрудники. Шеф гестапо наращивал силы во Франции, Бельгии и Голландии. Кольцо вокруг организации Треппера стало сжиматься. В сентябре гестапо взяло группу Ефремова. Сам он на допросах вел себя героически, отвечать отказался. Но его радиста сломили, и к радиоигре (по-немецки — «функшпиль») подключилась третья рация. При зондеркоманде «Роте капелле» была создана специальная группа для составления донесений в Москву. Причем информацию давали правдивую, чтобы раньше времени не насторожить русский Центр. Хотя оставшиеся на свободе разведчики снова предупредили руководство — 25 сентября об аресте Ефремова радировал Робинсон.

Через перевербованных агентов нацисты узнавали об их товарищах. Началась настоящая охота за «Жильбером» и «Кентом», немцы называли их «Большой шеф» и «Маленький шеф». О них знали уже очень многое. Знали, что «Кент»-Сукулов разъезжает с уругвайским паспортом, не задерживаясь долго на одном месте. Что он скрывается в южной, «свободной» зоне Франции. Когда возле Марселя «ожил» вдруг передатчик, его идентифицировали совершенно правильно — это рация «Кента».

В южной зоне Франции вообще скопилось много подпольных и разведывательных групп, чувствовавших себя в относительной безопасности. Тут действовали и организации французского сопротивления, и деголлевцы, и коммунисты, и англичане. Мюллер спланировал операцию «Донар». Ее возглавил начальник гестапо во Франции штурмбаннфюрер Бемельбург. В помощь ему подключили представителей абвера Дернбаха и орпо (полиции порядка) Шустера. В южную зону было направлено 280 агентов — неофициально, с французскими поддельными документами. Они засекли координаты многочисленных передатчиков разных организаций. А потом накрыли сразу, одним махом. Только в районе Лиона проведенные облавы захватили 15 радиостанций с разведчиками и подпольщиками. Еще несколько раций попались в Марселе и Тулузе.

Но агенты «Красной капеллы» из-под этого удара ускользнули. Сукулова не нашли. Однако оперативные работники сумели выяснить, что у него есть жена, Маргарет Барча («Блондинка»), и у них родился сын. Рассчитали, что рано или поздно «Кент» навестит свою семью, и устроили засаду. Фактически германские спецслужбы принялись шерстить территорию «свободной» Франции. И правительство Виши, конечно же, не посмело протестовать. Напротив, готово было оказывать любое содействие, выделять своих полицейских. А вскоре снялись и последние формальные ограничения.

7 ноября 1942 г. англо-американские войска начали высадку в Северной Африке. При этом, кстати, рабская психология западноевропейцев проявилась в полной мере. Нацисты откровенно грабили Францию, выкачивали из нее «налоги», «контрибуции», продовольствие, промышленную продукцию, вывозили музейные ценности, расстреливали заложников. Но французские войска оказали ожесточенное сопротивление англичанам и своим соотечественникам, сражавшимся под знаменами Де Голля, — их называли «изменниками».

Тем не менее Гитлер рассудил, что положение во Франции становится ненадежным, как бы не предала, и распорядился оккупировать «свободную» зону. Силы для этого собрали совершенно мизерные, кипела битва за Сталинград, и все резервы ушли в Россию. Для операции наскребли лишь несколько дивизий неполного состава — понеся жестокие потери на востоке, они находились во Франции на переформировании. Помог Муссолини, выделил кое-какие части. 11 ноября они перешли демаркационную линию. В распоряжении правительства Виши имелась 50-тысячная армия, мощный флот из 77 кораблей. Но обороняться они не стали, получили приказ своего правительства и дисциплинированно исполнили. Немецкие танки за день прокатились через Южную Францию без единого выстрела.

При вторжении Сукулов забеспокоился о любимой женщине и ребенке, 12 ноября приехал к ним — и попался. «Маленького шефа» отправили в Берлин, допрашивал его сам Мюллер. Гестаповцы рассказали ему о товарищах, уже включившихся в радиоигру, предъявили шифры, тексты прочитанных передач. Намекнули и на то, что в случае отказа Маргарет и ребенку придется худо, и он тоже согласился сотрудничать.

Аресты перекинулись и на Париж. Некоторых разведчиков ставили перед фактом: нам и без вас все известно. Других обрабатывали более тонкими психологическими приемами. Упорствующих пытали. А в гестапо уже выработался широкий ассортимент таких средств воздействия. Во Франции, по свидетельствам современников и очевидцев, кроме обычных избиений применяли пытки бессонницев, электрическим током, бормашиной. Подвешивали жертвы, ставили на колени на треугольную линейку, топили в ледяной ванне, пока не начнет захлебываться (Деларю Ж. История гестапо. Смоленск, 1993).

Конечно, многие не выдерживали. От них шли нити к другим. А очередные найденные передатчики зондеркоманда «поворачивала», присоединяя к радиоигре. Но вот тут-то начинаются загадки… Аресты шли не единовременно, и уцелевшие радисты неизменно докладывали Центру о провалах. Предупреждали, что тот или иной агент уже явно работает под контролем противника. Однако все такие предупреждения Москва игнорировала! Продолжала выходить на связь с «повернутыми» радиостанциями. Мало того, разведчики, сообщавшие, что та или иная группа работает на врага, получали от Центра выговоры. А перевербованным радистам присылали благодарности, поощряли, высоко оценивали их информацию.

1 ноября Треппер повторно предложил Центру прекратить связь с бельгийской и голландской группами, но его одернули: «Вы ошибаетесь, передачи продолжаются, и мы получаем замечательный материал». Приказали не разводить панику и не вводить руководство в заблуждение? Подтверждения арестов шли и через компартию Франции, имевшую независимые каналы связи, — но и их Москва пропускала мимо ушей. А позже выяснилось, что все агенты «Красной капеллы», очутившиеся под колпаком гестапо, передали в своих донесениях условные сигналы провала! (см. послесловие канд. ист. наук А.И. Галагана к кн. Треппера «Большая игра». М., 1990). Но даже и это оставлялось без внимания.

20 ноября, вновь повторив информацию о гибели бельгийской и голландской разведгрупп, Треппер радировал в Москву об арестах в Париже. 22 ноября он отправил свою последнюю самостоятельную радиограмму. О полном разгроме всей французской сети. Гестапо нагрянуло в его офис 24-го — и во сторой раз едва не упустило. «Месье Жильбера» не оказалось на месте! Он и впрямь уже не собирался появляться в офисе «Симэкса», намереваясь скрыться. Подвела его случайность. Один из оперативников, осматривая кабинет, обратил внимание на запись в настольком календаре — там на 24 ноября был запланирован визит к стоматологу. К какому — неизвестно. Срочно разослали наряды искать по зубоврачебным клиникам и кабинетам дантистов. Да попробуй найди в таком городе, как Париж!

Принялись «трясти» персонал «Симэкса». Нажали на жену сотрудника Альфреда Корбина, пригрозив, что от ответа зависит жизнь ее мужа, и она вспомнила, что «месье Жильбер» обычно ходил к доктору Малеплату. Гестаповцы ворвались в последний момент, когда Треппер уже вставал с зубоврачебного кресла. «Большого шефа» взяли. А 21 декабря была выявлена и захвачена последняя разведгруппа — Генри Робинсона. Всего в Бельгии, Нидерландах и Франции арестовали свыше 200 человек, из них часть случайных людей и 130 связанных с разведсетью Треппера. «Красная капелла» прекратила существование.

Но стоит остановиться и на загадках этой истории. Эксперты английской и французской спецслужб, изучавшие после войны дело «Красной капеллы», в своем заключении отметили: «До сих пор не понятно, почему советская разведка, которая была своевременно предупреждена о происшедших в то время арестах ее агентов, продолжала поддерживать связь с ними и давать им задания». Треппер в своих мемуарах пытается объяснить это «неопытностью» руководства Центра из-за гибели старых кадров в чистках 1937–1938 гг. Однако с таким предположением никак нельзя согласиться. Простите, не до такой же степени «неопытность»!

К концу 1942 г. в советских спецслужбах уже снова работали первоклассные специалисты. Русская разведка в это время ничуть не уступала германской, а во многих отношениях могла дать фору. Да и сами немцы считали русскую секретную службу намного более эффективной и отлаженной, чем английская или любая иная разведка. Так что гипотезы о «неопытности» и глупости критики не выдерживают. А для ответа остается одна единственная версия. Советский Центр, извещенный о попытках немцев начать радиоигру, принялся специально подыгрывать им, желая посмотреть, что получится.

Наверное, тут стоит пояснить, что радиоигры сами по себе — инструмент тонкий и «обоюдоострый». Сторона, которая их затевает, имеет возможность узнать, какие вопросы и объекты интересуют противника. Можно сделать важные выводы. Скажем, по интересу, проявленному к тому или иному участку фронта, догадаться о планах. По косвенным данным можно узнать, что уже известно противнику. Иногда предоставляется возможность протолкнуть стратегическую дезинформацию. Но передавать неприятелю сплошную ложь нельзя. Если при проверке вскроется обман, вся игра рухнет. Основной поток сведений должен быть истинным, поддерживая безусловное доверие к источнику. Для того чтобы запустить четко выверенную дезинформацию, надо «прикармливать» врага подлинными разведданными.

Но если сторона, с которой ведут радиоигру, раскусит это, тогда уже она получает огромные выгоды! Можно «доить» противника — пускай якобы для «прикормки» сообщает ценные сведения. По содержанию переговоров можно угадывать, что известно неприятелю о собственных секретах, а что нет. И в конце концов, даже дезинформация, которую захотят всучить, способна обернуться ценнейшей информацией! Если быть готовым к ее получению и сделать поправку на обман. Как бы «сменить знак на противоположный».

Очевидно, советский Центр вполне оценил перспективы, открывающиеся при подобном развитии событий. Перспективы заманчивые. Какие сведения могли раздобыть агенты Треппера, останься они на свободе? Их возможности ограничивались положением коммерсантов, коммивояжеров, мелких служащих в оккупационных учреждениях. Поэтому и одергивали из Москвы тех, кто давал предупреждения. Не надо настораживать и вспугивать немцев. Пускай лезут в «функшпиль»…

Глава 21

Мы знакомимся с одним из «Штирлицев»

Одного из лучших советских разведчиков, действовавших в Берлине, мы пока преднамеренно не касались. И как раз его можно рассматривать в качестве прототипа Штирлица. Впрочем, ранее уже отмечалось, что Штирлиц — собирательный образ. Так, писатель и бывший разведчик Роман Николаевич Ким рассказал Юлиану Семенову, как в гражданскую войну во Владивостоке под видом журналиста действовал советский агент Максим Максимович. От него и взял имя Максим Максимович Исаев (он же Всеволод Владимирович Владимиров). Еще одним прототипом «раннего Штирлица», видимо, стал чекист Яков Блюмкин (псевдонимы Исаев, Макс, Владимиров). В 1921 г. он проводил операцию в Эстонии, отразившуюся в романе «Бриллианты для диктатуры пролетариата». Многое писатель почерпнул и от родственника своей супруги Михаила Михалкова — он был офицером особого отдела Юго-западного фронта, в 1941 г. бежал из немецкого плена и всю войну продолжал службу во вражеском тылу в качестве агента-нелегала.

Но существовал и прототип в центральном аппарате РСХА, в черном мундире гауптштурмфюрера СС. Его звали Вилли Леман. Известно, что Семенов получил доступ к его личному делу, изучал при работе над своими книгами. Хотя Леман был не русским, а «чистокровным» немцем. Он не был идейным коммунистом. Но он просто… полюбил русских. Получил о них яркое впечатление еще в юности. Леман поступил на флот, служил на крейсере, и в 1904 г. его корабль находился в корейском порту Чемульпо. Во время увольнений на берег немцы дружески общались с русскими моряками с крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец», а 9 февраля на их глазах два корабля вступили в героический бой против 6 японских крейсеров и 8 миноносцев. Да, русских было за что уважать! В те дни не только моряки в Чемульпо, а вся Германия восторгалась подвигом «Варяга». Немецкая пресса переполнилась дружескими публикациями. Австрийского поэта Рудольфа Грейнца настолько вдохновил подвиг русских, что он сразу же, под свежим впечатлением, написал стихотворение, которому суждено было стать знаменитой песней (причем русской песней): «Ауф дек, камераден!» — «Наверх вы, товарищи, все по местам…»

А Леману в 1911 г. пришлось в чине фельдфебеля оставить море — у него ухудшалось здоровье, стал развиваться сахарный диабет. В Берлине он встретил старого друга Эрнста Кура. Тот служил в прусской полиции и помог туда устроиться. Вскоре из криминальной полиции Леман перешел в политическую, а в 1913 г. в отдел борьбы со шпионажем. Германская пропаганда в данное время вовсю раздувала русофобию, и 1 августа 1914 г., в день объявления войны России, это вылилось в безобразнейшую истерию. В Берлине русских было много — студенты, пациенты лечебных учреждений, туристы, отдыхающие. Озверелые толпы охотились за «шпионами», избивали, глумились, были погибшие и растерзанные. Полиция вакханалию остановить не могла. Она лишь старалась подоспеть к местам эксцессов и забрать у «патриотов» их жертвы. Их доставляли к Леману и его коллегам, и у него дикая кампания не могла вызвать ничего, кроме омерзения. Он уже знал настоящих шпионов — и видел перед собой несчастных людей, случайно попавших в Германию, изувеченных, униженных, ошеломленных.

Служил он хорошо. В годы войны возглавил берлинский отдел по борьбе со шпионажем, вел расследования, участвовал в опасных задержаниях агентов Антанты и был награжден боевым орденом, Железным крестом III класса. Но в 1918 г. грянула революция. Леман сперва увлекся демократическими лозунгами, даже стал председателем «общего собрания полицейских чиновников Белина» — подобия полицейского Совета. Но очень быстро пришло отрезвение. Революционная раскачка толкала Германию в пропасть, и этим пользовались враждебные державы, навязывая тяжелые условия мира. А правительство Веймарской республики первым делом разогнало политическую полицию. Потому что сами деятели новой власти были замешаны в далеко не чистых махинациях, связаны с западными масонскими кругами, банкирами, правительствами. В общем, по большому счету, были подходящими объектами для отдела борьбы со шпионажем.

Лишь в 1920 г., когда Красная армия рвалась в Польшу, а Коминтерн ухватился готовить революции по всей Европе, демократические власти Германии спохватились. Структуры политической полиции начали восстанавливать, и Леман с Куром вернулись к прежней работе. Занимались наблюдением за иностранными представительствами, в первую очередь советским полпредством и торгпредством, собирали досье на их персонал, вели слежку за подозрительными гостями из-за рубежа. Опыта Леману было не занимать. Его оценивали высоко, он продвигался по службе и был назначен исполняющим обязанности начальника канцелярии контрразведывательного отделения берлинского полицай-президиума. Но подвело здоровье. Для официального вступления в должность начальника требовалось пройти переаттестацию. А у Лемана начались приступы диабета, экзамены приходилось откладывать. Руководство какое-то время выжидало, а потом назначило другого начальника — молодого, здорового, с высшим юридическим образованием.

Конфликтовать и бороться за власть Леман не стал. Смирился, что достиг потолка своей карьеры, пристроился заведовать картотекой полицейской контрразведки. Но в нем нарастало и внутреннее разочарование обстановкой в Германии. Примерно так же, как Мюллер, он видел демократический режим «с изнанки». Отлично знал о злоупотреблениях, хищениях, аферах. Но Леману, по своим служебным обязанностям, постоянно приходилось наблюдать и за русскими. Он воочию убеждался, насколько это достойные люди — целеустремленные, честные, искренне борющиеся за интересы своей страны и народа. Леман имел полную возможность сравнивать их с немецкими политиками, общественными деятелями: продажными, двуличными, прячущими за красивыми речами интриги, карьеризм, грязные стороны личной жизни. Но ведь полиция-то об этой грязи знала…

Войти в контакт с русскими Леман поначалу не рисковал. Но его приятель Кур любил крепко покутить, и в результате в 1927 г. остался без работы. Леман решил прощупать почву через него. Посоветовал ему обратиться в советское полпредство, предложить свои услуги, подсказал, к кому и как правильнее подойти. С Куром побеседовали сотрудники ОГПУ, завербовали на «сдельной» основе. Пусть собирает сведения, интересующие советскую разведку, а ему будут платить в зависимости от количества и качества информации. Чтобы получить такие сведения, Кур обращался к Леману, он давал. ОГПУ поняло, что новый агент может добывать действительно ценную информацию, гонорары росли.

Но у Кура эти заработки подогрели прежнюю страсть. Он устраивал в ресторанах буйные попойки, пускал деньги на ветер. Леман понял, что это слишком опасно. Или проболтается, или привлекут внимание неизвестные источники его доходов. В 1929 г. он связался с советской разведкой напрямую. Получил кодовый номер А-201 и псевдоним «Брайтенбах». В литературе нередко утверждается, будто он завербовался из корыстных побуждений. Но такую версию впоследствии внедрил сам Леман, вводя в заблуждение противников. Фактам она не соответствует. Его жена получила в наследство гостиницу, приносившую неплохой доход, да и поведение Лемана опровергает подобные предположения. Он пошел служить идейно, той стране и людям, которым симпатизировал.

Агентом в берлинской контрразведке чрезвычайно заинтересовалась Москва. Начальник внешней разведки ОГПУ Трилиссер дал указание: «Единственное наше опасение заключается в том, что вы забрались в одно из самых опасных мест, где малейшая неосторожность со стороны А-201 или А-70 (Кур) может привести к многочисленным бедам. Считаем необходимым проработать вопрос о специальных условиях связи с А-201». Такие условия обеспечили. Из «легальной» резидентуры работа с Леманом была передана в «нелегальную», ее возглавлял Эрих Таме. А непосредственные контакты и передача информации осуществлялись через опытного разведчика Карла Силли. Ненадежного Кура вывели из игры, позже отправили в Швецию. Там ему купили магазинчик, служивший «почтовым ящиком» для советских агентов.

А Леману весной 1930 г. было поручено контрразведывательное обеспечение полпредства СССР и борьба с советской разведкой. Через него стали поступать сведения обо всех операциях германских властей в данном направлении, и русские не знали ни одного провала. Мало того, он поставлял секретные документы и разработки о советской разведке, стекавшиеся в берлинскую полицию из других ведомств. В 1932 г. «Брайтенбаха» перевели руководить польским направлением, и русские получили всю информацию о польском шпионаже, которой располагала германская контрразведка. В это время политическую полицию Берлина возглавил новый начальник, уже знакомый нам Рудольф Дильс. Он отметил Лемана — толкового, опытного, и, что немаловажно, не претендующего подсиживать начальство. Приблизил, сделал одним из помощников.

После прихода к власти нацистов Дильс представил его Герингу, взял в свою новую организацию, гестапо. Леман благополучно пережил все чистки. Ведь он работал против советских учреждений, в глазах нацистов это характеризовало его сугубо положительно. Он возглавил группу «Борьба с коммунистическим шпионажем». При начавшихся гонениях на компартию была разгромлена и многочисленная агентура Коминтерна в Германии. Но благодаря Леману часть этих агентов удалось предупредить и спасти. А основные структуры советской разведки не пострадали. Сотрудники, так или иначе связанные с местными коммунистами, были своевременно выведены из-под ударов, оборвали угрожающие контакты или покинули страну. «Брайтенбах» даже сумел похитить важные документы, захваченные у коммунистов и способные скомпрометировать Советский Союз. А немецкие попытки развернуть игру через перевербованных агентов Коминтерна ни малейших результатов не дали.

В руководстве гестапо катились кадровые перестановки, о которых мы уже рассказывали, Дильса «ушли», и в апреле 1934 г. появились «гости» из Баварии, Гиммлер и Гейдрих с командой собственных приближенных. Но и Гейдрих ценил опытных специалистов, а в интригах Леман не участвовал, постарался пристроиться к новому руководству. Выразил желание добровольно вступить в СС, рекомендацию ему дал сам Геринг. 20 апреля, в день рождения Гитера, «Брайтенбах» был принят в черный орден, получил звание штурмфюрера. Во время «Ночи длинных ножей» он находился в свите Геринга, в Москве получили самую достоверную информацию об этой акции.

В 1934 г. на должность «нелегального» резидента НКВД в Берлине прибыл Василий Зарубин. Одной из главных его задач стала связь с Леманом. При реорганизациях гестапо он был переведен в отдел по защите военной промышленности от иностранного шпионажа. В Советский Союз потекли сведения о строительстве заводов, новейших военных разработках. По своим служебным обязанностям «Брайтенбах» присутствовал при первых испытаниях двигателей баллистических ракет Фау-1. Его доклад о состоянии ракетостроения в Германии в 1935 г. был представлен Сталину и наркому обороны Ворошилову. Также передавались данные о новом бронетранспортере «Хорх», бомбардировщике «Хейнкель», новейших истребителях, огнеметном танке, зажигательных веществах, новых противогазах, строительстве подводных лодок для операций на Балтике и Северном море.

Лемана считали в Советском Союзе агентом исключительной важности. Его берегли. На случай провала для него была подготовлена схема нелегального выезда из Германии, комплект документов. Здоровье «Брайтенбаха» снова ухудшилось, диабет прогрессировал, но ему передали крупную сумму денег на лечение. Объяснить их происхождение помогло увлечение Лемана, он любил конские бега. Деньги замаскировали выигрышами на скачках, которые он якобы скопил. А лечение дало результаты, развитие болезни удалось приостановить.

В 1936 г. Леман перешел в отдел «Контрразведывательные операции и прочие вопросы контрразведывательного характера в отношении противника», подразделение — «Советский Союз». И снова посыпались ценнейшие данные, в том числе об агентах гестапо, внедренных в коммунистическое подполье. Правда, в это время на «дядюшку Вилли», как его называли сослуживцы, поступило два доноса. Один утверждал, что на рубеже 1920–1930-х годов он придерживался антинацистских взглядов. Мюллер назначил служебное расследование и сам же быстро закрыл его. Он-то представлял, чего стоят такие обвинения, сам в это время сажал нацистов.

Второй донос был опаснее. Некая фрау Дильтей сообщила, что советское торгпредство связано с сотрудником гестапо, и его фамилия Леман. За «дядюшкой Вилли» установили наблюдение (хотя его по дружбе известил сослуживец). Но гестапо для проверки решило припугнуть Дильтей. Ей объявили, что она арестована, и дама созналась, что речь шла о другом Лемане, однофамильце «Брайтенбаха». Он был любовником Дельтей, изменил ей, и она отомстила, оклеветав сожителя. Подозрения с советского агента были сняты, а в «контрразведывательных операциях» против СССР он снова проявил себя с лучшей стороны. По итогам 1936 г. его выделили в числе четырех лучших сотрудников гестапо, им были вручены портреты Гитлера в серебряной рамке с личным автографом фюрера. В мае 1937 г. Леман вступил в НСДАП, получил членский билет № 5 920 162.

Он продолжал поставлять информацию самую разнообразную — и по профилю своего подразделения, и то, что узнавал в других отделах. В Москве узнавали от него о секретных опытах по производству синтетического бензина, о строительстве завода боевых отравляющих веществ, о перевозках войск и вооружения в Испанию для Франко, о структуре и оснащении германских вооруженных сил. В 1937 г. он даже сумел передать Зарубину копию доклада «Об организации национальной обороны Германии», имевшего гриф «Особой важности, только для высшего руководства».

Но по деятельности Лемана тяжело ударила катастрофа чисток и репрессий в Советском Союзе. Ранее уже упоминалось, что резидент Василий Зарубин был отозван, едва избежал расстрела и разжалован, определен на незначительную должность в центральном аппарате разведки. Связь с Леманом поддерживалась теперь через «почтовый ящик» на квартире госпожи Клеменс. Настоящее ее имя до сих пор неизвестно. Это была американка, по профессии фотограф, но она служила только передаточным звеном. Леман оставлял ей материалы, она переснимала, а потом пленку забирали разведчики Эрвин и Мария. Однако и их отозвали, они канули в неизвестность.

Пленки стал забирать Александр Агаянц. В «легальной» резидентуре при советском полпредстве он остался единственным сотрудником! Причем Агаянц был молодым, неопытным, даже не знал немецкого языка. Он не мог дать Леману никаких инструкций, обсудить с ним задачи, просто пересылал его информацию в Москву. А в декабре 1938 г. Агаянца свалил приступ аппендицита, и при операции в клинике Шарите он скоропостижно скончался. Связь оборвалась совсем. Леман не понимал сложившейся ситуации. Писал: «Как раз когда я мог заключать хорошие сделки, тамошняя фирма совершенно непонятным для меня образом перестала интересоваться деловой связью со мной». Но очередные его послания не шли дальше госпожи Клеменс, забирать их было некому. Потом и она куда-то исчезла.

Уничтоженные структуры разведки восстанавливались далеко не сразу и не просто. Кого-то из сотрудников уже не было в живых, другие ушли из органов или переместились на иные должности. Леман по своему служебному положению знал, что в Берлине, в новом составе полпредства, появились и разведчики. Но прежних каналов для контактов с ними больше не существовало. Он пошел на чрезвычайно опасный шаг (кстати, полностью опровергающий версию о корыстных мотивах его работы). В июне 1940 г. он опустил в почтовый ящик советского полпредства письмо, адресованное военному атташе или его заместителю: «Я нахожусь в той же должности, которая известна Центру, и думаю, что я опять в состоянии работать так, что мои шефы будут довольны мной… Если я не получу никакого ответа, то буду считать, что не представляю теперь никакой ценности и меня не используют на работе. Моя дальнейшая работа в гестапо также потеряет тогда всякий смысл».

Проверили, нашли Зарубина — и встречу с Леманом организовал заместитель резидента в Берлине Александр Коротков. Высочайшую ценность агента отметил и подчеркнул лично Берия. 9 сентября 1940 г. он указал Короткову: «Никаких специальных заданий Брайтенбаху давать не следует. Нужно брать пока все, что находится в непосредственных его возможностях, и, кроме того, все, что он будет знать о работе различных разведок против СССР в виде документов и личных докладов источника». Для непосредственных контактов с Леманом был определен молодой сотрудник НКВД Борис Журавлев. Он получал материалы, фотографировал и возвращал «дядюшке Вилли» до того, как он наутро выйдет на службу.

А знал «Брайтенбах» много. Он служил в подразделении гестапо IVЕ (контрразведка). Передал образцы шифрограмм, ключи кодирования, и специалисты в Москве смогли получить в свое распоряжение шифры «Ферншпрух» и «Функшпрух», которыми пользовалось гестапо для телеграфных и радиосообщений со своими организациями в Германии и за рубежом. Передал доклад Гейдриха Гитлеру «О советской подрывной деятельности против Германии». В марте 1941 г. советская разведка получила материалы о структурах абвера, нацеленных против Советского Союза. Леман предупредил и о предстоящем вторжении в Югославию. Его донесения в архивах госбезопасности составили 14 объемных томов.

А 19 июня, нарушив все правила конспирации, «Брайтенбах» позвонил по телефону прямо в полпредство и потребовал немедленной встречи с Журавлевым. Вечером они увиделись на окраине Берлина, и Леман рассказал, что нападение начнется 22 июня в 3 часа утра. Донесение через посла Деканозова срочно ушло в Москву. Эта встреча была последней. Полпредство покинуло Германию. Связи с Центром не стало. Учитывая особую важность такого агента, на него не выводили членов организаций Шульце-Бойзена и Треппера. Готовили операцию, как считалось, более надежную.

В ночь на 5 августа 1942 г. под Брянском, в районе действия партизан, выбросили двух парашютистов, Альберта Хесслера («Франц») и Роберта Барта («Бек»). Оба были немецкими коммунистами, оба служили в армии и сдались в плен, согласившись работать на русских. Их обучили радиоделу, шифровке, у них имелись радиопередатчики дальнего радиуса действия, элементы питания. Задания им утверждал сам Берия. Под видом солдат, едущих в отпуск, они должны были через Белоруссию и Польшу добраться до Берлина. Хесслеру предстояло наладить связь с группой Шульце-Бойзена, а Барту — с Леманом.

Документы у них были хорошими, путешествие обошлось без неприятных приключений. Но советская разведка не знала — в Германии брали на учет всех солдат, дезертировавших или пропавших без вести. О них извещалась полиция в местах, где они могут появиться. А за группой Шульце-Бойзена уже следило гестапо. Солдат, мелькавший вблизи выявленных адресов, обратил на себя внимание и тоже был взят под наблюдение. Определили, что у него есть товарищ. В конце сентября Хесслера арестовали. Он вел себя стойко, выдержал обычные и «усиленные» допросы, никаких показаний не давал.

А Барт некоторое время скрывался, виделся с женой и сыном, трижды связывался с Москвой и передавал, что у него все благополучно. Но его супруга болела, врач, присланный из гестапо, устроил ее в «хорошую» частную клинику — где персонал был связан с тайной полицией. 9 октября муж пришел навестить ее и был схвачен. Он оказался гораздо более податливым, чем Хесслер. На него нажали, пригрозили, что за его измену ответят жена и ребенок, и Барт согласился сотрудничать. Под руководством специалиста РСХА Томаса Амплетцера было решено использовать его в радиоигре. 14 октября «Бек» вышел в эфир под контролем.

Впоследствии он утверждал, что передал условный сигнал провала. Советские сотрудники Центра отрицали это. Впрочем, от московских радистов известно, что Барт вообще плохо работал на ключе, во всех передачах сбивался и путался, его радиограммы неоднократно запрашивали повторить (в плен он сдался в марте 1942 г. — времени на обучение было совсем не много). Как обстояло дело на самом деле, сейчас уже трудно судить. То ли сигнала тревоги все-таки не было. То ли его не приняли из-за каких-то помех в эфире и огрехов в передачах «Бека». Но результат стал трагическим. Радиообмен продолжался. В Москве убеждались, что у агента все хорошо, он обживается в Берлине, сумел надежно устроиться. Сочли, что можно приступать к главной задаче.

4 декабря Барту передали по радио пароль для встречи с «Брайтенбахом» и номер его домашнего телефона — 44-36-42. Когда узнали, кому он принадлежит, Мюллер, Шелленберг и Гиммлер оказались в полном шоке. Только что они получали взбучки от Гитлера за то, что долго не могут выловить русских разведчиков в Берлине. Вроде бы добились успеха, их поздравляли и благодарили. И вдруг выясняется, что агент работал в их собственном ведомстве! В «святая святых», контрразведке гестапо! Для руководства РСХА это попахивало слишком крутыми последствиями. Разгневанный фюрер был непредсказуем — слетали со своих постов фельдмаршалы, генералов разжаловали в рядовые, отдавали под суд. После кулуарных совещаний в предельно узком кругу было принято решение: Гитлеру вообще не докладывать. Похоронить расследование внутри РСХА.

Утром 11 декабря 1942 г. в квартире Лемана на Аллее Пренцлауэр, 137, зазвонил телефон. Он снял трубку. Неизвестный голос назвал ему пароль и назначил встречу. Леман вышел из дома — и исчез. В Москве вечером получили радиограмму «Бека». Он докладывал, что разговаривал с «Брайтенбахом» по телефону, обменялся паролями, условились встретиться, но тот не явился. В следующей передаче известил, что опять звонил, к телефону подошла жена и сказала — мужа нет дома.

29 января 1943 г. в служебном вестнике гестапо было опубликовано официальное сообщение: «Криминаль-инспектор Вилли Леман в декабре 1942 года отдал свою жизнь за Фюрера и Рейх». Истину скрыли даже от жены Лемана. Говорили, что пал на боевом посту, при проведении ответственной операции. Супруге и сослуживцам конфиденциально рассказывали, что он был срочно отправлен в Варшаву, в приступе диабета потерял сознание, выпал из поезда и разбился насмерть.

И только значительно позже, в своих мемуарах, Шелленберг признал, что Леман «за время своего сотрудничества с русскими… передал им столько обширного и важного материала, что мы вынуждены были во многих областях провести серьезную реорганизацию». Таким образом, один из прототипов Штирлица, в значительной мере близкий к его образу, погиб. К операциям 1945 г., отраженным в романе и фильме «Семнадцать мгновений весны», он отношения уже не имел. Но, как мы увидим, появились другие…

Глава 22

«Красная тройка»

Что ж, РСХА было страшным учреждением. Но даже здесь люди встречались совершенно разные. Мы это уже видели на примерах Лемана, или оберштурмфюрера СС Хайнемана, помогшего сотрудникам советского посольства. Были обычные служаки, считавшие, что они выполняют свой долг, обеспечивают безопасность родной страны, а при этом и себе приличную пенсию на старость. Были фанатики, оболваненные нацистской пропагандой. Были карьеристы, проходимцы, любители поживиться. Первый начальник гестапо Рудольф Дильс погорел на непорядках и злоупотреблениях в своем ведомстве, но злодеяний за ним не нашли. После войны его не включили в число нацистских преступников, и он работал в министерстве внутренних дел Нижней Саксонии.

Были и деятели с четко выраженными патологическими наклонностями, как Гейдрих. Причем он старался развивать такие же червоточинки и в других, угадывал их — и угадывал совершенно верно. Например, отправил экономиста и правоведа Отто Олендорфа в Россию «постажироваться» во главе айнзатцгруппы, и тот показал себя заправским палачом, уничтожил за год 90 тыс. человек. Да и скромные кабинетные барышни, включенные Гейдрихом в карательные подразделения, быстро осваивались с массовыми расстрелами, превращаясь в матерых эсэсовских «сук».

Шеллерберг в мемуарах в очень мягких тонах изобразил Гиммлера и самого себя — культурные, обходительные, миролюбивые. Описал, как еще летом 1942 г. летал в ставку рейхсфюрера в Житомире и вырыбатывал с ним проекты сепаратного мира: с тем чтобы оставить Германии Австрию и Судеты, а остальное возвратить. Хотя это явная ложь. Когда гитлеровские армии вышли к Кавказу и Волге, кому могли прийти в голову столь скромные запросы? И кто из немецких политиков и генералов, даже «оппозиционных», согласился бы с ними? Это же была вершина побед, пик успехов! Германия господствовала почти над всей Европой, с какой стати отдавать ее приобретения?

Гиммлер и впрямь старался выглядеть культурным, но разве не он ставил задачи на «сокращение» десятков миллионов славян, «окончательное решение» евреев? И если он, в отличие от Гейдриха, тщательно прятал болезненные комплексы, то они все равно прорывались наружу. Например, 31 мая в Минске он пожелал увидеть показательный расстрел заложников. Наблюдал, как перед взводом эсэсовцев выстроили сотню обнаженных людей. Но когда они кричали, бились в агонии, а две окровавленные девушки продолжали стоять, рейхсфюреру стало плохо. Он, по показаниям Бах-Зелевского, сомлел «как заурядный интеллигент». А после этого озаботился, что подобные экзекуции могут плохо повлиять на психику солдат, на их половые функции.

По его распоряжениям начались опыты с «газенвагеном» — «душегубкой», а для массового уничтожения определялись особые лагеря смерти с газовыми камерами. Такой способ он тоже проверял самолично, посетил концлагерь Собибор, и специально для него в газовой камере умертвили 300 девушек. Рейхсфюрер смотрел за их гибелью через глазок и в обморок не падал, остался доволен. Рейхсфюрер всегда интересовался и медицинскими экспериментами над заключенными, и в этой области тоже вносил предложения с плохо скрытой сексуальной подоплекой. Внешнюю культуру это как будто не нарушало, и как раз поэтому ему оказывался близок Шелленберг.

Он умел преподносить себя именно таким: интеллектуальным, воспитанным, тонким. Подчеркнуто отделял себя от карательных служб, не проявлял «арийского» высокомерия к побежденным. В Париже, например, он прекрасными манерами обворожил известную модельершу Шанель, она сочла бригаденфюрера другом (а он использовал то, что слышал от нее). Точно так же он обзавелся «друзьями» в Испании, Бельгии, Дании, Швеции, Швейцарии — обходительный и милый человек. Хотя именно Шелленберг заключил соглашение с военными о снабжении айнзатцгрупп транспортом и патронами для расстрелов. А до весны 1941 г. служил не во внешней разведке, а в гестапо.

В мемуарах он и эту деятельность постарался описать романтично, в чисто детективных сюжетах. Рассказал, к примеру, как мастерски раскрутил дело польского шпиона Сосновского, который влюбил в себя двух девушек, работавших в военных учреждениях «фройляйн Н.» и «фройляйн Б.». Сожительствовал с обеими и получал от них ценные сведения. Шелленберг представляет это расследование в качестве некоего интеллектуального поединка. Но умалчивает одну деталь. Чтобы сломить и расколоть Сосновского, обеих девиц обезглавили у него на глазах. Впрочем, и в качестве руководителя внешней разведки он о многом умолчал. Допустим, как 22 июня 1941 г. его сотрудники схватили советских журналистов и работников торгпредства, не имевших дипломатического иммунитета. Пытались завербовать их и так измордовали, что для последующего размена на немецких представителей в Москве некоторых пришлось везти на носилках.

На фоне подобных начальников даже Мюллер выглядел далеко не самой страшной фигурой. Под благообразными масками он не прятался. Но и чудовищных планов не строил. Если приказывали выполнять грязную работу — выполнял. Так, после смерти Гейдриха и при вечной занятости Гиммлера ему было дано право подписывать приказы о «перемещениях» в концлагеря. Сам он этих акций не инициировал, но приезжал порученец Эйхмана с соответствующей бумагой — Мюллер внимательно читал, нет ли формальных ошибок, и ставил подпись. По таким ордерам было вывезено в Освенцим и другие места уничтожения 45 тыс. евреев из Голландии, 3 тыс. из Берлина, 30 тыс. из Белостока, 10 тыс. из лагеря Терезиенштадт. Или приходило распоряжение Гиммлера — по заявке начальника хозяйственной части Поля в концлагеря требуется рабочая сила. Мюллер вызывал подчиненного, чтобы подготовил приказ: в такой-то срок переместить в лагеря 35 тыс. заключенных из французских тюрем. Что будет дальше с этими заключенными, его не касалось и не интересовало.

Но садистских наклонностей за Мюллером не наблюдалось. Сам он в концлагеря не ездил никогда. При казнях не присутствовал и не стремился. Не бывал он и на «усиленных допросах» в собственном учреждении. Оставляя это «специалистам»-костоломам. Как пишет историк гестапо Жак Деларю, это был «грубый администратор, какие встречаются почти повсюду. Функционер до мозга костей, он жил и работал ради бумаг, статистик, докладных. Он чувствовал себя хорошо, лишь занимаясь записками, повестками дня и инструкциями. Главной заботой Мюллера было “продвижение”. Его мало заботило то обстоятельство, что закулисная сторона его жизни состояла из гнусных доносов, анонимных писем, пыток и тайных казней. Все эти ужасы доходили до него лишь в типично бюрократическом виде, то есть как сухие доклады и записки».

Служебная деятельность в РСХА густо переплеталась и с интригами. В нацистском руководстве они шли постоянно. А на судьбе Лемана наверняка сказалось еще и то обстоятельство, что Гиммлер в этот момент попал под удар. Над ним и без того сгущались тучи. В школе СД в Бергенбруке содержался под охраной глава румынской фашистской организации «Железная гвардия» Хория Сима. В 1940 г. он поднял мятеж против главы правительства, маршала Антонеску. Тот и другой надеялись, что немцы поддержат его. Но Антонеску подсуетился слетать в Германию, подписал кабальный договор о поставках нефти и продовольствия, и Гитлер принял его сторону.

Мятеж подавили, Симу арестовали. Популярного Симу Антонеску казнить не рискнул, держать в тюрьме боялся и придумал выход — в знак «дружбы» выдал его немцам. Фюрер был тронут таким доверием и поклялся, что Сима будет под строгим надзором и не доставит ни малейших хлопот сопернику. Но осенью 1942 г. он вдруг сбежал. Мюллер организовал поиски, однако Гиммлеру о случившемся не доложил. Вроде бы из-за того, что надеялся быстро поймать Симу.

Зато через десять дней после побега о нем откуда-то узнал Риббентроп, враждовавший с Гиммлером. Узнал он даже о том, что Сима находится в Италии. Первым донес Гитлеру и постарался преподнести это в очень невыгодном свете для рейхсфюрера СС — будто Гиммлер и Шелленберг тайно замышляют в Румынии свою политическую игру, и вождь «железногвардейцев» с итальянской территории будет готовить переворот. Шутить такими вещами было не время. Под Сталинградом как раз в ноябре-декабре погибали две румынские армии, потеряли 160 тыс. человек, власти Румынии совсем пали духом. Но Гиммлер, вызванный к Гитлеру, разводил руками, что ничего не знает о происшествии. Фюрер не поверил. Пришел в бешенство, грозил выжечь каленым железом «эту черную чуму» — указывая на форму СС. Шелленберг через четыре дня нашел беглеца, но Гиммлер очутился в опале. А Мюллер отделался написанием объяснительной записки. Что с него возьмешь, тупое «баварское рыло»!

Но вот тупым начальник гестапо никогда не был. Это был умный, хитрый и расчетливый профессионал, умело скрывающий свои качества под простоватой маской. Если вспомнить обиды и оскорбления в его адрес со стороны рейхсфюрера, то очень вероятно, что отсутствие доклада Гиммлеру и странная информированность Риббентропа были совсем не случайными. «Долг платежом красен».

А на выручку рейхсфюреру вскоре неожиданно пришел покровитель Мюллера Борман — который раньше тоже враждовал с Гиммлером. Через ведомство СС проходили огромные средства, но рейхсфюрер был крайне щепетилен и честен в денежных вопросах (в отличие от многих своих подчиненных). Хотя ему приходилось содержать две семьи и возникли затруднения, не хватало денег для постройки второго дома. Борман, узнав об этом, предложил пособие в 80 тыс. марок из партийной кассы. Гиммлер не знал, как его благодарить, лед отчуждения и недоверия между ними сломался. А Борман показывал: если с ним дружить, он готов помочь и с другими проблемами.

Он замолвил словечко перед Гитлером, тот смягчился к рехсфюреру. Хотя у Бормана были свои соображения. Он полагал, что Гиммлер набрал слишком большую власть, надо убавить ее. Фюреру он подсказал: неразбериха после побега Симы объясняется тем, что Гиммлер очень перегружен. Надо найти ему заместителя, который будет руководить РСХА вместо Гейдриха. При участии Бормана на эту должность был определен обергруппенфюрер Эрнст Кальтенбруннер. С одной стороны, вроде бы из того же ведомства — он возглавлял австрийскую полицию и СС. С другой — «земляк» Гитлера.

Его назначение стало совершенно неожиданным для верхушки спецслужб. Это была фигура совершенно одиозная. Современники красочно описали его портрет: «При росте в 1 метр 90 сантиметров у него были широкие плечи и мощные руки со сравнительно тонкими кистями, способными, однако, раздавить камень. Массивный корпус его венчался крупной головой с твердым, тяжелым лицом, словно вытесанным из плохо отесанного обрубка дерева. Высокий и плоский лоб отнюдь не свидетельствовал о выдающемся интеллекте… широкий, словно вырезанный одним ударом рот с тонкими губами и огромный, квадратный, массивный, грубо вытесанный подбородок еще более подчеркивали тяжелый и угрюмый характер этого человека».

Да, Кальтенбруннер был таким. Угрюмым, высокомерным и далеко не умным. И вот он-то, казалось, вобрал в себя все возможные пороки. Откровенный садизм сочетался в нем с патологической трусостью. Посещая концлагеря, заказывал зрелища казней мужчин и женщин разными способами, а при этом боялся идти к зубному врачу. Не пошел даже после того, как ему приказал Гитлер, заметив дурной запах изо рта. К тому же Кальтенбруггер был горьким пьяницей, накачивался прямо за рабочим столом. Но Борману не было дела до его человеческих и профессиональных качеств. Он наметил такого человека, который выполнял бы его пожелания и был противовесом Гиммлеру.

Но и рейхсфюрер СС, узнав, кого ставят ему заместителем, успокоился. Кальтенбруннер, в отличие от Гейдриха, никак не мог стать его конкурентом. Да и Мюллера новый начальник устраивал. Он ничего не понимал в вопросах контрразведки и вообще мало вмешивался в дела. Позволял начальнику гестапо распоряжаться по своему усмотрению. Мало того, у них нашлись точки соприкосновения. Кальтенбруннер презирал интеллектуалов, возненавидел «чистюлю» Шелленберга. Мюллер был ему ближе. Умел и подыграть, и выпить с ним. Хотя, в отличие от начальника, коньяк с шампанским не мешал и головы не терял.

Между тем ожесточенная борьба разведок и контрразведок продолжалась. Шелленберг в своих воспоминаниях горделиво описывал, как внешней СД удалось завербовать «двух офицеров в штабе маршала Рокоссовского». Что ж, эта история известна. «Офицеры в штабе Рокоссовского» на самом деле были агентами НКГБ, водившими немцев за нос. Вместе с агентом «Гейне», который в рамках операции «Монастырь» передавал дезинформацию абверу от «маршала Шапошникова», с другими советскими разведчиками они немало помогли победе под Сталинградом. Гитлер и его военачальники поверили, что основной удар Красная армия нанесет в другом месте. Все свои резервы они перебросили не на юг, а под Ржев и Вязьму.

А советская разведка активно действовала в европейских странах. Многие косвенные данные свидетельствуют — о провалах сети Треппера в Москве знали. Осенью 1942 г. во Франции была создана новая группа «Мориса», и с Треппером ее уже не связывали, она должна была работать самостоятельно. А в Швейцарии для Рашель Дубендорфер «Сиси», получившей раньше шифр от «Кента», был послан приказ сменить шифр. Правда, тут вышла накладка. Видимо, советское руководство недооценило возможности германских служб перехвата. Указания о новом шифре, книга «Буря над домом», издательство Эберс, 471-я страница, передавались прежним шифром, и их прочитали. Контрразведчик абвера Флике писал: «Радиограмма представляла собой сенсацию: впервые узнали название книги-ключа, которая давала возможность читать все радиограммы, зашифрованные с помощью этой книги».

Швейцария в это время стала клубком политических и разведывательных хитросплетений. Здесь уже давно обосновался мощный центр британских спецслужб. В ноябре 1942 г., совершив головокружительный вояж по оккупированным территориям (больше из жажды острых ощущений, чем по необходимости) сюда прибыл американский резидент Аллен Даллес, будущий шеф ЦРУ. А когда под Сталинградом обозначилась катастрофа, сразу ожила германская оппозиция и тоже потянулась в Швейцарию. Здесь появились представители Канариса, недовольных Гитлером генералов и дипломатов.

И вот сейчас, после Сталинграда, поисками сепаратного мира озаботился Шелленберг. Он приехал в Швейцарию, встречался с англичанами. По некоторым данным, Черчилль тайно разрешил своим эмиссарам начать неофициальные переговоры с ним. Но пока это была персональная инициатива Шелленберга. Гиммлер после полученной встряски очень боялся новых осложнений. Когда начальник внешней разведки СД сообщил ему о состоявшихся контактах, рейхсфюрер СС испугался и отказался дать свое добро.

А сам Шелленберг изрядно напортил собственным хвастовством. Перед англичанами он изображал, будто действует от лица Гиммлера, представлял себя чрезвычайно могущественной фигурой в Третьем рейхе и в качестве доказательства пообещал добиться отставки министра иностранных дел Риббентропа. Он и в самом деле организовал такую интригу. Обработал заместителя Риббентропа Лютера, помог ему собрать компромат на своего шефа. Лютер разослал его в копиях по разным правительственным учреждениям. Но Гиммлер еще не забыл нагоняев фюрера, осторожничал и не стал ввязываться в придворную борьбу. Расследование поручили Мюллеру, а он обернул дело против самого Лютера. Арестовал его вместе с ближайшими сотрудниками, обвинив в неподчинении начальству, осуждении внешней политики Германии, и Лютер загремел в концлагерь. А репутация Шелленберга перед западными партнерами была подорвана. Они засомневались в «оппозиционности» Гиммлера. Стали подозревать, что переговоры — всего лишь провокация, чтобы испортить их отношения с СССР.

В Швейцарию сместился в это время и эпицентр работы советской разведки на Западе. Организации Шульце-Бойзена и Треппера были разгромлены, но «Красная тройка» Радо действовала, и она получила новые источники ценнейшей информации. Ранее уже упоминалось, что сотрудник швейцарских спецслужб Рудольф Ресслер передавал сведения, поступавшие к нему из Германии, англичанам и американцам. Ресслера стало возмущать, что западные державы почти не используют добытые им данные. В августе 1942 г. он через Христиана Шнайдера («Тейлор») связался с Рашель Дубендорфер («Сиси»), дал некоторые материалы «на пробу». В Центре их проверили, оценили очень высоко. С декабря Ресслер стал вплотную работать на русских. Поставил условие — никто не должен пытаться узнать его настоящее имя. Подтвердил и условие, которое ставил швейцарцам: своих агентов в Германии он раскрывать не будет.

Центр согласился. Возможно, убедила «нестандартность» условий. Германские спецслужбы, конечно же, постарались бы придумать своим агентам достоверные имена и легенды. В конце концов, даже в случае «игры» Москва ничего не теряла, она уже вела с противником несколько радиоигр. Поэтому имя Ресслера русские узнали много позже, после его ареста — в советской разведке он значился как «Люци» (по созвучию с Люцерной, где он жил). А его источники информации до сих пор известны лишь под псевдонимами «Вертер», «Ольга», «Тедди», «Фердинанд», «Штефан», «Анна» и др. Сведения они поставляли действительно сверхсекретные и необычайно быстро (видимо, используя структуры германской военной связи и радиослужбу швейцарской контрразведки).

Американский писатель Льюис Килзер даже пытался отождествить таинственного «Вертера» с Борманом (силясь доказать версию, что он был русским шпионом). Но это, разумеется, чепуха, рассчитанная на недалекого американского обывателя и претендующая сугубо на «желтую» сенсацию. Ни одного факта в отношении Бормана Килзер привести не сумел, а партийную канцелярию НСДАП явно перепутал с руководством ОКВ. «Вертер» давал информацию не политического, а только военного характера — подробные планы операций, сведения об их разработке, передислокации частей и соединений, данные разведки о Красной рмии. По заключению всех экспертов, это был высоко квалифицированный военный генштабист.

Да и вообще псевдонимы были условными. Осталось неизвестным даже то, скрывались ли за ними отдельные лица или группы людей. Те же самые информаторы снабжали Ресслера сведениями и раньше — для швейцарцев и англичан. А получили псевдонимы, когда он стал сотрудничать с Радо. Шеф «Красной тройки» ставил на переданных материах пометки «из ОКВ», «из ВВС», «из МИД», и как раз по этим пометкам были установлены псевдонимы. Из ОКВ — «Вертер» (по созвучию с вермахтом), из штаба Люфтваффе — «Тедди», из управления связи — «Ольга», из швейцарского генштаба — «Анна».

Глава 23

«Приглашение к танцу»

В начале 1943 г. управление РСХА достигло максимального размаха своих служб. В прежнем комплексе на Принц-Альбрехтштрассе они давно уже не вмещались. Различные учреждения Главного управления имперской безопасности расползлись по всему Берлину, занимали 38 зданий. Гиммлеру пришла в голову идея, что сотрудники не должны терять «чувство локтя», и рейхсфюрер ввел новую традицию. Руководители разных подразделений должны были собираться на совместные обеды в здании на Курфюрстенштрассе, 116 — там находилось ведомство Эйхмана.

Конечно, новшество оказалось глупым и обременительным. Тем более что Гиммлер требовал соблюдать правила этикета, приезжать на обеды не в сапогах, а только в штиблетах, белых рубашках. Приходилось ломать график рабочего дня, переодеваться. А за нарушения следовали выговоры и внушения — обычно нагорало Мюллеру и таким же, как он, выходцам из черни. Зато в отсутствие Гиммлера на обедах председательствовал Кальтенбруннер. Тут-то уж шеф гестапо отыгрывался: они вдвоем начинали изводить разными придирками Шелленберга и других «интеллигентов».

Но в это же время Шелленберг начал замечать в поведении Мюллера некоторые странности. Впервые это случилось на международном совещании полицейских атташе. На банкете оба они изрядно выпили и уединились, чтобы еще добавить коньячку. В раннем варианте рукописи Шелленберга (английское издание) и позднем (германское издание) текст диалога сильно отличается. Отсюда видно, что шеф разведки СД, восстанавливая его в памяти, добавлял собственной фантазии. Наверняка учитывал и политическую конъюнктуру, ведь мемуары он писал в годы холодной войны. Но все-таки приведу этот отрывок (по английскому изданию).

В разговоре вспомнили агентов из группы Шульце-Бойзена, казненных незадолго до этого, обсуждали, как они стойко держались на допросах. Мюллера вдруг прорвало: «Они погибли, веря в возможность такого решения (т. е. коммунистического будущего). В учении национал-социализма слишком много компромиссов, и оно не в состоянии возбудить такую веру. Идеи же духовного коммунизма в состоянии это сделать. Коммунизму присуще твердо установленное отношение к жизни, которое отсутствует у большинства наших западных интеллигентов, исключая, возможно, некоторых эсэсовцев…

Если нам суждено проиграть эту войну, то причиной проигрыша будет не недостаточный военный потенциал, причиной будет духовная неспособность наших руководителей. У нас нет настоящих руководителей. Правда, у нас есть наш руководитель — фюрер, но на нем все замыкается. Возьмем толпу, находящуюся в его непосредственном подчинении. Кого вы там найдете? Они день и ночь проводят в непрерывных ссорах: одни стремятся заручиться расположением фюрера, другие закрепить за собой власть. Несомненно, что фюрер давно уже это видит, но, руководствуясь совершенно непонятными для меня соображениями, по-видимому, предпочитает именно такой порядок вещей, чтобы властвовать. Вот в чем его главный недостаток…

Как бы я ни хотел думать иначе, но я все более склоняюсь к выводу, что Сталин умеет делать эти вещи лучше. Подумайте только, что пришлось пережить его системе в течение последних двух лет, а каким авторитетом он пользуется в глазах народа! Сталин представляется мне сейчас в совершенно ином свете. Он стоит невообразимо выше всех лидеров западных держав, и если бы мне позволено было высказаться по этому вопросу, мы заключили бы с ним соглашение в кратчайший срок. Это был бы удар для зараженного проклятым лицемерием Запада, от которого он никогда не смог бы оправиться.

Видите ли, говоря с русскими, всегда ясно, как обстоят дела: или они вам снимут голову, или начнут вас обнимать. А эта западная свалка мусора все толкует о Боге и других возвышенных материях, но может заморить голодом целый народ, если придет к выводу, что это соответствует ее интересам… Гиммлер проявляет твердость духа лишь в тех случаях, когда чувствует поддержку фюрера… Борман знает, чего хочет, но он слишком мелкая личность и не может думать как государственный деятель. Гиммлеру будет трудно забраться наверх».

Как пишет Шелленберг: «Услышав, что Мюллер высказывает подобные взгляды, я был изумлен… Я нервничал, пытаясь понять, что нужно Мюллеру? Хочет ли он поймать меня в ловушку? Выпивая одну рюмку коньяка за другой, он отпускал такие выражения в адрес гнилого Запада и наших руководителей — Геринга, Геббельса, Риббентропа и Лея, — что те, наверное, чувствовали себя в тот момент весьма дурно. Мюллер был живой картотекой, ему было известно все, самые интимные эпизоды жизни каждого из них, и поэтому он сообщил мне ряд забавных деталей. Но все омрачало не покидавшее меня чувство беспокойства. Чего добивался этот человек, которого переполняли горечь и обида, так внезапно начавший раскрывать передо мной свою душу? Раньше никто подобных вещей от Мюллера не слышал. Для того чтобы направить беседу по иному пути, я беспечным и шутливым тоном заявил:

— Превосходно, господин Мюллер. Давайте сразу начнем говорить: “Хайль Сталин”, и наш маленький папа Мюллер станет главой НКВД.

Он посмотрел на меня, и в глазах его таилась зловещая усмешка:

— Это было бы превосходно, — ответил он презрительным тоном, и его баварский акцент проявился сильнее. — Тогда бы вам и вашим твердолобым друзьям буржуа пришлось бы качаться на виселице». В позднем варианте рукописи своих мемуаров Шелленберг значительно смягчил тона. В частности, последний ответ Мюллера вместо виселиц звучит: «Вас-то уж по носу видать, что вы заражены Западом».

Кстати, сам по себе этот разговор ничего не доказывает, и Мюллер, высказываясь столь откровенно, на самом-то деле ничем не рисковал. По своему положению он обладал уникальной для Третьего рейха возможностью — говорить что угодно. В любом случае мог объяснить, что он всего лишь провоцировал собеседника. Но похоже, что подобные мысли и оценки копились у него давно, и выплеснулось наболевшее — в этих словах или в каких-то иных, подредактированных потом Шелленбергом.

В работе начальника гестапо такие настроения вроде бы не проявлялись. Свои обязанности он исполнял по-прежнему, а особое внимание уделял радиоигре в рамках операции «Медведь». Другие спецслужбы, участвовавшие в совместной разработке, он принялся уже откровенно оттеснять, прибирая операцию исключительно под себя. Назначение Кальтенбруннера очень способствовало этому, сам он в такие вопросы не лез, зато Мюллер через него проводил нужные решения.

Под предлогом крайней секретности радиослужбу абвера практически отстранили от дела. Вместо армейских радистов в гестапо специально создали зондеркоманду «Функшпиль», ее подчинили руководству команды «Роте капелле». Теперь сотрудников абвера знакомили с материалами сугубо в той части, которая касалась непосредственно их. Доходило до обид. Капитан Пипе, первым запелегновавший советскую рацию, жаловался начальству, что его больше не допускают к расследованию.

Но от операции стали отжимать и парижское гестапо во главе с Бемельбургом, хотя именно оно выследило и выловило большую часть агентов Треппера. Сотрудники зондеркоманды «Роте капелле» деликатно подсказали арестованным, что в присутствии Бемельбурга не надо разглашать какие-либо сведения. А когда из Берлина прибыла группа следователей, чтобы допросить соратников Треппера об их связях с группой Радо в Швейцарии, заместитель начальника «Роте капелле» Берг пояснил узникам — этим следователям выкладывать информацию вообще не обязательно, поскольку они из службы Шелленберга.

Впрочем, в операции «Медведь» секретность была доведена вообще до абсолюта. Арестованных разведчиков не регистрировали в тюрьмах. Надзиратели и тюремное начальство не имели права общаться с ними и даже видеть их лица. Их приводили в камеры и уводили, надев на головы специальные мешки. Ну а как же иначе — малейшая утечка могла сорвать «функшпиль». Но для перевербованных радистов и руководителей создавали льготные условия. Их размещали в удобных охраняемых особняках, обеспечивали хорошее питание, демонстрировали гуманное и уважительное отношение. А подъезжали тонко.

После ареста Треппера начальник зондеркоманды Гиринг заявил ему, что в Германии есть влиятельные лица, желающие заключить с СССР сепаратный мир. Поэтому радиоигра вовсе не будет направлена во вред России, а станет инструментом для наведения контактов и установления доверия между сторонами. Сперва будет передаваться информация, только правдивая, а когда Центр поверит в искренность и дружелюбие людей, ведущих игру, последуют более серьезные предложения. Впрочем, пояснил и другое — в случае отказа сотрудничать последует не только смерть Треппера, но и сообщение в Москву о его предательстве. А это скажется на семье, оставшейся в СССР. В результате «Большой шеф» согласился.

Из 8 передатчиков, входивших в его организацию, было «повернуто» 6. Шелленберг в своих мемуарах преувеличил в 10 раз, называя цифру 60. Разумеется, это просто неправдоподобно. Доживая свой век в Италии, он любил приврать. Надеялся заработать на книге, а заодно припугнуть западные спецслужбы масштабами советской угрозы. Вдруг вспомнят, востребуют специалиста.

Однако в деятельности гестапо в это время начались загадки — и ничуть не менее странные, чем те, которые преподнес советский Центр, не воспринимая сигналов о провале. Дело в том, что радиоигра и все меры чрезвычайной секретности, окутавшие ее, почти сразу же… потеряли смысл. В январе 1943 г. один из перевербованных радистов, Йозеф Венцель, был привезен для очередного сеанса связи на конспиративную квартиру. Его сопровождали два гестаповца. Когда они вошли в прихожую, Венцель заметил, что ключ остался в замке с наружной стороны. Воспользовавшись секундной оплошностью врагов, снимавших пальто, он выскочил на лестницу и запер дверь. А пока ее выбивали изнутри, был таков.

Правда, на самом-то деле у Венцеля связи с Центром не было. Он просто спрятался у знакомых и скрывался до ухода немцев. Но ведь гестапо не могло этого знать! Участник операции бежал! Он должен был предупредить Москву о реальном положении дел. По всем канонам, радиоигру следовало прекратить. Тем не менее зондеркоманда продолжила ее, будто ничего не случилось. Поступить таким образом она могла только с разрешения Мюллера.

Но и Треппер был обеспокоен, что советское начальство почему-то не реагирует на донесения об арестах разведчиков, на его собственный сигнал, поданный в эфир, — он работает под контролем. Он придумал собственный ход, передать сообщение на волю. Убедил гестаповцев, что для поддержания доверия Центра ему нужно периодически бывать в городе и появляться на «контрольных явках». Неизвестно, поверили ему или нет, но согласились. Под предлогом такой «контрольной явки» Треппер дважды посетил лавку Жюльетты Мусье, связанной с французской компартией. Сумел незаметно сунуть ей клочок бумаги, исписанный мелким почерком, где докладывал — вся его организация находится в руках врага (при этом и самой Жюльетте посоветовал скрыться).

Погибла не только его организация. Гестапо продолжало одерживать успехи. Во Франции удалось захватить группу «Мориса». А в Германии советская разведка попыталась воссоздать новую сеть, там оставался еще целый ряд «законсервированных» агентов, с которыми не было связи. Но продолжалась радиоигра через перевербованного Барта — и кроме Лемана, с его помощью удалось обнаружить и взять еще семь человек. В феврале 1943 г. в окрестностях Фрайбурга были выброшены на парашютах разведчики Генрих Кенен («Франц») и Эльза Ноффке («Инге»). «Франц» должен был поехать на север Германии, на явку к Кларе Шаббель. Однако Клара Шаббель уже была арестована. Прибывший к ней «Франц» попался — и быстро был перевербован.

А «Инге» получила явки во Фрайбурге к Генриху и Элен Мюллер и в Мюнхене к Агнессе Циммерман («Микки»). Но она при прыжке потеряла чемодан с рацией. Супругов Мюллер и «Микки» она нашла. У них имелись контакты с «Красной тройкой» Радо, и «Инге» через Швейцарию доложила о случившемся в Москву. Центр отправил приказ «Францу» доставить ей запасную рацию. Он уже работал под контролем, и взяли всех. Эльзу Нофке, Мюллеров, Агнессу Циммерман. От имени Мюллеров гестапо послало в Швейцарию вызов их родственнице Анне — дескать, Элен тяжело больна. Заманило в Германию и арестовало. А Анна была связной в организации Радо. Эти успехи наглядно показали Кальтенбруннеру и Гиммлеру пользу радиоигр, упрочили позиции Мюллера.

А Шелленберг совместно с абвером начал операцию против «Красной тройки». В приграничные с Швейцарией районы перебросили несколько пеленгаторных установок. Они засекли места расположения трех передатчиков — два в Женеве и один в Лозанне. Шелленберг провел еще несколько «дружеских» встреч с начальником контразведки Швейцарии Массоном и главнокомандующим швейцарской армией Гизаном. Предлагал «систему обмена разведсведениями», но получил отказ. О передатчиках он пока не упоминал, СД гораздо больше интересовал другой вопрос. Читая радиограммы, немцы обнаружили утечку сверхсекретной информации по каналам Ресслера. Теперь им очень хотелось бы узнать, кто же такие «Вертер», «Ольга», «Тедди» и другие.

Шелленберг предполагал, что они связаны с «генеральской опозицией», и пробовал спровоцировать швейцарцев. Он стал говорить, что германским властям уже известно о заговоре среди военных, его участники вскоре будут арестованы. Но и на тех, кто связан с заговорщиками, могут обрушиться кары. В том числе на Швейцарию. А он, Шелленберг, хочет оказать услугу их стране и спасти участников заговора. Если Массон назовет информаторов, поможет им. Однако на столь дешевую удочку начальник швейцарской контрразведки не попался. Миссия кончилась впустую.

А игры зондеркоманды «Роте капелле» продолжались своим чередом. От Центра поступали к своим «разведчикам» различные запросы военного характера. Чтобы ответить на них и создать видимость работы агентурной сети, зондеркоманда направляла соответствующие требования командованию Западного фронта и службе абвера. По просьбе Гиммлера и Канариса Кейтель дал указание удовлетворять заявки «Роте капелле», давать нужную информацию. Для «завоевания доверия противника» в Москву пошли точные сведения о номерах полков и дивизий, вооружении и командном составе частей, воинских перевозках.

Что ж, советский Центр принимал их. А немцам показывал, будто не знает об истинном положении у Треппера. Например, Ефремову, уже больше четырех месяцев пребывавшему в застенке, 4 февраля 1943 г. была направлена радиограмма: «Вашу июньскую информацию о положении “Германа” (арестованного еще раньше) считаю несерьезной, а потому вредной». Такое послание явно рассчитывалось на то, чтобы дополнительно успокоить нацистов. Пускай еще дают интересные материалы.

Руководители зондеркоманды Гиринг и Берг всемерно старались установить с Треппером «доверительные» личные контакты. Даже усердно внушали ему, что он не еврей, а русский. Подсказывали, что он сделал обрезание в 20-х годах перед заброской в Палестину по линии Коминтерна — чтобы работать под еврея. Видимо, таким образом старались повысить его статус в глазах Гиммлера и Кальтенбруннера. А порой в разговорах гестаповцы допускали вообще крамольные мысли, Берг рассуждал: «Во времена кайзера я был полицейским, я был полицейским Веймарской республики, теперь я шпик Гитлера, завтра я с тем же успехом мог бы стать слугой режима Тельмана».

Ну а в апреле 1943 г. радисты «Красной капеллы» вдруг получили из Москвы совершенно необычную радиограмму. Им передали сводку потерь германской армии под Сталинградом! Очень удивленным Гирингу и Бергу Треппер пояснил, что советский Центр таким способом иногда поддерживает дух подчиненных. Сам же он был уверен, что его доклад, переданный через Жюльетту Мусье, дошел по назначению. Поэтому сводку расценил правильно и однозначно. Она предназначена не для разведчиков, а для немецкого руководства, ведущего радиоигру. Посеять сомнения в победе и заставить подумать о собственной судьбе.

Треппер ошибся только в одном. Его записку, как чрезвычайно важную, французские товарищи не стали передавать по радио. Отправили в подлиннике через конспиративные цепочки курьеров, через Скандинавию. В результате она дошла до Москвы лишь 7 июня (см. послесловие канд. ист. наук А.И. Галагана к кн. Треппера «Большая игра»). Отсюда уже однозначно следует, что Центр и без пояснений «Жильбера» знал о захвате сети. Предыдущие сигналы провалов учел и поддерживал радиоигру вполне сознательно.

Что же касается сведений о сталинградских потерях, они сыграли именно ту роль, на которую рассчитывались. Германское командование в своих докладах имело привычку очень и очень сильно смягчать картину. К высшему руководству рейха доходили весьма искаженные данные, сведения об уроне своих войск значительно занижались. Сейчас известно, что эта сводка, полученная через «Красную капеллу», была доложена Гиммлеру, тот представил ее Гитлеру, и разразился грандиозный скандал. Фюрер рвал и метал. Кричал на своих военачальников и генштабистов, что все они бессовестно обманывают его…

Но учтем, что к Гиммлеру необычная радиограмма попала от Мюллера. Он должен был расценить сводку точно так же, как Треппер. Москва предлагала руководству германских спецслужб задуматься о своей судьбе. На разведывательном жаргоне, это было по сути «приглашение к танцу». А последующие факты свидетельствуют о том, что Мюллер «приглашение» принял.

Между прочим, ничего парадоксального в этом нет. В любой стране руководители разведки и контразведки бывают более информированными, чем даже главы государств, получающие многократно просеянные и отретушированные сведения от подчиненных. В нацистской Германии подобная специфика была выражена особенно сильно. Начальники спецслужб представляли истинное положение дел гораздо лучше, чем высшее руководство рейха, и вовсе не случайно, что все они стали изменниками. Все без исключения. Канарис еще в начале войны прикинул соотношение ресурсов Германии и ее противников (включая Америку), поэтому принялся наводить мосты с англичанами. Гиммлер и Шелленберг после Сталинграда принялись нащупывать контакты с США и Великобританией. Недалекий Кальтенбруннер занялся тем же самым позже. Небе и Хансен примкнули к заговору против Гитлера. Мюллеру, в отличие от его «интеллектуальных» коллег, оказались ближе русские.

Глава 24

Зондеркоманда вызывает Москву

После катастроф на Восточном фронте зимой 1942/43 г. перелом в ходе войны почувствовали не только начальники нацистских спецслужб. Италия вообще зашаталась. В Милане и Турине прокатились массовые забастовки и демонстрации, поднимались лозунги: «Хлеба, мира и свободы». Муссолини упрашивал заключить мир с русскими и перебросить все силы против англо-американцев, готовившихся из Северной Африки вторгнуться в Италию. Японцы также высказывались за примирение с Советским Союзом и продолжение войны с Западом. Антонеску, наоборот, припекало с востока, и он строил предлагал заключить мир с США и Англией. Призадумалась Финляндия. Маннергейм под предлогом лечения приехал в Швейцарию, встречался с политиками нейтральных стран, а через них закидывал удочки к американцам. «Лечиться» в Швейцарию засобирался и венгерский диктатор Хорти. Болгарский царь Борис заговорил о выходе из войны, но его вызвал Гитлер для крутого разговора, и сразу по возвращении он умер: по одной версии, от инфаркта, по другой — от яда.

Недовольство стало проявляться уже и в самой Германии. В Мюнхенском университете возникла подпольная организация «Белая роза». Правда, состояла она лишь из 9 человек. Действия ограничились надписями на стенах, 19 февраля распространили одну листовку, и активистов, Пробста, брата и сестру Шолль, сразу взяли. Случай был столь вопиющим и уникальным для рейха, что расследование взял на себя сам Кальтенбруннер и привлек Канариса. «Расследовали» они так круто, что Софии Шолль на допросах сломали ногу. А уже через два дня троих искалеченных студентов осудили и обезглавили. Вскоре арестовали и остальных во главе с профессором Хубером. Почти всех казнили. Лишь для двоих вину сочли недоказанной, отправили в тюрьму.

А с весны 1943 г. на Германию обрушилась новая напасть — бомбардировки англо-американской авиации. Резко зашевелились оппозиционеры и заговорщики. Бывший бургомистр Лейпцига Герделер в Стокгольме через банкиров Маркуса и Якоба Валленбергов наводил связи с Англией. По линии абвера там же суетились Бонхеффер и Шенфельд. В Швейцарии заговорщик Гизевиус, вице-консул в Цюрихе, вел переговоры с Даллесом, к нему наведывались и другие гости из Германии. Шелленберг наладил контакты с британским генеральным консулом в Цюрихе Кейблом, за большие деньги нанял для посредничества американку Ханфстейнгл. А в Стокгольме от имени Гиммлера и Шелленберга прощупывали западных представителей врач рейхсфюрера Керстен и доктор Лангбен.

Но англичане не слишком доверяли Шелленбергу. В 1939 г. он уже изображал «заговорщика», а при встрече на голландской, тогда еще нейтральной территории захватил и похитил двух офицеров британской разведки. Американка Ханфстейнгл оказалась просто дурой и истеричкой. А по контактам абвера с западными державами нанес удар Мюллер. Один из курьеров заговорщиков, мюнхенский делец Шмидтхубер, был задержан пограничниками при попытке провезти в Швейцарию значительную сумму валюты. Это было серьезным преступлением, Шмидтхубера передали гестапо.

На допросах он признался, что является агентом абвера. Рассказал о переговорах, назвал участников из окружения Канариса — полковника Остера, Донаньи, обер-лейтенанта Йозефа Мюллера, Бонхеффера. Рассказал и о прошлых контактах через Ватикан в 1940 г., когда противнику были выданы планы наступления во Франции. Донаньи, Йозефа Мюллера и Бонхеффера в апреле арестовали. Остер, предупрежденный Канарисом, уничтожил компрометирующие документы, в отношении него не набралось достаточных доказательств, но его уволили и взяли под домашний арест.

А на фронте готовилось решающее сражение на Курской дуге. Все разведывательные структуры в преддверии битвы работали с полной нагрузкой — и нацистские, и советские. В их числе оказалась и… зондеркоманда «Роте капелле». Ее работа приняла вообще беспрецедентные формы. Из Москвы сыпались запросы один за другим. Запросы на все более важную и все более закрытую информацию. Уже даже без учета, какие из этих данных смогли бы раздобыть реальные агенты Треппера, останься на свободе. Если бы речь действительно шла о радиоигре, одно это должно было насторожить гестаповцев. Фактически они подтверждали: разведчиков снабжают информацией извне. Тем не менее зондеркоманда по-прежнему передавала запросы в штаб Западного фронта и требовала точных ответов.

Начал возмущаться сам главнокомандующий фронтом фельдмаршал Рунштедт. Указывал, что «подкормка» противника далеко перешагнула разумные пределы. Каждый раз, передавая запрошенные сведения, напоминал, что они строго секретны, что их раскрытие может нанести серьезный вред интересам рейха. Но эти сведения сразу же отправлялись в Москву — шли донесения о перебросках германских соединений на Восток, их численности, оснащенности техникой, пунктах следования. О переформировании на Западе дивизий, отведенных в тыл после боев, и степени их готовности… А Центр присылал новые инструкции, что еще надо узнать, проверить.

У специалистов из абвера стало складываться впечатление, что «завоевание доверия» Москвы превратилось чуть ли не в самоцель операции! Наконец, дошло до открытого конфликта. 30 мая 1943 г. советский Центр передал задание раздобыть сверхсекретные данные о наличии у немцев химического оружия. Задавались вопросы о количестве химических боеприпасов, их калибрах, какие именно отравляющие вещества состоят на вооружении у немцев и степень их токсичности, местах расположения складов (этот запрос подтверждается материалами американской разведки, полученными путем радиоперехвата).

Тут уж фронтовая служба абвера взвилась на дыбы. Гирингу отрезали, что продолжение «игры» в том же духе не лезет ни в какие рамки и чревато стратегическим ущербом для рейха. А в Берлин доложили: «Военное командование имеет мнение, что на протяжении некоторого времени московское руководство задает слишком конкретные вопросы… Командование больше не может давать точные ответы на вопросы Москвы, касающиеся, например, количества дивизий или полков, имен командующих и т. п. Военное командование считает, что больше не может предоставлять подобную информацию, не сталкиваясь с серьезными проблемами безопасности».

Впрочем, к мнению, что советская разведка давно раскусила обман и теперь беззастенчиво «доит» немцев, пришел и один из заместителей Гиринга — Райзер. Точно такое же заключение сделал Канарис. 5 июня зондеркоманда получила официальный ответ на свою очередную заявку: «Главнокомандующий Западным фронтом придерживается мнения, что противник в Москве уже разгадал игру, и по причинам военного характера главное командование Западного фронта уже не в состоянии передавать требуемый материал».

Но бдительного Райзера тут же откомандировали из зондеркоманды! Перевели на восток, воевать с партизанами. Если человек горит рвением бороться с врагами, а теплое место в Париже, видимо, не ценит — пускай борется. А для давления на фельдмаршала Рунштедта Мюллер предпринял экстренные меры. Доложил Кальтенбруннеру, причем изобразил дело как обычную межведомственную грызню — армейские «свиньи» ставят нам палки в колеса!

У Кальтенбруннера взыграло, он обратился к Борману. Представил материалы, которые подготовил для него Мюллер. В них целью операции изображалась заброска в Москву стратегической дезинформации, которая поссорит русских с их западными союзниками. Всучить Сталину мощный компромат на англичан и американцев, чтобы СССР согласился на закулисные контакты с нацистскими спецслужбами. А потом самим же «засветить» эти контакты перед США и Англией.

Что ж, Борман вполне соответствовал характеристике Мюллера: «Он слишком мелкая личность и не может думать как государственный деятель». Делами разведки он никогда не занимался, зато по интригам был непревзойденным специалистом — и идея ему очень понравилась. Он и сам сплетал такие же узлы, когда хотел поссорить кого-нибудь. Ко всему прочему ему чрезвычайно понравилось, что обратились именно к нему. РСХА само идет под его покровительство. Борман согласился помочь. А Гитлером он научился манипулировать великолепно. Подсказывал нужные мысли исподволь, подталкивал к ним — и фюрер принимал их в уверенности, что это его собственные решения.

Так было и с «Роте капелле». Борман выбрал удобный момент и добился одобрения Гитлера. 9 июля Рунштедт вдруг получил приказ из Берлина — игру продолжать, а все запросы зондеркоманды удовлетворять в полном объеме. Словом, получалось, что подборкой и составлением разведывательных данных для Москвы профессионально занимались штаб фронта и германские спецслужбы!

Кстати, вполне вероятно, что деятельность «Роте капелле» оказалась связана с одной из операций, проведенных на Украине партизанским разведывательным отрядом полковника Д.И. Медведева. Мы уже упоминали — среди той информации, которую пришлось давать военным, были и сведения о складах химического оружия. А в июле 1943 г. Центр сообщил Медведеву, что один из таких складов расположен в Луцке. Москва дала задание разузнать о нем поподробнее, а при возможности похитить образец боеприпаса с отравляющими веществами. Это удалось осуществить. Луцкие подпольщики А.Д. Ткаченко, П.И. Савельева и партизаны установили местонахождение хранилища, организовали наблюдение за ним, а при перебазировании склада, убив часового, дерзко выкрали химический снаряд-баллон, он был переправлен в отряд, а оттуда в Москву (Федоров А.Ф. Последняя зима. М., 1981).

Между тем абвер и внешняя разведка СД не оставляли усилий по наведению мостов с западными державами. Шелленберг предпринял поездку в Турцию и вентилировал этот вопрос через посла в Анкаре фон Папена. Но и Папен не доверял ему, уклонился от каких-либо обсуждений. А Канарис стал действовать через своего итальянского коллегу, начальника разведки генерала Аме. Начальник генштаба Италии маршал Бадольо уже вовсю сговаривался с англичанами и американцами о переходе на их сторону. Аме с помощью Канариса прикрывал готовящуюся измену. Военная разведка обнаружила ее, докладывала, но Канарис таким донесениям ходу не давал. Уверял Кейтеля, что итальянцы настроены обороняться.

Информация разведки СД была куда более тревожной, и Гитлер обратил внимание — выводы двух спецслужб противоположны. Кейтель решил поддержать репутацию своего ведомства и послал Канариса в Италию. Встретиться с Аме, выяснить действительное состояние дел, а заодно повлиять на союзников, убедить их сохранять верность боевой дружбе. Адмирал поехал с удовольствием. Но обсуждались не верность, а те меры, которые надо предпринять, чтобы Германия не смогла помешать итальянцам «сменить ориентацию».

Шелленберг о содержании переговоров узнал. Шофер Аме, исполнявший и обязанности домашнего слуги, был гомосексуалистом. А его любовник являлся агентом СД. Правда, и сам Шелленберг занимался аналогичной закулисной дипломатией. Но на Канариса он собрал исчерпывающее досье и представил Гиммлеру. Тот сказал: «Оставьте досье у меня, при случае я ознакомлю с ним фюрера». И… положил под сукно. Потому что и рейхсфюрер колебался между верностью и изменой. Данных о заговорщиках к нему стекалось много. Из гестапо поступил подробный отчет о подпольном совещании на квартире отставного фельдмаршала Бека. Но теперь Гиммлер взвешивал: чья возьмет? А если оппозиция при поддержке американцев и англичан свалит Гитлера? Впрочем, он знал и другое. В некоторых кругах заговорщиков лучшей кандидатурой на пост главы государства называли… Гиммлера.

Стоит заметить, что в это же время Рим посетил и Мюллер. Официальной целью его визита были переговоры с итальянской тайной полицией, будет ли она предпринимать меры по «еврейскому вопросу». Но такая задача была абсолютно несвоевременной, Италия балансировала на грани крушения. В столь горячие дни выписать шефу гестапо подобную командировку мог только туповатый и прямолинейный Кальтенбруннер. Скорее всего, Мюллер по своим каналам разнюхивал, чем же там занимался Канарис. А может быть, налаживал в Италии собственную агентуру на случай грядущих перемен.

5 июля на советско-германском фронте загрохотала грандиозная битва на Курской дуге. А через пять дней, когда главные силы Германии увязли в сражениях, и на восток двигались эшелоны с немецкими резервами, американцы и англичане произвели высадку в Сицилии. Италия стала разваливаться. В Риме произошел переворот, Муссолини арестовали, новое правительство возглавил маршал Бадольо. Конечно же, Гитлер разошелся. Вознамерился спасать положение, карать изменников и выручать дуче, немедленно ударить на Рим.

Но подчиненные охладили его. Ударить оказалось нечем. Все боеспособные соединения ушли в Россию. А части, находившиеся в Италии, отступали, едва отбиваясь от многократно превосходящих противников. Но и Бадольо боялся вмешатальства немцев. Решил до поры до времени темнить. Заверял фюрера, что Италия до конца останется союзницей. В Берлине уже понимали, что он лжет. Но сделали вид, будто поверили. Старались хотя бы выиграть время, собрать какие-нибудь войска. А Канариса, допустившего столь вопиющий прокол, Кейтель все-таки выгородил. «Козлами отпущения» сделали нескольких начальников отделов абвера, поснимали с должностей или поувольняли.

В это же время сменилось и руководство «Роте капелле», но по другим причинам. Начальник зондеркоманды Гиринг давно страдал тяжелым хроническим недугом. Под этим предлогом Мюллер отозвал его, поставил на его место гауптштурмфюрера СС Хайнца Паннвица. Того самого офицера, который понравился ему в Праге. С тех пор он стал одним из ближайших доверенных лиц Миллера, и его назначение оказалось не только персональной заменой. Паннвиц привез в Париж новый план действий. Трепперу он сообщил, что Гиринг был слишком осторожным и «медлительным», поэтому не сумел перевести «функшпиль» из сферы военной разведки на уровень «политический». Как вспоминал Треппер, гауптштурмфюрер «играл роль джентльмена, имеющего дело с политикой лишь на самом высоком уровне».

А план состоял в том, чтобы послать в Москву эмиссара, который должен будет сообщить, «что группа влиятельных немецких военных желает вести с Советским Союзом переговоры о сепаратном мире. Этот специальный посланник будет иметь документы, подтверждающие искренность этого намерения, но у него будут также и документы, свидетельствующие о том, что в Германии существуют круги, старающиеся найти взаимопонимание с Западом». По сути — именно в рамках интриги, о которой докладывалось Кальтенбруннеру и Борману. Никто не смог бы подкопаться. Треппер воспринял план как раз в таком ключе — готовится попытка вбить клин между союзниками. Но ведь в Германии действительно были круги, искавшие сближения с США и Англией! Это была не дезинформация, а важнейшая стратегическая информация, и Мюллер в полной мере располагал доказательствами!

О предложении отправить гонца в Россию зондеркоманда радировала в Центр, уточнялись возможности и маршруты следования. Но Гиммлер посылать такого эмиссара категорически запретил. Стоп! Предлагаю читателю остановиться на этом обстоятельстве. Мы видим перед собой «уравнение», которое позволяет вычислить искомое «неизвестное». Если операцию запретил Гиммлер, значит, человек, придумавший ее и осуществлявший ее руководство, был по служебному положению и месту в нацистской иерархии ниже Гиммлера. То есть не Борман, как предполагает Льюис Килзер. Но, несомненно, это лицо было по рангу куда выше гауптштурмфюрера Паннвица. Остается — Мюллер. Поскольку руководство зондеркомандой он полностью замкнул на себя и был единственным «промежуточным звеном» между Паннвицем и Гиммлером. (Точнее, над Мюллером был еще Кальтенбруннер, но его по всей совокупности личных качеств в расчет можно не принимать.)

Причем автор проекта даже после запрета не успокоился. План был изменен — вызвать советского эмиссара для переговоров в Париж. Центр как будто согласился. Встреча готовилась, оговаривались место, время и прочие детали. Но прямой контакт не состоялся. Треппер пишет — из-за осторожности советской стороны. В условленном месте русский представитель не появился. Хотя… действительно ли не появился? Единственный источник, из которого мы знаем об этом, — мемуары Треппера. А его в данное время содержали под охраной в особняке зондеркоманды. О несостоявшихся переговорах он узнал от Паннвица и Берга. Сказали ли ему правду? И с какой стати ему должны были говорить правду? Может быть, встреча все-таки произошла?

Глава 25

Мюллер и власовцы

Как вспоминал Треппер, «Красная капелла» весной и летом 1943 г. несколько раз получала запросы центра относительно РОА — «Русской освободительной армии» генерала Власова. Интерес Центра к этим формированиям, как и к химическому оружию, был отнюдь не случайным. Если вспомнить историю Первой мировой, то можно увидеть: когда кайзеровскому командованию и правительству стало ясно, что одолеть противника обычными средствами не получается, были применены отравляющие вещества. А потом — отрава идеологическая. Началась подпитка оппозиционных партий и движений для развала России изнутри. И если уж идти по линии аналогий, то Февральская революция после побед 1916-го в военном отношении имела такие же последствия, как если бы советский тыл взорвался и рухнул где-нибудь после Сталинграда и Курской битвы. Треппер пишет, что о власовцах немцы предоставляли сведения очень охотно, тут уж ничего не скрывали и не секретничали. Но очень похоже, что запросы Центра имели и другие последствия…

Впрочем, сперва надо отметить, что проекты идеологического разрушения СССР в Германии действительно существовали. Впоследствии фон Клейст признавал: «Надежды на победу в основном опирались на мнение, что вторжение вызовет политический переворот в России… Очень большие надежды возлагались на то, что Сталин будет свергнут собственным народом, если потерпит тяжелое поражение. Эту веру лелеяли политические советники фюрера». Причем в начале Великой Отечественной войны такие надежды имели под собой даже более весомые основания, чем в Первую мировую!

Решительный поворот к государственной, патриотической системе ценностей Сталин начал только в середине 1930-х гг., примерно в то же время, когда развернул преследования троцкистско-зиновьевской оппозиции. До этого в официальной идеологии господствовали «революционные» теории, историческая связь с прежней Россией вообще отвергалась, великое прошлое оплевывалось, молодежь воспитывалась сугубо в духе «интернационализма», воинствующего атеизма, само понятие патриотизма воспринималось как ругательство. А во многих людях копилось недовольство коммунистической властью. Чьи-то родные и близкие попадали под репрессии, были раскулачены, кто-то сам претерпел гонения и лишения.

Все эти факторы обернулись массовыми сдачами в плен, дезертирством — если на тебя идут «братья по классу», стоит ли погибать? Другие верили, что при немцах будет лучше. Только в 1941 г. в плену очутилось 3,9 млн советских солдат и командиров. Хватало и таких, кто выражал желание служить в германской армии. Их принимали, называли «хиви» («хильфсвиллиге» — «добровольные помощники»). Сперва использовали обозными, санитарами, подносчиками боеприпасов, потом доверяли оружие. Порой таких «хиви» насчитывалось до 10–12 на роту. Было несколько антисоветских партизанских отрядов. В городке Локоть Брянской области возникло даже подобие «республики», сбросившей коммунистическую власть. А для охраны тыловых районов и карательных операций немцы стали создавать полицейские батальоны из местного населения — всего их было сформировано 178 (из них 73 украинских, 45 латвийских, 22 литовских, 26 эстонских, 11 белорусских, 1 польский).

Сотрудничать с Германией воодушевилась и часть белой эмиграции, выброшенной на чужбину после гражданской войны. В Югославии из эмигрантов начал формироваться «Охранный корпус» генерала Б.А. Штейфона (в него вступило 2 тыс. человек). В составе корпуса создавались казачьи сотни для отправки на родину. А в поселке Осинторф под Оршей германское командование и ряд офицеров из эмигрантских организаций начали формировать из пленных «Русскую народную национальную армию» (РННА). Это считалось экспериментом, «армия» насчитывала 7 тыс. человек. Главнокомандующий сухопутными войсками Браухич и командующий группой армий «Центр» Клюге посетили лагерь в Осинторфе, после смотров обещали, что «армия» будет расширена и сможет внести значительный вклад на Восточном фронте.

Но в действительности подобные заверения оборачивались ложью. Нацистам не требовались русские «союзники». Они пришли не освобождать, а хозяйничать. Большая часть пленных, сдавшихся в 1941 г., в первую же зиму вымерла в лагерях от холода, голода, болезней. На жителей оккупированных областей и городов обрушился террор, их грабили поборами — тогда-то и началось массовое партизанское движение. «Охранный корпус» в Россию вообще не пустили, оставили в Югославии воевать с партизанами. «Республика» в Локте-Брянском существовала под строгим контролем оккупационных властей, а местные вооруженные формирования, достигавшие 6 полков и пышно названные «Русской освободительной народной армией» (РОНА), немцы числили «вспомогательной бригадой самообороны», к каждому батальону приставили своего офицера. Эстонцам и латвийцам доверяли больше, их зазывали в вступать в национальные соединения в составе вермахта. А молдаван Антонеску объявил румынами и призывал в свои войска.

Но потери на Восточном фронте росли, пополнений не хватало, и германское командование принялось формировать части «Остгруппен» — русские, татарские, грузинские, армянские, северокавказские, туркестанские, калмыцкие. Они по численности соответствовали батальону, командовали ими немцы. Была учреждена должность главнокомандующего «Остгруппен», им стал генерал Хайнц Гельмих. Но он руководил не боевыми операциями, а занимался вопросами создания и обеспечения. Потому что такие части не сводились воедино, а преднамеренно распылялись по разным фронтам и соединениям.

«Экспериментальную» РННА, почти год бесцельно торчавшую в лагере под Оршей, тоже было решено перевести на общие основания с «Остгруппен». Разбить на батальоны, переодеть в немецкую форму, передать под начало германских командиров и разослать в разные места. Когда был получен приказ об этом, в первую же ночь 300 человек ушло к партизанам. Кстати, как раз широкое использование «хиви» и «остгруппен» было одним из способов, позволяющих германским начальникам занижать в докладах свои потери. Погибших и раненых солдат заменяли русскими. А в сводках потерь бойцов вспомогательных частей вообще не учитывали, они никого не интересовали.

В Германии, в Циттенхорсте и Вустрау открылись «учебные лагеря». Курсантов специально отбирали из пленных, чтобы из них готовить административные кадры для захваченных территорий. Невзирая на то, что оккупационная политика нацистов уже открывалась весьма определенно, приток добровольцев в антисоветские формирования продолжался — особенно там, где немцы еще не успели себя проявить. Когда они в 1942 г. прорвались на Дон, Кубань, Северный Кавказ, под эгидой германских властей стали создаваться казачьи органы самоуправления, распространялись воззвания атамана Краснова, генерала Шкуро и получали довольно широкий отклик. Создавались казачьи части (хотя самих Краснова и Шкуро немцы на родину не пускали — использовали только для агитации, а органы самоуправления никаких реальных прав не получили). К немцам присоединялись отряды чеченцев, ингушей, карачевцев — для организации восстаний германское командование специально организовало операцию «Шамиль».

Независимо от нацистов антисоветскую агитацию на территории СССР развернула эмигрантская организация Народно-трудовой союз (НТС). Он строил планы «третьего пути» и выдвигал лозунг «за Россию без немцев и большевиков». Активисты союза, просочившись в оккупированные области, создали 120 групп в 54 городах. Они старались устроиться в различные учреждения Остминистериума (министерства Восточных территорий), представителями германских фирм на Востоке, в местные муниципальные органы. Центры НТС возникли в Смоленске, Брянске, Киеве, Виннице, Днепропетровске, Одессе. Там, где получали доступ к типографиям, печатали листовки. Агитаторы старались войти в контакт с партизанскими отрядами, чтобы вывести их из-под влияния коммунистов, вели работу в частях «Остгруппен». Зарубежные деятели НТС сумели внедриться в «учебный лагерь» в Вустрау, завербовали многих преподавателей и распространяли свои идеи. Здесь же стала издаваться литература НТС, замаскированная под «учебные пособия».

Ну а в руководстве рейха, по мере того, как война затягивалась, боролись две тенденции. Гитлер, Геринг, Борман, Гиммлер и примыкавшее к ним крыло нацистских лидеров оставались убежденными апологетами своих собственных теорий переустройства мира, а в побежденных видели только «недочеловеков» и потенциальных рабов. Но было и умеренное крыло, считавшее необходимым смягчить «восточную политику». Сократить террор, расчленить территорию СССР на национальные образования со своими марионеточными «правительствами». Однако в 1942 г. оба течения сошлись в одном — для активизации антикоммунистических сил в России нужно «имя», авторитетный лидер. Хотя его роль понимали по-разному. Одни соглашались, что это нужно лишь в целях пропагандистской игры для разложения Красной армии. Другие полагали, что возникнет гипотетическое «национальное правительство» в противовес Москве.

Рассматривались разные кандидатуры, и самой подходящей показался генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов. Героизировать и романтизировать его фигуру оснований нет. Ведь не случайно выбор врагов России остановился именно на нем. На Волховском фронте он возглавлял 2-ю ударную армию, попавшую в окружение. Допустил ряд грубых ошибок. Извне был организован прорыв для спасения армии, но приказ пробиваться навстречу Власов выполнять не стал. Вместо этого приказал своим частям разбиться на группы и выходить кто как может, а сам вдвоем с любовницей-военврачом оторвался от штаба, в деревне Пятница дождался появления немцев и сдался им (из его починенных 16 тыс. вышли из кольца, 6 тыс. погибли, 8 тыс. попали в плен).

На первом же допросе в штабе генерала Линдемана Власов дал исчерпываюшие показания о советских войсках (кстати, многие германские военачальники, в том числе Паулюс, попав в плен, отказались это делать, ссылаясь на присягу). А в лагере для высшего комсостава вместе с командиром дивизии Боярским Власов написал доклад, что в России надо создать «национальное» правительство, и население поддержит свержение советского режима. Изначально генералом занялся отдел «Вермахт-пропаганда», его опекуном стал капитан Штрик-Штрикфельдт. Он был из прибалтийских немцев, служил в царской армии и был как раз из сторонников изменения восточной политики.

За подписью генерала была выпущена листовка к советским солдатам, а затем «Смоленская декларация» о том, что в Смоленске якобы создан «Русский Комитет» и началось формирование РОА — «Русской освободительной армии». Ее предназначалось раскидать за линией фронта. Но Штрик-Штрикфельдт специально договорился с летчиками об «ошибке», и часть тиража рассыпали над оккупированной территорией. Капитан хотел, чтобы распространились слухи среди населения — а дальше и с начальством можно будет договориться о создании такого комитета и РОА.

Отчасти так и произошло. В Смоленск, в адрес несуществующего «Русского Комитета», пошли письма. Приезжали люди, разыскивая, где записаться во власовскую армию. «Хиви» и солдаты «Остгруппен» воодушевились: вроде бы, теперь они становились не изменниками, а идейными борцами. Сами считали себя «власовцами», прикрепляли на мундиры нашивки «РОА» и ждали, что скоро их переведут в «свою» армию. Но верховное командование инициативу пресекло. Кейтель строго указал отделу «Вермахт-пропаганда», что не его дело заниматься политикой.

Осенью 1942 г. в Дабендорфе под Берлином была создана «школа пропагандистов». Предполагалось готовить что-то вроде комиссаров для работы в частях «Остгруппен», среди пленных и угнанных в Германию подневольных «остарбайтеров», разъясняя «обманы коммунизма». Хотя и школа оставалась на уровне эксперимента. В ней обучалось всего 100 человек. Но начальником стал Штрик-Штрикфельдт, и при школе обосновался центр «Русского освободительного движения» (РОД). В него вошли Власов и еще ряд генералов и офицеров из числа пленных — М.А. Зыков, Г.Н. Жиленков, В.Ф. Малышкин, Ф.И. Трухин и др.

Идеология РОД была совершенно запутанной. На нее оказал сильное влияние НТС — Трухин и ряд других деятелей успели вступить в эту партию. Но намешались и программы коммунистической антисталинской оппозиции. Главный идеолог РОД Зыков (он же Цезарь Вольпе) по некоторым предположениям в прошлом был помощником Бухарина. Когда прорабатывали символику РОД, двуглавого орла и бело-сине-красное знамя немцы запретили — сочли, что они связаны с традициями «российской державности». Поэтому была принята эмблема морского Андреевского флага. Связь с Власовым установил и Шелленберг, разрешил РОД иметь свою разведку — с условием, что она будет делиться информацией с СД. Но на деле «сотрудничество» стало несколько иным. Лучшие кадры, отобранные для власовской разведки, СД просто забирало себе.

Но был ли вообще возможен в условиях войны какой-то «третий путь», «антисталинская революция»? Разумеется, нет. На карте стояли не политические системы, а судьбы государств и народов. Шла схватка за само их существование, за жизнь. А любая революция — это в первую очередь катастрофа, раскол, хаос. В Первую мировую войну как раз революционные процессы обрушили и Россию, и Германию, Австро-Венгрию, Османскую империи. Во Второй мировой в подобном случае выигрывали вовсе не сторонники «третьего пути». Выигрывали нацисты.

Да и состав антисоветских сил был крайне неоднородным. Тут были убежденные антикоммунисты. Были сепаратисты — украинские, кавказские, прибалтийские. Было откровенное отребье, служившее кому угодно и готовое на что угодно, лишь бы пограбить, крепко пить и сытно жрать. А для многих пленных такая служба становилась лишь способом выжить, выйти из лагерей, где внушали — Родина вас все равно бросила. Такие записывались куда угодно. Приезжал вербовщик от казаков — объявляли себя казаками, от украинцев — «хохлами». Иногда — в самообмане, что можно при удобном случае сбежать к своим. Некоторые и впрямь перебегали. Другие задумывались — у своих еще неизвестно что ждет, а здесь, вроде, жив, сыт, одет. «Прирастали», участвовали в боях, и путь к своим был отрезан. Сделали первый шаг, а дальше плыли по течению, куда вынесет.

Тем не менее власовские и прочие антисоветские формирования весной 1943 г. представляли серьезную опасность для СССР. Именно из-за того, что они раскалывали единство народа, сеяли идеи превращения Отечественной войны в новую гражданскую. Да и сами по себе эти части представляли хоть и разобщенную, но внушительную силу. В составе германских войск насчитывалось до 800 тысяч советских граждан, а вместе с полицаями до 1,5 млн.

Пропагандистское отравление людей продолжалось разными путями. При отступлении немцев от Истры с ними ушел со своей дачи известный актер Всеволод Блюменталь-Тамарин. Он стал регулярно выступать по радио. Даже мастерски имитировал голос Сталина, в период германских побед от его лица призывал солдат сдаваться, а население — сотрудничать с оккупантами. Его назначили и руководителем Киевского драматического театра, где он ставил ядовитые карикатурные пьесы о советской армии.

А для Власова Штрик-Штрикфельд и другие покровители организовали ему две агитационные поездки по оккупированным территориям. В феврале-марте 1943 г. он посетил Смоленск, Могилев и Бобруйск. В апреле-мае — Ригу, Псков, Лугу, Гатчину. Встречали его заинтересованно. Залы, где он выступал, были переполнены, толпа прорывали полицейские кордоны. Власов говорил о создании независимого национального государства. Отвечая на вопросы, выдавал «желаемое за действительное» — например, что немцы «в союзе с русскими» помогут сбросить «диктатуру Сталина» так же, как русские помогли Германии освободиться от Наполеона. На одном из собраний даже спросил слушателей, хотят ли они быть рабами немцев, и аудитория дружно кричала: «Нет!» Хотя Власов тут же пояснил, что рабами немцев русские станут, если будут защищать коммунизм, а выступая против него, превратятся в друзей и союзников. (Правда, в антисоветизме местного населения можно усомниться. А радовались и приветствовали, когда им обещали каким-то образом избавить от оккупации и грабежей.)

Именно в это время «Роте капелле» стала получать запросы Центра о РОА. И складывается впечатление, что Мюллер воспринял их в качестве целеуказания. Он начал против власовцев решительные действия. Составил доклад против использования Власова. Указывал на его ненадежность, на возможность открыть фронт, если ему позволят создавать воинские части. Подчеркивал и опасность восстания внутри Германии, где скопилось 3 млн советских граждан. Даже заявлял: если будет сделана ставка на Власова, гестапо не в состоянии гарантировать спокойствие и бесперебойную работу тыловых предприятий. Агентура гестапо скомпоновала подборку «нелояльных» цитат из выступлений генерала в оккупированных городах. Вместе с докладом Мюллер представил ее Гиммлеру.

Рейхсфюреру СС цитаты тоже не понравились, он доложил Гитлеру. Фюрер разгневался, устроил выволочку Кейтелю, и тот отдал приказ: «Ввиду неквалифицированных бесстыдных высказываний военнопленного генерала Власова во время поездки в Северную группу войск, происходившей без ведома фюрера и моего, перевести его немедленно в лагерь для военнопленных». Покровители генерала кое-как выгородили его, от лагеря спасли. Но 8 июня 1943 г. на совещании в Бергхофе Гитлер все расставил на свои места. Он указал: «Мы никогда не создадим русской армии, это чистая химера», а «власовское движение» распорядился сохранить только в рамках пропагандистской кампании.

Кейтель запретил Власову набор добровольцев и поездки по захваченным районам. А уже сформированные русские части было решено использовать не на фронте, а в тылу, против партизан — Гиммлер пришел к выводу, что так их легче держать под контролем, и они смогут доказать свою верность в карательных акциях. На власовцев посыпались и другие удары. Идеолог РОД Зыков, собиравшийся в агитационную поездку на фронт, был вдруг вместе со своим адъютантом вызван людьми в штатском и увезен в неизвестном направлении — гестапо уничтожило его под предлогом, что он еврей и коммунист.

С лета 1943 г. Мюллер развернул и преследования НТС. Эта организация вынашивала планы воспользоваться моментом «междувластия», когда германские войска будут отступать, а советские органы еще не утвердятся, чтобы разжечь «национальную революцию». Ее структуры активизировались, выдвигая лозунги «За свободную Россию без немцев и большевиков!», «Покончим с Гитлером, возьмемся за Сталина!», готовили открытые выступления. Гестапо прошлось по ним круто. Были разгромлены группы НТС в Минске, Смоленске, Молодечно, Пинске, Барановичах, Одессе, Ровно, Варшаве, Пскове, Борисове. 30 активистов было казнено, более 150 отправлено в концлагеря. Практически вся сеть, созданная на оккупированных территориях, прекратила существование. После этого Мюллер взялся и за организации НТС в европейских странах, ликвидировал центры в Чехословакии, Польше, Австрии, Германии. В Берлине выследили и арестовали главный руководящий орган, Исполнительное бюро НТС во главе с председателем В.М. Байдалаковым.

Ну а переброска антисоветских формирований против партизан дала весьма сомнительные результаты. На фронте они и впрямь дрались жестоко, самоотверженно. Подпитывали себя внушениями, что сражаются за правое дело, против «тирании». Да им и не оставалось ничего другого, как отбиваться до последнего — советские солдаты обычно изменников в плен не брали. Но в тылу русские бойцы в немецкой форме становились свидетелями зверств оккупантов — похлеще любой «тирании». Причем их самих привлекали к расправам над мирными жителями. Кое-кто втягивался. Обреченно и озлобленно приходил к выводу: если сам пропал, чего других жалеть? Становился прислужником палачей, а тоску глушил самогоном.

Но у многих брало верх здоровое человеческое начало. Тем более что у партизан можно было повоевать до прихода советской армии, выслужить прощение. Резко подскочило дезертирство. Иногда уходили целыми подразделениями, перебив немецких командиров. А разведывательно-диверсионную «СС Дружину-1» под командованием подполковника Родионова отправили вместе с отрядом СС в карательную экспедицию против одной из белорусских деревень. Когда всех жителей повели на казнь, дружина по приказу Родионова открыла огонь, уничтожив всех эсэсовцев, и скрылась в лесу.

Мюллер составил подборку подобных случаев, и в сентябре 1943 г. через Кальтенбруннера она была представлена Гитлеру как подтверждение вывода о ненадежности русских частей. На фюрера доклад произвел соответствующее впечатление. Он настолько возмутился, что приказал расформировать все части «Остгруппен», а солдат разослать в работу на шахты и заводы. Но тут уж пришел черед ужаснуться армейскому командованию. После огромных потерь Курской дуги приказ вырывал из рядов вермахта сотни тысяч бойцов.

Однако подвернулся повод, чтобы уломать фюрера смягчить решение, — измена Италии, а после нее под угрозой оказывалась и Франция. Поэтому Гитлера уговорили на компромисс — русские части не расформировывать, а перебазировать подальше от родных мест. В Италию, Югославию, во Францию для обороны Атлантического вала. К январю 1944 г. все части «Остгруппен» были переброшены в другие страны. Их набралось 500 батальонов — из них можно было бы сформировать более 50 дивизий. А германский Восточный фронт, соответственно, лишился 500 батальонов.

Глава 26

Сталин и Гитлер: несостоявшиеся покушения

План, представленный Мюллером для обоснования «игры» с русскими, — разыграть провокацию и поссорить СССР с союзниками, стал известен еще нескольким руководителям рейха. Он понравился не только Борману, но и Розенбергу. Глава «Остминистериума» загорелся проделать то же самое и привлек для этого Шелленберга. Тот направил своего агента доктора Лангбена, поручив ему связаться с советскими представителями. Впоследствии Шелленберг вспоминал: «Тем самым я хотел оказать давление на западных союзников, распространяя информацию о таких переговорах с помощью третьей стороны. Но мои попытки не дали результатов, так как Сталин — явно не доверявший нам, чему способствовало неуклюжее вмешательство Риббентропа, — резко изменил курс. Могло быть и так, что Сталин намеревался провести всего лишь тактический маневр, чтобы со своей стороны оказать давление на западных союзников».

Но поиски контактов с США и Англией после разгрома на Курской дуге стали еще более интенсивными. Продолжали свою возню заговорщики из «генеральской оппозиции». Хотя никаких конкретных действий не предпринимали, да и вообще серьезность их намерений оставалась под большим вопросом, участники колебались туда-сюда. Так, фельдмаршал Кюге загремел в опалу и стал активным оппозиционером. Но потом Гитлер вернул его на службу, а на день рождения прислал чек на 250 тыс. марок. Фельдмаршал растаял в благодарностях и снова превратился в верного слугу фюрера.

Не имел оснований для недовольства и Гиммлер. 25 августа 1943 г. фюрер перевел министра внутренних дел Фрика на должность протектора Богемии и Моравии, а его министерское кресло отдал рейхфюреру СС. Причем Гиммлер по совместительству стал еще и министром здравоохранения. Это направление временно было передано министру внутренних дел, но так и забыли, временное осталось постоянным.

Однако Гиммлер воспринял подобное совмещение как должное. Он искренне считал себя специалистом не только в полицейской области, но и в медицинской. Ведь под эгидой СС работало общество «Аненербе», оно разрослось до 50 научных институтов и центров, и в широком спектре различных направлений медицинские исследования занимали очень важное место. В распоряжении эсэсовских врачей было неограниченное количество заключенных концлагерей.

Велись опыты по заражению людей тифом, гепатитом, малярией, провоцированию гангрены, по воздействию на организм низкого давления в барокамерах, по пребыванию в ледяной воде и на «сухом» морозе. Собирались коллекции черепов и заспиртованных трупов людей разных рас и национальностей. Испытывались различные методы стерилизации мужчин и женщин, чтобы использовать рабочую силу покоренных народов, но ограничить их размножение. А другие разработки велись с женщинами, родившими двойню и тройню, чтобы побыстрее размножить германскую расу. Гиммлер лично интересовался результатами, внимательно изучал материалы, сам предлагал некоторые опыты — например, по отогреванию замерзших людей обнаженным женским телом.

Шелленберг всячески пытался отвлечь шефа от явно несвоевременных увлечений, настроить на более насущную задачу — переговоры с западными странами. В августе через начальника штаба Гиммлера Вольфа была устроена встреча рейхсфюрера с Лангбеном и одним из заговорщиков, министром финансов Пруссии Попитцем. При этом Попитц в очень округлых тонах намекнул на необходимость переворота. Дескать, было бы полезно освободить Гитлера от части возложенного на него тяжкого бремени и передать другому «сильному человеку», Гиммлеру. Тот сделал вид, что пропустил намек мимо ушей. Но санкционировал Шелленбергу дальнейшие игры с англичанами и американцами. Хотя сделал это тоже округло — пускай связи осуществляются от лица самого Шелленберга, на его страх и риск. А дальше видно будет. В результате Лангбен отправился в Берн вести переговоры.

Дело это было куда более актуальным, чем опыты по размножению и стерилизации, поскольку Германия очутилась в очень скользком положении. 3 сентября 1943 г. Италия подписала секретное соглашение с Англией и США, а 8 сентября объявила о разрыве с Германией. В Италии располагались 8 германских дивизий Кессельрига. Союзники запросто могли высадиться на севере полуострова или в районе Рима — эти дивизии оказались бы отрезанными и погибли. Англичане и американцы захватили бы мощную военную промышленность Северной Италии, выходили к неприкрытым границам Франции и Австрии. В ставке Гитлера и ОКВ такое развитие событий считали само собой разумеющимся, вечером 8 сентября уже списали войска Кессельринга как «безвозвратно потерянные».

Но… у союзников действовала не только военная логика. Катастрофа заставила бы Гитлера снимать войска с Востока, облегчая успехи русских. А кроме того, он стал бы восстанавливать рухнувший фронт по Альпам — и для этого наверняка оккупировал бы Швейцарию. С ее банками… Это совсем не соответствовало интересам западной финансовой верхушки. Поэтому высадка началась на самой южной оконечности Апеннинского полуострова. К 10 сентября, когда это обозначилось, в Берлине вздохнули с чрезвычайным облегчением.

К этому времени во Франции и Германии сумели наскрести еще несколько дивизий — некомплектных, растрепанных, выведенных с советского фронта на переформирование. Бросили войска на Рим. Правительство Бадольо сбежало на юг, под защиту англичан и американцев. Скорцени 13 сентября осуществил дерзкую операцию, освободив Муссолини. Часть итальянских войск переметнулась на сторону дуче, и на Апеннинском полуострове удалось воссоздать сплошной фронт. Вместо быстрого захвата Италии армиям США и Англии пришлось ползти с юга на север более полутора лет.

Но положение Германии явно ухудшалось, и о сепаратном мире с кем-нибудь из противников начали задумываться уже и в высшем руководстве рейха. Геббельс 10 сентября 1943 г. записал в своем дневнике: «Я спросил фюрера, можно ли что-нибудь решить со Сталиным в ближайшем будущем или в перспективе. Он ответил, что в данный момент нельзя… Фюрер считает, что легче иметь дело с англичанами, чем с Советами. В определенный момент, считает фюрер, англичане образумятся…». 23 сентября следует другая запись: «Я спросил фюрера, готов ли он вести переговоры с Черчиллем… Фюрер предпочел бы переговоры со Сталиным, но не думает, что они будут успешными. Как бы ни сложились обстоятельства, сказал я фюреру, мы должны прийти к урегулированию либо с одной стороной, либо с другой. Рейх еще ни разу не выигрывал войну на два фронта».

А Риббентроп додумался до совершенно фантастического плана. Добиться созыва конференции с русскими на высшем уровне. При встрече со Сталиным Риббентроп пожертвует собой и убьет его. Точнее, не сам убьет, а возьмет с собой Шелленберга, и тот выстрелит из микроскопического пистолета, спрятанного в авторучке. Когда он изложил свою идею шефу СД, тот ошалел. Возражать не осмелился, даже сделал вид, что он в восторге. Но внес деликатную поправку — сперва вы соберите такую конференцию, сумейте заманить на нее Сталина, а тогда уж обращайтесь ко мне.

Однако Шелленберг и сам предпринял несколько попыток организовать убийство Сталина. Один раз — на Тегеранской конференции. Второй раз — забросив в Советский Союз двоих великолепно подготовленных парашютистов, мужчину и женщину, снабженных специальным вооружением. Но советская контрразведка всякий раз оказывалась предупрежденной. В Тегеране она предприняла должные меры предосторожности. А парочку парашютистов уже ждали, встретили по дороге в Москву и взяли под Вязьмой.

А между тем советская разведка продолжала действовать в окружении самого Гитлера — через Ольгу Чехову. В 1939 г. после раздела Польши между СССР и Германией лично Берией был завербован видный польский аристократ князь Януш Радзивилл. В годы Первой мировой войны он сотрудничал с немцами, а между войнами познакомился с Герингом, охотился вместе с ним. Через Варшаву он перебрался в Берлин, был принят в германских аристократических кругах, и Геринг не забыл старого знакомого. Контакты с ним поддерживал советский резидент Амаяк Кобулов.

Ни Чехова, ни Радзивилл не были связаны с организациями Шульце-Бойзена и Треппера, провалы их не коснулись. Каким образом и когда восстановилась их связь с Москвой, остается неизвестным, но она существовала. А в 1942 г. под руководством Судоплатова была разработана операция по убийству Гитлера. Для этой задачи предназначался прекрасный спортсмен, чемпион Ленинграда по боксу Игорь Миклашевский. Он прекрасно владел немецким языком, а изменник артист Блюменталь-Тамарин, о котором мы рассказывали в прошлой главе, приходился ему дядей.

После обучения в разведшколе в декабре 1942 г. было инсценировано дезертирство Миклашевского через линию фронта. Несколько месяцев он провел в лагере военнопленных, прошел проверки, а дядя послужил для него лучшей визитной карточкой. Блюменталь-Тамарин в 1943 г. перебрался в Берлин, служил в ведомстве Геббельса, посодействовал племяннику приехать к нему и устроить его в РОД к Власову. На одной из театральных премьер дядя представил его Чеховой, которая и доложила в Москву о прибытии Миклашевского. Он выступил в нескольких любительских боях, подружился с популярными немецкими боксерами.

Планировалось, что Чехова и Радзивилл в театре подведут боксера к фюреру — якобы познакомить с интересным человеком, и Миклашевский прикончит его без оружия, мощным смертельным ударом. Он подтверждал, что способен убить Гитлера, а заодно и Геринга, если тот окажется рядом. Но… Москва сперва «заморозила», а потом окончательно отменила операцию. Категорический запрет наложил Сталин. Он уже знал о заговорах в Германии, закулисных контактах с англичанами и американцами. Причем представители США и Англии на тайных встречах одним из главных условий к поискам мира называли смену правительства Германии. Смерть Гитлера снимала препятствие к сепаратным переговорам, давала для них прекрасный повод — и возникала реальная угроза, что союзники предадут СССР. В общем, советская и германская разведки готовили похожие операции. Но нацистские замыслы были сорваны, а советская сторона сама отказалась от них.

Ну а операция «Медведь» развивалась своим чередом. Мюллер теперь занимался ею бесконтрольно, ему никто не мешал. Правда, Францию посетил Гиммлер с инспекционной поездкой. Но зондеркоманда «Роте капелле» его не заинтересовала. В гораздо большей степени он озаботился изучить анатомическое строение француженок. По возвращении на полном серьезе представил Гитлеру доклад, что не обнаружил у них признаков вырождения (после этого фюрер, рассуждая о расовых вопросах и упоминая французов, стал делать оговорку — дескать, некоторые женщины у них еще сохранились от деградации).

Но затем операция «Медведь» приняла совершенно неожиданный поворот. 13 сентября вдруг сбежал… Треппер! Причем скрыться ему удалось удивительно легко. Готовился он уже давно. Как и прежде, настаивал, что ему надо появляться в городе «во избежание подозрений». Придумал, чтобы ему «для конспирации» на время таких прогулок выдавали фальшивый паспорт и некоторую сумму денег — а то вдруг он попадет в облаву или непосвященный полицейский захочет проверить документы. Да и без денег человек в городе вызовет подозрение. Если задержат, зондеркоманде придется раскрывать секреты, объясняться с посторонними.

Паннвиц шел на поводу, соглашался со всеми его доводами. На прогулки Треппера вывозили на машине. Сперва в сопровождении нескольких гестаповцев, потом с ним стал ездить один пятидесятилетний Берг. Разведчик знал, что у него болит желудок. Вспомнил аптеку Белли на улице рю де Ром, где было два выхода. Наметил, что при очередной прогулке подскажет Бергу, будто знает очень хорошую аптеку, где есть лекарства от его недугов. Порекомендует туда зайти, а внутри собьет его с ног и сбежит. Но все получилось даже гораздо проще. В день, выбранный для побега, Треппер показал Бергу аптеку и пригласил в нее заглянуть. А гестаповец… вдруг предложил ему сходить туда одному. Остался ждать в машине. Советский резидент не верил такой удаче, но и медлить не стал. Проскочил через аптеку и исчез.

Однако Паннвиц отреагировал еще более оригинально. Он дал объявления о побеге Треппера! С описанием внешности, фотографией. Такие объявления опубликовали в газетах, расклеили на столбах и тумбах в окрестностях Парижа! Гестапо оповестило на всю Францию, что Треппер действительно находился под арестом! Само расписалось перед советской разведкой, что вело с ней радиоигру. Казалось бы, уж сейчас операция в любом случае должна была прекратиться? Как бы не так. «Функшпиль» продолжился!

Зондеркоманда массовым тиражом расшифровала свою операцию, но тем не менее продолжала ее осуществлять. Вывод отсюда может быть однозначный. Мы видим еще одно доказательство, что «Роте капелле» полностью перешла к работе на русских. А о том, что эта работа осуществлялась с ведома Мюллера, говорит другой красноречивый факт. После столь крупного провала, как побег Треппера, никто из руководства зондеркоманды не понес наказаний. Все сохранили свои посты, даже серьезных взысканий не последовало.

Причем можно предположить, что такой ход предложила зондеркоманде Москва, чтобы проверить искренность партнеров и покрепче пристегнуть их к своей упряжке. И хотя свой побег Треппер, судя по всему, продумал и осуществил сам, гестапо очень четко подыграло ему. А потом оповестило — можете убедиться, все выполнено. Что касается самого Треппера, то он, вырвавшись на свободу, связался с французскими коммунистическими подпольщиками и попытался еще раз известить «непонятливый» Центр — немцы водят его за нос. Но на него строго цыкнули, пусть и в деликатных фразах. Ответили, что благодарят за предупреждение, однако впредь раз и навсегда запрещают касаться этой темы.

Глава 27

Гестапо против абвера

С лета 1943 г. разведка СД принялась систематически обкладывать организацию Радо в Швейцарии. Агентам стали звонить по телефонам неизвестные люди. Передавали приветы от других агентов, называя их имена и псевдонимы. Потом выяснялось, что эти другие к звонкам отношения не имели, но из того, что их называли, получалось — они «засвечены». К Радо на квартиру вдруг явился некий Ив Рамо, о котором было известно, что он работает на немцев. Но и немцы знали, что Радо это известно.

А через радиостанцию арестованной французской группы Мориса СД передало Центру несколько просьб, и для их выполнения была организована встреча «курьера» с Александром Футом («Джимом»). При свидании «курьер» вручил ему ярко-оранжевый пакет, что позволило проследить «Джима» до дома. На Фута вывели и агентов-двойников, супругов Мартин. Сами по себе подобные уколы были не смертельными. Разведчиков пугали, создавали взвинченную атмосферу, и это давало свои результаты. Радо стал явно нервничать, совершать ошибки. А рация «Джима» временно прекратила работу — Фут уехал из Лозанны в Тессин под предлогом лечения. Но сеть все еще работала.

Осенью Шелленберг предпринял более серьезную атаку. Когда выяснилось, что фронт в Италии удержался, Гитлер сразу отменил готовившийся план «Зильберфукс» по оккупации Швейцарии. Ведь со швейцарскими банками были связаны и финансовые учреждения рейха. Некоторые нацистские бонзы и воротилы немецкой промышленности уже собирали в них тайные вклады. Нейтралитет Швейцарии был важен и для поставок в Германию стратегических материалов через ее посредничество. Но Шелленберг начал отчаянно блефовать.

Он снова встретился с руководителем швейцарской контрразведки Массоном и другими должностными лицами, представляя себя доверенным лицом Гитлера. Заверял, что сам он против оккупации Швейцарии и имеет возможность влиять на фюрера (хотя бывал у него раза два в году, когда его вызывал с собой Гиммлер). Но пугал, что вокруг Гитлера есть и сторонники вторжения, а все попытки Шелленберга предотвратить такой шаг могут сорвать русские передатчики, действующие со швейцарской территории. Он добился своего, дожал.

Швейцарская полиция и контрразведка начали операцию против «Красной тройки». При этом Массон решил схитрить — с одной стороны, выполнить требование Шелленберга, пресечь работу разведгруппы. А с другой — оставить в стороне собственного агента Ресслера. Для этого он нацелил удары по рациям. Они замолчат — и все. Немцы передали приблизительные координаты пеленгации, по ним начали поиск швейцарские пеленгаторные установки. Когда в квартире у радистки Маргариты Болли («Розы») появился «электрик», которого она не вызывала, девушка доложила Радо. Он приказал ей отдать рацию супругам Хаммель («Эдуард» и «Мауд»), а самой срочно уехать к родителям в Базель. «Роза» обманула — вместо родителей переехала к любовнику Петерсу, агенту гестапо.

13 октября Хаммелей и Розу с Петерсом арестовали. Впрочем, узнав, кто такой Петерс, его сразу выпустили. А у Хаммелей нашли две рации, да еще и Радо неосторожно держал у них шифровальную книгу и «архив» донесений в Центр. Осталась одна рация — у «Джима», снова вернувшегося к работе. Через нее теперь пошла вся информация от Ресслера и других ценных источников. В принципе, сеть можно было восстановить. Имелась и запасная рация, и двое молодых людей, уже изъявивших согласие стать радистами.

Но Радо запаниковал. Дошло до того, что он запросил Центр разрешить ему и «Джиму» укрыться в британской миссии и вести передачи из-под дипломатического прикрытия англичан. Конечно, он получил строгий запрет. Но продолжал настаивать, сообщил, что уже установил «предварительные» контакты с англичанами. Москва охарактеризовала это как «беспрецедентное нарушение дисциплины». Требовала взять себя в руки, позаботиться о восстановлении каналов радиосвязи. Но Радо уже мерещилась слежка, он скрылся из дома и прятался у знакомых. А 20 ноября, запелегновав передатчик в Лозанне, швейцарцы взяли «Джима».

Остальная сеть уцелела. На свободе остался помощник Радо журналист Пюнтер («Пакбо»), ценные агенты «Зальтер» и «Лонг» — бывшие офицеры французской разведки, Рашель Дубендорфер («Сиси»), Ресслер («Люци») со своими источниками в Германии. Но разные ветви организации не были связаны между собой, агенты не знали друг друга. Связь через Центр оборвалась. А Радо совсем обезумел от страха и со своей женой ушел «в подполье». Почти в прямом смысле этого слова. Они укрылись у одного знакомого в чулане, где с трудом помещалась одна раскладушка. Просидели там 8 месяцев! Не выходя наружу, а порой не двигаясь и почти не дыша: когда к хозяину приходила домработница делать уборку или собирались соседи перекинуться в карты. Хотя даже в случае ареста имели бы больше удобства — швейцарская полиция была все же далека от гестапо. Но боялись, что их выдадут немцам. Или немцы придут в Швейцарию…

Швейцарцы, кстати, используя шифры Радо, тоже пробовали вести радиоигру с Москвой. Но в Центре быстро поняли ситуацию и принялись морочить им головы. Вызнавали, кто именно попался, о чем контрразведка знает, а о чем нет. Через два месяца швейцарцы догадались, что их раскусили, и прервали игру.

Германские заговорщики чувствовали себя в Швейцарии куда более вольготно, чем советские разведчики. Но на их след вышел Мюллер. В Берлине вдова бывшего кайзеровского министра фрау Зольф устроила у себя дома «чайный салон». На ее вечерах собирались гости из аристократических, дипломатических кругов. Некоторые были связаны с генералитетом и с абвером. За чашкой чая высказывали свои суждения, перемывали кости фюреру, обсуждали «международные расклады». 10 сентября хозяйка элитной девичьей школы Елизавета фон Тадден привела сюда швейцарского врача Рексе, практиковавшего в одной из благотворительных больниц Берлина. Он, как иностранец, вел себя совершенно свободно, вовсю критиковал нацизм и быстро стал «своим». Хотя он был агентом гестапо. К Мюллеру потекли сведения о посетителях салона, о тех, с кем они связаны, кого упомянули.

А в Швейцарии в это время посланник Шелленберга Лангбен встретился с Даллесом, англичанами, но этим не ограничился, начал искать и другие полезные контакты. Один из его собеседников, представитель комитета «Свободная Франция», сообщил по радио в Лондон своему начальству: «Адвокат, эмиссар Гиммлера, подтверждает безнадежность для Германии военной и политической ситуации. Он прибыл для поиска путей заключения мира». Эту радиорамму перехватили и расшифровали как службы абвера, так и гестапо. Канарис ее скрыл и предупредил об опасности Попитца, связанного с Лангбеном. А Мюллер доложил Кальтенбруннеру и Гиммлеру. Кальтенбруннер начал расследование. Вот тут уж перепугался Гиммлер. По его приказу Шелленберг отозвал Лангбена и немедленно арестовал. Его подвергли пыткам и намеренно переусердствовали — раздавили ему мужские органы, от боли он умер. Отметим, это произошло не в гестапо, а в ведомстве Шелленберга. Его собственного посланца экстренно замучили, чтобы не проговорился, списали на рвение следователей: очень хотели узнать правду.

Но Шелленберг после этого не оставил своих замыслов. В декабре 1943 г. он лично отправился в Швецию, встретился там с представителем американского президента Хьюитом и шведским банкиром Валленбергом, имевшим хорошие связи в прявящих кругах Англии. У Хьюита он нашел полное взаимопонимание. Тот полагал, что «следует переместить как можно больше войск Вермахта на Восток, чтобы остановить русских, одновременно заключив мир с западными державами». Правда, Хьюит предупредил, что у него нет полномочий для переговоров. Но он пообещал слетать в Вашингтон, и если получит «добро», в течение февраля дать в стокгольмской газете «Тиднинген» объявление: «Продаются ценные аквариумные золотые рыбки — 1524 кроны». Валленберг тоже выразил готовность предпринять соответствующие шаги.

Перекинуть мостик к западным державам попробовал и Риббентроп, получив на это одобрение Гитлера. Он посетил Испанию и тайно встречался там с англичанами. Но операцию министра иностранных дел испортила зондеркоманда «Роте капелле». После бегства Треппера ведущее место в радиообмене с Москвой занял Виктор Сукулов («Кент»). Он и раньше проявлял лояльность к гестапо, и Паннвиц признал его наиболее подходящей кандидатурой. Похоже, между ними даже завязалась личная дружба. Как раз через передатчик «Кента» пошла самая доверительная информация. В Москву было доложено, что он «поддерживает контакт с группой немцев, занимающих очень высокие посты, и в этих обстоятельствах имеет возможность получать и передавать сведения первостепенной важности».

В январе 1944 г. гестапо перехватило донесение посла одной из нейтральных стран в Лондоне о том, что «Запад встревожен быстрым продвижением Красной армии», и о «тайной встрече для обсуждения складывающегося положения». Содержание перехвата немедленно попало от Мюллера в «Роте капелле» и было передано в Москву (эта радиограмма была принята и много позже расшифрована американскими спецслужбами, о ней пишет Д. Даллин). Советское правительство отреагировало. Газета «Правда» 17 января опубликовала заметку «Из Каира сообщают». В ней сообщалось, что по сведениям «нашего каирского корреспондента» в Испании имела место встреча Риббентропа и британских представителей по поводу сепаратного мира. Отмечалось также: «Есть основания считать, что эта встреча не была безрезультатной».

Англичане прекрасно знали, что никакого корреспондента у «Правды» в Каире нет. Но знали и то, что «Правда» — центральный советский официоз. Такую публикацию мог одобрить только Сталин. Словом, назревал скандал — ведь только что прошла Тегеранская конференция, где Большая Тройка говорила о верности союзническим обязательствам, подтверждали обязательства не вступать ни в какие односторонние переговоры с противником без взаимного извещения и согласования! Черчилль письмом от 24 января поспешил заверить Сталина: «Мы и не думали о заключении сепаратного мира даже в тот год, когда мы были совсем одни…» Об отсутствии таких контактов отписал советскому вождю и Рузвельт. Контакты Риббентропа дальнейших продолжений не получили. Да и Шелленберг так и не дождался условного объявления о продаже золотых рыбок…

А тем временем подошла к завершению и операция Мюллера с салоном фрау Зольф. Милый швейцарец Рексе за полгода завоевал полное доверие завсегдатаев. Объявил, что едет в Швейцарию — не нужно ли кому-то передать письма в обход цензуры? Ему с радостью вручили целую пачку. В том числе и к своим эмиссарам, которые за границей сговаривались с представителями противника. В январе 1944 г. гестапо арестовало 75 человек — всех посетителей салона и ряд их соучастников. Среди них оказался бывший помощник Канариса Остер. Потянулись нити и к другим сотрудникам абвера. Двое из них, резидент в Стамбуле Эрих Вермен и его жена Элизабет фон Плеттенберг, успели получить предупреждение об опасности и переметнулись к англичанам. Но тем самым они предоставили новое доказательство предательства.

Уликам против Канариса Гиммлер не дал хода. Но все равно очередное разоблачение измены в абвере переполнило чашу терпения Гитлера. 18 февраля он сместил Канариса, назначил его на непонятную и пустую должность «начальника управления коммерческой и экономической войны». А абвер фюрер велел расформировать. Одна его часть, «Амстгруппе аусланд», занимавшаяся обработкой информации общего характера, передавалась в ведение оперативного отдела ОКВ. Другая — «Абвер АМТ», составлявшая ядро секретных служб армии, отдавала все свои четыре отдела РСХА. Из них было создано новое, военное управление РСХА, «Милитеришес Амт» под началом полковника Хансена. В результате всех этих пертурбаций и реорганизаций накануне сражений 1944 г. мощный аппарат германской военной разведки оказался развален…

Глава 28

Короткий полет «Валькирии»

О заговоре военных против Гитлера написано очень много. В западной литературе его возводят до уровня «антинацистского подполья», а то и «немецкого движения сопротивления». Впрочем, причина такого отношения понятна. После войны ФРГ стала союзницей Запада, членом НАТО. Пропаганде требовалось обелить Германию, отделить от нацизма. Вот и раздувалось значение «немецкого сопротивления» — точно так же, как в СССР, чьей союзницей стала ГДР, преувеличивалось значение немецкого коммунистического подполья. Мюллер, кстати, отслеживал те и другие организации и к коммунистам начал в 1944 г. засылать «долгоиграющих» агентов, которых красноречиво называл «люди победы».

Что же касается заговорщиков, то стоит изучить их конкретные дела, чтобы понять — никакой серьезной оппозиции очень долгое время вообще не было. Ее составляли генералы и офицеры, обиженные лично Гитлером, недовольные ущемлением своей самостоятельности, оспаривавшие какие-то его решения. Основа политики фюрера, внешняя экспансия, отнюдь не бралась под сомнение. Большинство «оппозиционеров» выступали даже не против нацизма, а персонально против Гитлера. А отставной генерал Бек, признанный лидер заговорщиков, прямо говорил: «Плохо не то, что делает Гитлер, а то, как он это делает». Гуманизмом многие из этих господ также не отличались. Например, массовые расстрелы заложников во Франции начал заговорщик Штюльпнагель.

Наконец, понятия «оппозиции» или «сопротивления» должны выражаться в реальных делах. А вот их-то до июля 1944 г. практически не было. Основная «деятельность» в течение долгих лет заключалась в разговорах — дескать, хорошо бы каким-нибудь образом оказаться без Гитлера… Причем существовало несколько течений. «Кружок Крейсау» (по названию поместья, где он собирался) во главе с графом Мольтке и графом Йорком был всего лишь подобием дискуссионного клуба молодых идеалистов. Здесь вариант свержения фюрера вообще не рассматривался, поскольку члены кружка были принципиальными противниками насилия. Они только теоретизировали о неопределенном будущем Германии и обсуждали радужные модели идеального государственного устройства, что-то вроде христианского социализма.

Второе течение, состоявшее из офицеров, дипломатов и ряда административных работников, действовало по двум направлениям. Во-первых, шли бесконечные обсуждения списков будущего правительства и вариантов правления. Как уже отмечалось, в качестве будущего вождя Германии некоторым импонировала кандидатура Гиммлера. Другие рассматривали гипотетические варианты возрождения монархии и спорили, кто из сыновей Вильгельма II стал бы лучшей фигурой на престоле.

Ну а другим направлением практической деятельности стали поиски контактов с Западом. Эмиссары оппозиции только и делали, что торговались с второразрядными представителями Англии и США, на каких условиях может быть заключен «мир без Гитлера». Причем обсуждения упирались в один и тот же тупик: прежде чем начать борьбу против фюрера, оппозиционеры желали получить твердые гарантии, что Германии будут сохранены ее завоевания. И в это же время все военные заговорщики оставались дисциплинированными служаками, продолжали безоговорочно выполнять приказы Гитлера и ОКВ.

Видный американский исследователь У. Ширер отмечал: «Можно только удивляться лидерам немецкого сопротивления, которые проявляли такую настойчивость в достижении мирного соглашения с Западом и такую нерешительность в избавлении от Гитлера». Впрочем, несколько попыток покушения имели место. Но выглядят они не слишком серьезно. Мало того, сама их достоверность вызывает сомнение. О них рассказали после войны уцелевшие заговорщики, стараясь изобразить себя борцами с нацизмом. Часто их воспоминания проверить невозможно, поскольку авторы ссылаются только на погибших свидетелей. А иногда эти истории просто похожи на выдумки. Взять хотя бы случай, как генерал фон Тресков с тремя молодыми единомышленниками в августе 1941-го собирался арестовать Гитлера в Борисове, когда тот прилетит в группу армий «Центр». Его якобы хотели захватить по дороге от аэродрома в штаб. Но от попытки пришлось отказаться, потому что… вдруг обнаружилось, что у фюрера есть охрана. Да, вот так. Оказывается, не знали, что главу государства охраняют!

Потом последовали более правдоподобные попытки, с бомбами. Но заговорщики пришли к выводу, что немецкие бомбы замедленного действия для покушения не годятся, они издают шипение перед взрывом. Сочли, что нужны только английские. Что ж, Лахузен из абвера достал английские. Операцию назвали «Вспышка». 13 марта 1943 г., когда Гитлер прибыл на совещание в Смоленск, фон Тресков и Шлабрендорф решили передать ему бомбы в самолет под видом двух бутылок коньяка для берлинских друзей (как видим, груз даже не досматривался!). Подумывали о том, не убить ли фюрера тут же, на совещании. Но рассудили, что при взрыве могут погибнуть генералы, которых (когда они «освободятся от присяги») хотели привлечь на свою сторону. О собственных пистолетах, безопасных для знакомых генералов, почему-то никто не вспомнил. Нет, остановились на бомбах, передали их в самолет, и они благополучно не сработали.

Еще об одном «покушении» поведал историкам полковник Гернсдорф, также оставшийся в живых, в отличие от других участников описанных им событий. Дескать, он, Гернсдорф, вызвался пожертвовать собой. Фон Тресков дал ему две бомбы замедленного действия, он положил их в карманы шинели и 21 марта 1943 г. на выставке трофейной техники должен был подойти поближе к фюреру и взорвать его вместе с собой. Но взрыватель по своей конструкции мог сработать минимум через 15–20 минут, а Гитлер сократил осмотр выставки до 8–10 минут. Поэтому покушение оказалось невозможным. Хотя, если уж офицер действительно решился пожертвовать собой и имел возможность положить в карманы две мины, то не проще ли было воспользоваться обычной гранатой? Или пистолетом?

В сентябре 1943 г. пронести бомбу на совещание в Растенбург взялся генерал Штифф. Но в последний момент струсил. А потом весь склад английских бомб, хранившихся у Штиффа, вдруг случайным образом взорвался. Тех самых бомб, которые в нужный момент имели привычку не взрываться. Ну а если не стало английских бомб, то и дальнейшие покушения сами собой отменились. Не знаю, как у других, а у меня сложилось впечатление, будто все эти операции увлеченно планировались на офицерских застольях, после воодушевляющих и неоднократных тостов. Когда же доходило до дела, участники сами начинали искать себе трудности и причины, позволяющие отъехать в сторону.

Ну а в переговорах с представителями Запада у различных групп оппозиции оставался неизменным один и тот же мотив: мир с англичанами и американцами и продолжение войны на Востоке. А еще лучше — в союзе с англичанами и американцами. Причем в западной литературе это почему-то понимается для «сопротивления» как само собой разумеющееся. Хотя следует заметить: даже в коммунистическом подполье вариантов мира Германии с СССР для продолжения войны на Западе не рассматривалось.

О выработанном плане впоследствии рассказал генерал Шпейдель. Он занимал должность начальника штаба группы армий «Б» фельдмаршала Роммеля, расположенной во Франции. План предусматривал перемирие с Англией и США, отвод немецких войск из Франции — но и западная коалиция границу не переходит. Гитлера предстояло арестовать и предать суду. Правительство должен был возглавить генерал Бек. После чего продолжалась война на Востоке с сокращением линии фронта (от устья Дуная до Литвы). А с западными державами начиналась подготовка «конструктивного мирного соглашения в рамках соединенных штатов Европы». (Соединенные штаты Европы — это был еще кайзеровский проект, согласно которому под власть Германии переходили центральноевропейские страны, Польша, Балканы.)

Генерал Бек тоже настаивал «как минимум на продолжении войны на Востоке». А в мае 1944 г. он переслал в Швейцарию Аллену Даллесу весьма любопытный меморандум. Указывал, что западным странам надо бы оказать заговорщикам некоторую помощь. А именно: высадить 2–3 десантных дивизии в Берлине, крупные десанты в Гамбурге и Бремене, осуществить высадку во Франции, а уж тогда «оппозиция» сделает свою долю работы — арестует Гитлера. В общем, сами можете оценить, насколько серьезным было такое «сопротивление».

Ситуация изменилась лишь после того, как в ряды заговорщиков вступил полковник Клаус Шен фон Штауффенберг. Полтора года он провел на Восточном фронте, занимался формированием частей «Остгруппен», и у него вызрел фантастический проект союза с русскими антисоветскими силами: немцы сбросят Гитлера, а власовцы — Сталина. Из России Штауффенберг попал в Африку, при авиационном налете потерял руку, глаз. Но после излечения он вернулся в строй и был назначен начальником штаба Резервной армии. В нее входили военные училища, охранные части внутри Германии, формируемые маршевые пополнения. А после разгрома абвера штаб Резервной армии стал основной базой заговоршиков. Точнее — Штауффенберг оказался единственным человеком, способным не болтать, а что-то делать. Вся подготовка переворота осуществлялась, по сути, им одним!

Толчком послужили события на фронтах. Союзники очень долго и, конечно же, не случайно тянули с высадкой во Франции. Выжидали, пока русские максимально измочалят Германию, но и сами ослабеют, истекут кровью, подорвут свои экономические и финансовые ресурсы. США и Англия сберегут свои силы. Соответственно, смогут играть первую скрипку при послевоенном переустройстве мира, диктовать свои условия. Случилось иначе. Советский Союз действительно понес огромные потери, колоссальный материальный урон. Но Божья помощь, сплочение и подвиг народа сотворили невероятное. В ходе войны наша держава не ослабевала, а усиливалась. Могучие, прекрасно оснащенные советские армии одерживали все более впечатляющие победы, уже выходили к довоенным границам.

Во всем мире рос авторитет СССР. Росли и коммунистические симпатии. Становилось ясно, что русские могут и в одиночку сокрушить Германию с ее сателлитами. Под чье влияние попадет тогда Европа? Планы корректировались, и лето 1944 г. получалось оптимальным для открытия Второго фронта. С одной стороны, вмешаться вовремя, утвердиться в европейских странах в образе освободителей и полноценных победителей нацизма. С другой — Советская армия связала львиную долю германских войск, оттянула на себя резервы.

6 июня армады кораблей появились у берегов Нормандии, небо закрыли тучи самолетов. Началась операция «Оверлорд». Выплеснулись десанты, сметая немецкую оборону и захватывая плацдармы на французской земле. А 23 июня взревели советские орудия и «Катюши» в Белоруссии. Танки и пехота взломали позиции на флангах группы армий «Центр», намечая грандиозные клещи…

Вот сейчас становилось предельно ясно — дальнейшая борьба обречена. Но и армии США и Англии появились совсем близко. Теперь было с кем договариваться! Один из заговорщиков, фельдмаршал Роммель, 15 июля 1944 г. направил Гитлеру послание, что война неотвратимо идет к концу и срочно требуются «политические решения». Отослал — и сказал приближенным: «Я дал ему последний шанс. Если он не воспользуется им, мы начнем действовать». Как нетрудно увидеть, тут уж речь шла совсем не о нацизме и даже не о фигуре Гитлера. От него требовали верно оценить ситуацию. Пускай заключает мир на Западе или уходит в отставку и позволит сделать это своим преемникам. А уж если откажется, «начнем действовать». Однако самому Роммелю действовать не пришлось. Его машину обстрелял английский самолет и ранил фельдмаршала.

Но заговорщикам, ко всему прочему, уже припекало. Некоторые из них, Остер, Кип, были арестованы по делу «чайного салона фрау Зольф». Других гестапо взяло под наблюдение. Гиммлер не оставлял надежд самому выиграть при перевороте и предупредил об этом Канариса. А Штауффенберг решил установить контакты с коммунистами. Его представители Лебер и Рейхвейн встретились с эмиссарами красного подполья Якобом, Зефковым и Рамбовом. Но Рамбов оказался агентом гестапо, и всех участников встречи взяли. Возникла угроза, что последуют новые аресты. Сочли, что надо упредить противника, начинать поскорее.

В штабе Резервной армии существовал план «Валькирия». Он разрабатывался на случай, если внутри Германии восстанут миллионы «остарбайтеров» и пленных. Предусматривалось поднять по тревоге военные училища, гарнизонные подразделения, формируемые и учебные части, собрать находившихся в тылу отпускников, команды выздоравливающих из госпиталей. Основу этого плана и его название, операция «Валькирия», взяли для переворота. Но основным двигателем и исполнителем операции снова оказался один Штауффенберг. Ему приходилось самому и договариваться, и держать связь, и убийство Гитлера тоже легло на него.

Первый раз оно намечалось 11 июля, когда Штауффенберга вызвали в Оберзальцберг для доклада фюреру о наличии и подготовке резервов. Но на совещание не пришел Гиммлер. Штауфенберг позвонил в Берлин и уточнил, врывать ли бомбу? Генералы-заговорщики ответили, что не надо. Лучше дождаться, когда соберется вместе вся верхушка: Гитлер, Геринг, Гиммлер. Словом, опять нашли предлог, чтобы увильнуть от главного шага. Штауффенберг это понял. Он решил, что в следующий раз будет взрывать в любом случае. Однако при очередном его докладе о резервах, 15 июля, Гитлер ушел раньше времени. Для следующего доклада полковника вызвали на 20 июля в Пруссию, в ставку в Растенбурге.

Как известно, фюрера спасла случайность. В зале заседаний Штауффенберг оставил на столе портфель с миной и вышел. А полковник Брандт, разглядывая карту, переставил портфель подальше, за тумбу стола. Что и сказалось, фюрер остался жив. Штауффенберг об этом не знал. Вместе с начальником связи ставки Фельгибелем он увидел взрыв и помчался на аэродром. А Фельгибель передал в Берлин условный сигнал.

Но многие из заговорщиков в этот день вообще не пришли на службу! Сказались больными и сидели дома, выжидая развития событий. А остальные ничего не предпринимали. Генералы Ольбрихт и Гепнер пили «за успех», другие слонялись без дела. Штауфферберг летел в столицу 3 часа и еще 45 минут ехал с аэродрома в штаб на Бенделерштрассе. Лишь после того, как он появился, дело сдвинулось с мертвой точки. Он и несколько присоединившихся офицеров стали звонить в другие города, воинские части, раздавать указания. Отреагировали только в одном месте. В Париже генерал Штюльпнагель по звонку из Берлина арестовал 1200 гестаповцев и эсэсовцев.

А в Растенбурге оправились от шока и передали приказ Мюллеру схватить участников покушения. Но… и он высматривал, чья возьмет. В штаб Резервной армии он отправил оберштурмбаннфбрера Пфиффера всего с двумя агентами. Для «галочки». Меры принял, но и оставлял за собой возможность переметнуться на другую сторону. Разумеется, троих гестаповцев в штабе сразу же арестовали.

Но весь мятеж очень быстро лопнул, как мыльный пузырь. Едва выяснилось, что Гитлер жив, большинство оппозиционеров тут же пошло на попятную. Снова звонили подчиненным, передавали отбой. Хотя команду о выступлении и без того никто не выполнил. Не были заняты телефонная станция, радио. В эфире прозвучало обращение Геббельса, а потом выступление фюрера, наглядно опровергшее информацию о его смерти. При перевороте на роль командующего намечался фельдмаршал Вицлебен. Но он появился в штабе лишь под вечер. Пришел, констатировал, что ничего не получилось, и ушел.

А часть заговорщиков мгновенно изменили. Понадеялись выслужиться и скрыть собственное участие в мятеже — принялись подавлять его. Командующий Резервной армией Фромм и подполковники Гербер и Хайде арестовали своих товарищей. Причем первым делом постарались замести следы и избавиться от главных свидетелей. Бека заставили застрелиться. Штауффенберга, генерала Ольбрихта, полковника Мерца и лейтенанта Хефтена поспешным образом расстреляли во дворе штаба.

Скорцени с командой эсэсовцев и батальон майора Ромера получили приказ захватить гнездо заговорщиков, но когда они подоспели, все уже было кончено. Задержали всех, кого обнаружили, а в чулане с удивлением нашли и освободили троих запертых гестаповцев. В Париже аресты сотрудников гестапо и СС зондеркоманду «Роте капелле» вообще не зацепили. Она размещалась в отдельных особняках, и в суматохе о ней забыли. А когда дошли известия, что покушение на фюрера не удалось, парижские путчисты сразу выпустили всех арестованных. Мало того, устроили с освобожденными гестаповцами и эсэсовцами совместную гулянку в отеле «Рафаэль». Очень крепко набрались, заверяли в лучших чувствах, пили на брудершафт.

Но участников заговора не спасли ни отсиживания дома, ни брудершафты и извинения. Не спасло даже участие в подавлении и расстрел главных организаторов. Пострадавший Гитлер, кое-как оправляясь от контузии, бушевал и на этот раз не намервался щадить никого. Фюрер решил вырвать оппозицию с корнем. Гиммлера он тоже взял под подозрение, поскольку тот своевременно не раскрыл подготовку переворота. Расследование было поручено персонально Кальтенбруннеру. А тот создал специальную комиссию РСХА и руководить ею поставил Мюллера.

Покатились аресты. Начальник гестапо действовал усердно и широко, ему же требовалось затушевать и свое поведение во время путча. А оппозицию составляли как раз те катагории людей, кого он давненько не любил. Заносчивая военная верхушка, аристократы, интеллигенция. Чрезвычайные полномочия, представленные ему, он не преминул продемонстрировать конкурентам. Не без издевки отдал приказ Шелленбергу арестовать Канариса. В своих мемуарах начальник разведки СД изображает этот эпизод в трагических и сентиментальных тонах, как его заставили арестовывать чуть ли не друга. Хотя сам же Шелленберг неоднократно доносил Гиммлеру на адмирала. Среди заговорщиков оказался и полковник Хансен, начальник нового управления РСХА, перешедшего в его состав из абвера. Среди личного состава устроили крутую чистку, а само управление расформировали. Службы контрразведки и диверсий отошли к гестапо, а сбора информации — к внешней разведке СД.

Другого коллегу и соперника, начальника V управления РСХА Артура Небе, Мюллер арестовал и допрашивал лично. Физических мер к нему не применял, но тот ничего не скрывал. Да и что было скрывать? На дело оппозиция оказалась неспособна, зато бумаги исписала множество. Нашлись и списки предполагаемых «правительств», и детально расписанные планы, и протоколы встреч и собраний. Канарис, услышав о таких уликах, сокрушенно сказал: «Эти типы из генерального штаба не могут обойтись без писанины». Многие арестованные спешили назвать побольше имен в тщетной надежде спасти собственные шкуры. Другие, так или иначе связанные с оппозиционерами, не дожидались ареста, кончали жизнь самоубийством.

В тюрьмы попало 7 тыс. человек. Взяли не только действительных заговорщиков, но и их близких или таких знакомых, кто знал об их измене, но не донес. Около 5 тыс. было казнено. Среди них фельдмаршал Вицлебен, 19 генералов, 9 видных дипломатов, 1 министр, 3 госсекретаря, группенфюрер СС (Небе). Причем большинство из них ждала особо мучительная смерть, тем способом, который был придуман для группы Шульце-Бойзена. Их вешали в проволочной петле из рояльной струны, перекинутой через мясницкий крюк. Родственников отправили в концлагеря. Детей под другими фамилиями отдали в детские дома, чтобы они забыли свое позорное происхождение от предателей. Только для популярного Роммеля Гитлер сделал снисхождение. Он еще лечился после ранения, и когда вскрылась его причастность к мятежникам, ему позволили принять яд, пышно похоронили как национального героя.

После покушения значительно усилилась подозрительность Гитлера. Он сам взялся устанавливать жесткие ограничения дипломатам, разведчикам. Это коснулось и радиоигры в рамках операции «Медведь». Фюрер приказал ее прекратить. Но она даже теперь не была прервана! Треппер в своих мемуарах утверждает, что Паннвиц и Берг, видя близкий крах нацистов, стали действовать на собственный страх и риск. В надежде на благодарность победителей, переметнулись на сторону русских. Треппер пишет о Паннвице: «Сегодня мы располагаем доказательствами, что вплоть до мая 1945 г. в сотрудничестве с верным “Кентом” он ведет свою личную игру. До последних минут войны он передает военную информацию…»

Но ограничиваться только Паннвицем и Бергом в данном случае совершенно неправдоподобно. Ну как мог какой-то гауптштурмфюрер (т. е. капитан) продолжать операцию, запрещенную самим Гитлером? Неужели начальство в течение 9 месяцев не знало и не интересовалось, где находится подчиненный и чем он занимается? Причем не один подчиненный, а со всей зондеркомандой! А начальником Паннвица был Мюллер. «Роте капелле» подчинялась только ему.

Глава 29

Дело идет к развязке

Швейцарская сеть Шандора Радо после ареста радистов и бесследного исчезновения своего руководителя просуществовала еще почти год. Но она оказалась словно в вакууме. Агенты продолжали получать сведения от своих источников. Но донесения у них не забирали, денег для информаторов не поступало. Рашель Дубендорфер («Сиси») пыталась самостоятельно восстановить связь с Центром. В свое время она работала в Международной организации труда с другой советской разведчицей, Эрминой Рабинович. Знала, что та по-прежнему числится в Международной организации труда и живет в Монреале. Написала ей по почте, используя прозрачные иносказания — просила передать «старшим родственникам», что ее «семья» жива и здорова, только очень «скучает» и нуждается в деньгах.

Но Эрмина прямой связи с Москвой в данный момент тоже не имела. Все намеки бывшей напарницы она поняла и постаралась их передать через советское посольство в Оттаве. Сперва ее принял мелкий сотрудник, встретил крайне настороженно и отправил восвояси. Тогда Рабинович послала сообщение «Сиси» в посольство письмом в надежде, что она попадет кому надо. Оно действительно оказалось в руках представителя НКГБ, но он ничего не понял, с Радо работали другие ветви спецслужб. Лишь следующее письмо с указанием на «Знаменку» (адрес Генштаба и Разведуправления) достигло цели. Центр немедленно откликнулся, перевел Рабинович деньги, запросил, какими способами она связывается с Дубендорфер, чтобы восстановить контакты. Это было 14 апреля 1944 г. И было уже поздно.

Весной 1944 г. обстановка вокруг Швейцарии снова обострилась. От Гитлера готов был отделиться венгерский диктатор Хорти, договорился с русскими. Но фюрер узнал об этом и в марте направил войска, Венгрия была оккупирована. А Шелленберга совершенно не удовлетворили меры против советской разведки, предпринятые полковником Массоном. Он опасался, что «Красная тройка» обзаведется новыми передатчиками и воскреснет, как и могло произойти. Пример соседней Венгрии позволил начальнику СД снова шантажировать швейцарцев. Он угрожал, что фюрер обдумывает вторжение, а чтобы предотвратить его, нужны доказательства лояльности.

При этом Шелленберг передал свои данные, которые удалось собрать на некоторых агентов. Швейцарская контрразведка поддалась. 19 апреля она арестовала «Сиси» и Христиана Шнайдера («Тейлор»). Судя по всему, Массон решил просто оборвать ту нить, которая вела к его агенту Ресслеру. Но на допросе Шнайдер раскололся и назвал Ресслера. В мае его тоже арестовали. Прервался поток информации, которую он получал от своих источников из Германии. Пресеклась и возможность восстановить связь через «Сиси» и ее подругу в Канаде.

Но на других направлениях советская разведка добивалась новых успехов. Она сыграла немалую роль в летнем наступлении советских войск. Германская группа армий «Центр» была совершенно разгромлена, целые армии погибали и сдавались в нескольких белорусских «котлах». Руководство советских спецслужб после этого сочло, что операция «Монастырь» исчерпала себя, ее было решено прекратить. Агент Демьянов («Гейне»), поставлявший немцам «информацию из генштаба», доложил своему германскому начальству, что его переводят на другое место службы, в железнодорожные войска в Белоруссию.

А здесь по идее, поданной самим Сталиным, была организована операция «Березино». «Гейне» сообщил немцам, что в лесах возле Березины скрывается крупная германская часть численностью около 2 тыс. человек, у нее худо с продовольствием и боеприпасами. Неприятелям показалось соблазнительным иметь свое «партизанское соединение» в советских тылах, вести через него разведку. «Гейне» приказали навести контакты с окруженцами, уточнить координаты, чтобы германское командование могло установить с ними прямую связь. Для проведения операции была создана оперативная группа, в нее вошли видные разведчики Наум Эйтингон, Михаил Маклярский, Григорий Мордвинов, Яков Серебрянский, Григорий Зобач и молодой сотрудник Вильям Фишер — впоследствии он прославится под именем Рудольфа Абеля.

Командира «окруженцев» должен был изображать пленный подполковник вермахта Генрих Шерхорн, прикомандировали еще нескольких перевербованных пленных. В августе немцы забросили на парашюте радиста. Его взяли, начали радиоигру. По заявкам Шернхорна вражеское командование стало присылать оружие, продовольствие, взрывчатку, деньги. Присылало и связных, своих разведчиков, специалистов-диверсантов. Их тоже арестовывали, и многие присоединялись к игре. В Германию поставляли информацию, якобы добытую «германскими партизанами», слали живописные доклады о проведенных «диверсиях».

Хотя немцы отнюдь не были простаками, которых можно запросто обманывать. Они предпринимали проверки. В разное время было тайно направлено 8 агентов с задачей проникнуть в район действия «части Шернхорста» и удостовериться в истинном положении дел. Но подступы к месту «базирования» держались под бдительным контролем. Все 8 посланцев были перехвачены. После соответствующей обработки часть из них соглашалась сотрудничать, подтверждала, что встретилась со «своими» и «Шернхорст» действует героически. Ну а те, кто упорствовал, прекращали выходить в эфир. Мало ли что? Дорога дальняя, опасная. В населенных пунктах контроль, бдительное население, на дорогах проверки, в лесах полно мин… Германское командование продолжало высылать «Шернхорсту» инструкции и нужные грузы.

Положение Германии стремительно ухудшалось. Русские вступили в Польшу, ворвались на Балканы. Армии США и Великобритании быстро продвигались во Франции. Их успехам в немалой степени способствовало как раз то обстоятельство, что значительную долю здешних германских войск составляли части «Остгруппен». На родине сдаваться им было слишком опасно — русские солдаты даже до СМЕРШа не доведут, сами прикончат. Но здесь-то против них оказались американцы и англичане! Сдавались, перебегали, убивали немецких командиров. Многие тут же выражали желание записаться в армии союзников, чтобы и после войны пристроиться у них. Британцы и американцы не отказывались, охотно принимали новых солдат.

А большинство французов всю войну послушно служили оккупантам и трудились на них. И только теперь, когда немцы терпели поражения и отступали, в них резко пробудилась национальная гордость. Повсюду стали возникать отрядики «макизаров» — партизан. В бои с германскими войсками они не вступали. Но обстреливали на дорогах уходившие колонны и обозы, уничтожали мелкие группы и отдельных солдат и офицеров, отбившихся от своих. В городах, оставляемых немцами, отряды местного «сопротивления» громили и грабили брошенные склады, казармы, учреждения германской и вишистской администрации, полиции. Устраивали самосуды и расправы над теми, кто так или иначе сотрудничал с оккупантами. Женщин, объявленных «германскими подстилками», стригли наголо и таскали по улицам раздетыми.

В августе 1944 г. войска союзников стали приближаться к Парижу, нацисты начали эвакуацию. Сукулов-«Кент» запросил Москву, остаться ли ему в городе и ждать прихода американцев или ехать с «немецкими друзьями»? Ответ был категоричным — ехать, но не прерывать связь с Центром. Бежавший Треппер к этому времени уже давно действовал в коммунистической подпольной организации. Настроения в Париже царили панические, эвакуация превращалась в бегство. Немцы спешно грузили на машины имущество, жгли документы, а многое бросали, только бы уехать самим. Треппер решил воспользоваться этим.

В общей суматохе он наметил с отрядом партизан блокировать особняк, где размещалась зондеркоманда «Роте капелле» и не позволить ей сбежать, захватить вместе со всеми документами. Но когда он через рацию коммунистов доложил свой план московскому начальству, ему строжайше запретили вообще что-либо предпринимать в данном направлении. Трепперу пришлось лишь издали наблюдать, как гестаповцы таскают в машины свои вещи, папки с бумагами, грузят радиооборудование, и как колонна автомобилей покидает город.

Число передатчиков, участвующих в операции «Медведь», постепенно сокращалось, и в итоге остался только один, «Кента». При отступлении немцев из Франции, Бельгии, Голландии производились повальные «чистки» тюрем с массовыми расстрелами заключенных. Под эту гребенку попало и большинство советских агентов, арестованных по делу «Красной капеллы». Вероятно, после покушения на Гитлера и запрета радиоигры Мюллер не считал нужным рисковать, спасая их. А для его персональной игры они уже были не нужны, становились лишними свидетелями.

Зондеркоманда «Роте капелле» двигалась на запад в хаосе отступления. Тащилась в потоках перемешавшихся воинских частей и тыловых учреждений, укрывалась от бомбежек, простаивала в пробках, пока с дороги растаскивали разбитые машины. Добралась до Эльзаса и была здесь расформирована. В общем, как и полагалось — приказ фюрера о прекращении операции был исполнен. Большинство сотрудников разослали по другим назначениям. Но рабочее ядрышко сохранилось — Паннвиц, Сукулов и еще несколько особо доверенных лиц. Эта группа направилась дальше, в горы Шварцвальда и, наконец, обосновалась в Брегенце на живописном берегу Боденского озера. Отсюда она продолжила передачи в Москву. Естественно, теперь не могло быть речи о получении ценных сведений от военного командования. Но оставался сам Мюллер. А он был одним из наиболее информированных лиц в рейхе. По мнению экспертов, он вообще являлся «одним из немногих людей в Германии, кто был информирован обо всех происходящих событиях».

Ситуация на Западном фронте была близка к полной катастрофе. Лучшие германские соединения сражались на востоке, отбивали русские атаки на Висле. А американцы и англичане захватили во Франции 250 тыс. пленных, перед ними образовалась огромная «дыра», и прикрыть ее было нечем. Кое-как приводили в порядок разбитые части, выдергивали тыловые и охранные подразделения. В Германии была объявлена «тотальная мобилизация», в фольксштурм призывали мальчишек от 15 до 18 лет и мужчин от 50 до 60 лет. Отменялись льготы и брони тем, кто имел их раньше. Чтобы пресечь дезертирство, Гитлер 10 сентября издал приказ — казнить не только беглецов, но и их семьи.

Но в сентябре случилось то, что немецкие генералы назвали «чудом». Наступавшие широким валом англо-американские армии, выйдя к границам Германии, вдруг застопорились и остановились. Главнокомандующий союзными силами генерал Эйзенхауэр объяснял это усталостью войск, растянувшимися коммуникациями от морских портов. Хотя фактически реализовался тот самый план, который разрабатывался заговорщиками из «генеральской оппозиции». США и Англия занимают Францию, Бельгию, Голландию, но в Германию не вступают, и она продолжает войну на востоке. Действительно, правящие круги Америки и Великобритании выполнили именно то, что им требовалось. Обозначили активное участие в войне, застолбили позиции в Западной Европе, а дальше можно было снова выждать. Не мешать германским схваткам против русских.

На роль «спасителя рейха» в это время стал выдвигаться Гиммлер. Подозрения о своей причастности к заговору ему удалось развеять. Для этого он все-таки выгородил некоторых оппозиционеров. Попитцу и Герделеру, прочившим в правители Германии его самого, сумел добиться отсрочки исполнения приговора. Прикрыл он и изменников из абвера, знавших о его попытках сговориться с противником. Для Канариса, Остера, Донаньи и нескольких их товарищей улики были объявлены недостаточными, и их упрятали в концлагерь. Жизнь за молчание. Они пребывали в уверенности, что Гиммлер спас их, — и всех их казнили позже. Без шума и без новых допросов, где они могли назвать нежелательные имена.

А Гитлер пришел к убеждению, что в вермахте сплошное предательство, и ему нетрудно было внушить — армейские структуры надо отдать под контроль СС. Вместо изменника Фромма Гиммлер был назначен на пост командующего Резервной армией. Это имело и практический смысл. Эсэсовцы помогали проводить мобилизацию, вылавливали дезертиров. Фольксштурм был подчинен Гиммлеру, и он гордо докладывал фюреру об успехах: 100 вновь сформированных батальонов было отправлено на Восточный фронт, 50 на Западный.

Военными подвигами рейхсфюрер СС грезил с детства, роль полководца захватила его. Но он предвидел и другое, грядущую борьбу за власть. Поэтому взялся всеми мерами наращивать «собственную» армию, подбирать под себя национальные формирования. Причем все прежние критерии «расовой чистоты» и «элитного генофонда» были забыты и отброшены. В новые части собирали отступивших с оккупантами французских, бельгийских, голландских коллаборационистов, украинских и белорусских полицаев. Появились эстонская, две латышских, боснийская, албанская, венгерская, французская, хорватская, две белигийскиех дивизии СС, казачий корпус СС, индийский легион, две украинских, белорусская, две русских дивизии — их возглавил Власов. В итоге силы СС разрослись до 38 дивизий, 4 бригад, 10 легионов и 35 отдельных частей, хотя боевая ценность многих из них оставалась весьма сомнительной.

Но попыток навести мосты с западными державами разгром заговора и последовавшее возвышение Гиммлера не остановили. Наоборот, рехсфюрер СС был уверен, что его новое положение становится козырем, делает его более желательным партнером для переговоров. Он и Шелленберг лишь затаились на время, когда центральные ведомства Германии захлестнула волна арестов и допросов. А едва кончился период «всевластия» Кальтенбруннера и Мюллера, и рейхсфюрер восстановил доверие Гитлера, он направил в Швейцарию и Швецию своего личного врача Керстена.

Шеллерберг предложил на этот раз действовать через бывшего президента Швейцарии и председателя Еврейского союза Жана-Мари Мюзи, а также доктора Штернбруха — члена исполнительного комитета союза раввинов США. Такие переговоры начались, но в конце лета служба радиоперехвата Мюллера записала радиограмму с донесением об этих встречах, в ней упоминались имена Керстена и Шелленберга. С подачи начальника гестапо Кальтенбруннер начал тайное расследование. Разрабатывался план похитить Керстена и доставить в Германию для допроса. Но Гиммлер узнал об этом и сумел оборвать концы. Своего врача, в отличие от Лангбена, он уничтожать не стал, но Шелленберг предупредил его, и Керстен скрылся.

А глава разведки СД продолжил операцию через других, «незасвеченных» эмиссаров. Начал готовить личную встречу Гиммлера и Мюзи. Рейхсфюрер отчаянно трусил, уклонялся. Но было уже ясно, что Германия обречена, и Шелленберг настоял на своем. В октябре Мюзи приехал в Германию. На первом этапе Шелленберг и его шеф поставили задачу создать на Западе благоприятный имидж Гиммлера. Обелить его и приукрасить в глазах иностранных обывателей и общественности. Для этого рейхсфюрер отдал приказ приостановить уничтожение евреев в концлагерях. С Мюзи договорились, что евреев начнут партиями вывозить в Швейцарию для последующей отправки в США.

Но Гиммлер очень боялся, что дело получит огласку, и заранее придумывал, как можно оправдаться перед Гитлером. Он выдвинул условие, что еврейские организации за освобождение соплеменников платили деньги, и на эти средства в Германию поставлялись машины, медикаменты, стратегическое сырье. Даже предложил — чтобы западные державы не опасались использования подобных поставок против них самих, можно оборудовать машины какими-нибудь специальными устройствами, позволяющими эксплуатировать их только «на снежных просторах России». Вряд ли можно было изобрести такие устройства, но намек на сепаратный мир был весьма прозрачным. А для того, чтобы партнеры поверили в искренние намерения, Шелленберг выразил готовность сразу же отпустить из концлагерей нескольких видных еврейских деятелей.

С этим поручением шеф разведки СД обратился к Мюллеру, тот воспротивился и послал его подальше. Однако Шелленберг получил от Гиммлера специальные полномочия и добился своего. Разумеется, начальник гестапо доложил Кальтенбруннеру. Но в данном вопросе тот его не поддержал. Дело в том, что и сам Кальтенбруннер занялся «торговлей евреями». Ему поручили депортацию иудеев из Венгрии, и у него возникла сходная идея. По его поручению штандартенфюрер СС Бехер провел в Швейцарии переговоры с сионистским лидером Салли Мейером, и некоторых евреев стали за выкуп выпускать за границу. В частности, хозяева концерна «Манфред Вайс» получили разрешение выехать в Португалию, оставив все свои предприятия в собственность СС.

Но Мюллер при удобном случае пакостил Шелленбергу и в других делах. Так, в разведке СД действовал институт в Ванзее по изучению России, составлению прогнозов и рекомендаций антисоветской работы. В него собирали лучших специалистов и из Германии, и из эмигрантов, перебежчиков. Мюллер через Кальтенбруннера подвел «мину» под разработки этого института, обвинил экспертов, что они являются «агентами НКВД».

А в наследство от абвера Шелленбергу достался очень эффективный разведцентр, организованный одним немецким евреем. Он создал разветвленную агентурную сеть и придумал хитроумную механизированную систему обработки данных. Выводы о замыслах советского командования и планируемых операциях поступали за 2–3 недели до событий и пользовались высочайшей оценкой германского генштаба. Но Мюллеру в ходе разделов и переделов абвера стало известно об этом разведцентре, и начальник гестапо парализовал его работу. Поднял шум, что резидент еврей и наверняка работает на русских. Доказывал, что всеми ценными сведениями они просто «подкармливают» немцев для заброса стратегической дезинформации. Повышенная подозрительность фюрера сыграла свою роль, и во избежание неприятностей Шелленбергу пришлось прикрыть центр.

Ну а когда в Берлине вскипали эти дрязги и переплетались интриги, освобожденный от немцев Париж стал «столицей» союзных армий в Западной Европе. Тут расположились штабы и другие службы военного командования, дипломатические миссии. В Париже открылось и советское представительство. К нему потянулись осколки погибших разведывательных структур. Разумеется, среди сотрудников были представители спецслужб, и к ним явился Треппер. Он все еще горел желанием доложить Центру о деятельности и провале своей организации и жаждал выяснить, почему же московское руководство так странно вело себя. Появился и Венцель, бежавший от гестапо и переждавший всю оккупацию в тайных укрытиях.

Очень резко изменился и политический климат в Швейцарии. Германское вторжение ей больше не угрожало, а с победителями она ссориться совсем не хотела. Уже в июле, вскоре после высадки союзников в Нормандии, швейцарские власти выпустили под залог супругов Хаммелей, Маргариту Болли, в сентябре — Александра Фута, Рашель Дубендорфер, Шнайдера и Ресслера. Вся организация снова была на свободе. Но… Радо все еще прятался с женой в тесном чулане. Узнал, что Франция освобождена, и как раз в сентябре договорился со знакомыми, чтобы его нелегально перевели через границу. Он тоже приехал в Париж в советскую миссию, доложил, что его сеть действовала героически, полностью уничтожена, и просил защиты от преследований швейцарцев.

Его подчиненные, оставшиеся в Швейцарии, прежде работали порознь. Но на следствии они перезнакомились между собой. Фут («Джим»), Дубендорфер и Ресслер встретились, обсудили создавшееся положение. За время бездеятельности накопилось множество материалов от разных агентов, и часть информации еще сохраняла значительную ценность. Но передатчиков не было. К тому же, когда стали обмениваться своими впечатлениями о предудущей работе, сопоставлять их, у «Сиси» и «Джима» возникли подозрения, что Радо прикарманивал часть денег, которые переводились из Москвы.

Фут вызвался ехать в Париж, восстановить связь и обо всем доложить. Он жил по британскому паспорту, и никто не посмел чинить ему препятствия. В ноябре он прибыл в советскую миссию, нашел уполномоченного разведки, вручил ему огромный пакет донесений для Центра и рассказал, что происходило и происходит в швейцарских группах. Его доклад диаметрально расходился с тем, что преподнес Радо, и их обоих вызвали для разбирательства в Москву.

В январе 1945 г., едва установилось авиационное сообщение с Францией, собравшиеся в Париже разведчики были отправлены в Россию. При этом Радо опять запаниковал. За то, что он в критической ситуации бросил руководство, его по головке никак не погладили бы. Видимо, и финансовые «нестыковки» имели место. Когда самолет совершил промежуточную посадку в Каире, он сбежал и попросил убежища у англичан. Но британцы в это время не желали осложнять отношения с русскими. Тем более из-за какого-то шпиона, не представляющего больше никакой ценности. Его сразу выдали обратно. В результате трое из четырех разведчиков очутились в разных камерах на Лубянке. Треппер и Венцель — по обвинению в измене, за то, что согласились работать на немцев. Радо — за свои прегрешения и попытку перекинуться к англичанам.

Глава 30

Семнадцать мгновений Мюллера

Сюжетная линия романа и кинофильма «Семнадцать мгновений весны» разворачивается вокруг задания особой важности, полученного Штирлицем, — сорвать тайные переговоры нацистской верхушки с западными державами, которые готовятся в Швейцарии. Но мы уже видели, что такие попытки обычно срывал не кто иной, как Мюллер.

А к концу войны поиски связей с американцами и англичанами еще больше активизировались. С ведома Гитлера новые шаги предпринял Риббентроп. В январе 1945 г. его представитель Хессе договорился о закулисных встречах в Стокгольме. Но сведения об этом каким-то образом проникли вдруг в зарубежную прессу, разразился скандал, и фюрер приказал Риббентропу свернуть контакты. Тогда же, в январе, сотрудник Шелленберга Хеттль, начальник СД в Вене, связался в Швейцарии с руководителем американской разведки генералом Донованом и Алленом Даллесом. Забрасывались удочки насчет сепаратного мира, а для начала — чтобы США и Англия ослабили натиск на германскую группировку на Рейне и дали возможность перебросить войска на Восточный фронт.

Но перехваченные радиограммы об этом легли на стол Мюллера. Информация о переговорах эмиссаров Шелленберга с миссией Донована была передана в Москву через единственную оставшуюся рацию «Красной капеллы». Откуда могли получить ее Паннвиц и Сукулов, торчавшие в горном селении на берегу Боденского озера, догадаться не трудно. А Мюллер немедленно начал расследование, подключил Кальтенбруннера, тот доложил Гиммлеру. Как только рейхсфюрер узнал, что операция «засвечена», он испугался и оборвал ее.

Впрочем, Шелленберг работал в данном направлении «двумя руками». Если одна игра не удалась, у него были в запасе другие. 12 января в горах Шварцвальда, в Вильбаде, он организовал вторую встречу Гиммлера и бывшего швейцарского президента Мюзи. Были достигнуты договоренности, что раз в две недели в Швейцарию будет отправляться поездом 1200 евреев из концлагерей, за это еврейские общественные организации будут переводить обусловленные суммы. А кроме того, «должно наступить резкое изменение в тоне мировой пропаганды в отношении Германии». Точнее — в отношении Гиммлера. Организация раввинов Америки должна была обеспечить в крупнейших газетах США хвалебные публикации о рейхсфюрере СС.

Первый шаг сделали в начале февраля. «Пробный» транспорт из «привилегированного» концлагеря в Терезиенштадте доставил к швейцарской границе 1200 евреев, переданных Мюзи. За это через него было выплачено 5 млн швейцарских франков, начались оговоренные публикации в швейцарской прессе. Огромная благожелательная статья о Гиммлере появилась в «Нью-Йорк таймс».

Стал готовиться к отправке второй транспорт евреев. Но Шелленберг не намеревался ограничиваться обменом людей на деньги и рекламу. Следующий шаг его плана предусматривал — потребовать у США и Англии четырехдневное перемирие на земле и в воздухе. Якобы для того, чтобы показать «благородные намерения Германии» и перебросить через линию фронта всех евреев и западноевропейцев, заключенных в немецких лагерях. Причем Мюзи соглашался: «Если бы такое перемирие было предложено союзникам по официальным дипломатическим каналам», оно вполне могло быть принято. Разумеется, ведь налицо была грандиозная гуманная акция, открывалась возможность спасти миллионы людей!

Хотя план был поистине дьявольским. Прикрываясь «живым щитом» человеческих жизней, расколоть антигитлеровскую коалицию. Если бы западные страны приняли предложение о перемирии, они тем самым нарушили бы соглашение со Сталиным: не заключать никаких договоренностей с Германией, вести войну до ее безоговорочной капитуляции. Конечно, Сталин выразил бы протесты (отметим, об освобождении советских узников никакой речи вообще не было). Тогда общественное мнение зарубежных стран можно было натравить на русских — ради собственных политических амбиций они готовы пожертвовать жизнями массы несчастных узников.

А четырехдневное перемирие нетрудно было продлить. Заключенных и подневольных рабов, угнанных из разных стран, вполне хватало. Они были рассеяны по всей Германии. Собрать их и доставить к фронту за такой срок было вообще нереально. Передавая их постепенно, небольшими порциями, можно было обеспечить на Западе хотя бы не юридический, а фактический мир. Соответственно, перебрасывая свои силы на Восток. Это тоже вызвало бы возмущение Советского Союза, коалиция рушилась. Как округло пишет Шелленберг, «дальнейшие переговоры могли привести к общему компромиссу, который бы принес пользу не только непосредственно заинтересованным в этом странам».

Однако Мюзи отметил верно — для реализации плана требовалось передать предложение по официальным каналам. А убедить Гитлера и Риббентропа было проблематично. Конечно, оптимальным решением было бы сместить фюрера. Но о таких вопросах Гиммлер даже не желал заводить разговор — по тюрьмам еще продолжались расправы над участниками заговора. А пока обдумывали и прикидывали, швейцарские газеты начали гадать об условиях освобождения евреев, комментировать, высказывать свои домыслы. Один из журналистских слухов сочли ценной информацией представители Де Голля в Испании, доложили начальству — Гиммлер и Шелленберг договорились с Мюзи за освобождение евреев получить в Швейцарии убежище для 250 нацистских руководителей.

Это донесение перехватила служба армейской контрразведки — при расформировании абвера подчиненная Мюллеру. А шеф гестапо подсказал, чтобы Кальтенбруннер напрямую представил текст радиограммы Гитлеру и Риббентропу. Министру иностранных дел как раз дошли и швейцарские публикации. Он оскорбился, что какие-то переговоры ведутся в обход его ведомства. Фюрер же вспылил и издал приказ: любой, кто поможет бежать еврею, англичанину или американцу, должен быть расстрелян на месте, и в случае выявления таких преступлений требовалось докладывать лично Гитлеру. В результате все хитрые планы скомкались, контакты с Мюзи были прекращены.

Сами Гиммлер и Шелленберг сумели выкрутиться. Это облегчалось тем, что фюрер быстро забыл историю с евреями, ее заслонили другие дела. После июльской контузии и катастроф на фронте здоровье Гитлера резко ухудшилось. Его былая энергия, способная зажигать массы, будто испарилась. Он быстро стал дряхлеть, вспышки ярости сменялись апатией, наблюдались угрожающие признаки болезни Паркинсона. А тяжелые стрессы продолжались. Всплеск радужных надежд вызвал контудар в Арденнах, но он провалился — и мало того, нарушил более чем трехмесячное затишье на Западном фронте, американцы и англичане снова пришли в движение. Советские армии в январе проломили оборону на Висле, выходили уже к Одеру, немцы потеряли почти полмиллиона убитых и раненых, 150 тыс. попало в плен.

Теперь уже приходилось задумываться о защите Берлина. Для этого формировалась группа армий «Висла». 24 января ее командующим неожиданно для многих стал Гиммлер. Он раздулся от гордости, не знал, как благодарить фюрера. Хотя к назначению приложил руку Борман, видевший, что рейхсфюрер слишком усилился. Вокруг больного вождя уже закручивались интриги за место преемника, и Борман позаботился удалить соперника из Берлина. Представителем Гиммлера при Гитлере остался обергруппенфюрер СС Фегеляйн, личность недалекая и случайная, бывший жокей. Рейхсфюрер возвысил его и приблизил из-за того, что он был женат на сестре Евы Браун, Гретель. Решил приобрести «своего» человека в окружении фюрера. Но Фегеляйн не стал «его» человеком, поскольку был «человеком Бормана», а кроме того, интриговал по собственному недалекому разумению.

А начальником спецслужб в Берлине остался Кальтенбруннер. Теперь Шелленберг взялся всячески обхаживать его, втягивая в свои закулисные игры — не для того, чтобы на него опереться, а чтобы не мешал. Эти игры продолжались полным ходом. В Стокгольме снова всплыл доверенный рейхсфюрера и Шелленберга врач Керстен, встречался с представителем Всемирного еврейского конгресса Гилелем Шторхом, другими лицами. Заинтересовал графа Бернадота, родственника шведской королевской семьи и вице-президент шведского Красного Креста. Узнав о сотрудничестве Гиммлера и Мюзи, он решил тоже съездить в Германию, встретиться с рехсфюрером и предложить посредничество в освобождении узников и пленных. Для этого Бернадот поучил официальные полномочия от шведского МИДа.

Шелленберг воодушевился, рассчитывал, что через него можно будет предпринять реальные шаги к сепаратному миру. Решил застраховаться на самом высоком уровне и взялся обрабатывать Кальтенбруннера, уговаривал его доложить Гитлеру. Доказывал, что дело выигрышное, фюрер одобрит. Шеф РСХА все-таки побаивался лезть с таким вопросом, предпочел прощупать почву через Фегеляйна. Тот, как сумел, принялся узнавать мнение, и Гитлер отнесся к проекту скептически, отмахнулся: «С помощью такой чепухи ничего нельзя сделать в тотальной войне».

Тем не менее 19 февраля встреча Бернадота и Гиммлера состоялась. Хотя каждый из участников гнул свою линию. Граф повел речь об освобождении норвежских и датских пленных, Шелленберг подбивал рейхсфюрера через Бернадота связаться с Эйзенхауэром. А Гиммлер колебался, боялся и не поддержал ни того, ни другого. Договорились лишь о том, чтобы датчан и норвежцев собрать в одном лагере на севере страны, вблизи границы. Письмо к Эйзенхауэру рейхсфюрер составить отказался. Дал Шелленбергу очень непростое указание — пускай Бернадот свяжется с американским главнокомандующим, но как бы от себя лично. Когда шеф разведки СД сказал об этом шведу, тот недоуменно пожимал плечами: с чем же тогда обращаться к Эйзенхауэру?

А в ставке Гитлера в это же время обсуждалась возможность сепаратного мира с русскими. Геббельс 4 марта 1945 г. отмечал в дневнике: «Фюрер прав, говоря, что Сталину легче всего совершить крутой поворот, поскольку ему не надо принимать во внимание общественное мнение». Министр пропаганды писал и о том, что накануне крушения Гитлер очень зауважал Сталина, называл «гениальным человеком» и говорил, что сталинские «величие и непоколебимость не знают в своей сущности ни шатаний, ни уступчивости, характерных для западных политиков». 5 марта Геббельс на страницах дневника глубокомысленно рассуждал: «Фюрер думает найти возможность договориться с Советским Союзом, а затем с жесточайшей энергией продолжить войну с Англией. Ибо Англия всегда была нарушительницей спокойствия в Европе… Советские зверства, конечно, ужасны и сильно воздействуют на концепцию фюрера. Но ведь и монголы, как и Советы сегодня, бесчинствовали в свое время в Европе, не оказав при этом влияния на политическое разрешение тогдашних противоречий. Нашествия с Востока приходят и откатываются, а Европа должна с ними справляться».

Что ж, насчет «советских зверств» остается лишь прокомментировать — «чья бы корова мычала». Но надежды на возможность сепаратного мира с Москвой были, конечно же, утопией — одной из многих химер, возникавших в окружении Гитлера в преддверии полного краха. Взаимовыгодный альянс Германии и СССР уже существовал, его предал и перечеркнул сам фюрер 22 июня 1941 г. К союзным обязательствам Сталин относился куда более строго, чем Гитлер или западные лидеры. Теперь и они зауважали советскую силу, на встречах и конференциях соглашались с территориальными и геополитическими требованиями русских.

И если в СССР не было «общественного мнения», то было другое, неизмеримо большее — сплочение и общий подвиг. Были 17 млн жертв среди мирного населения, были 9 млн погибших на фронтах или уничтоженных в плену, были ужасы разрушенных городов и выжженных сел. Было массовое обращение людей к Господу, многочисленные явления святых угодников, возрождение Церкви. Было высокое чувство собственой правоты и справедливости в неимоверно тяжелой схватке. Предать свой народ Сталин никогда не захотел бы и не смог бы. Вряд ли это сумели осознать в полной мере в ставке фюрера. Но какую-то часть соображений Гитлер и его приближенные учли. Во всяком случае, до его смерти никаких шагов по сближению с СССР не предпринималось.

После выхода советских войск на Одер задергался даже твердолобый Кальтенбруннер. Ринулся по той же дорожке, что и Гиммлер с Шелленбергом. Он встречался с президентом Международного Красного Креста доктором Бурхардтом. Ухватился за начальника СД в Вене Хеттля, чьи переговоры с западными представителями он сам недавно провалил. Сейчас Кальтенбруннер велел возобновить их, уже от своего лица, говорил «о своей готовности поехать в… Швейцарию и лично начать переговоры с американским уполномоченным» — чтобы «предотвратить тем самым дальнейшее бессмысленное кровопролитие» (из показаний Хеттля Нюрнбергскому трибуналу).

Ну а те конкретные переговоры в Швейцарии, которые легли в основу сюжета «Семнадцати мгновений весны», Юлиан Семенов взял из-за того, что о них сохранилось больше всего информации. Их описали в своих мемуарах оба главных участника, обергруппенфюрер СС Карл Вольф и американский резидент Аллен Даллес. Но в действительности в этой истории роль Штирлица сыграл Мюллер, а радистки Кэт — Хайнц Паннвиц и Гуревич-Сукулов.

Вольф был доверенным лицом Гиммлера, начальником штаба СС. К концу войны он, как и его шеф, оказался на фронте. Его направили главным уполномоченным СС и полиции и представителем Гиммлера при штабе группы армий «С». Под командованием фельдмаршала Кессельринга она обороняла Северную Италию. Но итальянских промышленников совершенно не устраивало, если Милан, Турин, Генуя и другие индустриальные центры превратятся в зону боев с вполне предсказуемыми последствиями для их заводов и фабрик. Еще с ноября 1944 г. олигархи Маринетти и Оливетти выступили посредниками в наведении контактов между германским командованием и его противниками.

Среди сотрудников штаба Кессельринга итальянские промышленники самой лучшей кандидатурой для ведения переговоров сочли Вольфа. Он имел могущественного покровителя, мог вести себя более независимо. Через посредников удалось выработать условия, вроде бы выгодные обеим сторонам. Немцы должны будут сдать Северную Италию без боя, но и без капитуляции. За это американцы и англичане позволят им беспрепятственно уйти за Альпы, и Германия сможет использовать армии Кессельринга на Восточном фронте.

25 февраля 1945 г. через капитана швейцарской разведки Вайбеля была организована встреча между камергером папы римского Парилли и помощником Даллеса Геверницем. Они предварительно обменялись мнениями и договорились о прямой встрече Вольфа с американцами. Однако Вольф отнюдь не стремился смертельно рисковать собой и подставляться под возможные удары. Он решил все-таки заручиться одобрением началства и самого Гитлера. 6 марта он прилетел в Берлин, конфиденциально побеседовал с Кальтенбруннером. Тот уже и сам был готов лезть в закулисную дипломатию, инициативу поддержал.

Шеф РСХА усроил Вольфу аудиенцию у фюрера, тот сделал доклад в присутствии Кальтенбруннера и убеждал, что контакты станут полезными для рейха. Гитлера застали в равнодушном и кислом настроении, в возможность соглашения он не верил, но действовать разрешил. Точнее, не запретил. Махнул рукой — если хотите, пробуйте, все равно у вас ничего не получится.

8 марта в Цюрихе состоялась первая встреча Вольфа с Даллесом. Причем обе стороны отбросили предварительные условия, согласованные через промышленников и посредника при папском дворе Парилли. Американцы пытались интересоваться не выводом группы армий «С», а вопросом, не захочет ли она капитулировать. А Вольф втайне от фюрера и Кальтенбруннера повел вдруг свою собственную игру. Заговорил о сепаратном мире или даже союзе с американцами, если удастся избавиться от Гитлера. Причем своего покровителя Гиммлера он тоже отправлял «за борт» как фигуру слишком одиозную. Даллесу такой ход беседы понравился, он подхватил, развил, и партнеры до такой степени увлеклись, что даже принялись составлять списки будущего германского правительства! Во главу кабинета прочили Кессельринга, министром иностранных дел — Нейрата, а для себя Вольф «скромно» застолбил портфель министра внутренних дел.

У гестапо в Швейцарии работала своя агентура, и она засекла встречу. Мюллер доложил о ней Кальтенбруннеру. Тот прекрасно знал о контактах, но полагал, что Вольф работает на него. Поэтому предупредил посланца о гестаповской слежке и предостерег, чтобы был осторожнее. 19 марта состоялась вторая встреча Вольфа и Даллеса. На ней стороны условились, что на следующем этапе к переговорам должны подключиться представители военного командования, германского и американского.

Однако и Мюллер догадался, что Кальтенбруннер покрывает Вольфа. А уж в искусстве интриги шефу гестапо было мастерства не занимать. Он мгновенно переориентировался и доложил обо всем Гиммлеру. Рейхсфюрер СС был ошеломлен такой неожиданностью. Получалось, что Кальтенбруннер и Вольф перешли дорогу ему самому и Шелленбергу! Было от чего разгневаться. Гиммлер вызвал к себе Вольфа и устроил ему суровый разнос — за то, что он, «будучи дилетантом в делах разведки», полез не в свое дело. Причем полез без санкции Гиммлера и «компетентных специалистов из СД», то есть, Шелленберга. Дальнейшие контакты с американцами рейхсфюрер Вольфу запретил. Правда, тот не выполнил приказ, продолжал связи, но тайно, с повышенными мерами предосторожности.

Советское руководство о переговорах Вольфа и Даллеса уже знало. О них сообщила рация «Роте капелле». И к тому же, сказалась несогласованность различных американских ведомств. Еще в октябре 1943 г. на Московской конференции министров иностранных было принято соглашение «О линии поведения в случае пробных предложений мира от враждебных стран», его подтвердили главы государств на Тегеранской и Ялтинской конфренциях. Обо всех подобных предложениях союзники были обязаны немедленно информировать друг друга. Когда Даллес доложил своему начальству о результатах первой встречи с Вольфом, сведения об этом дошли и до дипломатов. Они занервничали. А вдруг Сталин окольными путями пронюхает о переговорах, будет грандиозный скандал?

Госдепартамент США решил все-таки поставить в известность советскую сторону. 11 марта американский посол в Москве уведомил Молотова о контактах с Вольфом. Наркомат иностранных дел ответил, что не будет возражать против переговоров. Но… при условии, что в них будет участвовать советский представитель. Вот тут-то союзники спохватились, что дали маху. Если появится эмиссар из Москвы, он, конечно же, спугнет Вольфа, и сорвется возможность без потерь занять Северную Италию…

Американцы начали лихорадочно выкручиваться. 16 марта сообщили советскому НКИД, что идут еще не переговоры, а «подготовка почвы» для переговоров, поэтому участие в них русских пока преждевременно. Не тут-то было! Советская сторона вцепилась крепко. Молотов сразу сделал заявление: «Нежелание допустить советского представителя неожиданно и непонятно», а раз так, то СССР согласия на переговоры дать не может.

Госсекретарь США и военный министр попробовали снова отговариваться, слать успокоительные заверения. Но куда им было переспорить Москву! 23 марта и 4 апреля последовали два личных письма Сталина Рузвельту. Ссориться с Иосифом Виссарионовичем президент США никак не хотел. Особенно в свете недавних Ялтинских договоренностей о вступлении СССР в войну против Японии. В результате 13 апреля начальник Управления секретных служб США генерал Донован вызвал в Париж Даллеса и Геверница и объявил: об их переговорах знают в Советском Союзе, а значит, закулисные игры нужно прекращать…

Но и над Вольфом сгустились грозовые тучи. Мюллер взялся под него копать очень крепко. Засек одну из его встреч с американцами, о которой тот не доложил Кальтенбруннеру. Агенты гестапо сновали вокруг помощников Вольфа, ловили каждое слово, прослушивали тлефоны. Возможно, кое-что узнали о личных инициативах эмиссара. А может быть, сам Мюллер скомпоновал и подретушировал собранные материалы нужным образом. Он сумел доказать Кальтенбруннеру, что Вольф — предатель, под прикрытием начальства ведет совершенно другую линию. Начальник РСХА разолился, и Вольфа опять вызвали в Берлин.

Мюллер действительно собирался арестовать его прямо на аэродроме, послал своих оперативников-мордоворотов. Но ареста любимчика не допустил Гиммлер. Вольф знал слишком много — о прошлых встречах рейхсфюрера с заговорщиком Попитцем, о переговорах через Лангбена. Попади он в гестапо, из него могли выжать весомые улики против самого Гиммлера. Правда, в отличие от кинофильма, рейхсфюрер отправил встречать его на аэродром не Шелленберга, а своего личного врача Гебхарда. Но остальное разыгралось примерно так же, как на экране. Гебхард перехватил Вольфа из-под носа у гестаповцев. Они знали, что примчался не просто врач, а близкое доверенное лицо рейхсфюрера и действует по его приказу, мешать не посмели.

Вольфа привезли в резиденцию Гиммлера. Там неудавшийся «дипломат» получил очередной крутой нагоняй, но сумел оправдаться, сославшись на разрешение Гитлера. Предчувствуя неприятности, он позаботился и о том, чтобы привезти с собой письмо к фюреру от германского посла в Италии Рана, который доказывал пользу контактов с американцами. Поэтому Гиммлер пришел к выводу, что подчиненного можно спасти. 18 апреля он устроил Вольфу прием у Гитлера. Постарались составить доклад в нужном ключе, и фюрер разрешил все споры, дал санкцию на продолжение переговоров. Только поставил условие, что главной целью будет провокация — поссорить Запад и СССР.

Однако Гитлеру уже изменяло чувство реальности. Двумя днями раньше, 16 апреля, советские войска нанесли чудовищный удар на Одере, вклиниваясь в германскую оборону и взламывая ее. Началось сражение за Берлин. С запада продвигались американцы и англичане. Соединения, стоявшие против них, отходили, или их снимали с фронта, перекидывали на восток. Обстановка стремительно выходила из-под контроля нацистского руководства.

Глава 31

Финал: в рейхканцелярии и в Альпах

Весной 1945 г. по личному приказу Мюллера были сожжены все архивы «Роте капелле». Впрочем, не только они. В апреле над Берлином висели облака дыма. Государственные, партийные, военные учреждения сжигали тонны накопившихся секретных документов. Самое ценное отбирали для погрузки в машины. Кипела горячка эвакуации, говорили о перебазировании в «Альпийский редут». Подбадривали друг друга и сами себя, что в горах на юго-востоке Германии мощные укрепления, там можно держаться годами. А дальше в мире произойдут благоприятные перемены. Хотя проектами «Альпийского редута» никто даже не занимался всерьез. Уже не было ресурсов для строительства укреплений, не было войск, чтобы защищать их.

«Редут» существовал только в пропагандистских речах, слухах и… в донесениях англо-американской разведки. Она собрала пустую болтовню, и в докладе верховному союзному командованию на полном серьезе расписывала: «Здесь под прикрытием естественных оборонительных препятствий, усиленных самым эффективным секретным оружием из когда-либо созданных человеком, уцелевшие силы руководства Германии положат начало ее возрождению; здесь на заводах, расположенных в бомбоубежищах, будет изготовляться оружие; здесь в обширных подземных нишах будет храниться продовольствие и снаряжение, а специально сформированный корпус из молодых людей будет обучаться ведению партизанской войны, с тем, чтобы целая подпольная армия была подготовлена и направлена на освобождение Германии от оккупировавших ее сил». Начальник штаба Эйзенхауэра Беделл Смит ломал голову, как же брать ужасающий «Альпийский редут», и, по собственному признанию, лишь после войны понял, что имел дело лишь с «пугалом». Русская разведка была гораздо лучше осведомлена об истинном положении дел. Да и то сказать, группа Паннвица — Сукулова торчала в самом сердце «укрепрайона». Жила там в поистине курортных условиях — никто не мешал.

А Шелленберг и Гиммлер предпринимали последние лихорадочные попытки связаться с Западом. Точнее — предпринимал Шелленберг, а Гиммлер все боялся решительных шагов, спускал на тормозах предложения подчиненного. Состоялась еще одна встреча с Мюзи. Ему пообещали не эвакуировать концлагеря при приближении англо-американских войск. Условием поставили, что он проинформирует о таком «миролюбии» США. Мюзи требование выполнил. Сообщил, что Вашингтон «получил сообщение и реагировал на него положительно».

Гиммлер и шеф внешней разведки СД опять встречались с Бернадотом, пообещали то же самое насчет концлагерей. Шелленберг тут же подталкивал к следующему шагу, хотел сопровождать графа в поездке к Эйзенхауэру. Но Гиммлер «пока» остановил его, запретил. Ему еще не надоело жить. Он снова попал в опалу. Его группа армий «Висла» была разгромлена. Не выдерживали даже эсэсовцы. В Венгрии, у озера Балатон, повыбитые и измученные в тяжелом сражении, они надломились и в панике побежали. Разгневанный фюрер отдал приказ, чтобы старейшая дивизия СС «Ляйбштандарте», как и другие — «Рейх», «Гитлерюгенд», — спорола свои нарукавные нашивки СС, это воспринималось невиданным унижением, было немало самоубийств.

Гиммлер обдумывал способы, как бы деликатно, без эксцессов и мятежей, устранить мешающего Гитлера. Предлагалось обратиться к врачам, лечившим фюрера, — де Кринису, Морелю, Штумпфеггеру, чтобы они написали для нацистского руководства заключение о недееспособности своего пациента, и тогда можно будет сместить его «по болезни». Но доктора тоже хотели жить, никто из них не желал слышать о подобном заключении. А Шелленберг только 19 апреля устроил Гиммлеру встречу с министром финансов Шверином фон Крозигом и министром труда Зельдте. Совместными усилиями рейхсфюрера уговорили взять на себя ответственность, начать переговоры с западными державами. Но любые шаги уже запоздали, Германия погружалась в хаос.

20 апреля, в день 56-летия Гитлера, вокруг него в последний раз собралась нацистская верхушка. Геринг, Геббельс, Гиммлер, Риббентроп, Борман, Дениц, Кейтель, Йодль, Кребс. Поздравили с днем рождения, рейхсфюрер «Гитлерюгенда» Аксман сделал подарок — батальон 15-летних пацанов. Но «подарок» преподнесли и советские войска. В этот день дальнобойная артиллерия начала обстрел Берлина. Армии 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов брали германскую столицу в «клещи», прорываясь на флангах и отрезая ее от остальной страны.

Сперва предполагалось, что после своего дня рождения Гитлер уедет в Оберзальцберг, будет руководить Германией из своей горной резиденции. Но болезнь и стрессы опустошили его, подорвали моральные силы. Он медлил, не хотел покидать рейхсканцелярию. Вместо этого было решено создать два командования, на севере и на юге. На север выехали Дениц, Гиммлер. На юг — Геринг. Впрочем, Гиммлер о командовании уже не думал. Он ехал по другим делам. Встретился с представителем Всемирного еврейского конгресса Норбертом Мазуром, с Бернадотом.

Мазуру он пообещал прекратить уничтожение евреев, не эвакуировать лагеря, ударился в долгие и многословные излияния о том, что он всегда был противником расовой политики. А Бернадота Гиммлер опять попросил связаться с Эйзенхауэром. Предлагал мир на Западе с продолжением войны на Востоке. Но письменные полномочия дать по-прежнему опасался. Ехать без них граф не видел смысла, на прощание сказал Шелленбергу: «Рейхсфюрер не отдает себе отчета в том, каково действительное положение дел. Я больше не могу ему помочь. Ему следовало бы взять в свои руки судьбу Германии сразу же после моего первого визита, а вы, Шелленберг, поступили бы куда разумнее, если бы подумали о себе самом».

21 апреля вошедшая в прорыв танковая армия Рыбалко захватила комплекс германского генштаба в Цоссене со всеми узлами связи. Генералы доложили Гитлеру, что управлять войсками из Берлина стало невозможно, уговаривали уехать, пока не перерезаны последние дороги из столицы. Но фюрер заявил, что все его предали и он останется до конца, лично возглавит оборону и встретит в Берлине свой конец. Говорил — это лучше, чем погибнуть, скитаясь где-нибудь по лесам. Бомбежки и артобстрелы города усиливались, в бункер переехал Геббельс с женой и шестью детьми.

Другие приближенные спешили найти предлог, чтобы уехать. Распрощался Риббентроп, наобещав «дипломатический переворот». На самом деле он засел в своем имении и начал подыскивать укрытие, где его никто бы не нашел. Тем же самым занялся Лей. Кейтель и Йодль отправились на юг, организовывать там новый центр командования. В Баварию вылетел начальник штаба Гиммлера Бергер, ему фюрер поручил эвакуацию или умерщвление «именитых» пленных и заключенных, чтобы не попали в руки союзников. Туда же отправился Кальтенбруннер. По приказу Гиммлера старшим начальником РСХА и полиции в Берлине остался Мюллер, он тоже перебрался в подземное убежище рейхсканцелярии.

А атмосфера в бункере все больше напоминала мрачную фантасмагорию. Сами собой рождались какие-то надежды, химеры. Нацистские руководители вчитывались в старые гороскопы, выискивая в них что-нибудь утешительное. Два из них, составленных известными астрологами в 1918 и 1933 гг. (для Гитлера, в день прихода к власти), предрекали, что хуже всего Германии придется в апреле 1945-го, потом наступит затишье, а в августе возобновится война — и тогда же наступит мир. Потом Германии предстоят трудные года, а с 1948-го пойдет возрождение. Что ж, как ни удивительно, все верно. Но только самих нацистских лидеров это уже не касалось.

Каждый день ждали спасения от группы войск Штейнера, 9-й армии Буссе, 12-й армии Венка. Им разными путями рассылались приказы, на картах переставлялись флажки, разносились слухи, что они уже на подходе. Но эти войска были уже разгромлены, оптимистические всплески сменялись похмельем разочарования. Велись абсолютно ирреальные разговоры. Фюрер вдруг выплескивал приказы все взрывать, чтобы врагу достались только руины. А потом начинал рассуждать о введении многоженства для восстановления численности населения и армии. И опять проносились слухи, что русские разбиты, части Штейнера, Буссе или Венка вот-вот появятся.

В этой больной атмосфере до последнего момента плелись интриги. Бывший врач Гитлера Брандт переправил жену в Тюрингию, занятую американцами. Об этом узнали сестры Ева и Гретель Браун и муж Гретель Фегеляйн. Донесли Гитлеру, и он в ярости велел расстрелять Брандта. Бестолковый Фегеляйн связался с Гиммлером и стал скандалить, куда подевался его начальник штаба Бергер — привести приговор в исполнение. Почему для этого потребовался именно Бергер, осталось загадкой, но приговор в исполнение не привели. Сразу после разговора с Фегеляйном Гиммлер позвонил Мюллеру и приказал вывезти Брандта в Штеттин. Разумеется, не из гуманизма. Врач, которому уже нечего терять, мог дать ему желанное заключение о недееспособности фюрера.

А к Герингу в баварскую резиденцию Берхтесгаден прилетел генерал Коллер и сообщил о решении Гитлера остаться до конца в Берлине. Уговаривал взять на себя руководство и начать переговоры с Эйзенхауэром. Рейхсмаршал колебался, консультировался с юристами, с рейхссекретарем Ламмерсом. Извлекли закон от 29 июня 1941 г., согласно которому преемником Гитлера в случае его гибели определялся Геринг. Пришли к мнению: обстоятельства складываются так, что закон вступает в силу. 23 апреля Геринг отправил Гитлеру запрос: если фюрер остался в Берлине и не может руководить военными и государственными делами, то согласен ли он, чтобы рейхсмаршал принял власть на себя? При этом Геринг уточнял: если до 22 часов не последует ответа, то «я буду считать само собой разумеющимся, что Вы утратили свободу действий и что возникли условия вступления в силу Вашего декрета».

Запрос был выдержан в очень вежливых и верноподданнических тонах, но все равно Борман преподнес его Гитлеру в качестве «ультиматума». Дескать, Геринг предал. Последовала вспышка дикого гнева. Хотя фюрер быстро отошел и сказал: «Хорошо, пусть Геринг вступает в переговоры о капитуляции. В конце концов, не имеет значения, кто этим займется». Но Бормана такое решение не удовлетворяло. Он опять «подогрел» настроение Гитлера. В результате родился приказ, что Геринг за «государственную измену» заслуживает смерти и лишь с учетом долгой службы на благо рейха он может быть помилован с лишением всех званий и постов. Однако Борман опять остался не удовлетворен. Он от себя приписал штабу СС в Берхтесгадене дополнительное указание — арестовать Геринга.

В это же время наконец-то решился на активные действия Гиммлер. Он рассудил, что Гитлер, оставшийся в Берлине, больше не опасен. Шелленберга послал вдогонку на уехавшим Бернадотом. Шеф разведки СД очень красочно описывает, как он путешествовал по дорогам, забитым массами беженцев, ошметками разбитых воинских частей, под ударами советской авиации. Бернадота он догнал уже в Дании, уломал вернуться. Обратно пробивались по тем же кошмарным дорогам. Встреча состоялась. Гиммлер передал декларацию для Эйзенхауэра — о капитуляции на Западе и продолжении войны на Востоке (Бернадот почему-то воспринял это с пониманием). Составили письмо министру иностранных дел Швеции Христиану Гюнтеру с просьбой о посредничестве в переговорах.

Гиммлер был уверен в успехе. Начал обсуждать с Шелленбергом, как ему назвать новую правящую партию, когда он встанет во главе государства. Сошлись на названии «Партия национального единства». Рейхсфюрера СС волновало и то, как ему правильнее себя вести при встрече с Эйзенхауэром: «Должен ли я только поклониться или надо подать ему руку?» Ну а поступившее известие об «измене» и разжаловании Геринга стало «звездным часом» для Гиммлера. Он выдвигался на роль законного преемника фюрера, весомых соперников не осталось! Причем и Гитлера можно было смело сбросить со счетов! 24 апреля кольцо вокруг Берлина сомкнулось.

Возможность выбраться оттуда осталась только по воздуху. Но господство русской авиации делало это проблематичным, а вскоре последние аэродромы и взлетные полосы были разбиты. Линии армейской радиосвязи тоже вышли из строя. Рейхсканцелярия поддерживала связь с внешним миром только через уцелевшую флотскую радиостанцию. А сведения о том, что происходит вокруг, черпала из советских, английских, американских радиопередач. В Берлине кипели уличные бои, русские солдаты с нескольких направлений приближались к центру.

Последними посетителями бункера извне стали знаменитая летчица Ханна Райч и ее муж авиационный генерал Грейм. Их маленький спортивный самолет обстреливали, Грейма ранили, но Ханна смогла приземлиться на изрытой снарядами улице. В этот день, 26 апреля, снаряды стали падать уже на саму рейхсканцелярию. Фегеляйн решил сбежать. 27-го фюрер заметил его отсутствие и приказал Мюллеру найти его. Начальник гестапо разыскал его без труда, послал группу гестаповцев, и Фегеляйна захватили в его доме, уже переодетого в штатское. Причем этот квартал вот-вот должны были захватить русские. Беглеца доставили в рейхсканцелярию. Мюллер допросил его, убедился, что это обычное дезертирство, и посадил под арест.

Ханна Райч уговаривала бежать и Гитлера, доказывала, что сумеет вывезти его на своем самолетике. Он отказывался. То проклинал свой народ и армию, которые его предали. То диктовал приказы Кейтелю, требовал узнать, где же армии Венка, Гиммлера, Шернера, торопил их на помощь Берлину. Советские историки Д.Е. Мельников и Л.Б. Черная очень убедительно доказали, что фюреру напоследок изменили даже самые «верные» его соратники, Геббельс и Борман (Преступник номер один. М.: АПН, 1981). Именно они удерживали фюрера в Берлине. Удерживали, чтобы он не попал под влияние других лидеров.

У них существовал свой тайный план. Оба уже убедились в неудаче нескольких попыток переговоров с Западом и вынашивали другой вариант — сепаратное перемирие с русскими. Автором идеи был, очевидно, Геббельс. Выше уже приводились выдержки из его дневника о том, как он пробовал навести фюрера на мысль обратиться к Сталину. В последние дни рейха Геббельс нашел союзника в лице Бормана, который фактически стал вертеть больным Гитлером. Они удержали вождя при себе, рассчитывая перехватить власть. Специально оставили и начальника генштаба Кребса — он до войны служил военным атташе в Москве, знал русских, изучал их язык. Но и предпринять шаги к миру с русскими фюрер мешал. Его начали подталкивать к самоубийству. Приводили величественные примеры из германских легенд, а Геббельс и сам выражал готовность уйти из жизни вместе с ним. Однако Гитлер медлил.

А 28 апреля весь бункер встряхнуло новое известие. Бернадот свое обещание выполнил, и шведского министра иностранных дел Гюнтера ничуть не смутила просьба взять на себя посредничество в заключении одностороннего мира Германии с Англией и США, продолжая войну с русскими. Гюнтер срочным образом переслал декларацию Гиммлера Эйзенхауэру. Но такое предложение, высказанное на обломках Рейна, было совершенно глупо. Западные державы не только отвергли его, но даже скрывать не стали. Об обращении Гиммлера раструбила на весь мир радиостанция Би-би-си со ссылкой на агентство «Рейтер».

Гитлеру доложили немедленно, и для него это стало страшным ударом. Его «железный Генрих» тоже предал! Отдуваться пришлось Фегеляйну. Мюллеру велели еще раз допросить его на предмет соучастия в измене. О действиях рейхсфюрера он ничего не знал, но фюрер заранее предрешил приговор — расстрелять. Взвод охранников тут же вывел его во двор рейхсканцелярии и изрешетил пулями. А с линий обороны вести доносились плохие. Солдаты вермахта, фольксштурмисты, французские, латышские, норвежские части СС отчаянно отбивались, вода из взорванных шлюзов заливала метро, мешая продвижению русских, но Советская артимия засыпала противника ливнями свинца и стали, пятачок вокруг правительственных учреждений сжимался.

Гитлер стал собираться в последний путь. Вечером состоялось его бракосочетание с Евой Браун. Режиссировал Геббельс. Он и Борман не упускали случая поощрить фюрера и выразить восхищение тем, что произойдет, — «семейный» уход из жизни представлялся достойным заключительным аккордом трагедии, в духе древних германских саг, опер Вагнера: мертвый вождь, умирающая рядом с ним верная жена, пышные декорации горящих руин Берлина… Ночью были составлены два завещания, политическое и личное. Своим преемником, президентом и верховным главнокомандующим Гитлер назначил гроссадмирала Дёница (армия, СС и Люфтваффе «предали» — остался только флот), рейхсканцлером назначался Геббельс, для Бормана вводился новый пост «министра партии», он назначался и личным душеприказчиком фюрера. В завещании указывалось: «Нашей целью по-прежнему должно оставаться приобретение для германского народа территорий на Востоке».

29 апреля командующий обороной Берлина генерал Вейдлинг доложил: русские прорвутся к рейхсканцелярии не позднее 1 мая. Он еще раз предложил попытаться прорваться из кольца. О том же просил Аксман, предлагал окружить Гитлера охраной из своего «Гитлерюгенда». Но Борман тут же подсказал другое решение — пускай пробивается кто сможет и поторопит армию Венка идти на выручку. Гитлер согласился. Борман отправил троих курьеров к Деницу с копиями завещания и разослал телеграмму с требованием наказать изменника Гиммлера. В это же утро фюрер велел улетать Ханне Райч и Грейму. Приказал им собрать все силы Люфтваффе (которых уже не существовало) и бросить против русских.

Но и Геббельс с Борманом спешили. Завещание было подписано, дальше получалась трата драгоценного времени. Фюреру доложили о судьбе Муссолини и Клары Петаччи, чьи трупы повесили в Милане вверх ногами на потеху толпе.

Гитлер решился. Он распорядился отравить свою овчарку Блонди и застрелить еще двух собак, раздал ампулы с ядом секретаршам. Прошла церемония прощания со всеми обитателями бункера. После этого фюрер удалился в свои покои. А офицеры и сотрудники, попрощавшиеся с ним… пошли в бар пить и танцевать под патефон. Шум донесся до Гитлера, он возмутился и приказал кончить это безобразие. Но ожидавшегося самоубийства еще не случилось.

Утро 30 апреля началось как обычно. Обсудили военное положение. Под германским контролем в Берлине остались лишь Тиргартен и правительственный квартал, бой шел уже и в здании рейхстага. Потом был обед. Гитлер вдруг озаботился, что русские, находившиемя на Потсдамской площади, могут обстрелять рейхсканцелярию снарядами с усыпляющим газом и взять всех живыми. Не исключено, что эту мысль тоже подбросили Геббельс с Борманом. Обед скомкался, началось вторичное прощание. Вице-адмирал Фосс утверждал, что напоследок фюрер сказал ему: «Я понял, какую непоправимую ошибку совершил, напав на Советский Союз». Затем Гитлер и Ева Браун опять ушли в свои комнаты. Жена приняла яд. Муж, по одной версии, застрелился, по другой, тоже отравился. Трупы, согласно завещанию, вынесли во двор, облили бензином, но начался артобстрел, участники церемонии подожгли тела и убежали, они чадили сами по себе, в пустом дворе, и никого больше не интересовали.

Деница Борман обманул. Отправил радиограмму не о смерти Гитлера, а лишь о том, что гроссадмирал назначается преемником фюрера вместо Геринга. Не хотел, чтобы Дениц начал какие-то самостоятельные действия, способные помешать Борману и его сообщнику. Да и Геббельс не выполнил сперва обещание покончить с собой вместе с фюрером, и вряд ли собирался выполнять — иначе зачем же в завещании для него застолбили пост рейхсканцлера? Вице-адмирал Фосс предлагал немедленно готовиться к прорыву, но Геббельс и Борман пресекли его инициативу. Не для того они выжидали возле Гитлера, чтобы бежать. Только теперь у них были развязаны руки для собственных замыслов. Они отправили Кребса на переговоры с советским командованием.

Но попытки связаться с русскими по радио не увенчались успехом — в эфире была мешанина позывных, переговоров разных частей и подразделений, танков, самолетов. А вокруг кипел жаркий бой, шквалы огня, невозможно было даже высунуться. Только ночью, когда пальба утихла, офицеры Кребса белыми флагами и криками смогли привлечь внимание советских солдат и командиров. Их пропустили, в 3 часа 50 минут доставили на командный пункт 8-й гвардейской армии генерала Чуйкова.

Командующий фронтом маршал Жуков отправил на переговоры своего заместителя Соколовского и позвонил Сталину. Доложил о самоубийстве Гитлера и о письме Геббельса с предложением перемирия. Иосиф Виссарионович ответил: «Доигрался, подлец! Жаль, что не удалось взять его живым». А насчет предложений указал — никаких переговоров, кроме безоговорочной капитуляции. Кребс пробовал спорить. Доказывал, что вопрос о капитуляции сможет решить только правительство Деница, надо дать ему возможность собраться. Жуков на это выставил ультиматум: если до десяти утра не будет согласия на капитуляцию, «мы нанесем удар такой силы, который навсегда отобьет у них охоту сопротивляться». Для установления прямой связи с Геббельсом отправили советских связистов с полевым телефоном.

Кребс вернулся в рейхсканцелярию 1 мая в 10 часов утра. Но вариант безоговорочной капитуляции Геббельса и Бормана, конечно, не устроил. Их план рассыпался, как карточный домик, все старания пошли впустую. Русских связистов отправили обратно. А в 10.40, не получив ответа на ультиматум, советская артиллерия открыла шквальный огонь. После смерти Гитлера дисциплина в рейхсканцелярии рухнула. Некоторые обитатели бункера перепивались до бесчувствия — будь что будет. Многие советовали принять капитуляцию. Но Борман выступил против. Сейчас он ухватился за надежду пробиться из кольца. Он еще рассчитывал хорошо пристроиться к новой власти, известил Деница, что вскоре прибудет к нему «с подробными инструкциями». То есть выступит в роли «доверенного лица» покойного фюрера.

Все, кто остался дееспособными, стали готовиться к прорыву. Хромому Геббельсу с семьей дальняя дорога с боями была явно не по силам. Посовещавшись с супругой, он только сейчас принял решение о самоубийстве. По его приказу доктор Штумпфеггер сделал смертельные инъекции шестерым детям, а Геббельс с женой поднялись во двор и велели дежурному эсэсовцу прикончить их выстрелами в затылок.

Пробиваться собрались глава «Гитлерюгенда» Аксман, начальник охраны Гитлера группенфюрер СС Раттенхубер, статс-секретарь Науманн, вице-адмирал Фосс, шофер фюрера Кемпка, его пилот Бауэр, адъютант Бетц, остатки охраны и «подарочного» батальона гитлерюгендовцев — всего около 500–600 человек. Выступили, когда стемнело, в 22 часа. По незатопленному тоннелю метро сумели добраться до Фридрихштрассе, где держалась группа танков бигаденфюрера Монке.

Дальше двинулись вместе с ними. Но их встретил сильный огонь. Некоторые танки были подбиты. Люди, шедшие за ними, падали и рассеивались. Группами пытались просачиваться другими улицами и переулками, всюду натыкались на русских. Многие были убиты или ранены. Аксман, блуждая в развалинах под режущими воздух очередями, обнаружил тела Бормана и Штумпфеггера под мостом, где Инвалиденштрассе пересекает железнодорожные пути. Раттенхубер, Фосс, Бауэр, Монке были выловлены и взяты в плен советскими войсками.

Гибель Бормана долгое время оспаривалась. Но в 1972 г. на том месте, которое указал Аксман, нашли два скелета. Экспертиза их сумела идентифицировать по зубным протезам, коронкам и другим признакам. Это были Борман и Штумпфеггер. Между зубами Бормана обнаружили осколки стекла — поняв, что пройти не получится, он не захотел попасть в руки русских и разгрыз ампулу с ядом. А в 1998 г. была проведена генетическая экспертиза, сравнение ДНК с родственниками Бормана, подтвердившая, что это его останки.

В рейхсканцелярии после ухода на прорыв осталось всего несколько десятков человек. Одни валялись пьяные, другие, как Кребс, кончали самоубийством. А генерал Вейдлинг утром 2 мая выслал парламентеров и отдал приказ о капитуляции остатков берлинского гарнизона. Среди тех, кто оставался в рейхсканцелярии, Мюллера не было. В попытке прорыва он тоже не участвовал. Он просто… исчез…

Кстати, некоторые операции разведки после падения Берлина еще продолжались. В частности, радиоигра «Березино». «Часть Шернхорна», якобы действующая в белорусских лесах, только 5 мая получила из Германии последнюю радиограмму: «С тяжелым сердцем мы вынуждены прекратить оказание вам помощи. На основании создавшегося положения мы не можем также больше поддерживать с вами радиосвязь. Что бы ни принесло нам будущее, наши мысли всегда будут с вами, кому в такой тяжелый момент приходится разочароваться в своих надеждах».

А альпийский район Баден-Вюртемберга попал в зону действий французской армии Делатра де Тассиньи. То ли получив информацию, что на берегу Боденского озера укрываются неизвестные, то ли просто обследуя местность, французская военная полиция 3 мая добралась до Брегенца и неподалеку, в горной избушке, обнаружила группу людей. К французам вышел Сукулов и объявил, что является советским разведчиком, а Паннвица и еще нескольких человек представил как участников германского сопротивления. В качестве доказательств он предъявил передатчик, радиограммы из Центра. Паннвиц подтвердил, что принимал участие в операции, организованной СССР, — да еще и дипломатично добавил, что проводилась она «совместно с Францией». Они потребовали доставить их в Париж, связаться с советским посольством, а там попросили «чем скорее, тем лучше» отправить их в Москву.

7 июня 1945 г. они вылетели в Россию. По свидетельству Треппера, встречавшегося с ними на Лубянке, гауптштурмфюрер Паннвиц прибыл с Гуревичем-Сукуловым, своей секретаршей и еще одним сотрудником, передал радиостанцию и еще 15 чемоданов ценнейших документов. В том числе полные списки гестаповской агентуры на территории СССР, дипломатические шифры других государств и даже сверхсекретный код англо-американской правительственной связи. Ясное дело, что такие материалы Паннвиц никак не мог раздобыть самостоятельно. Они могли попасть к группе только из Берлина — скорее всего, когда Мюллер уничтожал и эвакуировал архивы гестапо.

Глава 32

После занавеса…

Когда завершается трагедия в театре, все ее участники потом выходят на авансцену, вместе и поочередно, кланяются публике, срывают аплодисменты и вызовы на «бис»… Перед нами прошла трагедия не надуманная, театральная, а историческая. И все-таки давайте еще раз вызовем героев этой книги, посмотрим на них. И на тех, кто участвовал в схватке на советской стороне, и на тех, кто противостоял им. Итак…

Генрих Гиммлер

Мы уже рассказывали — после того, как Геринг был смещен со всех постов, а Гитлер остался в обреченном Берлине, Гиммлер чувствовал себя без пяти минут лидером рейха, фактически главой правительства. Но 30 апреля командующий флотом гросс-адмирал Дениц получил радиограмму от Бормана: Гиммлер был объявлен изменником, и против него требовалось действовать «молниеносно и с несгибаемой твердостью». Дениц смутился: попробуй-ка действовать «с несгибаемой твердостью» против рейхсфюрера СС! Во исполнение приказа он все-таки поехал к Гиммлеру, расположившему свою ставку в Любеке. Тот даже не сразу принял гросс-адмирала. Долго заставил ждать в приемной — пускай почувствует, кто становится хозяином положения. Да и сам Дениц ограничился лишь вежливым вопросом: соответствует ли действительности, что Гиммлер пытался через шведов связаться с Западом? Рейхсфюрер ответил — нет, не соответствует, и Дениц счел за лучшее удовлетвориться.

Но вечером того же дня пришло сообщение, что Дениц назначен преемником фюрера. Теперь уже он вызвал к себе Гиммлера. Предпринял меры предосторожности, окружил дом отборной командой верных моряков. Когда рейхсфюрер приехал и гросс-адмирал зачитал ему радиограмму, тот побледнел, задумался. Но быстро совладал с собой, поздравил Деница и спросил: «Разрешите мне быть вторым лицом в государстве?» Ответ был отрицательным. Командующий флотом тактично объяснил, что будет создавать «аполитичное» правительство.

Все радужные надежды обвалились одним махом, и Гиммлер понял, что ему придется худо. Вчерашние соратники с удовольствием пожертвуют им, выдадут победителям. Он решил скрыться, пробраться в родную Баварию. Используя возможности своих служб, обзавелся безупречными документами. Сбрил усы, переоделся в рядового полицейского, нацепил черную повязку на глаз. 21 мая на английском КПП между Гамбургом и Бремерхафеном, по иронии судьбы, стояли русские солдаты, то ли из пленных, то ли из «Остгруппен», перешедшие в британскую армию. Мимо катился поток беженцев. Показывали солдатам какие-нибудь рваные бумажные справки, а у большинства документов не было вообще, и их пропускали.

Гиммлер же предъявил новенькие, непотрепанные корочки. Это вызвало подозрение. Его задержали, обнаружили маскарад с завязанным глазом. Неизвестного отправили в лагерь. Возможно, дело еще обошлось бы, мало ли кого задерживали на КПП? Но нервы у рейхсфюрера не выдержали. Он потребовал встречи с комендантом и объявил: «Я — Генрих Гиммлер, имею важное сообщение для фельдмаршала Монтгомери».

Вместо Монтгомери ему пришлось разговаривать с сотрудниками контрразведки. Его обыскали, переодели на всякий случай. 23 мая приехал из штаба Монтгомери полковник контрразведки Мэрфи. Поинтересовался, обыскали ли у арестованного полость рта. Оказалось, что нет, удовлетворились, найдя ампулу с ядом в кармане. Когда при повторном обыске Гиммлеру приказали открыть рот, он разгрыз спрятанную там другую ампулу и ушел из жизни…

Эрнст Кальтенбруннер

В последний день жизни Гитлера, 30 апреля 1945 г., когда в число изменников попали и Геринг, и Гиммлер, Кальтенбруннер получил назначение главнокомандующим войсками Альпийского района. Но он сразу же занялся не налаживанием обороны, а организацией госпиталя в гостинице «Ам зее». Среди раненых он устроился сам под чужим именем и забинтовав лицо. Предстояла пластическая операция. Но он испугался. То ли предательства персонала госпиталя, то ли самой операции. Ранее уже отмечалось, что он дико боялся даже зубных врачей. В панике он сбежал в горы, спрятался в какой-то хижине. Там его и задержал американский патруль. По одной версии, его выдал собственный адъютант, по другой — Скорцени в обмен на жизнь и свободу.

Кальтенбруннер был доставлен в Нюрнберг. Рыдал, впадал в истерики. По заключению американского тюремного психиатра Джилберта, причиной был обыкновенный страх. На этой почве Кальтенбруннера хватил мозговой удар. Не сильный, а врачи у американцев были хорошие, Кальтербруннера вылечили. Он был приговорен к смертной казни. 16 октября 1946 г. его повесили вместе с Риббентропом, Кейтелем, Розенбергом, Франком, Фриком, Штрейхером, Зейсс-Инквартом, Заукелем и Йодлем. Лей повесился в камере до начала процесса. Геринг сумел получить через кого-то яд и отравился накануне казни.

Гесс, Редер и Функ были приговорены к пожизненному заключению, Шпеер и Ширах получили по 20 лет, Нейрат — 15, Дениц — 10. Шахта, Папена и Фриче суд оправдал. Приговором Нюрнбергского трибунала СС, СД, гестапо и руководящий состав нацистской партии были признаны преступными организациями.

Вальтер Шелленберг

Его не зря называли «лисой». Поняв, что звезда Гиммлера закатилась, Шелленберг немедленно бросил шефа, предоставив ему барахтаться, как хочет. Начальник разведки СД сумел примазаться к правительству Деница, влез в сотрудники министерства иностранных дел. А первым делом подсуетился получить полномочия от новой власти, чтобы удрать в Швецию — якобы для переговоров об интернировании германской группировки в Норвегии на шведской территории. Но уже через день грянула общая капитуляция, нужда в таких переговорах отпала, и Шелленберг остался в нейтральной стране «гостем» Бернадота.

Хотя его потуги выйти сухим из воды оказались тщетными. Союзники потребовали его выдачи, а шведы даже не пытались спорить, спровадили его к англичанам. Западным разведкам он выложил все известные ему секреты. К Нюрнбергскому процессу его привлекли в качестве свидетеля, а сам он попал на скамью подсудимых лишь в 1948 г. вместе с второстепенными нацистскими руководителями — Ламмерсом, Вайцзеккером, фон Крозигом и др. Формально суд учел его попытки помочь судьбе пленных и заключенных в конце войны, независимо от мотивов. А реально учли его предельную откровенность перед англо-американскими спецслужбами. Поэтому он получил самый маленький срок, 6 лет.

Шелленберг в британской тюрьме тяжело заболел, перенес операцию. А срок заключения ему зачли со времени ареста в 1945 г. В июне 1951 г. он вышел на свободу. Но на родину он возвращаться не желал. Знал за собой весомые преступления, за которые его могло привлечь к ответу новое правительство Германии. Да и западным разведкам он рассказал слишком много. Опасался, что с ним сведут счеты бывшие коллеги. В затруднениях, куда же ему податься, он обратился к давнему знакомому, начальнику швейцарской контрразведки Роже Массону. Тот вошел в положение, пожалел и пристроил Шелленберга под Лозанной, обеспечив ему наблюдение хирурга.

Но когда про гостя узнали федеральные и кантональные власти, им это очень не понравилось. Швейцария на войне колоссально погрела руки. В сейфы ее банков перетекла значительная часть ценностей, награбленных нацистами, вплоть до переплавленных в слитки зубных коронок казненных. А проживание в стране высокопоставленного эсэсовца могло привлечь к Швейцарии внимание общественности, породить соответствующие слухи. Шелленберга выдворили вон. Он поселился в Италии, в городке Палланца. Бедствовал, не имея никаких источников доходов. Перебивался случайными подачками от прежних друзей, от своих бывших агентов. Но больше всего Шелленберг страдал от того, что никто им не интересуется как «супершпионом».

Для него стало серьезным ударом, когда американцы привлекли для создания разведки ФРГ не его, а Рейнхардта Гелена — бывшего начальника отдела генштаба, ведавшего разведкой на Восточном фронте. Гелен, как выяснилось, поступил скромнее, но мудрее Шелленберга. В политические контакты не лез, но еще в начале марта 1945 г. скопировал всю документацию своего ведомства на микрофильмы, спрятал в тайнике в Альпах, а потом передал американцам. Шелленберг, оставшийся за бортом, считал очень обидным, что итальянская полиция даже не установила за ним наблюдения. Поэтому он отчаянно блефовал перед знакомыми, выдумывал «слежку» за собой и изображал, будто он все еще ведет некие важные таинственные дела. Серьезно нуждаясь в деньгах, он начал писать мемуары, но до их публикации не дожил. У него развивался рак, с повторной операцией он затянул. 31 марта 1952 г. он скончался в клинике Форнака в Турине.

Карл Вольф

По мнению специалистов, бывший начальник штаба Гиммлера должен был занять достойное место рядом с Кальтенбруннером на скамье подсудимых в Нюрнберге — заменяя там умершего шефа и представляя орден СС. Для этого были все основания. Но Вольф понравился Даллесу, и к тому же его показания о переговорах могли серьезно скомпрометировать США. Американская разведка спасла его. Вместо Нюрнберга он попал на третьестепенный суд и получил всего 4 года трудовых лагерей, в 1949 г. вышел на свободу. Вольф стал в ФРГ преуспевающим гражданином, возглавлял собственную торгово-адвокатскую фирму. А Даллес в 1950-е годы достиг высочайшего могущества, руководил ЦРУ, разрабатывал и осуществлял проекты тайной войны против России. Под его эгидой никто не смел тронуть недавнего обергруппенфюрера СС. Лишь в 1961 г. Даллес ушел в отставку с поста дректора ЦРУ, и германские власти сочли возможным вспомнить о преступлениях Вольфа, до сих пор не наказанных. Обвинения ему предъявили серьезные, в частности, содействие в убийстве 300 тыс. евреев. На суде он ссылался на «забывчивость» и в 1964 г. был приговорен к 15 годам заключения. В 1971 г. его освободили, вроде бы по состоянию здоровья. Он оставался в Баварии почтенным и уважаемым человеком и ушел из жизни в 84-летнем возрасте.

«Красная тройка»

Александр Фут («Джим») получил от советской разведки новое задание. Его направили в Германию, оттуда он должен был ехать в Аргентину и участвовать в операциях против США. Но после пребывания в Москве он разочаровался в коммунистической системе. В 1947 г. в Западном Берлине Фут перешел к соотечественникам-англичанам. Надеялся, что такой шаг сделает его «звездой», но расчеты не оправдались. Британская контрразведка выжала все, что он знал, а потом помогла ему устроиться мелким служащим в министерство сельского хозяйства. Очередной мечтой Фута было прославиться и разбогатеть на мемуарах, в 1949 г. он издал свои воспоминания «Справочник для шпиона». Но опять ошибся. После войны подобной литературы выходило множество, книга успеха не имела. Фут жил в бедности, крепко пил и умер в больнице в 1956 г.

Рашель Дубендорфер («Сиси») продолжала служить в советской разведке. Умерла в Германской Демократической Республике в 1973 г. Эдмонд и Ольга Хаммель («Эдуард» и «Мауд»), Маргарита Болли («Роза»), Отто Пюнтер («Пакбо») доживали век в Швейцарии.

Там же остался Рудольф Ресслер («Люци»). В 1953 г. его еще раз арестовали — на этот раз по обвинению в работе на разведку Чехословакии. Он отсидел год в тюрьме. Западные спецслужбы и популярные издания предлагали ему огромные суммы, если он расшифрует имена своих германских осведомителей во время войны — «Вертера», «Ольги», «Тедди», «Фердинанда», «Анны» и др. Он отказался. В 1958 г. он скончался, унеся свою тайну в могилу. А может, и не унес? Скрывать имена мертвых не имело смысла. Если же они были живы, назвать их — значило открыть их заслуги в борьбе с нацизмом. Но тайна была оправданной, если они и в 1950-х продолжали поставлять информацию для какой-то разведки.

Шандор Радо («Дора», «Альберт») за развал своей сети, грубые ошибки в работе и попытку бежать к англичанам был в Советском Союзе приговорен к 15 годам заключения. На свободу он вышел по «хрущевской» амнистии в середине 1950-х. Радо уехал в родную Венгрию, работал в Будапеште картографом. В 1971 г. написал мемуары «Под псевдонимом Дора». Вероятно, это было сделано по инициативе спецслужб, поскольку французские журналисты Аккоса и Кё издали сенсационную книгу «Война была выиграна в Швейцарии» (впрочем, специалисты оценили ее крайне невысоко). А воспомниания Радо стали как бы ответом на нее.

Группа Ольги Чеховой

Игорь Миклашевский после отмены покушения на Гитлера был перенацелен на разведку среди власовцев. Летом 1944 г. в составе русской добровольческой части он попал во Францию, в боях за Карантен при американском артобстреле был тяжело ранен. Долго лечился, был комиссован из армии. Вместе со своим дядей он переехал в Мюзинген возле французской границы — Блюменталь-Тамарин искал случая уйти к американцам или англичанам. Но в мае 1945 г. Миклашевский прикончил дядю (заочно приговоренного к смерти еще в 1942 г.) и ушел во Францию. В Париже в советском представительстве он доложил о себе. Во Франции он оставался два года, продолжал работать в разведке. Предположительно, занимался власовцами, которым удалось скрыться на Западе. Миклашевский вернулся в СССР в 1947 г., из органов уволился и вернулся в спорт. После полученного ранения он на боксерском ринге больше не выступал, но стал выдающимся тренером, воспитал нескольких чемпионов СССР, был судьей международной категории.

Князя Януша Радзивилла гитлеровцы арестовали в сентябре 1944 г., после Варшавского восстания. Как выяснилось, он был связан не только с советской разведкой, но и с лондонским эмигрантским правительством Польши. Его бросили в берлинскую тюрьму Моабит, но очень быстро и неожиданно, без всяких видимых причин его освободили. В ноябре 1944 г. он переехал в свое польское имение. Однако уже в январе пришли советские войска, и армейские органы СМЕРШ снова арестовали Радзивилла, отправили в Москву. Он опять был в тюрьме недолго, в 1947 г. возвратился на родину. Но… теперь его арестовало польское Министерство общественной безопасности. За связи с эмигрантским правительством. Все его имения были национализированы, и после освобождения он доживал век в Варшаве.

27 апреля 1945 г., когда советские войска были уже в Берлине, офицеры СМЕРШ пришли и к Ольге Чеховой. Но в камерах ее не держали, сразу же самолетом отправили в Москву. Здесь ее разместили на охраняемой благоустроенной квартире. По некоторым данным, с ней беседовали сам Берия и нарком госбезопасности Меркулов. Она отчиталась о проделанной работе, и уже через два месяца, в июне, ее снова посадили на самолет, возвратили в Германию. Ольга продолжала играть в театре, сниматься в кино. В 1949 г. перебралась в западную зону, поселилась в Мюнхене.

Она продолжала и деятельность разведчицы. Связи с ней, как и раньше, строжайше засекречивались. Берия предполагал использовать Чехову в операциях по главному, «атомному проекту». С новыми инструкциями к ней была послана одна из лучших специалисток госбезопасности, полковник Зоя Ивановна Воскресенская (Рыбкина). Из Германии она доложила генералу Судоплатову, что договорилась о встрече. Но… их разговор произошел как раз в день падения Берии. Судоплатов приказал Воскресенской возвращаться первым же самолетом.

В СССР на руководителей Чеховой обрушились гонения, и связь с ней оборвалась. Она продолжала жизнь кинозвезды, после войны снялась в 22 фильмах, в Мюнхене основала фирму «Косметика Ольги Чеховой» с филиалами в Берлине и Милане. Но и американские, британские, западногерманские спецслужбы силились уличить Чехову в шпионаже. Тот факт, что советская эмигрантка, входившая в окружение Гитлера, была отпущена органами госбезопасности, не попала под репрессии или в лагеря, был весьма красноречивым. Отслеживали ее долго, разными путями подкатывались, приглашали к сотрудничеству, силились выудить хотя бы косвенное признание, но никаких доказательств получить не смогли.

Тогда западные спецслужбы нанесли ей удар другим способом. Стали появляться сенсационные публикации о ее работе на советскую разведку в годы войны — с самыми фантастическими эпизодами и подробностями. Читателям предлагалось догадываться, что она и сейчас агент КГБ. Об этом пошли слухи, от Чеховой отворачивались ее поклонники и друзья, ей устраивались обструкции, ее не приглашали на различные приемы и другие мероприятия. Она делала вид, что не обращает на это внимания. В 1973 г. опубликовала свои воспоминания «Мои часы идут иначе». Ни в мемуарах, ни в дневниках она ни словом не обмолвилась о своей работе на русских, а от вопросов своих близких, журналистов и любопытных приятелей отмахивалась — нет, все это выдумки. Величайшая актриса Третьего рейха и выдающаяся советская разведчица умерла в Мюнхене в 1980 г.

«Красная капелла»

Оставшиеся в живых члены этой сети Леопольд Треппер («Жильбер»), Анатолий Гуревич (Сукулов, «Кент») и Йозеф Венцель попали в СССР под следствие о сотрудничестве с врагом. Причем Треппер оговорил «Кента», выставил предателем. В результате Гуревич получил 20 лет лагерей, а Треппер и Венцель по 15 — без суда, по приговору «особого совещания». Вместе с ними были осуждены сотрудники зондеркоманды «Роте капелле» Хайнц Паннвиц, Эмме Кемпа и Густав Слука.

Впрочем, судя по воспоминаниям Треппера, отбывать срок им (как и Радо) довелось в льготных условиях, в «генеральской тюрьме» для высокопоставленных заключенных. Их не посылали на работы, хорошо кормили (он описывал даже, как его сокамерники, дабы скоротать время, играли в домино, сделанное из остатков хлеба). Все они пережили лагерные годы относительно благополучно. А сразу после смерти Сталина попали под начавшиеся амнистии. Треппера и Венцеля выпустили в 1954 г., Гуревича в 1955. Иностранцы уехали на родину, Венцель — в Чехословакию, Треппер — в Польшу.

В Варшаве бывший руководитель «Красной капеллы» стал директором Еврейского культурно-общественного объединения и издательства «Идиш Бух». Но в 1967 г. лидер польской компартии Гомулка объявил польских евреев «пятой колонной израильского сионизма», их организации были закрыты. Треппер решил уехать в Израиль. Его долго не выпускали, на Западе были даже созданы «Комитеты Треппера», поднимали протесты в его защиту. Наконец, польские власти предпочли согласиться, но так, чтобы и самим «сохранить лицо». В 1973 г. Трепперу разрешили выехать в Лондон, якобы на лечение, и назад он уже не вернулся.

В 1975 г. он издал в Париже свои воспомннания «Большая игра», быстро переведенные на немецкий, голландский, шведский, датский, английский, русский, итальянский, иврит и еще целый ряд языков. Невзирая на все перенесенные неприятности, Треппер остался ортодоксальным коммунистом, отстаивая непогрешимость «линии партии». Но в книге он постарался доказать и собственную непогрешимость, оклеветав в предательстве своих товарищей Ефремова, Макарова и полив грязью Гуревича-Сукулова-«Кента». Жизнь «Большого шефа» завершилась в 1982 г. в Израиле.

А «Маленький шеф», Анатолий Маркович Гуревич, поселился в Ленинграде. Началась хрущевская «оттепель», реабилитировали «врагов народа», и Гуревич тоже подал прошение о пересмотре своего дела. Однако он лишь навредил себе. Где-то в органах юстиции обратили внимание, что он «недосидел». В 1958 г. его снова арестовали и отправили в мордовские лагеря. Но все-таки что-то стали пересматривать, срок заключения снизили с 20 до 15 лет и в 1960 г. освободили условно-досрочно. Ему сообщили, что жена и сын, оставшиеся за границей, погибли при бомбежке, и он второй раз женился. Жил скромно, заработков кое-как хватало на пропитание.

Однако в 1990 г. его разыскал сын Мишель, поселившийся к этому времени в Испании. Выяснилось, что у Гуревича уже есть внук. А в августе 1991 г. Гуревича полностью реабилирировали. В постановлении о реабилитации, подписанном главным военным прокурором генерал-лейтенантом Катусевым, его линия поведения после провала признавалась правильной. Документы гестапо подтверждали: он не выдал ни единого человека и всячески препятствовал врагу в раскрытии советской агентуры. Ему восстановили стаж военной службы, включив и годы пребывания в лагерях. Гуревич прожил 95 лет. В 2003 г. он дал интервью газете «Известия» «Меня допрашивал Мюллер», написал воспоминания. Даже название взял в пику «Большой игре» Треппера — «Разведка — это не игра. Мемуары советского резидента Кента». Наград он не получил. Широкой известности не удостоился. Но неофициально историки и специалисты включили его в число выдающихся советских разведчиков. Он ушел из жизни в 2009 г. со спокойной совестью, сознанием честно выполненного долга.

Хайнц Паннвиц, его секретарша Эмме Кемпа и помощник Густав Слука обрели свободу в 1955 г. В СССР приехал канцлер ФРГ Аденауэр, и Хрущев сделал жест «доброй воли», отпустил всех пленных, «задержавшихся» в нашей стране на стройках по восстановлению разрушенных ими городов. Но Паннвиц за вынужденное пребывание в России остался совершенно не в обиде. Ведь в Германии и других странах в первые годы после войны попало под расправы немало гестаповцев. Паннвица легко могли выдать французам или, хуже того, чехам. За участие в операциях после убийства Гейдриха чехи охотно повесили бы его точно так же, как капитана Ростока, командовавшего акцией в Лидице. Русские за сотрудничество спасли ему жизнь.

А по сути, его и других участников операции «Медведь» всего лишь спрятали на время. Они много сделали для Советского Союза. Но ведь был и очень опасный фактор. Хотя западные державы укрывали многих нацистских преступников, однако связь советской разведки с Мюллером неизбежно вызвала бы грандиозный шум на международном уровне. Свидетелей изолировали, пока военные дела не стали порастать травой, уходить в прошлое.

Паннвиц вернулся в Западную Германию, устроился на приличную должность в одном из банков Штутгарта, жил мирно и счастливо. В 1964 г. его разыскал французский писатель Жиль Перро, работавший над книгой о «Красной капелле». Отставной гауптштурмфюрер согласился дать интервью, но на вопросы отвечал уклончиво. Когда Перро поинтересовался, почему он в 1945 г. добровольно отправился в Россию, Паннвиц сказал: «Возможно, я решился на это, так как чувствовал, что могу еще один, последний раз послужить Германии. Точно так же возможно, что я отправился туда потому, что на протяжении длительного времени достаточно искренне имел с ними контакт. На мой взгляд, лучше оставить эту проблему открытой…» В ходе разговора Паннвиц сделал одно довольно прозрачное признание: «Я никогда не руководил спектаклем. Прямой и открытый контакт с русскими был установлен не по моей инициативе. Что я мог значить, когда все уже было сказано и сделано? Только поддерживать связь между Москвой и группой людей в Берлине. Я никогда не включился бы в это дело, если бы не имел поддержки и защиты».

Стоит отметить, что разведывательные службы ФРГ считали Паннвица ценным специалистом, время от времени обращались к нему за консультациями, и он охотно выполнял такие поручения. Но были и сигналы, что он продолжал работать на русских.

Советский «Центр»

Лаврентий Павлович Берия в мае 1944 г. был назначен на высокий пост заместителя председателя Государственного Комитета Обороны — а председателем был Сталин. «За особые заслуги в области усиления производства вооружения и боеприпасов» ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда. А сразу после войны он стал Маршалом Советского Союза, был переведен из кандидатов в члены Политбюро. Берия оставался заместителем предселателя Совета Министров СССР, занимался восстановлением народного хозяйства, промышленности, курировал развитие науки, возглавлял Специальный комитет по разработке ядерного оружия. В его ведении по-прежнему находилась и стратегическая разведка, задействованная в операциях по «атомному проекту».

Сын Лаврентия Павловича и его домашнее «доверенное лицо», Серго Берия, свидетельствует, что в числе его информаторов были видные зарубежные политики, дипломаты, общественные деятели. Но они оставались «персональными» агентами Берии. Ведь любая утечка об их работе на Советский Союз могла привести к международным скандалам, нанести огромный ущерб на внешнеполитической арене. А полностью исключать утечки никогда нельзя. На таких «особых» агентов личные дела вообще не заводились. О них знали только сам Берия и несколько лиц, осуществлявших непосредственную связь с ними. Кстати, под эту категорию подходит и Мюллер. Следовательно, даже в самых сокровенных архивах никаких данных о нем могло не сохраниться.

Ну а совмещение руководства ядерными разработками с разведывательными операциями принесло блестящие результаты. Агенты получали от Центра четкие указания, какими именно вопросами следует интересоваться. Они сумели добыть сверхсекретные материалы об американских исследованиях. А наши ученые во главе с Курчатовым, получая такие данные, смогли избежать многих ошибок зарубежных коллег, обойтись без ряда промежуточных экспериментов и выбрать оптимальные программы собственных действий. Сберегались силы, разоренная войной страна экономила колоссальные средства, сокращались сроки. Уже в 1949 г. СССР провел успешные испытания атомной бомбы. США лишились монополии на страшное оружие. А Россию этот успех избавил от ядерного шантажа, предотвратил новую масштабную войну, обеспечил полвека мирной жизни.

По предложению Сталина в 1952 г. Берия вошел в «руководящую пятерку» советских лидеров. А после смерти Иосифа Виссарионовича он стал первым заместителем Председателя Совета Министров СССР и министром внутренних дел. На первое место выдвинулся Маленков, но подпирал и направлял его Берия. Именно он взялся разрушать систему ГУЛАГа. Осуществил первую массовую амнистию, выпустив на свободу 1,2 млн заключенных и прекратив следственные дела на 400 тыс. человек. Строительные и производственные главки, входившие в систему лагерей, были из МВД переданы отраслевым министерствам, а сам ГУЛАГ — в ведение министерства юстиции. Началась масштабная перетряска органов госбезопасности с увольнениями и арестами сотрудников, применявших незаконные методы.

Берия замышлял серьезные экономические и политические реформы, но осуществить их не успел. Всего через три месяца его правления в дуэте с Маленковым Н.С. Хрущев организовал переворот. Он привлек деятелей «старого» сталинского окружения, Молотова, Кагановича, Микояна, встревоженных возвышением Берии. Хрущев постарался опутать клеветой и втянуть военных, издавна конфликтовавших с «органами». Берию обвинил в том же, что намеревался совершить сам, в подготовке переворота. 26 июня 1953 г. по официальной версии он был арестован. Дополнительно ему приписали шпионаж в пользу Англии, намерения реставрировать капитализм, моральное разложение, попытку дезорганизовать оборону Кавказа в 1942 г., фальсификацию уголовных дел. По той же официальной весиии он был осужден и расстрелян.

Но все протоколы допросов и показаний Берии существуют только в копиях, никаких его собственноручных записей и подписей после 26 июня нет. Рассказы участников ареста и расстрела совершенно расходятся между собой. Тело Берии исчезло без всякого документального оформления. Заговорщики слишком боялись его, он был убит сразу же 26 июня группой захвата — на этом сходятся многие авторитетные исследователи. А уж потом, задним числом, инсценировали следствие и суд (на котором его, кстати, не было).

И в советскую, и в западную историческую литературу было внедрено представление, будто в лице Берии Хрущев сверг главного «сталинского палача», тем самым проложив дорогу к смягчению политики и «оттепели». Но это ложь. Мы уже отмечали, что Лаврентий Павлович к массовым репрессиям не был причастен, наоборот, выправлял положение. Участники заговора Каганович, Маленков, Молотов и сам Хрущев постарались переложить на него собственную вину за раздувание террора в 1937–1938 гг. Мало того, переворот сопровождался новой волной массовых репрессий.

Под маркой «палачей» была уничтожена «команда Берии». Расстреливали не только его помощников в НКВД и госбезопасности, но и видных государственных деятелей, дипломатов, разведчиков. В этой кампании погибли бывший посол в Германии Деканозов, братья Кобуловы, Меркулов, Мешик, Гоглидзе, Влодзимирский, первый секретарь ЦК Азербайджана Багиров, Мильштейн, сотни других высокопоставленных сотрудников. Не менее ста генералов и полковников НКВД и госбезопасности были лишены званий, отданы под суд или уволены.

А весь аппарат стратегической разведки подвергся полному разгрому — примерно так же, как в 1937 г. Некоторых расстреляли. Другие, как Павел Судоплатов, Райхман, Эйтингон, получили большие сроки заключения. Третьих, как Марию Полякову, отправили в отставку. Заслуженная разведчица-международница полковник Зоя Воскресенская умоляла разрешить ей дослужить до пенсии — над ней смилостивились, послали в Воркутинские лагеря наблюдать за заключенными.

Вскоре как раз была провозглашена «оттепель». Началась реабилитация всевозможных осужденных оппозиционеров, троцкистов, бухаринцев. Возвращались по домам пленные. Амнистировали и лиц, сотрудничавших с врагом. Выпустили бандервцев, прибалтийских «лесных братьев» бывших немецких старост, полицаев, власовцев. А разведчики, обеспечивавшие успехи в победе над нацизмом, оставались за колючей проволокой. Кое-кто умер в заключении. Их родственники долго и безуспешно хлопотали, стараясь вернуть хотя бы доброе имя.

Фактический руководитель стратегической разведки генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов был обвинен в «активном пособничестве изменнику родины Берии в подготовке государственного переворота». Ему грозил расстрел. Он симулировал помешательство, был помещен в Ленинградскую специализированную психбольницу, что позволило пережить первую, самую суровую волну репрессий. В 1958 г. он был лишен всех званий и наград, приговорен к 15 годам заключения. Отбывал срок во Владимирской тюрьме, перенес два инфаркта, ослеп на один глаз. Получил инвалидность, но отсидел полностью, «от звонка до звонка».

После освобождения он оставался «опальным». Его огромные заслуги перед Родиной затирались и замалчивались, ни в каких трудах и исследованиях о войне его имя не упоминалось. Попытки Судоплатова бороться за свою реабилитацию неизменно и однозначно отклонялись. Только в 1992 г., когда в России сменилась власть, Павел Анатольевич был полностью реабилитирован. В это время начали снимать и грифы секретности с прошлых дел и операций. Вместе с сыном-историком Судоплатов написал и издал мемуары, ставшие международным бестселлером. Но в звании генерал-лейтенанта и праве на награды (орден Ленина, три ордена Красного Знамени, орден Суворова 2-й степени, орден Отечественной войны 1-й степени, два ордена Красной Звезды и др.) его восстановили лишь в 1998 г. — посмертно.

Вилли Леман

Здание гестапо на Принц-Альбрехтштрассе было разбомблено союзной авиацией 3 февраля 1945 г. Под завалами осталось много документов, которые не смогли уничтожить. После взятия Берлина советская контрразведка стала копаться в этих руинах, разбирать бумаги. Только сейчас выяснилась судьба Лемана-«Брайтенбаха». Его арестовали сразу же, когда он вышел из дома на встречу со связным. Некоторые сведения добавил в своих мемуарах Шелленберг. Он изложил то, что говорил «дядюшка Вилли» на допросах, и выяснилось, что Леман давал ложные показания и очень умело запутал следствие.

Он умолчал, что работал на русских уже с 1929 г., внушил, будто его завербовали только в 1936 г. Списал причину на свою страсть к лошадиным бегам и придумал историю, как некий г-н Мецгер предложил ему для этого деньги, но с условием — он будет отдавать половину каждого выигрыша. Леман якобы клюнул, однако все проиграл. Мецгер требовал вернуть долг, угрожал пожаловаться начальству контрразведчика. Хотя подсказал и выход: если «дядюшка Вилли» будет поставлять информацию с места своей службы, долг будет прощен, и он получит новые суммы. Леман уверял, что был под хмельком и согласился.

Внимание следователей он старался отвлечь чисто «детективными» подробностями вроде передачи донесений и документов в шляпе. Дескать, прятал их в подкладку, приходил в ресторанчик, и туда же наведывался «хозяин» Мецгера в такой же шляпе. Обменивались головными уборами и расходились. А «сведения в тот же вечер передавались в Москву из дома, расположенного в глубине двора, где советские агенты оборудовали свою радиостанцию». В общем, Леман увел следствие и от настоящих мотивов своей работы, и от всех, с кем так или иначе контактировал, от методов и каналов связи с русскими. Сумел убедить — он выложил все, что знает. Тогда же, в декабре 1942 г., он был тайно расстрелян.

Роберт Барт («Бек»), через которого гестапо вышло на Лемана, постарался в конце войны попасть к англичанам. Признался, что он советский агент, но союзники быстро поняли, что для них он не представляет никакой ценности, и выдали его русским. Попытки Барта доказать, что он передал в эфир условный знак работы под контролем, успеха не имели и не были приняты во внимание. За сотрудничество с противником, приведшее к гибели «Брайтенбаха» и еще семи агентов, его приговорили к смерти и казнили.

Имя Лемана долгое время оставалось неизвестным. Его дело было строго засекречено. Но и позже, когда некоторые материалы стали приоткрываться, он оставался в тени. В Германской Демократической Республике выискивали и вовсю старались распропагандировать фигуры, отличившиеся в борьбе с нацизмом. Но Леман, в отличие от участников коммунистического подполья или группы Шульце-Бойзена и Харнака, никогда не был коммунистом. Он всю жизнь оставался полицейским, по своим обязанностям боролся и с коммунистами. А после ареста он сам же постарался внедрить версию, будто с советской разведкой стал работать сугубо из корыстных соображений. Поэтому в ГДР ему не уделяли внимания. Выбирали другие имена, хотя их реальные заслуги были гораздо скромнее.

В 1969 г. в Москве было принято решение подкрепить дружеские связи с ГДР очередной акцией, Президиум Верховного Совета СССР наградил погибших немецких антифашистов советскими боевыми орденами. В декабре этого года в Берлине прошла церемония вручения наград родственникам павших борцов Сопротивления. На нее была приглашена и вдова Лемана. Но посмертного ордена он не удостоился. Марте Леман были вручены лишь золотые часы с надписью «На память от советских друзей». До 1969 г. она вообще не подозревала, что ее муж был разведчиком и отдал жизнь, помогая русским.

Значительная часть документов по делу Лемана была рассекречена лишь в 1999 и 2009 гг. Только тогда он попал в поле зрения историков, о нем стали появляться исследования и журналистские публикации.

Генрих Мюллер

И наконец — Генрих Мюллер. Он и в самом деле исчез. Как в заключительных кадрах фильма «Семнадцать мгновений весны» автомобиль Штирлица уезжает в никуда, в неизвестность, так канул в неизвестность и Мюллер. Последний раз его достоверно видели в рейхсканцелярии 29 апреля 1945 г. В день, предшествующий смерти Гитлера. А о дальнейшей судьбе Мюллера распространялось несколько версий.

Из того факта, что в попытке прорыва с Борманом Мюллер не участвовал, делалось предположение, что он покончил жизнь самоубийством в рейхсканцелярии. Но тела, оставшиеся в бункере и вокруг него, очень тщательно исследовали советские спецслужбы в поисках нацистских руководителей. Трупа Мюллера они не обнаружили. А в свете всех материалов, представленных в этой книге, подобный шаг был для него абсолютно не логичным. Стоило ли два с лишним года работать на русских, чтобы предпочесть смерть встрече с ними?

Шелленберг в своих мемуарах выдвинул другую версию, что Мюллер все-таки перешел на советскую сторону. Писал, будто некоторые офицеры, побывавшие в плену, видели его в Москве в 1948 г., и вскоре после этого он умер. Но данное свидетельство при внимательном рассмотрении не выдерживает критики. Этих «некоторых офицеров» Шелленберг не называет. Да и где они могли видеть Мюллера? Неужели пленным офицерам дозволяли гулять по Москве, и они запросто столкнулись на улице с шефом гестапо? Кстати, большинство германских пленных вернулось из России в 1955–1956 гг., когда Шелленберга уже не было в живых. А если кто-то из них даже вырвался раньше, где он мог увидеться с Шелленбергом? В английской тюрьме? Или специально поехал бы к нему в Швейцарию и Италию, чтобы рассказать о Мюллере?

Похоже, мы имеем дело как раз с одним из случаев, когда бывший шеф разведки СД пускал пыль в глаза, старался преувеличить свою информированность. Или перепутал, подхватил слухи об однофамильцах. А их было несколько. Генерал от инфантерии Мюллер руководил обороной Кенигсберга. Еще один, генерал-лейтенант Мюллер, командовал на Восточном фронте 4-й армией и вместе с ее остатками сдался в плен в окружении под Минском. Вот его-то и впрямь могли видеть в Москве, он вступил в пропагандистский комитет «Свободная Германия», занял в нем видное положение. Ну а если бы в Россию действительно попал начальник гестапо, то его, разумеется, постарались бы спрятать более чем надежно, оградив от любых нежелательных встреч.

Несколько раз Мюллера после войны якобы видели в Чили, Аргентине, Бразилии, Боливии, Парагвае. В 1973 г. его имя было включено в список нацистских преступников, подлежащих международному розыску. Впрочем, Мюллера «видели» точно так же, как Бормана (и реже, чем Бормана). Поиски, предпринимавшиеся по этим свидетельствам, всякий раз выявляли ошибку. А в Америке в 1990-е годы опубликовали сенсационные мистификации, «Вербовочные беседы» и «Дневники» Мюллера. Согласно этим «документам» его завербовало ЦРУ, он жил в США и умер в 1982 г.

В нынешнее время появились убедительные данные, что Мюллер погиб в Берлине весной 1945 г. Можно предположить, что рейхсканцелярию он покинул в ночь с 29 на 30 апреля. Обстановка сложилась самая подходящая. Гитлер со всеми уже распрощался в первый раз. Ждали, что в эту ночь он и уйдет в небытие. А другие обитатели бункера, как отмечалось, принялись пьянствовать и танцевать. Было ясно, что сейчас-то никто не хватится начальника гестапо, не будет разыскивать, как Фегеляйна. У Мюллера появилась свежая важная информация: фюрер готовится к самоубийству. На ней можно было сыграть при встрече с русскими. А накануне, 28 апреля, у Мюллера был день рождения, ему исполнилось 45 лет. Конечно, в кошмарной атмосфере рейхсканцелярии никто об этом не вспомнил. Но с сам-то он знал о своей дате. Вот и повод, рубеж начать «новую жизнь».

Однако битва за Берлин кипела жаркая, она не прекращалась и по ночам. За время штурма по городу было выпущено 800 тыс. одних только артиллерийских снарядов, 36 тыс. тонн взрывчатки и металла. Рушились и горели здания, целые кварталы превращались в руины, воздух рвали потоки пуль и осколков. Попасть под них было очень легко. В августе 1945 г., когда велись работы по расчистке завалов, на территории министерства авиации нашли останки человека в генеральском мундире, а в кармане удостоверение Мюллера.

Захоронили вроде бы в Берлин-Нойкельне, на гарнизонном кладбище Лилиенштрассе. В 1958 г. семья поставила там надгробие. Но в 1963 г. прокуратура распорядилась провести эксгумацию останков. В могиле обнаружили три скелета и один череп. А экспертиза установила: Мюллера среди них нет. Тогда-то и поползли версии, что начальник гестапо инсценировал свою смерть и скрывается где-нибудь в Южной Америке. Но только через двадцать лет по окончании «холодной войны» были рассекречены многие документы, доселе недоступные исследователям. Среди них профессор Йоханнес Тухель нашел свидетельства могильщика и других очевидцев, подтверждавших, что Мюллер действительно погиб, но был погребен в другом месте, в массовом захоронении на еврейском кладбище в берлинском округе Митте, куда при расчистке города свозили останки многочисленных жертв. 31 октября 2013 г. об этом сообщила германская газета «Бильд».

Юлиан Семенов о таких находках еще не знал. Для продолжения сюжетов о Штирлице его привлекли версии, что Мюллер жив и скрывается в Южной Америке. Были созданы романы «Экспансия-I», «Экспансия-II» и «Экспансия-III», где бывший шеф гестапо предстает могущественным теневым диктатором, из тайного убежища в горах Аргентины не только руководит нацистским подпольем в разных странах, но и «дергает за ниточки» чуть ли не всей мировой политики, включая разработки ядерного оружия. Но эти книги основывались уже не на реальных событиях, а на фантазиях автора, они получились надуманными и гораздо слабее, чем «Семнадцать мгновений весны».

А нам остается только заключить этот рассказ строчками песни Р. Рождественского: «Мгновенья раздают — кому позор, кому бесславье, а кому — бессмертие…» Нередко раздают случайным образом. Или повинуясь целенаправленным манипуляциям, далеко не всегда чистым. Хотя на самом-то деле, ничто в мире не случайно. Мгновения можно регулировать, наполнить ложным содержанием. Но сами по себе они лишь «вода обыкновенная». А Господь знает правду, видит все. Он каждому воздает по его делам, помыслам, устремлениям — так, как считает нужным. Может покарать, может помиловать, может провести через испытания, чтобы человек осознал нечто важное и очистился от заблуждений, ошибок, преступлений. Ведь и любая земная жизнь — мгновение. «А в общем, надо просто помнить долг от первого мгновенья до последнего…»

Литература

1. Андреева Е. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение. М.: Странник, 1993.

2. Безыменский Л.А. Разгаданные загадки Третьего рейха. М.: АПН, 1984.

3. Безыменский Л.А. Тайный фронт против второго фронта. М.: АПН, 1987.

4. Бережков В.М. Рядом со Сталиным. М.: Вагриус, 1999.

5. Бережков В.М. С дипломатической миссией в Берлин, 1940–1941 гг. М.: АПН, 1966.

6. Берия С. Мой отец — Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994.

7. Беседовский Г. На путях к термидору. М.: Современник, 1997.

8. Бивор Э. Ольга Чехова. М.: Эксмо, 2005.

9. Волков А., Славин С. Адмирал Канарис — «Железный» адмирал. Смоленск: Русич, 1998.

10. Воскресенская З. Под псевдонимом Ирина / коммент. полк. Э.П. Шарапова. М.: Современник, 1997.

11. Геббельс Й. Последние записи. Смоленск: Русич, 1993.

12. Герцштейн Р.Э. Война, которую выиграл Гитлер. Смоленск: Русич, 1996.

13. Гладков Т.К. Король нелегалов. М.: Гея Итэрум, 2000.

14. Горьковский П. Расшифрованный Исаев. М.: Яуза-Эксмо, 2009.

15. Грей Я. Сталин — личность в истории. М.: Интердайждест, 1995.

16. Гуревич А. Разведка — это не игра. Мемуары советского резидента Кента. СПб.: Нестор, 2007.

17. Деларю Ж. История гестапо. Смоленск: Русич, 1993.

18. Жилль Перро. Красная капелла. М.: Яуза-Эксмо, 2004.

19. Залесский К.А. Семнадцать мгновений весны. Кривое зеркало Третьего рейха. М.: Вече, 2006.

20. История внешней политики СССР. Т. 1, 1917–1945. М., 1976.

21. Карышев М. Последние дни бункера // Неотвратимое возмездие. М.: Воениздат, 1979.

22. Кемпка Э. Я сжег Адольфа Гитлера. М.: Раритет, 1991.

23. Килзер Л. Предавший Гитлера: Мартин Борман и падение Третьего рейха. М.: Эксмо, 2002.

24. Колесников М. Таким был Рихард Зорге. М.: Воениздат, 1965.

25. Колпакиди А.И. ГРУ в Великой Отечественной войне. М..: Яуза-Эксмо, 2010.

26. Кулиш В.М. История второго фронта. М.: Наука, 1971.

27. Кульков Е.Н., Ржешевский О.А., Челышев И.А. Правда и ложь о Второй мировой войне. М.: Воениздат, 1988.

28. Любарский Г. Кто был Штирлицем? // Вестник. 1999. 30 марта. № 7 (214).

29. Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Преступник номер один. Нацистский режим и его фюрер. М.: АПН, 1981.

30. Оглашению подлежит, СССР — Германия 1939–1941. Документы и материалы. М.: Моск. рабочий, 1991.

31. Павленко П.П. Мартин Борман: «серый кардинал» III рейха. Смоленск: Русич, 1998.

32. Переписка председателя Совета Министров СССР с президентом США и премьер-министром Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: в 2 т. М.: Политиздат, 1976.

33. Петров В.Н. Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954. М.: Заенья 2010.

34. Пещерский В.Л. Красная капелла. М.: Центрполиграф, 2000.

35. Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск: Русич, 1993.

36. Полторак А.И. Нюрнбергский эпилог. М.: Воениздат, 1969.

37. Пыхалов И.В. Спецслужбы США. СПб.: Нева, 2002.

38. Радо Ш. Под псевдонимом «Дора». М.: Воениздат, 1973.

39. Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М.: Миф, 1993.

40. Риббентроп И. Тайная дипломатия III рейха. Смоленск: Русич, 1999.

41. Руге В. Как Гитлер пришел к власти. М.: Мысль, 1985.

42. Север А. Исаев: информация к размышлению. М.: Яуза-Эксмо, 2009.

43. Семенов Ю.С. Документ — это пища для размышлений // Дон. Т. 28. № 6. 1984.

44. Семенов Ю.С. Семнадцать мгновений весны. Ташкент: Укитувчи, 1987.

45. Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки. М.: Политиздат, 1991.

46. Скорцени О. Секретные задания РСХА // Короли диверсий. М.: Прибой, 1997.

47. Соловьев Б.Г., Суходеев В.В. Полководец Сталин. М.: ЭКСМО, 2003.

48. Ставинский Э. Наш человек в гестапо. Кто вы, господин Штирлиц? М.: Олма-пресс, 2002.

49. Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремь 1930–1950 годы. М.: Олма-Пресс, 1997.

50. Судоплатов П.А. Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 г. М.: Олма-Пресс, 2005.

51. Судоплатов П.А. Победа в тайной войне 1941–1945 годы. М.: Олма-Пресс, 2005.

52. Судоплатов П.А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М.: Гея, 1996.

53. Сухомлин В. Гитлеровцы в Париже // Новый мир. 1965. № 11–12.

54. Треппер Л. Большая игра. М.: Политиздат, 1990.

55. Уткин А.И. Вторая мировая война. М.: Алгоритм, 2002.

56. Уткин А.И. Первая мировая война. М.: Алгоритм, 2001.

57. Федоров А.Ф. Последняя зима. М., 1981

58. Филби К. Моя тайная война. М.: Воениздат, 1980.

59. Филиппов И.Ф. Записки о «Третьем рейхе». М.: Международные отношения, 1970.

60. Хавкин Б.Л. Миф о Штирлице // СССР, его союзники и противники во Второй мировой войне. Политический дискурс, исторические дискуссии, проблемы преподавания: материалы Межвузов. научно-практ. конференции, прикроченной к 65-летию победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. М.: РГГУ, 2010.

61. Черчилль У. Вторая мировая война. Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.

62. Шамбаров В.Е. Агенты Берии в руководстве гестапо. М.: Алгоритм, 2007.

63. Шамбаров В.Е. Антисоветчина. Оборотни в Кремле. М.: Алгоритм, 2014.

64. Шамбаров В.Е. Кукловоды Третьего рейха. М.: Алгоритм, 2015.

65. Шамбаров В.Е. Последняя битва императоров. М.: Алгоритм, 2013.

66. Шамбаров В.Е. Сталинградская Богородица. М.: Алгоритм, 2014.

67. Шелленберг В. В паутине СД. Минск: Радиола-плюс, 1999.

68. Шелленберг В. Лабиринт. М.: Дом Бируни, 1991.

69. Ширер У. Крах нацистской империи. Смоленск: Русич, 1998.

70. Шпеер А. Воспоминания. Смоленск: Русич, 1992.

Content

Валерий Евгеньевич Шамбаров
По следам Штирлица и Мюллера

От автора Пролог перед занавесом

Глава 1 Детство под барабаны

Глава 2 Первый взлет и Версальское крушение

Глава 3 Республики Веймарская и Советская

Глава 4 Пивной путч

Глава 5 «Веселая» Германия

Глава 6 Великая депрессия

Глава 7 Мюллер меняет хозяев

Глава 8 Игрища внешней политики

Глава 9 «Ночь длинных ножей»

Глава 10 Мюллер возглавляет гестапо

Глава 11 Спецслужбы бьют «по своим»

Глава 12 Советская разведка оживает

Глава 13 Дела закулисные

Глава 14 Неожиданный союз

Глава 15 РСХА и НКВД — сотрудничество и поединки

Глава 16 «Странная война»

Глава 17 Накануне нападения

Глава 18 «Красная капелла»

Глава 19 Свистят они, как пули у виска…

Глава 20 «Под колпаком» гестапо

Глава 21 Мы знакомимся с одним из «Штирлицев»

Глава 22 «Красная тройка»

Глава 23 «Приглашение к танцу»

Глава 24 Зондеркоманда вызывает Москву

Глава 25 Мюллер и власовцы

Глава 26 Сталин и Гитлер: несостоявшиеся покушения

Глава 27 Гестапо против абвера

Глава 28 Короткий полет «Валькирии»

Глава 29 Дело идет к развязке

Глава 30 Семнадцать мгновений Мюллера

Глава 31 Финал: в рейхканцелярии и в Альпах

Глава 32 После занавеса…

Генрих Гиммлер

Эрнст Кальтенбруннер

Вальтер Шелленберг

Карл Вольф

«Красная тройка»

Группа Ольги Чеховой

«Красная капелла»

Советский «Центр»

Вилли Леман

Генрих Мюллер

Литература