Роман Злотников, Даниил Калинин

Таматарха. Крест и Полумесяц

Пролог

Декабрь 1068 г. от Рождества Христова

Грузия, Джавахети[1]. Долина реки Куры

Порыв ветра швырнул в лицо мелкую ледяную морось, больно впившуюся в кожу сотней крохотных осколков. Прикрыв глаза рукой, я сделал шаг – и нога тут же соскользнула с камня. Едва бы мне удалось сохранить равновесие, хоть я и замахал руками, словно ветряная мельница крыльями.

– Зараза!

От падения меня спас идущий сзади Добран, телохранитель-варяг из племени ободритов, вот уже около трех лет верно служащий Ростиславу. Его крепкая рука обхватила мой корпус, не дав опрокинуться на петляющую в скалах тропу.

– Спасибо!

Воин лишь кивнул в ответ, взглядом указав на спуск. Ну конечно, время терять нельзя, необходимо продолжать движение. Очередной шаг – и порыв ветра вновь срывает с земли ледяную пыльцу, швырнув ее прямо в глаза.

Ненавижу горы…

Но, несмотря на все мое недовольство, вид на долину реки Куры завораживает даже сейчас – когда свинцовые тучи практически легли на скалы, закрыв небо, а окружающий со всех сторон голый серый камень едва припорошен снегом. Наверное, летом, когда распускается зелень, а ласковое солнце щедро заливает долину, здесь сказочно красиво. Но и сейчас величественная, недоступная человеку мощь и древность гор, скрытых впереди снежной дымкой, да вид пробившейся сквозь их несокрушимую стену реки заставляет сердце забиться чаще.

Долина не слишком широка – едва ли достигает версты на всей своей протяженности. Она извивается следом за руслом Куры между стиснувшими ее каменными пиками, лишь у самого подножия становящимися относительно пологими. Да, от открывшейся после долгого блуждания по узким, зажатым скалами тропам картины захватывает дух – и в то же время кажется, что человеку здесь не место. Недоступно могучими кажутся горы, что видели сотни людских поколений до сего дня и еще сотни увидят после. Недоступно могучими, недоступно старыми, недоступно мудрыми…

Однако сегодня людей здесь много, даже очень много. Мой взгляд скользнул вниз и вперед, туда, где за белесой пеленой все еще угадывается хвост сельджукского войска. Несколько часов мы мерзли среди камней, ожидая появления врага, и продолжили ожидание после, пока он не удалится на почтительное расстояние – только тогда мы сами пришли в движение. Еще не меньше часа уйдет на то, чтобы фаланга построилась и смогла начать преследование сельджуков, до поры до времени оставаясь для них незаметной.

Попеременно напрягая мышцы рук, ног и пресса, я стараюсь согреться, разогнать кровь по сосудам, осторожно ступая меж камнями в ногу за старым грузином-проводником. Вот он-то как раз с легкостью преодолевает спуск, в отличие от меня! Но как бы ни было тяжело идти вниз, голова-то остается свободной, и мои мысли непроизвольно унеслись назад – в день, когда решалась судьба предстоящей битвы.

Чадит и потрескивает пламя факелов, дающих слабый, мерцающий свет в походном царском шатре. Но его вполне хватает, чтобы разглядеть севаста[2] Баграта – высокие тонкие брови, большие серые глаза, в которых читается ум и немалая воля и вместе с тем давящая усталость от непомерного бремени власти. Узкий длинный нос, щегольские ниточки еще абсолютно черных усиков и уже осеребрившаяся сединой аккуратная борода, окаймляющая лицо грузинского правителя. В этом году ему исполнилось пятьдесят лет – по моим меркам, даже не начало увядания, но для одиннадцатого века уже весьма преклонный возраст.

Рядом с Багратом практически навытяжку стоит четырнадцатилетний юноша – его сын Георгий. Высокий и стройный молодой человек очень похож на своего отца чертами лица – можно сказать, что, смотря на него, я вижу молодого царя. Наследник грузинского престола немного волнуется, присутствуя на военном совете старших командиров, и это бросается в глаза. Но в то же время отец совершенно правильно делает, привлекая сына как к управлению дружинами дворян-азнаури и ополчением, так и обсуждению планов столь серьезной, скорее даже судьбоносной битвы.

Сула Калмахели, носящий титул эриставта-эристави, то есть первого среди эристави – высшей грузинской знати – возвышается слева от царя. Уже немолодой сподвижник севаста в свое время поддержал Баграта в его тяжелой гражданской войне с прежним эриставтом-эристави, Липаритом Багваши. К слову, героем войны с византийцами и арабами, организатором двух осад Тбилиси, занятого мусульманами. Каждая из них имела полные шансы на успех, но обе обернулись для грузин поражениями исключительно из-за интриг против Багваши. Увы, придворной клике удалось рассорить Баграта и Липарита, после чего несколько лет кипела внутренняя брань, значительно ослабившая страну. И ведь царь не раз терпел поражение в битвах, а победить бывшего сподвижника в военном противостоянии вовсе не сумел! Багваши пленил повторно восставший против него Сула – сам когда-то побывавший в плену у Липарита. И вот теперь уже скорее пожилой по местным меркам, но все еще крепкий душой и телом полководец руководит войском вместе с государем, порой оттесняя его на вторые роли. Внешне Калмахели напоминает мне старого льва густой копной рыжеватых волос, ниспадающих на плечи, отросшей до шеи бородой, также рыжей с проседью и сверху закрывшей щеки, да гулким, сильным голосом могучего мужа.

Помимо трех грузин на совете присутствую я, а также мой переводчик, и Кордар, командир аланского корпуса, отправленного Дургулелем на помощь родственнику. Ясский воевода словно брат похож на моего старого знакомца Артара и чертами лица, и истинно звериной грацией. Чуть выше среднего роста, тонкий в поясе и широкий в плечах Кордар обладает двумя выдающимися достоинствами настоящего полководца. Он тщательно продумывает каждый свой шаг, каждое свое слово, не стесняясь спросить при случае совета и не чинясь выслушать мнение даже простого воина, и в то же время, приняв решение, он действует решительно и быстро.

Первым заговорил Сула:

– Не иначе Господь услышал наши молитвы, раз направил мусульман к нам навстречу! В узкой долине они лишатся преимущества своей многочисленной конницы!

Толмач приглушенно затараторил перевод сказанного мне на ухо. Баграт же лишь слегка склонил голову в ответ на слова эристава и обратился к сыну:

– Учись, Георгий, запоминай слабые и сильные стороны наших врагов. Пришедшие с востока агаряне[3] практически все поголовно всадники, они умело правят лошадьми и очень быстро, точно стреляют из луков. Их воины защищены слабым кожаным доспехом, поэтому они не стремятся сойтись с противником в сече. Нет, они предпочитают держаться на расстоянии, засыпая врага стрелами, забирая жизни его воинов, а заодно утомляя его и расстраивая ряды. Они любят обходить войско противника на крыльях, заходить сзади, окружать. Кроме того, агаряне очень хитры, любят использовать засады, внезапные нападения, а коли дело все же доходит до сечи – рубятся яростно и умело.

Дождавшись короткой паузы, Сула дополнил речь государя:

– Однако помимо легких всадников-стрелков наш враг использует в бою также воинов-рабов, гулямов. Лучшие из лучших образуют тяжелую конницу, остальных же собирают в отряды копейщиков-пешцев.

– Верно! – чуть резковато, с едва заметным неудовольствием в голосе согласился Баграт с Калмахели и вновь обратился к Георгию: – Как ты считаешь, как бы действовали мусульмане, выйди мы к Ахалкалаки?[4]

Юноша заговорил чуть быстрее, чем следовало, выдав охватившее его волнение. В то же время все, что он сказал, было вполне разумно:

– Плоскогорье вокруг крепости позволило бы им развернуть войско и вести непрекращающийся обстрел наших людей, постоянно кружа вокруг. Они не дали бы приблизиться к себе, пока сами не решились бы на атаку. Но этому суждено было бы случиться лишь после того, как агаряне измотали бы и обескровили дружины азнаури и ополченцев-шубосани.

Уголки губ царя дрогнули, на мгновение явив нам довольную улыбку. Но уже секунду спустя ее тень пропала с лица севаста, и он продолжил задавать сыну вопросы:

– Скажи, а как, ты считаешь, они теперь будут действовать?

Георгий осторожно ответил:

– Думаю, что агаряне начнут с обстрела лучников и постараются держаться на расстоянии от наших воинов. Но в узкой долине они будут уязвимы.

– И почему?

– Если мы ударим тяжелой конницей, они не успеют своевременно отступить, слишком мало пространства для разворота и бегства. Тем более войско мусульман не уступает числом нашей армии, а значит, колонна их значительно растянется, и в хвосте ее не будет известно о происходящем в голове.

В этот раз Баграт победно улыбнулся, уже не скрывая гордости за не по годам сообразительного сына, но тут в разговор вмешался я – естественно, через переводчика:

– Если даже юноша, пусть и царских кровей, понимает уязвимость врага в узкой долине, разделенной пополам рекой, тогда почему же султан решил выйти нам навстречу? И почему не повернул войска вспять, не поспешил на плоскогорье, узнав о приближении грузинской рати? При всем уважении и восхищении молодым царевичем я не думаю, что Алп-Арслан глупее его.

Улыбка сошла с лица севаста, но ответил мне эристави:

– Засады там быть не может. Агаряне не знают наших гор, не знают обходных троп, а склоны их слишком круты, чтобы во множестве поднять наверх лучников или попытаться скинуть камни. Нет, мусульмане уже не раз принимали бой в теснине долин, а ошибиться, поверив в собственную непобедимость, может любой военачальник.

Едва замолчал Сула, как заговорил Баграт:

– Агаряне не знают обходных троп, зато их знаем мы. И у нас появился шанс не просто победить, но целиком истребить их войско! Если верно определить темп движения армии, мы можем выбрать и место битвы. А выбрав, вывести в тыл мусульман пешую рать, что запрет их в долине Куры. Наши лучшие всадники станут молотом, сокрушившим врага, а пешцы превратятся в наковальню!

Недоброе предчувствие зашевелилось в моей груди. Взглянув царю в глаза, я прямо спросил:

– И кого же вы видите в качестве «наковальни»?

Севаст коротко улыбнулся, выслушав перевод толмача.

– Того, кто лучше всех сумеет ею послужить. Мы думали о наших копейщиках, но шубосани лишь плохо обученные ополченцы, они могут и не выдержать напора прорывающихся агарян. А вот о ратном мастерстве воинов Тамтаракая, победивших в бою грозного вождя касогов, слышали даже у нас.

Не удержавшись, я бросил короткий злой взгляд на Кордара. Думается мне, что грузины узнали о боевых качествах моей фаланги именно от него. Впрочем, на месте Баграта я бы тоже старался беречь собственное войско и использовать на самом горячем направлении союзников или наемников – если, конечно, они смогли бы справиться с задачей. Мои стратиоты справятся… Наверное.

– Двадцать тысяч против четырех. Пускай даже десять, кто в панике развернется и бросит коней назад, на наши копья. Может, мы и послужим «наковальней» лучше прочих, но все же мои воины не металл, а живые люди. Их будут колоть копьями, рубить саблями, в них будут метать дротики и стрелы, топтать копытами лошадей. Они примут на щиты напор едва ли не всего войска Алп-Арслана! Между тем умирать им придется на чужой земле и за чужого царя, а значит, их боевой дух будет слаб, а душа станет метаться. И тут даже ратное мастерство может не помочь…

Эристави коротко хохотнул и заговорил с нагловатой ухмылкой – будто прожженный, умудренный жизнью купец:

– Двойная добыча твоим людям, воевода.

Коротко хохотнув ему в тон, я парировал в той же манере:

– Тройная, и долю выделите и на павших в бою.

Улыбку будто стерло с лица Калмахели.

– Мы не на торгу. Двойную добычу получают всадники из дружин азнаури, а ведь именно им начинать бой вместе с аланскими алдарами. Твоих воинов уравняют со знатью!

Я веско бросил:

– Моих воинов отправляют на смерть. Если вашей тяжелой коннице удастся опрокинуть рать султана, то она всей мощью навалится на нас. А ведь у Алп-Арслана есть и тяжелая конница! Так что положите двойную добычу каждому моему воину, также и павшим, и мы будем брать свою долю первыми. Кроме того, – обратился я к царю, с несколько скучающим видом прислушивающемуся к перепалке, – государь заключит мирный и торговый договор с царем Ростиславом, а также выдаст одну из внучек замуж за его среднего сына Володаря.

Выслушав перевод, Баграт в очередной раз обозначил улыбку краем губ, после чего обратился к Георгию:

– Сын! Учись заключать договоры у воеводы русичей, он умеет добиться своего.

И вот теперь мой корпус – так я назвал доверенные мне четыре тысячи стратиотов-греков и лучников-русов – совершил по горным тропам три очень непростых перехода и вышел в тыл сельджукскому войску, оставаясь незамеченным для врага. Несмотря на незавидную роль, отведенную моим людям, в душе я искренне рад происходящему – ведь план окружить турецкую рать, зажав ее меж скалами и стремительной горной рекой, на самом деле просто отменный! Только подумать, в случае успеха я уберу с шахматной доски истории сильнейшую фигуру противника – султана Алп-Арслана, отважного льва ислама! Покорителя Армении, сокрушителя Грузии, первого завоевателя азиатских земель Византии… Уничтожив его рать, я однозначно подарю ромеям дополнительное время к существованию и, быть может, позволю укрепиться на византийском престоле династии Диогена. Но главное – я вычеркну со скрижалей крестоносцев и их ордена!

Лишь бы все удалось в битве…

Впрочем, вид неспешно, но четко строящейся между рекой и скалами фаланги вселяет в сердце спокойствие и уверенность в победе. Пять сотен закованных в ламеллярные панцири менавлитов, защищенных также остроконечными шлемами с личинами и бармицами, составляют первый ряд. При атаке вражеской конницы они встанут на колени, уткнув копейные древки заостренными подтоками в землю, и нацелят свои короткие, но прочные и массивные менавлы в грудь и под брюха жеребцов противника. Учитывая исключительную длину копейных наконечников – до полуметра – и значительную ширину, при таране животные первых атакующих рядов погибают практически поголовно.

Следующие два ряда воинов – их по образцу тяжелой византийской пехоты я назвал скутатами – перед столкновением держат оружие на уровне живота и груди соответственно. Для этого в их каплевидных щитах-скутонах справа выточены две специальные прорези под диаметр древков, чтобы было легче держать оружие одной рукой. Вооружены они стандартными для византийской армии копьями-контарионами, только длина их у второго ряда составляет два метра, а у третьего три. Эти бойцы также хорошо защищены кольчугами или греческими чешуйчатыми панцирями.

Четвертый ряд – это мои бердышники. Иноземный термин «алебарда» я вводить не стал, хотя вооружил воинов именно алебардами, чье основное отличие от тех же бердышей заключается в наличии копейного наконечника и большей длине древка. А поскольку воины всех последующих шеренг держат в бою оружие обеими руками, они защищены небольшими круглыми щитами по типу древнемакедонских асписов, которые, как и их предок, полностью надеваются на левое предплечье.

Следующие два ряда заимствованы мной у македонской фаланги (впрочем, существовали они и позже, в составе швейцарской баталии). Их воины вооружены пятиметровыми и шестиметровыми копьями с длинными, узкими, нередко гранеными наконечниками от тех же контарионов. Фактически это настоящие пики. Раньше я думал, что в них нет нужды, до появления стальных рыцарских кирас. И сильно удивился, узнав, что ламеллярные панцири, именуемые также пластинчатой броней, или броней дощатой, выдерживают таранный копейный удар, и пробить их могут только контарионы.

При этом бойцы пятой и шестой шеренг держат пики обеими руками, перекинув его на левую сторону – так чтобы при отражении вражеской атаки они не сталкивались с копьями первых рядов. Защитой им служат лишь стеганки, в лучшем случае укрепленные стальными пластинами напротив сердца и живота.

А седьмой и восьмой ряды составляют лучники с ростовыми «английскими» луками. В итоге моя восьмирядная фаланга с шеренгами по пятьсот воинов в каждой достигает в ширину около четырехсот метров и идеально вместилась между рекой и скалами, пробкой закрыв сельджукам путь к отступлению. Вроде бы все готово…

Сердце забилось чуть чаще, и внезапно охватившее меня волнение позволило наконец согреться. Еще раз осмотрев абсолютно ровные, как на параде, шеренги ведомой мной рати, я негромко произнес:

– Вперед.

Греческие горнисты коротко продублировали мою команду, и монолитный строй фаланги сделал первый шаг, а потом еще и еще, медленно, но неотвратимо следуя за врагом. И глядя, как четко сохраняют равнение в шеренгах мои молодцы, как блестят начищенные панцири менавлитов, я подумал, что сравнение моего корпуса с наковальней совсем неуместно, ибо мои воины сами есть молот, чей удар сокрушит сельджуков!

По плану битвы, обговоренному Багратом, Сулой и Кордаром, впереди объединенного грузино-аланского войска должен следовать отряд легких армянских всадников. Именно лучники начнут бой, вступив в перестрелку с сельджуками, они же замаскируют клин тяжелых всадников. Предельно сблизившись с врагом, армяне должны до последнего метать стрелы, а после по команде они галопом разойдутся на фланги, пропуская вперед разогнавшихся катафрактов.

Дружины аланской знати, алдаров, так же как и дружины грузинских феодалов азнаури, во многом похожи и тактикой ведения боя, и вооружением, и броней. И те и другие веками соседствовали с Византией, в прошлом сражались с арабами и сумели создать мощную тяжелую кавалерию по типу ромейской ударной конницы. Правда, у союзников не слишком много наездников – армянский отряд насчитывает всего тысячу человек, три тысячи привел с собой Кордар. И пусть это заслуженные, искушенные воины, в число которых включили и добровольцев, воевавших со мной против половцев, я ожидал значительно большего подкрепления от Дургулеля. Но хитрый музтазхир подставил под удар нас, воспользовавшись обещанием, данным под давлением обстоятельств. Уже позже, следуя вместе с ясами в Грузию, я узнал от Кордара, что цифра в пятьдесят тысяч воинов Аланского царства весьма завышена. Говорить о ней уместно лишь в том случае, если каждого боеспособного мужчину от мала до велика посадить в седло и каждому дать оружие. Впрочем, согласно древней сарматской традиции воином является каждый муж, и ратному искусству мальчиков обучают с младых ногтей. Но все же пятьдесят тысяч ратников никогда не собиралось под знаменами Дургулеля, в самые лучшие годы он мог выдвинуть в поход порядка тридцати, но на деле брал с собой от пятнадцати до двадцати тысяч воинов. И уже эта армия была весьма великой по местным меркам! На этом фоне цифра в три тысячи катафрактов кажется уже и не столь незначительной, учитывая, что численность дружин азнаури примерно равна им. Кроме того, в составе грузинского войска следует до девяти тысяч пешцев, в основном копейщиков-шубосани, где-то четвертую часть пехоты составляют лучники. Особняком держится тысячный отряд воинственных сванов – личный резерв Баграта.

Так вот, по плану битвы удар закованных в броню катафрактов, взявших разгон, по мнению всех без исключения участников военного совета, должен протаранить массу турецких всадников. Последние подадутся назад, причем наверняка в панике, и деваться им будет некуда – слева быстротечная горная река, справа скалы. Только назад, на ряды собственной тяжелой конницы и пехоты, сминая ее! И даже если гулямы не отступят, то порядка и строя точно не сохранят и потому не смогут отразить атаки союзников. Да и не может быть их число слишком велико, вся сельджукская рать не превышает двадцати тысяч воинов, а основа ее – это именно легкие всадники.

Впрочем, отдельно обговаривались действия на случай, если сельджуки выдвинут вперед тяжелую конницу и если враг поставит в голове пехоту. В первом варианте предполагалось ничего не менять и под прикрытием армянских лучников, засыпавших гулямов стрелами, бросить в бой тяжелую конницу. Враг не успеет взять встречный разгон и контратаковать на равных, а значит, ударный клин союзников развалит строй рабов.

А вот терять драгоценных дружинников на копьях пехоты совет посчитал чересчур расточительным, и в случае, если впереди окажутся гулямы-пешцы, Сула предложил бросить в бой всех грузинских лучников. Потери копейщиков под ливнем стрел или расстроят их ряды, сделав легкой добычей для катафрактов, или спровоцируют сельджуков выдвинуть вперед своих легких всадников. И тогда в жизнь будет так или иначе воплощен изначальный план.

В свою очередь, моя фаланга должна медленно приблизиться к вражескому войску с хвоста, но держаться на расстоянии и не ввязываться в битву до того момента, пока турецкие конные стрелки не бросятся спасаться бегством, опрокинутые тараном горских рыцарей. В противном случае мы можем спровоцировать на себя атаку хасс-гулямов, бронированной конницы рабов, а этого не хочет никто в моей рати, и я больше всех. Даже если удержимся – а ведь должны! – то потери будут слишком велики.

И вот, как кажется, первая стадия нашего плана успешно воплощена в жизнь: после пары часов марша мы незаметно вышли в тыл врагу, а ветер, гоняющий с камней снег, скрывает нас белой дымкой. Хотя на расстоянии в полверсты уже различим виднеющийся вдали хвост сельджукской армии. А еще впереди уже послышался гул разгорающейся битвы – и я остановил фалангу. Сразу после команды «стой» из задних рядов протолкнулись командиры стрелков и бросились вперед, отсчитывая шаги и волоча на плече три столбика с полосами ткани, которыми они должны отметить дистанции в сто, двести и триста шагов.

Потянулись томительные минуты ожидания, когда от нас ничего не зависит. Не знаю, как для других, но для меня эти мгновения самые тяжелые. Что такое война для солдата испокон веков? Битвы, дозоры, стычки, нападения из засад – все это, по сути, лишь короткие мгновения между бесконечными маршами, не важно, пешими или конными, да вечными мечтами о привале и горячей каше.

Но битвы, подобные той, что произойдет сегодня, что уже началась, есть кульминация всех наших тягот и невзгод, конечный результат того, ради чего мы прошагали сотни верст, мерзли у костров в горах, ежедневно жрали опостылевшую всем без исключения кашу да черствый хлеб. Эта битва втянет в себя тысячи судеб, тысячи надежд, тысячи устремлений – после кого-то она отпустит, может, даже окрылит, но большую часть перемелет, сломает, разорвет, скрутит… И мечты, и жизни. Это очень сильно пугает каждого из нас – достаточно один раз посмотреть на лица взволнованных воинов, на их посуровевшие, устремленные вперед напряженные взгляды, чтобы все понять. И в этом отношении я нисколько не отличаюсь от прочих воев, гибель здесь означает для меня смерть – конечную и неотвратимую во всех смыслах.

Потому-то ждать и трудно, и страшно, слишком тяжелые думы лезут в голову. Начнется бой, они отступят, сменившись горячкой схватки, в которой мне придется руководить воинами. Но сейчас это бесконечное ожидание, и мысли терзают душу, нестерпимо жгут ее изнутри, а в голове звучат лишь два слова: «Скорее бы»…

И словно в ответ на мою безмолвную мольбу ряды вражеской конницы заколыхались, задрожали, и всадники в хвосте сельджукской рати принялись разворачивать лошадей.

Началось!

– Приготовиться к схватке, копья склонить! По команде сомкнуть щиты!

Мои слова подхватили тысяцкие, за ними сотники и десятники, и тихие, вполголоса команды зашелестели по строю фаланги, словно листва на ветру. Тем временем сельджуки уже набирали скорость – видно, крепко прижали их катафракты союзников!

– Лучники, приготовиться к стрельбе по сигналу!

Всадники врага наконец-то заметили преградивший им путь монолитный строй фаланги. Истерично заревели боевые рога в ближних к нам рядах, что-то яростное завопили воины – но не свернули и не замедлили шаг, а лишь разогнались. Я напряженно смотрел на отметины, оставленные в трехстах шагах от восьмого ряда моих стрелков, к которым стремительно приближались турки…

– Бей!!!

Взвыли греческие горны, и тут же в небо взлетели тысячи стрел, неотвратимо устремившихся в сторону врага.

Раз, два, три, четы…

Я не успел произнести про себя «четыре», как стрелы врезались в сельджуков, выбивая их из седел, раня широкими наконечниками-срезнями людей и животных. А между тем в воздух взлетел новый рой оперенной смерти! Над долиной поднялся дикий вой покалеченных, а на уровне выставленных впереди отметин – сломанных древков, воткнутых между камней, – в одно мгновение образовалась куча-мала из поверженных лошадей и всадников и врезавшихся в них с разбега верховых, также полетевших на камни.

Но турки атаковали не плотной колонной, а разреженной толпой, потому первый залп моих лучников хоть и нанес им ощутимые потери, но не смог полностью остановить. Сзади резко зазвучали команды тысяцких и сотников, забравшихся на камни на более пологих склонах (на такой же поднялись и мы с горнистом) и корректирующих стрельбу. Один за другим два залпа накрыли стремительно приближающегося врага, алчно забирая жизни сельджуков. Последние молчали все это время – пока расстояние до строя фаланги не сократилось примерно до полтораста шагов.

И тут в небо взмыл ответный рой стрел.

– Щиты!!!

Тревожно заиграл горн – и тут же оборвался: горнист упал на камни с пробитым стрелой горлом. Я успел закрыться широким щитом, как только подал команду – и сердце кольнуло запоздалое сожаление о молодом парне из Корсуни Романе, у которого дома остались мать с отцом и младшей сестрой и возлюбленная, обещавшая дождаться его из похода. Кольнуло – и тут же отпустило, когда щит тряхнуло от трех попаданий сразу!

Сердце гулко забухало от осознания собственной уязвимости – как ни закрывайся, все стрелы на щит не принять. Необходимо спуститься вниз, укрыться в надежном нутре «черепахи»! Воины составили ее, сложив защиту над головами так, чтобы края щитов накладывались друг на друга. Вот только плевое расстояние – всего тройка метров по склону, да метр до строя фаланги – преодолеть теперь практически невозможно: выйдя на дистанцию эффективного поражения, сельджуки отправили в воздух шквал стрел. Если мои лучники пускают всего один снаряд в пять секунд, то всадники врага, как кажется, успевают выстрелить дважды в секунду, и это на скаку!

Еще одна стрела ударила в щит, вторая звонко врезалась острием в камень за спиной, опереньем едва не зацепив мою щеку, а третья пробороздила кожу сапога на правой ноге. Острая, жгучая боль подстегнула меня, позволив на мгновение позабыть о страхе.

– А-а-а!

С криком выпустив из себя страх, я резво скакнул со скалы к воинам, преодолев разделяющие нас метры одним могучим прыжком. Правда, приземлился не очень удачно: при столкновении с землей ступни соскользнули вперед, я потерял равновесие и жестко впечатался спиной в камень. От боли выбило дух. Но прежде, чем очередная стрела пришпилила бы меня к скале, Добран и его брат Дражко закрыли меня собственными щитами.

– Спасибо, братцы!

Вновь ответом мне были сосредоточенные кивки моих спасителей, весьма похожих как внешне, так и привычками.

Между тем сельджуки, явно не горя желанием насаживаться на копья, сумели затормозить лошадей у первого ряда щитов. Яростно крича, их воины принялись прицельно бить стрелами в просветы между скутонами, с силой, точно метать дротики. Другие же сосредоточили буквально сумасшедший обстрел на задних рядах фаланги, заприметив, где расположились мои лучники, и не позволяя им даже носа показать из-под асписов. Высокий темп стрельбы быстро опустошал колчаны противника, но сельджуки умудрялись меняться, ни на мгновение не прекращая поливать моих ратников смертоносным дождем. И хотя стена щитов над головами моих воинов наводила теперь на мысли уже не о черепахе, а о дикобразе, часть смертоносных снарядов все же находила цель, пройдя крохотными просветами в защите. Мы несли потери, пусть и незначительные, но враг не нес их вовсе! И как-то не очень похожи их действия, их изматывающая, безусловно эффективная против фаланги тактика на паническое бегство удирающей, разбитой катафрактами толпы…

Но нет смысла задаваться вопросами, ответа на которые сейчас все равно не получишь. Теперь мы оказались перед выбором: или продолжать стоять под обстрелом сельджуков, ожидая, пока грузины и аланы наконец-то прижмут их к нашим копьям, или самим пойти вперед. С одной стороны, мы быстрее навяжем ближний бой стрелкам, с другой, при движении потери могут возрасти. Но стойкое ощущение того, что у союзников что-то пошло не по плану, меня не оставляло, поэтому я выбрал второй вариант.

– Сотники, десятники! Передать по строю: приготовиться начать движение!

Теперь, когда рядом нет личного горниста, озвучивающего мои приказы условным звуком – их тут же подхватывали еще сорок сигнальщиков, по одному на каждую сотню, – команды приходится передавать по цепочке и ждать, пока они разойдутся по всей фаланге. Увы, других горнистов рядом нет, а заставить кого-то приблизиться ко мне значит сломать на месте его движения стену щитов, что сейчас неприемлемо. Наконец, прождав около минуты, я взревел:

– Пошли!!!

– Пошли!!!

– Хей!!!

Дождавшись, пока мой крик подхватят десятники, я точно уловил момент движения всей четырехтысячной массы людей, что был подобен разошедшемуся по рядам воинов разряду тока. Вместе с ними я сделал первый шаг под гулкий выдох ратников, испугавший отчаянно заржавших лошадей. Приблизившиеся вплотную к фаланге всадники испуганно шарахнулись назад, а зазевавшихся свалили точные удары пик воинов второго и третьего рядов – все это я увидел, на свой страх и риск приподняв щит и высунув голову в образовавшуюся щель. Впрочем, долго искушать судьбу я не стал, уже через пару секунд сомкнув края своего скутона с защитой братьев-варягов.

– Держать равнение, идти в ногу! Десятники, задать ритм!

И практически сразу по рядам фаланги разошлось гулкое:

– Левой… левой… левой…

Командиры специально делали паузу, задавая ритм, благодаря чему фаланга сохраняла практически идеальное равнение.

Мы прошли более пятисот шагов под непрекращающимся обстрелом сельджуков. Когда приходилось перешагивать через трупы людей и животных, сраженных нашими стрелами, ратники порой все же ломали стену щитов. Иногда турки успевали наказать воинов за подобную оплошность, но чаще всего греки закрывали прорехи в защите прежде, чем в них вошло с десяток стрел.

А после враг неожиданно отступил к эпицентру схватки, быстро и организованно – туда, откуда по плану битвы легкие конные стрелки должны были бежать! Впрочем, момент, когда они попытались оторваться, я не упустил, своевременно дав команду своим лучникам. Обозленные потерями и вынужденным бездействием, те успели дважды накрыть врага, пока он отступил более чем на триста шагов.

Но всадники противника не просто отступили – они прошли через заранее сделанные проходы в рядах собственной пехоты. После чего проходы сомкнулись, явив нам плотный строй гулямов-копейщиков, навскидку в три тысячи воинов.

Мое сердце сбилось с привычного ритма, ибо подозрение, что бой идет совсем не по нашему плану, переросло в уверенность. Видимо, не все ладно пошло с тараном у рыцарей Кавказа, видимо, плотно они завязли в рядах бронированных хасс-гулямов, сумевших контратаковать. Но это же означает и то, что бой не окончен и что нам необходимо продолжить движение, если мы хотим победить!

– Менавлиты, отступить назад! Приготовиться к атаке пешцев!

Как только стрелки врага отдалились, я подозвал к себе одного из многочисленных горнистов, так что теперь мои команды дублировались бодрыми звуковыми сигналами. Между тем первая шеренга воинов заученно отступила через ряды соратников. Менавлиты могут еще пригодиться при атаке тяжелой конницы, а для отражения пехоты необходимо, чтобы алебардщики были именно в третьем ряду – так они дотянутся топорами до голов пробившихся к первому ряду.

А гулямы бодро пошли вперед, не особенно стараясь сохранять строй и равнение шеренг. Причем с каждым шагом они ускорялись, видать, вскоре перейдут на бег. Поднять над головами средних размеров круглые щиты и вовсе никто не догадался.

Еще не знают, куда достают наши луки. Ну ничего, дураков учить надо.

Дождавшись, пока противник приблизится шагов на двести пятьдесят – все же определял навскидку, отметин-то нет, – я закричал во всю мощь легких:

– Лучники! Бей!!!

Вторя моим словам, заиграли горнисты, послышались команды десятников стрелков. Они вновь поднялись на пологие горные откосы, чтобы корректировать упреждение на ветер и дистанцию боя. Спустя мгновение рой оперенной смерти накрыл пехоту противника, и, хотя многие гулямы успели вскинуть щиты, потери они понесли немалые. Однако уже ко второму залпу рабы сбили «черепаху» и продолжили медленно, но верно сближаться с фалангой.

– Аллагу акбар!!!

Дружный клич, изданный тысячами глоток, сотряс долину, и, сблизившись на тридцать шагов, мусульманская пехота бросилась вперед. Но прежде, чем они достигли первой шеренги копейщиков, воины всей фаланги дружно ударили пиками! Синхронные уколы буквально сбили с ног первый ряд гулямов! Кто-то просто опрокинулся навзничь, защитившись щитом, а кто-то пал, пробитый сразу несколькими остриями.

– Шаг вперед!

Под звук горнов вся фаланга сделала один-единственный шаг – но сделала его разом, синхронно, навстречу врагу, и воины вновь резко выбросили руки вперед, пробивая копьями тела гулямов. Мусульмане на мгновение подались назад, но тут же, истошно взревев, бросились на моих ратников, силясь до них дотянуться. В отличие от греческих стратиотов, бьющих по восходящей или параллельно земле, рабы чаще наносят удары сверху вниз, держа копья обратным хватом. Таким образом, они все время остаются закрыты щитами, но моим воям нет нужды в подобных приемах благодаря прорезям в окантовке скутонов. А потому их удары выходят сильнее и достают врага на большей дистанции.

– Шаг вперед!

Очередное синхронное движение монолитной фаланги, очередной удар пик всех четырех шеренг вновь отбрасывает противника. И кажется, в яростных воплях гулямов уже явственно прорезались истеричные нотки! Гулямы пытаются исправить положение, метая копья, словно дротики, и прорываясь к первой шеренге с саблями в руках. Но каждого стратиота, помимо собственного контариона, защищают еще три пики соратников, держащихся позади. А мусульман, сумевших все же проскочить между их смертоносными жалами, встречают молодецкие удары алебард третьей шеренги! Даже щиты далеко не всегда спасают от падающей сверху стали, а стальные шлемы и вовсе раскалываются вместе с черепами!

– Шаг вперед!

Исход поединка между отточившей мастерство на бесчисленных тренировках фаланги и сырого строя копейщиков, пусть и умеющих держать стену щитов, заранее предрешен. Как бы храбро ни сражались гулямы, в итоге их строй будет развален, а большинство воинов перебито. Если ничего не изменится…

Мое внимание отвлек раздавшийся сверху низкий, утробный рев боевого рога. Долина на этом участке идет на подъем, и на его вершине я разглядел всадника в богатом доспехе. Украшенный позолотой шлем, начищенный до зеркального блеска панцирь, шкура пардуса[5], наброшенная на плечи, – мое сердце забилось сильнее, а рука непроизвольно сжала рукоять меча. Ведь позади гулямов встал сам предводитель сельджуков, Алп-Арслан! Моя догадка только укрепилась, когда к нему подъехал знаменосец с синим стягом, на котором изображен белый двуглавый орел.

– Шаг вперед! Захватим султана!

Ответом мне был дружный выдох воинов, очередным ударом отбросивших гулямов еще на метр. Я же не спускал глаз с их лидера, остро сожалея о том, что он находится за пределами поражения лучников. Последние временно бездействуют, поскольку плотно сбившаяся пехота мусульман прижалась к фаланге, выйдя из зоны обстрела. А других целей и вовсе нет – хотя, если мы потесним гулямов еще шагов на пятьдесят, мои стрелки уже наверняка достанут султана, пока не знакомого с дальнобойностью наших луков!

– Шаг вперед!

Вновь над схваткой разнесся низкий звук рога, отчасти напоминающий волчий вой, но более мелодичный, с какими-то традиционно восточными переливами. Повелительно вскинул руку с зажатой в ней булавой Алп-Арслан, направил ее в нашу сторону, а из-за подъема послышалось конское ржание. В следующее мгновение на его гребне показались всадники в остроконечных шлемах, украшенных сверху перьями, и, как и их лошади, облаченные в ламеллярные панцири. Вооружены они копьями и саблями, защищены щитами.

В очередной раз протрубил восточный рог, и конная масса тут же перевалила через гребень подъема, мгновенно переходя на галоп и на скаку перестраиваясь клином. Всего мгновение я неверяще смотрел на атаку хасс-гулямов, не понимая, как они смогут миновать строй собственной пехоты. Что же там случилось в голове армии сельджуков, откуда у них взялись резервы бронированной конницы?!

Но секунду спустя я сбросил предательскую оторопь, взревев:

– Менавлиты, вперед, в первую шеренгу! Лучники, бей!

Разогнавшийся клин хасс-гулямов, насчитывающий человек пятьсот, уже вошел в зону поражения моих стрелков, и первый же залп накрыл их ряды, сея панику и смерть. Впрочем, на триста шагов даже бронебойные стрелы не берут ламеллярную защиту, а отборные воины сельджуков к тому же умело прикрываются щитами. Так что их потери от первого залпа были не очень значительными.

Между тем рабская пехота живо разбегалась в стороны, образуя для всадников широкий коридор в собственном строю. А вот сражающиеся в первых рядах с яростным кличем удвоили напор, силясь теперь не пробиться к стратиотам, а повредить их копья! Кто-то догадался бросать трупы соратников на стальные наконечники, а после прижимать их к земле и вдвоем-втроем вырывать оружие из рук скутатов. Другие начали яростно рубить древки пик – в первую очередь на участке ожидаемого тарана тяжелой конницы.

– Лучники, бей!!!

Очередной залп стрел был значительно более эффективным, разом выбив несколько десятков всадников из атакующих порядков. Но, несмотря на потери, хасс-гулямы продолжили бег, пусть и темп их движения сбился из-за повергнутых наземь лошадей. Я заметил, что щиты большинства сельджуков имеют свежие отметины от рубящих ударов, а пиками на деле вооружены лишь несколько десятков всадников на самом острие клина.

Между тем менавлиты прошли вперед через шеренги соратников. Опытные бойцы, они тут же атаковали пешцев противника, покинув строй и умело орудуя не очень длинными копьями в ближнем бою.

– Менавлиты, назад, на колено! Бердышники, в копье! Крылья, передавайте пики в середину!

Мои команды по возможности дублируют горнисты, повторяют по цепочке десятники и простые воины. Отбросив врага, воины исконно первого ряда фаланги встали на колени, уперев менавлы в землю. Бойцы же четвертой шеренги положили алебарды на плечи соратников, нацелив копейные острия навстречу всадникам. Передают воины с флангов целые пики товарищам в центр, но уже считаные метры разделяют стратиотов и разогнавшихся хасс-гулямов…

– Лучники, бей!!!

Третий залп в упор накрыл острие турецкого клина, выкосил целый ряд воинов левого крыла – с той стороны всадники не защищены щитами. Но лучники в этот раз стреляли по настильной траектории, прямо над головами копейщиков, и поток оперенной смерти накрыл именно наездников, практически не зацепив лошадей.

– Аллагу акбар!!!

Воинственный клич мусульман, исторгнутый сотнями глоток, практически разом потонул в отчаянном ржании напоровшихся на менавлы и контарионы лошадей, в гулком треске копейных древков. Но павшие животные первых рядов несли уже мертвых, утыканных стрелами наездников, и, рухнув перед строем скутатов, а где и на моих воинов, они же лишили их оружия. Между тем, разогнавшиеся хасс-гулямы продолжили стремительное движение благодаря напору всадников из середины и хвоста клина. Выжившие сельджуки на скорости врубились в ряды фаланги, коля пешцев длинными пиками, рубя их саблями, круша черепа воев булавами. Инерции их тарана хватило, чтобы стоптать менавлитов и в считаные секунды пробить коридор в первых трех шеренгах. А слабо защищенные ратники четвертой и пятой, вооруженные чересчур длинными, неудобными в ближнем бою пиками, стали легкой добычей для неистовых воинов Востока, лучших из лучших…

– Лучники, бей!!! Пешцы, развернитесь лицом к врагу!

Очередной залп стрелков вновь выбил первые ряды мусульман, но их место тут же заняли напирающие сзади рабы. Уже практически весь клин хасс-гулямов, сократившийся едва ли не вдвое, вонзился в середину фаланги, развалив ее надвое. Попытки ратников атаковать врага сбоку не принесли особых результатов, ведь теперь в бою участвуют лишь воины ближних к противнику рядов. Они не ощущают поддержки со спины и не могут использовать преимущества пятирядного строя копейщиков, а в индивидуальных схватках уступают гулямам.

Между тем клин бронированных, тяжелых конников дотянулся до лучников, и те, вооруженные лишь топорами, стали разбегаться. Вскоре хасс-гулямы прорвались в тыл, окончательно разорвав строй моих воев на две части. Вслед за конницей сельджуков в прорыв устремилась пехота рабов, и над местом схватки вновь раздался оглушительный, леденящий кровь клич:

– Аллагу акбар!!!

Часть первая

Глава 1

Декабрь 1068 г. от Рождества Христова

Грузия, Джавахети. Долина реки Куры

– Развернуть строй! Разворачивайтесь!!!

Подобный маневр мои воины никогда не отрабатывали. После успеха в сражении с касогами я верил в свою фалангу и не представлял, что таран конницы способен прорвать ее ряды. Теоретически развернуть строй все еще возможно. По крайней мере, в детстве я читал о том, как греки сумели разбить персов при Марафоне даже после того, как удар конницы развалил их фалангу надвое. Вот только на практике получается не очень…

– Заворачивай правое крыло! Отступайте на правом крыле! Левое, на месте!!!

Горнисты, как могут, дублируют мои команды. Но если для половины войска, прижатого к скалам, мои приказы выполнимы, то отрезанные от нас вои, выполняя этот маневр, гарантированно обрекут себя на гибель. Причем непонятно, есть ли с той стороны кто-то из тысяцких, способных взять управление ратью в свои руки. Отсюда не видно – десятники и сотники, как правило, занимают позицию справа от своих людей, а вот старшие офицеры держатся примерно посередине строя. То есть там, где был прорыв!

Ругательство само по себе сорвалось с губ, когда в разрыв шеренг, образовавшийся при попытке правого крыла начать разворот, с диким криком ворвался клин пешцев-гулямов. Последние, явно уступая моим воинам в схватке на копьях, однозначно выигрывают в ближнем бою, умело рубясь кривыми клинками. Они уже заполонили прорыв плотной массой, в то время как всадники зашли к нам в тыл. Привлеченные звуком боевого рога, они прекратили истреблять стрелков и теперь спешно строятся клином шагов за сто позади фаланги.

– Лучники, отступить в середину строя! Пятый и шестой ряд, разворот!!! Склонить копья!

Над полем боя вновь раздался утробный рев восточного рога, и хасс-гулямы сорвались на стремительный бег. Ошарашенные переломом в битве греки бестолково пытаются сбить строй, выставив перед собой длинные копья, а едва успевшие отступить лучники вразнобой стреляют по клину всадников. И все это происходит под истошные крики командиров, вносящих особую нотку в воцарившийся хаос… Но пыл элитных бойцов сельджуков, которых, к слову, осталось явно меньше половины, остудили и эти приготовления. Шагов за пятьдесят их клин на скаку сворачивает вправо и устремляется к отрезанной от меня половине фаланги.

– Аллагу акбар!!!

Мусульманский боевой клич сорвался с уст всадников перед самым столкновением, и тут же ему вторит дикий, звериный рев боли и ужаса, исторгнутый сотнями людей. На моих глазах хасс-гулямы на скаку ворвались в ряды греков – пусть их и загородили рабы, но конники-то возвышаются над пехотой – и буквально сразу разрубили фалангу ряда так до третьего. Похоже, мой приказ развернуться задним шеренгам они не исполнили… Бронированный клин врага замер на позиции алебардщиков, но через две-три минуты продолжил движение вперед, окончательно прорвав строй воев, прижатых к реке.

Это наш шанс.

– Отступаем! Под счет десятников отступаем! Развернуть копья к врагу! Менавлиты, на правое крыло!!! Лучники, отступить назад! Стрелять по готовности!!!

Сражаться пятясь мои скутаты худо-бедно умеют, этот навык мы тренировали. Над рядами воев раздается очередной гулкий выдох, и удар сотен копий по фронту опрокидывает особо ретивых гулямов, дав время лучшим бойцам отступить сквозь ряды товарищей. Менавлиты – самые опытные и искусные воины, они умеют сражаться в строю и вне строя, прекрасно владеют своими короткими копьями в ближнем бою, защищены лучше всех. Только они способны потеснить гулямов, напирающих с правого фланга и уже пытающихся обойти нас сзади.

Сзади, где остались только лучники…

Первый натиск врага они отразили слитным залпом в упор. Но сельджуки быстро сколотили «черепаху» и приблизились к пятящимся воям на удар копья – а после молниеносно ринулись в бой, навязав моим людям проигрышную для них ближнюю схватку. Лучники, через одного вооруженные лишь топорами да широкими ножами, натиска не выдержали. Они бросились бежать от гулямов в разные стороны, и последние тут же ударили в тыл шестой шеренге скутатов, состоящей из физически крепких новичков. Результат их схватки предугадать нетрудно. Только-только начавшая спасительное отступление фаланга, точнее, ее левая часть вновь сбилась с шага на правом крыле.

– Отступать, не ломая рядов! Отступать и не ломать рядов несмотря ни на что! Отходим к горной тропе!!!

Вот он момент, когда от меня как полководца уже ничего не зависит. Ибо если сейчас ничего не предпринять, пешцы сельджуков завершат наше окружение и окончательно застопорят движение назад, к спасительному подъему в горы. Сейчас их нужно отбросить, отбросить любой ценой, или ляжем здесь все!

– Добран, Дражко, готовы?!

Глаза братьев-ободритов яростно сверкнули, и воины согласно склонили головы, одновременно потянувшись к рукоятям мечей. К слову, мои ближники не просто личные телохранители, они еще и десятники отборных рубак-варягов, неотступно сопровождающих меня в походе. Всего два десятка – не так чтобы очень много. Но сейчас ход боя может переломить и столь малая сила – как соломинка хребет перегруженному поклажей верблюду. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Тогда за мной!

Небольшой отряд северян, прижавшихся к самым скалам, бодро побежал вслед за мной – да и бежать тут совсем недалеко. Лучники живо расступаются перед нами, открывая дорогу на ходу сбивающимся в клин варягам.

– Святой Ола-а-а-ф!!!

Полурев-полуклич варанги стал последним, что услышали ближние к нам гулямы. Яростно и часто засверкавшие топоры и мечи обрушились на мусульман, не ожидавших столкнуться со столь свирепым противником. Всего за несколько мгновений камни окрасились кровью десятка павших рабов… Я же чуть отстал от телохранителей, не позволяя горячке боя увлечь себя раньше времени.

– Десятники, стройте лучников! Бейте по прорывающимся! Не дайте нас обойти!!!

Командиры стрелков зычно зарычали на воев, наводя среди них порядок. Между тем клин варягов, отбросив гулямов дружной атакой, распался, растянулся в тонкую цепочку воинов, пытающуюся на щитах удержать многочисленных врагов. Но вот слева один из северян пал, пораженный в голову узким копейным наконечником. В брешь между варягами и бойцами пятой шеренги фаланги, взявшимися за топоры, тут же прорвались трое гулямов.

– Бей!!!

Привычный боевой клич я проревел для самого себя, преградив путь сельджукам. Под стремительный и сильный удар копья заученно подставляю сердцевину щита, отводя наконечник в сторону, и рывком сближаюсь с гулямом, не позволяя ему вновь воспользоваться опасным на дистанции оружием. Загорелое лицо мусульманина исказилось в яростном оскале, он выпустил из пальцев древко, одновременно закрыв грудь и голову щитом. Чуть присев, ударом от себя я пробороздил острием нижнюю часть живота противника, светлая харалужная сталь с легкостью разрубила кольчужные кольца на три пальца ниже кромки щита.

Удар!

Скорее почувствовав, чем увидев летящую справа саблю, я ныряю под клинок подскочившего сбоку гуляма и, распрямившись, успеваю рубануть навстречу, под мышку правой руки. Сельджук вскрикнул от боли, невольно опустив щит, – и удар меча сверху развалил его шею до гортани.

Очередную атаку я едва успеваю принять на защиту, закрывшись чуть ли не в последний миг. Левую руку ощутимо тряхнуло от удара, и тут же сельджук с силой протаранил меня щитом в щит, отбросив назад. Но обманную подсечку я пропустил под стопой, вовремя подняв переднюю ногу, и рубанул по клинку противника. Харалуг буквально срезал верхнюю треть клинка, и прежде, чем опешивший раб успел среагировать, меч разрубил его правую голень. Покалеченный воин свалился на землю, отчаянно заверещав от боли…

Кажется, атака гулямов отброшена – врага, попытавшегося было напасть слева, свалила стрела, метко выпущенная с десяти шагов, а брешь между фалангой и варягами закрыли менавлиты, пробившиеся к месту схватки. Закованные в ламеллярные панцири поверх кольчуг, они умело орудуют копьями и клинками, принимая вражеские атаки на ростовые щиты. А их точные, выверенные месяцами бесконечных тренировок уколы каждый раз находят цель в рядах мусульман – и последние попятились, отступили от столь опасного врага.

– Шаг назад! Давай, отступаем!!!

Половина фаланги медленно отползает назад, пока наши соратники гибнут в плотно сжавшемся кольце сельджуков. Бронированные всадники Алп-Арслана отступили, окончательно сломав строй воинов, окруженных гулямами у реки. На мгновение сердце больно сжалось от острого чувства вины. Ведь это я привел их на смерть, бросил в самоубийственную атаку, а после в горячке боя решил пожертвовать ими, понимая, что окруженные, с разваленным строем вои не смогут отступить… Но как же мне хотелось дать приказ остановиться, а после вновь пойти вперед, на выручку своим людям! Прекрасно осознавая, что шансы спасти хоть малую их горстку ничтожны, а вероятность погубить остатки дружины куда как велики, я все же всерьез колебался – пока не увидел на гребне подъема легких стрелков, спешащих в нашу сторону.

– Поднять щиты! Стена щитов!!! Отступаем под команды десятников!!!

Нет, я сделал единственный возможный выбор, дарующий спасение хоть части воинов. Вот только в груди вдруг стало бесконечно пусто, а рот наполнился горечью. Кажется, и дорога отчего-то поплыла перед глазами, по щекам побежали капли горячей влаги…

Более двух часов мы пятились назад под непрекращающимся, хотя и не очень плотным обстрелом врага – по всей видимости, сельджуки подрастратили стрелы. Но зато теперь они приближались на двадцать – тридцать шагов и били очень метко, в щели, едва образовавшиеся между щитами, смыкающимися над головами воинов. И рать несла потери. Но вот наконец и подъем в горы – а судя по совсем уже редкой стрельбе степняков, боезапас они свой практически исчерпали.

– Лучники, изготовиться к бою! Вои, по моей команде опускаем щиты!

Выждав секунд двадцать для верности, я дико закричал:

– Щиты опустить! Стрелы!!!

В ответ мне раздались зычные команды десятников:

– Бе-э-эй!!!

«Черепаха» развалилась мгновенно. Прятавшиеся в глубине ее построения лучники дружно ударили по врагу, разом выкосив ближних к нам всадников, не ожидавших такого маневра.

– Бей!

Жидкий залп сельджуков обрушился на нас раньше, чем мои стрелки изготовились ко второму выстрелу, и потому поразил десятка два воев. Но ответный град стрел, прицельно выпущенных по скоплению всадников на дороге, выкосил их первые ряды – и турки подались назад, дико вереща. Сердце часто и радостно забилось в груди, пока я не разглядел за спинами отступающих рысью всадников многочисленные ряды пешцев-гулямов, прижавшихся к скалам.

– Похоже, с нашими все… – раздался за спиной чей-то голос.

Я в ярости обернулся, ища глазами столь «проницательного» ратника. Не нашел и, устыдившись секундного порыва – на больную мозоль наступил, зараза! – зычно воскликнул:

– Вои, стройсь полукольцом около тропы! Стрелки и менавлиты, первыми начинаете подъем, лучники, прячьтесь за камнями, отгоняйте торков! Стрелы беречь, бить только наверняка! Менавлиты, прикрывайте их щитами!

Расчет врага – если это был именно расчет – весьма точен. Ибо не обученная грамотно сражаться строем рабская пехота очень сильно уступает моей фаланге в «правильной», фронтальной схватке. Но вот в индивидуальных поединках и вообще в ближнем бою, когда в ход идут клинки, а копья становятся бесполезными из-за чрезмерной длины, сражаться с гулямами на равных могут лишь менавлиты. Однако последние и так понесли немалые потери, и потому я отправил лучших воев наверх раньше прочих в надежде сохранить хоть сколько-то их в качестве будущих десятников. А вот остальные скутаты-греки уже теряются в рубке! И именно этим могут воспользоваться мусульмане, когда на подъеме у моих воев уже не будет возможности сбить строй. Что ж, значит, будем защищать вход на тропу до последнего!

– Давайте поднимайтесь быстрее, не тяните время! Следом пойдут вои шестого ряда, уже до вершины!

Первый, наиболее яростный напор гулямов успешно удержали бойцы второй и третьей шеренг, отразив любые попытки противника приблизиться дружными ударами копий. Причем если первый ряд колол под счет, синхронно, то воины второго работали индивидуально, отражая попытки рабов схватиться за древки и выдернуть их из рук. А немногим «счастливчикам», сумевшим поднырнуть под уколы пик или проскочить между ними, уверенно раскроили головы разошедшиеся алебардщики.

Тогда сельджуки вновь попробовали набросить тела павших на копейные наконечники. Но в этот раз наученные горьким опытом вои успевали отдернуть оружие или отвести его в сторону, после чего еще яростнее кололи врагов. И всю схватку турок сверху поражали мои стрелки, заставив тех сбиться в несколько «черепах». По какой-то причине среди пешцев сельджуков вовсе не оказалось лучников. Возможно, в силу того, что Алп-Арслан отводит пехоте вспомогательную роль, а вся легкая конница у него и так стреляющая, а может, еще почему-то. В любом случае сейчас это сыграло в нашу пользу.

Так продолжалось примерно полчаса – пока не завершили подъем копейщики пятой и шестой шеренг.

– Бердышники, наверх! Да побыстрее!

Гулямы, видя, что строй врага слабеет, воодушевились и вновь пошли вперед, причем теперь они разбились на две части. Первая, выставив копья, в очередной раз стала сближаться с моими скутатами, принимая на щиты их уколы и коля в ответ. А вот бойцы второй, оголив лишь короткие клинки, принялись активно подныривать под пики греков, едва ли не на коленях проползая под ними. Многие нашли свой конец на наконечниках контарионов, но десяток-другой пешцев-рабов сумели сблизиться с ратниками первой шеренги и пустить в ход кинжалы и ножи. За три минуты в рядах греков образовалось не менее пяти брешей, в которые ворвались гулямы с саблями и палашами, и ряды скутатов начали на глазах распадаться. А бой в считаные секунды превратился в столь опасную для нас ближнюю схватку…

– Поднимайтесь наверх! Все, кто может, поднимайтесь наверх, выходите из боя! Стрелки, прикройте!!!

Увы, в хаосе рубки сложно выбрать цель и попасть в нее, не навредив соратникам. Я это понимаю и потому не слишком рассчитываю на лучников, у которых про запас осталось хорошо если две-три стрелы. Поэтому я, жестом подозвав к себе братьев-варягов и уцелевших телохранителей, сделал несколько шагов вниз, занимая устойчивую позицию между камней у самого начала подъема. По нему уже спешно лезут наверх везунчики, оказавшиеся ближе прочих к спасительной тропе. А вот следом за ними рвутся гулямы, отрезая еще сражающихся скутатов от спасения. Твари…

Трое мусульман насели на двух вставших ниже варягов, четвертый рванулся ко мне, подняв в классической защитной стойке щит, а сверху перекрывшись плоскостью клинка. Я дал ему приблизиться на расстояние хорошего удара, после чего от души рубанул по выпуклому щиту. Харалуг рассек дерево, укрепленное стальными полосами, однако не развалил щита. Гулям ответил точным и стремительным выпадом, нацеленным в голени. Лезвие вражеского клинка пробороздило жесткую кожу сапог и прорубило плоть, достав, видимо, и до костей. Вначале я почувствовал лишь сильное жжение, но мгновение спустя пришла резкая, острая боль, а ноги подломились в коленях.

Я неуклюже опрокинулся на камни, и гулям резво прыгнул вперед, стремясь добить. Но тут же ему в грудь с огромной силой вонзился метательный топор, отбросивший врага вниз, на тропу. Сильные руки Добрана в очередной раз обхватили мой корпус, и телохранитель мощным рывком притянул меня к себе. Могучий воин попятился, аккуратно – насколько это возможно – придерживая мое тело. Между тем Дражко встал перед нами, преградив путь очередному гуляму.

– Святой Ола-а-а-ф!!!

Боевой клич бросившихся вниз варягов и посыпавшие с неба крупные белые хлопья, обжигающие холодом кожу лица, – вот и все, что врезалось в память, прежде чем я отключился от острой, пульсирующей боли в ногах.

Глава 2

Январь 1069 г. от Рождества Христова

Грузия, Джавахети

Скит

Что-то белое выше по течению реки неожиданно привлекло внимание Субэдэя. Не сразу его подслеповатые от старости глаза разобрали косые паруса. А когда разобрали, сердце старого полководца забилось сильнее – урусы привели свои корабли, они хотят сорвать переправу! Нойон закричал, призывая лучников приблизиться к берегу. Нужно помешать врагу протаранить всадников на бродах деревянными бортами своих судов. Ведь если до этого дойдет, урусы окажутся неуязвимы для противника, в то время как их копья, дротики и стрелы с легкостью будут поражать монголов.

Вот уже построились на берегу первые сотни лучников, спешат воины завершить переправу, ведомые вперед железной волей нойона. Впрочем, Субэдэй приказал бы им остановиться, если бы урусы приблизились, вот только они отчего-то задержались, встали в нескольких сотнях локтей выше по течению, бросив якоря. Что это – страх, трусость?!

Нойон уже позволил себе презрительно усмехнуться, как вдруг обоняние его уловило резкий, неприятный и в то же время отчасти знакомый запах – он исходил от воды. Опустив взгляд, старый монгол изумленно воззрился на поверхность Итиля, практически целиком окрасившуюся черным. И откуда-то появившаяся темная пелена практически достигла воинов, переправляющихся через реку… А в следующее мгновение огненный цветок вспыхнул перед кораблями урусов – и в считаные секунды поток пламени стремительно покрыл Итиль, поглотив отчаянно закричавших панцирных всадников. Лучники суеверно отпрянули от берега, думая, что враг сумел подчинить духов огня и воды, а Субэдэй, не понаслышке знакомый с зажигательными смесями и их возможностями… Субэдэй испытал вдруг уже основательно подзабытое предчувствие неотвратимой и скорой беды…

Необычайно красочный, насыщенный сон, сильно отличающийся от являвшихся мне ранее полубредовых, бессвязных сновидений, оборвался резко и неожиданно. Я сразу узнал его, с удивлением отметив, что продолжился он ровно с того места, где прервался в прошлый раз, – когда мы с ратниками держали путь по горным перевалам.

Шок от видения был столь сильным, что я не сразу сосредоточил внимание на окружающей обстановке. И только воспоминание о путешествии моего корпуса из Алании в Грузию вернуло мне ясность мыслей. В голове тут же всплыли подробности разгромной битвы с сельджуками, а перед глазами предстала картина последней схватки, в которой я получил ранение, – и словно в ответ заболели и одновременно начали зудеть ноги. Я чуть приподнялся на жестком ложе и тут же, обессилев, откинулся назад – такое чувство, что все мои мышцы разом одряхлели.

Я осмотрелся по сторонам, пытаясь воскресить в памяти, как сюда попал. Но в голове мечутся лишь какие-то бессвязные образы. Крики, даже вопли, значение которых от меня ускользает, белая пелена перед глазами… Холод. Да, было очень холодно.

Как ни странно, при мысли о холоде меня бросило в жар – раненый, беспомощный, вытащенный Добраном из гущи разгорающейся схватки, я вполне мог обморозиться на снегу. А если так, то это прямой путь к отмиранию тканей и гангрене!

Отчаянная своей необратимой обреченностью мысль вроде бы придала мне сил. Я вновь попытался встать, точнее, сесть, точнее, приподняться… И не вышло. Откинувшись на жесткое ложе, поймал себя на мысли, что мне вдруг стало все равно, будет у меня гангрена или нет. Ибо в настоящем состоянии я просто не способен хоть на что-то повлиять!

Я вновь открыл глаза, когда чьи-то сильные, заботливые руки приподняли мою голову и приложили к губам глиняную чашку с горячим бульоном. Я автоматически открыл рот и тут же скривился, попробовав совершенно несоленую, да еще и отдающую какой-то падалью жижу. Но желудок вдруг явственно заурчал, отозвавшись на столь непритязательную пищу, и второй глоток вышел более глубоким, а вкус варева показался мне уже не столь противным.

Обжигаясь, я жадно допил бульон, помогая Добрану кормить меня, придерживая чашку правой рукой. Когда она опустела, я коротко попросил:

– Еще.

Дружинник настороженно посмотрел на меня, но кивнул и отошел к примитивному каменному очагу, в медном котелке над которым томилась массивная кость с мясом. Костерок под ним уже догорал, но пока еще слабый огонь и ярко мерцающие багровым угли давали неплохой и в то же время мягкий свет. Я наконец-то рассмотрел, где нахожусь. Узкая пещера, максимум метра два шириной и едва ли четыре метра глубиной, с грубыми, плохо тесанными каменными сводами. Как кажется, ее вырубали в пористой горной породе, но завершить дело не смогли или не захотели, не знаю. Удобств минимум – два лежака из тугих гибких веток, пуков сена и набросанных поверх них шкур да очаг. Не печь без дымохода, долго хранящая тепло, а именно открытый очаг, тепло которого окончательно выветрится через два-три часа. Дела…

Между тем телохранитель щедро зачерпнул чашкой бульон, фыркнул, обжегши палец кипятком, и вышел из пещеры, откинув полог из козьих шкур. Кажется, снаружи уже стемнело.

Моего лица коснулось дуновение свежего горного воздуха, показавшегося мне по-настоящему живительным, и тут же шкуры на входе вновь распахнулись, откинутые сильной рукой варяга. Добран подошел ко мне и протянул чашку. Аккуратно принимая ее одной рукой, я ожидал почувствовать сильный жар. Однако первое, что ощутил, была еще прохладная влага, бегущая по глиняным стенкам.

Вот оно что! До меня дошло, зачем Добран выходил, – он зачерпнул снега и бросил его в кипящий бульон, чтобы остудить варево до приемлемой температуры. Кроме того, часть его попала на сосуд и тут же растаяла, заодно немного его остудив.

Я благодарно кивнул телохранителю и практически залпом опустошил чашку, чувствуя, как с каждым глотком тело прогревается изнутри, а мышцы наливаются силой. Сумел даже протянуть пустую посудину варягу прежде, чем вновь опустился на ложе.

– Как ноги, воевода?

– Ноги?!

Вопрос Добрана застал меня врасплох, ибо, кажется, за дни и ночи, проведенные в забытье, я настолько привык к боли в ранах, что она стала привычной. Однако, как и в прошлый раз, когда я впервые пришел в себя, стоило мне только о них подумать, как голени тут же заныли и зазудели.

– Болят.

– Сильно?

Варяг отличается немногословием. Вообще-то ранее я ценил это качество в телохранителе, но все же иногда оно раздражает.

– Да вроде не очень. А где мы?

Дружинник, опустившийся на корточки перед очагом, разбил остатки горящего костра крепкой палкой, растащив пылающие угли ближе к выложенным кольцом камням. Все правильно, так они напоследок наберут побольше жара… На мгновение огонь ярко вспыхнул, осветив словно из камня высеченное лицо варяга, и практически сразу погас.

– В скиту.

– В скиту… – эхом повторил я за ратником и невольно закрыл глаза.

Приятное тепло разошлось от желудка по телу, и, сам того не заметив, я провалился в дрему, а вскоре и вовсе забылся крепким сном.

Яркий луч света коснулся моего лица, а голени обдало потоком холодного воздуха. Открыв глаза, я тут же с непривычки зажмурился. И только десять секунд спустя я осторожно приоткрыл веки.

Над моими ногами склонился худощавый седой мужчина, чей расцвет остался далеко в прошлом. Впрочем, старость его также пока не вступила в полную силу. Скуластый, с сохранившейся в волосах редкой рыжиной, он аккуратно снял повязку и внимательно присмотрелся к ранам и коже вокруг них. Удовлетворенно кивнув, взял приятно пахнущую чем-то травяным мазь из стоящей рядом миски и очень аккуратно обработал ею края рубцов, после чего наложил повязки из обрезков чистой и, надеюсь, прокипяченной ткани. По крайней мере, в Копорье батюшка «бинты» действительно кипятил.

– Спасибо!

Обернувшись на мой голос, монах – а судя по скрывающей фигуру простой рясе, это именно монах – с улыбкой кивнул в ответ. Языка он наверняка не знает, но, думаю, понял благодарную интонацию. После чего мой лекарь встал, закрыв мои ноги шкурой, и жестами показал, что нужно продолжать лежать. Я понятливо склонил голову, и он покинул келью-пещеру; очевидно же, что ее рубили именно как жилище местной братии.

А вот совсем не вставать – это ведь не так-то и просто, учитывая физиологические потребности! Ощутив это через пару минут после ухода монаха, я попытался осмотреться в поисках чего-то, что могло бы заменить мне судно. Добран верно понял мой ищущий взгляд, подал деревянную бадью и выжидательно на меня уставился.

– Ты это… выйди ненадолго, хорошо?

Телохранитель пожал плечами – впрочем, в этом жесте все же читалось легкое удивление, – и, откинув полог, выбрался на свежий воздух. Ну что поделать, времена-то нынче простые, а люди в большинстве своем неприхотливы и бесхитростны… Дети природы! А ведь меня только малая нужда побеспокоила, а как быть, когда… Прочь, прочь от себя эти мысли!!! По крайней мере сейчас.

Но как же стыдно-то…

– Добран!

Варяг неспешно вошел в пещеру, взял бадью и вновь вышел на улицу. Неловко, м-да. Очень неловко.

Но и жить-то ведь как-то надо.

Пока телохранитель отсутствовал, я окинул «апартаменты» скучающим взглядом. Увы, со вчерашнего дня удобств не прибавилось, разве что стало заметно холоднее. Впрочем, это никак не отнести к плюсам. Когда лежишь под шкурами, еще ничего, но стоит им хоть чуть-чуть сползти, как тут же очень свежий воздух заставляет вновь как можно скорее в них закутаться.

Пока я осматривался, на глаза мне все же попалось нечто новое, не замеченное вчера. А именно меч Добрана в потертых ножнах и стоящий у противоположной стенки боевой топор. Рядом с оружием покоился шелом варяга, и… все. Ни щитов, ни кольчуг – а ведь защитное снаряжение было у каждого из нас! – ни, что самое страшное, моего харалужного клинка, подарка Ростислава. По спине протянуло холодом, когда я вспомнил, что непроизвольно разжал пальцы в момент падения в последней схватке.

Неужто варяг не вернулся за моим чудо-клинком?! Впрочем, если память мне не изменяет, телохранитель подхватил меня на руки, как только я упал. У него не было возможности вернуться… А вот сваливший моего противника Дражко спрыгнул вниз, навстречу очередному врагу. Может, он подобрал клинок? Да только за все это время я еще ни разу не видел моего второго ближника… А собственно, вообще не слышал шума находящегося на постое войска – или хотя бы раненых, которых было никак не менее сотни! Ничего, кроме свиста ветра да редкого скрипа снега под ногами монахов и Добрана…

И потом, скит – это ведь не полноценный монастырь. И сколько вообще в скиту может разместиться людей?!

Откинув полог, вошел варяг, прервав мои панические мысли. Он поставил бадью у стенки и бросил на землю вязанку толстых веток.

– Добран, а где рать? Где Дражко? Где все?!

Телохранитель неторопливо снял набитую конским волосом стеганку, служащую воям в том числе и защитой от мороза, и остался в одной рубахе. Он склонился над очагом, складывая в нем ветки, и только после неторопливо и немногословно ответил в своей привычной манере:

– Не знаю.

Тут уж я начал закипать:

– В каком смысле, не знаешь?!

Варяг наконец обратил на меня взор и веско произнес:

– Не знаю, воевода.

Последовала короткая пауза, пока дружинник складывал сушняк и доставал огниво с кресалом, во время которой я с трудом сдерживал рвущийся наружу гнев… и страх. Наконец Добран вновь заговорил:

– Когда я подхватил тебя, брат бросился вниз, к торкам. За ним последовали вои из наших десятков, все, кто уцелел. Также спустились греческие копейщики – вои в добрых бронях, прикрывающие лучников. На время они потеснили врага от тропы, пока я поднимал тебя наверх.

Ратник прервался, раздувая пламя из высеченной искры, удачно упавшей на пук сена. Как только оно занялось, он положил сверху вначале одну тонкую веточку, потом еще одну и еще, ожидая, когда огонь окончательно окрепнет и сможет поглотить уже что-то более существенное. Я же все это время ожидал продолжения рассказа, закусив губу от раздражения, и наконец не выдержал:

– Ну?! А дальше-то что?

Разгоревшееся пламя осветило желтыми всполохами лицо ободрита, придавая ему какой-то потусторонней загадочности.

– А дальше молодняк из тех, кто поднялся по тропе до нас, увидели тебя, воевода, на моих руках. Они закричали, что ты погиб, что торки вот-вот поднимутся наверх. Меня слушать никто не захотел, да и ветер сносил слова.

Сделав небольшую паузу, мой ближник продолжил:

– Страх сломил их дух, воевода, вначале самых слабых, а после и более сильных, превращая ратников в испуганное стадо. Одни сражались и гибли внизу, а другие бежали прочь, спасая жизни. И когда я поднялся наверх с твоим телом, никого, кто мог бы мне помочь, уже не осталось. Тогда я снял с нас брони и потащил тебя на спине, покуда были силы. Но повалил густой снег, я сбился с дороги. Если бы чудом не вышел на скит, замерзли бы на тропе, и весь сказ. – Варяг пружинисто поднялся и прямо посмотрел мне в глаза. – Так что я не знаю, что случилось с остальными. И где сейчас мой брат.

Голос Добрана дрогнул на последних словах, и мне стало не по себе. Дурак, дурак, дурак!!! Как я мог злиться на спасшего мне жизнь дружинника, потерявшего по моей вине брата! Еще и раздражался!!!

И вообще, ради чего я лез вперед, кого хотел удивить?! Нарвался на вражеский клинок сам, наверняка обрек на гибель телохранителей, так еще и войско мое распалось, увидев смерть воеводы… Вот же дурак!!!

Горькое раскаяние, черная тоска и уныние плотно обступили меня, заполонили душу, сдавили сердце. Все случившееся – это моя вина, от начала и до конца! Еще когда мы прибыли в Грузию, именно я предложил Баграту идти в Джавахети, к Ахалкалаки. Сам царь тогда находился на юго-западе, в Тао[6], и в реальной истории он позже отступил к Картли[7], в то время как Ахалкалаки защищали только местные азнаури. Все это я случайно прочитал в свое время в «Картлис цховреба»[8], и вот таким неожиданным образом это пригодилось мне здесь. Пригодилось… Прибывший на помощь Баграту многочисленный русско-греко-аланский корпус вдохновил его на генеральное сражение, а куда послать воинов разведать, где же находится Алп-Арслан, подсказал именно я. И вот она, судьбоносная битва, в которой турки разбили нас на голову. Хотя я пока еще не знаю, что случилось с грузино-аланской кавалерией, какую хитрость применил султан против таранного удара союзников, факт остается фактом – в самый разгар сражения он умело маневрировал и бросал против нас то легких стрелков, то пехоту, то тяжелую конницу, явно бывшую до того в бою. А ведь если бы атака дружин горных рыцарей имела успех, ничего подобного сельджукский лев сделать бы не сумел… И как итог – чистое поражение, фактическая гибель пехотного корпуса Тмутаракани, набранного из стратиотов Таврии. Основы военной мощи княжества, что я должен был вернуть Ростиславу.

Эх, и зачем я пообещал Дургулелю такую многочисленную помощь?! Ну как зачем – пускал пыль в глаза, «впечатлял» мощью княжества, чтобы не дай бог ясы не решились на войну. Они-то не решились, да вот только теперь у княжества нет основы его войска… Это учитывая тот факт, что практически вся наша конница осталась лежать в днепровских степях.

А еще у тысяч родителей ныне больше нет сыновей. И у тысяч жен больше нет мужей. И у тысяч детей не осталось отцов… И все это – по моей вине!!!

Глава 3

Январь 1069 г. от Рождества Христова

Грузия, Джавахети

Скит

До самого вечера я больше не проронил ни слова, в бараний рог скрученный черной тоской. Добран не спешил меня утешить или как-то поддержать: десятник или был уверен в том, что мои терзания заслуженны, или просто не понимал моих душевных метаний. Дождавшись, когда костер в очаге разгорелся, варяг преспокойно завалился спать. А вот ко мне сон, как назло, не шел…

Проснувшись несколько часов спустя не иначе как от холода, варяг покинул келью где-то на полчаса. Вернулся он с небольшим куском мороженого мяса, покрытого к тому же грязно-серой шкурой, которую он принялся тщательно срезать засапожным ножом. Тут уж мое любопытство взяло верх над хандрой – тем более что в желудке, не получавшем никакой пищи со вчерашнего дня, нестерпимо сосало. Да и судя по темноте за пологом, уже наступил вечер.

– Откуда мясо?

В этот раз Добран ответил на удивление быстро:

– Добыл. Монахи себе на зиму заготовили только немного крупы и зерна ржаного, мяса они не едят, а рыбу нигде и не достанешь. Они один раз нам кашу сварили, но я быстро понял, что еды у них практически нет. И что коли объедать мы их станем, то до весны не дотянет никто. Раньше-то все равно уйти не выйдет, перевалы закрыты снегом.

Десятник ухватился за край надпиленной шкурки, поднатужился и, грозно рыкнув, целиком оторвал ее от плоти. Добран встал и, не сказав ни слова, покинул пещеру. Вернулся он минут через пятнадцать с охапкой валежника и принялся раскладывать в очаге что-то очень похожее на нодью.

– Так что с мясом-то?

– С мясом? – эхом повторил мой вопрос десятник, после чего продолжил рассказ: – Пытался я поохотиться на козлов горных, что сюда забредают. Они твари дюже ловкие, по скалам скачут, словно кошки какие! Иногда сюда забредают. Бродил я долго, весь день, уж из сил выбился – ничего. Вдруг слышу, урчит кто-то. Смотрю – а впереди пардус тащит целого козла за горло. Ну я к ним, а кошка ко мне, рычит, зубы скалит – аж страшно на мгновение стало. Но ничего, получила по носу острием меча да убежала. От неожиданности, видать, испугалась. Я козла ближе к скиту дотащил целиком, а уж дальше разделал и куски мяса попрятал, камнями заложил прочно. Да снегом сверху присыпал сколько смог, пока уже руки от холода чувствовать не перестал. Теперь вот понемногу достаю и вывариваю накрепко, как ты учил, воевода. Всю зиму на одном козле мы, конечно, не протянем, да все одно с мясом проще, и в снегу оно не пропадет. А там, глядишь, еще добудем.

– Это точно… Скажи, а сколько мы здесь уже находимся?

– Да четвертый день, поди, кончается.

Разговор утих как-то сам по себе, и после короткого ужина, когда мне досталось целых две с половиной миски жирного бульона и чуть-чуть мяса, мы легли спать.

Утром я проснулся от скрипа точильного камня по стали.

– Маешься?

Добран угрюмо кивнул. Раз перевалы закрыты, раньше весны нам отсюда не уйти, и особых занятий да забот, коими обычно полна ратная жизнь, пока не предвидится. Главным врагом – конечно, после холода и голода – представляется скука, с которой варяг борется, натачивая и так отлично подготовленную кромку меча. К слову, заодно и согревается.

– Добран, расскажи, откуда ты?

Варяг на мгновение прервался, посмотрев мне в глаза, после чего отвел взгляд и вновь продолжил править клинок. Я подумал, что десятник, чья душа, видать, крепко мечется после расставания с братом (и неизвестно, доведется ли им когда свидеться), не захочет говорить. По крайней мере, о том, что напоминает ему о родной крови. Но он послал меч обратно в ножны и, приставив его к стене, обернулся в мою сторону.

– Мы с Дражко варины[9], жили у Старигарда[10]. Саксы также кличут нас ваграми. В наших краях люди добывают себе пропитание больше охотой, нежели пахотой, хотя и зерно мы сеем. А еще у нас много купцов, и в Старигарде всегда был большой торг, не меньше, а то и больше да побогаче, чем в Хедебю у данов.

Предки наши знали, с какой стороны брать в руки клинки. В свое время они вместе с франками сражались против саксов[11], а уже прадеды бились и с теми и с другими, но проиграли[12]. Слишком много всадников было у конунга Оттона. После поражения земля наша была зависима от саксов, и хотя деды и вернули себе свободу[13] на время, да только после вновь были биты.

Ненадолго прервавшись, десятник продолжил:

– Через богатство Старигарда в дом наш пришла беда: на поселение напали разбойники-свеи, добычи возжелавшие. Много их было числом, всех мужей в бою побили, да баб, да деток малых не пощадили – всех, кого успели, лишили живота. И отца, и мамку, и сестру нашу младшую – всех. Мы с братом в тот день на охоте были, назад повернули, как увидели дым густой над лесом. Вернулись, да поздно уже… Тогда мне четырнадцать весен исполнилось, Дражко двенадцать. Я уже входил в силу, а вот брат еще некрепко держал топор в руках. Да все одно, подались мы мстить.

Жили мы у воды, в краях наших издавна ладьи рубили справные, а мужи смело выходили в море, бранились с данами, да свеями, да урманами. Вот и тогда нашлись лихие головы, срубили ладью скоро и в ответный набег пошли, выбрав вожака из лучших среди нас воев, Витслава. В Сигтуну прибыли купцами да на торгу узнали, кто из ярлов был в землях варинов и бахвалился богатой добычей. Разузнали, где зимует этот ярл – Роффе его кликали, волк по-нашему. Прибыли в его землю, нам повезло: было где причалить подальше от пристаней свейских. А уж ночью на меч волчью крепость взяли! Причем нас с братом, как самых мелких и прытких, послали через частокол перелезть да ворота открыть.

Витслав рассудил здраво – у нас-то ведь ни кольчуг, ни шеломов, только луки со стрелами, топоры да ножи. Ночью ничего не сверкнет, не звякнет. Нам повезло: перелезли через тын, забросив на него веревку с крюком, а потом к воротам сами и вышли. Точнее, Дражко вышел, а я сзади притаился. Там всего двое воев бдело: один у створок, другой на вышке, вот брат к находящемуся внизу и приблизился, отвлекая внимание. А свей и не понял ничего – что к нему за малец подходит? Не испугался, пока в пузо ножом не получил. А тут уж и я дозорного стрелой с вышки сбил, да после к брату на помощь поспешил: он свея хоть и ранил, да не свалил. Схватился вражина за топор, но крика не поднял: не уразумел, видать, что нападение это. Ничто, еще две стрелы в грудь его успокоили. Так мы с братом меньшим ворота и взяли, а уж там Витслав дружину привел – и за ночь мы весь бург вырезали, взяли ворогов теплыми ото сна!

Только Роффе в живых оставили, да ненадолго: прибили его к воротам собственного дома, пока с женой его и дочерями дружина тешилась, а после каждый, кто хотел, упражнялся по ярлу в меткости. Кто топоры метал, кто сулицы… Мы с братом по стреле пустили – вот только грязно все это было, зря. Не стоило над свеем так издеваться, да и семью его пощадить можно было, чем девки-то виноваты? Они же ведь кровь наших не проливали. А с другой стороны, на шее младшей дочки я увидел ожерелье своей сестры… Мы тогда с Дражко впервые плоть с бабами потешили, да только вряд ли кто из них после игрищ тех выжил. А коли и так, как им уцелеть-то зимой в спаленном бурге? Жалко их…

Варяг прервал свой рассказ, откровенно пугающий своей обыденной жестокостью. Я хотел было попросить его замолчать, но тут Добран продолжил:

– Добычу мы у свеев взяли богатую, нам с братом на двоих даже кольчуга досталась, но я поменял ее на два шелома, отдав за них также меч из общей доли. Обзавелись и щитами, так и дружинники много добра взяли! Помимо того, в бурге хватало трэллей, среди них были даже варины. А еще руяне, бодричи, урмане – всех их мы освободили и отдали им драккар Роффе. С тех пор стали мы под началом Витслава по морю плавать, когда торговлей, а все больше разбоем промышлять. Бывало, наша дружина верх брала, бывало, гибла большей частью, но мы с братом уцелели во всех схватках и три лета отходили с Витславом. Чаще, правда, нападали на земли данов, кои к нам ближе. Но свеев, когда замечали в море, всегда старались догнать да на дно пустить, на корм рыбам!

Даже сейчас чувствуется, какая ненависть к шведам живет в сердце Добрана – она то и дело прорывается сквозь обычную невозмутимость в сверкающих глазах, в непроизвольно сжатых кулаках, в интонации. Хорошо хоть, что на службе у Ростислава нет свеев, а то была бы беда!

Между тем Добран продолжил:

– Да, три славных лета отходили мы с Дражко вместе с Витславом, заматерели во множестве схваток, стали искусными воями, ближниками вождя! В схватках всегда защищали друг друга, больше пеклись о жизни братской, нежели о своей. Может, потому и выжили?

Голос варяга дрогнул, и он шумно выдохнул, продолжив свой сказ полминуты спустя – видать, приводил мысли и чувства в порядок. Сердце болезненно сжалось от понимания того, какой на самом деле страшной потерей для Добрана стала возможная гибель Дражко. А при мысли о том, что братья разделились именно по моей вине, становится вдвойне тошно!

– Но потом… Видимо, чаша грехов наших разбойных переполнила терпение Господа. Вышли мы в море по хорошей погоде, а как поднялась ночью буря, так обе ладьи и потонули. Я ведь тогда впервые в жизни взмолился! Слышал на торгах не раз от данов-христиан, что святой Божий Никола Чудотворец в море спасает. Смеялся над их разговорами – нас хоть и крестили саксы, да насильно, против воли, никто веры в Христа в своем сердце не имел. Все больше к Святовиту обращались, Перуну, Ладе… А как дошло до гибели неминуемой, так взмолился я Николе Чудотворцу, прося спасти себя да брата, пообещав, что крещусь по-настоящему и от разбоя отрекусь – и ведь спас нас святой! За обломки ладей ухватились мы, и вынесло нас море на берег наш, недалече от Старигарда. Как в себя я пришел, так в город со всех ног кинулся, брата за собой повел, креститься, говорю, нужно. Дражко, узнав о моей молитве да зароке да кому мы спасением обязаны, согласился – вот тогда и приняли мы по-настоящему Святое Крещение.

Некоторое время телохранитель молчал, неотрывно смотря перед собой. Кажется, картины прошлого оживали сейчас перед его глазами… Наконец варин вновь заговорил:

– В ту пору землями нашими правил князь Готшалк, и правил крепко. С ближними соседями – саксами и данами у него был мир, а власть князя приняли и бодричи, и варины, и глиняны, и варны. Согласие было внутри земель наших да достаток великий. Князь заложил много градов, да еще и монастыри строил, и храмы… Вот и пошли мы с братом на службу в дружину княжью. Долго ходили в младших гридях, но когда пошел Готшалк на лютичей[14], в бою отличились и нас заметили.

Я не выдержал и перебил Добрана:

– А разве правильно было со своими драться?

– Со своими?! – переспросил варяг едва ли не гневно, но тут же голос его зазвучал тише и задумчивее: – Да, язык наш схож, и вера у нас была одна, и кровь близка… Но вражда наша началась задолго до моего рождения, и что послужило ее причиной, мне неведомо. Знаю, что, когда франки покоряли саксов, ободриты помогали им бить своего старого врага, а лютичи, наоборот, пытались им помочь, ибо были с саксами в союзе. Может, еще с тех времен вражда началась, а может, и еще раньше, раз одни племена с соседями дружили, а другие в лютой сече сходились. Но с тех пор мира меж нами не было.

Правда, когда деды против франков восстали, тогда лютичи первыми топоры да мечи в руки взяли, и с бодричами они были в дружбе. Были… Но потом уже вместе с врагом бывшим ляхов рубили. А вот при Готшалке лютичи меж собой брань вели, и князя сами на помощь позвали – те, кто проигрывал. Готшалк помог, мы с Дражко отличились трудами ратными, княжество наше землями, да богатством приросло. Может, было бы у вождя больше времени, и вовсе объединил бы он племена бодричей и лютичей под своей рукой… Да не судьба.

– Что же случилось?

Варяг пожал плечами:

– Готшалк был настоящим христианином, он действительно верил в Бога, посещал службы, строил монастыри и храмы, понемногу крестил народ. Да только для простых людей было как – ты церковные подати заплати да саксам дань заплати, а проповеди… Священники их где вели, а где нет. Но чаще всего народу не о Боге рассказывали, не Святое Евангелие читали с разъяснениями, а просто людей обирали. Вот племена и обозлились – а как убил Готшалка муж сестры его, предатель Плусо, так и полыхнуло по всей земле. Народ, получается, против саксов пошел – но и против церкви. Тогда-то мы с братом родную землю и покинули. Против своих же драться, тем более за саксов, не хотели. Но и язычникам да предателям в дружины идти не по нраву было. Решили искать счастья в вашей земле, где все князья нашей крови.

Я с интересом посмотрел на Добрана:

– Ты о Рюрике?

– Ну так о ком же еще?! – искренне удивился варяг.

– А ты можешь рассказать о нем то, что знаешь?

Мой телохранитель согласно кивнул:

– Отчего бы не рассказать? Про Рюрика нам хорошо известно, его имя по всему Варяжскому морю[15] помнят! Удачливый был боевой вождь, много походов славных совершил…

После короткой паузы дружинник продолжил:

– Он был одним из сыновей вождя бодричей, Годолюба, в те времена, когда сие славное племя многих воев потеряло в брани с данами и лютичами. Конунг данов Годфред пошел на нас войной, осадил Велиград и взял его на меч, казнив Годолюба. Но жена его, Умила, дочь новгородского князя Гостомысла, спаслась с сыном.

Возмужав, Рюрик вместе с братом Харальдом прибыли к конунгу франков Людовику, прозванному Благочестивым[16]. Он обещал помочь против данов, дал им земли на севере, по соседству с общим врагом – после разгрома Годфредом туда бежали многие ободриты из наших земель. Но против конунга поднялись его сыновья, и бились они с ним до самой смерти отца! А после поделили общую землю на три части. Рюрик и Харальд потеряли владения, данные им Людовиком. И им ничего другого не осталось, кроме как выйти в море, поведя за собой остатки дружин.

Братья с другими варягами нападали на франков – зело обидно им стало за обман и неправды сыновей Людовика. Плавали они и далеко на юг, воевали мусульман[17], брали в осаду Париж. Харальд сгинул в тех походах, а Рюрик обосновался на острове Буяне, и вои из руян охотно шли в его дружину. Вместе с урманами он воевал в землях англов, а позже разорял франков Лотаря, одного из сыновей Людовика. Тот, чтобы замириться, пригласил Рюрика на службу, отдал ему старый удел – и тогда сын Годолюба начал мстить данам. Он-то думал, что Лотарь поддержит его в войне со старым врагом, а последний предал его, не оказал помощи в трудный час… Остался в землях отцовских Рюрик с дружиной верной – многочисленной и сильной, и все же меньшей, чем силы данов и лютичей. Да и бодричи, и прочие наши племена не спешили принять сына погибшего вождя. Тогда-то из Новгорода и прибыли к нему послы Гостомысла, потерявшего всех своих сыновей да желавшего свое княжество отдать в сильные руки. К часу пришелся призыв деда, и тогда отправился в Новгород сын Умилы с дружиной своей, родовой и пришлой[18].

– Вот это дела… Я таких историй о славном Рюрике и не слышал!

Добран впервые за последние дни – а возможно, и за все время, что я его знаю, позволил себе усмехнуться:

– Так откуда тебе знать, воевода, ты же урманин! Да, вот еще что забыл спросить: ты знаешь, что было вышито на стяге Рюрика?

– Я слышал, что огненный сокол.

– Верно! Огненный сокол бодричей, Рарог. Так вот, сами бодричи себя называют также народом рарогов. И Рюрик никогда не забывал своего происхождения. Дух своего народа он привел на новую родину…

Глава 4

Зима – весна 1069 г. от Рождества Христова

Грузия, Джавахети

Скит

Примерно месяц спустя после ранения я впервые смог самостоятельно встать и пройтись до ветра – все же на деле повреждения, нанесенные саблей гуляма, были не столь критичны, хотя кости клинок прорубил. Но каким слабым я себя чувствовал, когда сумел наконец-то встать! Да я меч Добрана, по всем прикидкам весящий не более полутора килограммов, еле сумел поднять!

Но, как говорится, лиха беда начало. Каждый новый день я старался пройти хотя бы на полсотни шагов больше. Как мог упражнялся с клинком, уже на четвертый день пригласив телохранителя на свои тренировки. Меч в ножнах против топора – не столько фехтование, сколько живая схватка без всяких правил, разве что варяг вначале вынужден был меня беречь.

Я стал больше есть, желудок казался пустым постоянно – и это стало проблемой, требовавшей решения. В конце концов я кое-как смастерил пращу и более или менее ее освоил, потратив на это не меньше пяти дней, после чего мы с Добраном отправились на охоту.

Поначалу удача отворачивалась от нас – все же горные козлы, способные забраться наверх практически по любым, самым отвесным скалам, попадались на перевале не очень часто. Думаю, здесь им просто нечего было есть. Однажды нам крупно повезло натолкнуться на искомое животное, но мой слишком поспешный бросок, сделанный с чересчур большой дистанции, лишь напугал козла – камень едва-едва задел его заднее копыто. Увы, не встречались нам и птицы.

И все же, если ты стремишься достичь цели, несмотря на неудачи и многочисленные бесплодные попытки, у тебя появится еще один шанс. Во второй раз я сумел им воспользоваться – отправившийся в полет увесистый камень врезался точно в лоб животного, свалив его наземь. Не знаю, убил ли или только отправил в глубокий нокаут, но поспешивший к козлу Добран так или иначе поставил точку в охоте ударом ножа. Мы оттащили тушку ближе к скиту, где разделали ее и спрятали в снегу и камнях.

Помимо воинских упражнений и охоты мы с Добраном как могли старались помочь приютившим нас монахам. В скиту их оказалось всего двое: Георгий, лечивший мои раны, и немногословный Роман. Я пытался с их помощью выучить язык, но не слишком преуспел, хотя лекарь и старался найти для меня немного времени. Впрочем, больше мы общались на ломаном греческом.

От Георгия я узнал, что ранее в скиту жили четверо монахов. Однако один из них – чью незавершенную келью мы с варягом заняли, – умер, а другой удалился в монастырь в Джавахети вследствие старческой немощи. Оставшиеся же завершили вырубку келий (небольшую часовню монахи обустроили прежде жилищ) и обосновались здесь, в горах, проводя в неустанных молитвах основную часть своего времени. Удивительно, но причащались они не слишком часто, пока лишь только мечтая о собственной полноценной церкви с алтарем, и ради евхаристии также были вынуждены покидать скит. Впрочем, это было необходимо им и для банального пропитания, ибо здесь, в горах, у монахов полностью отсутствовала возможность себя прокормить.

Единственной реальной нашей с Добраном помощью стала заготовка дров. Опять же, дело весьма непростое, учитывая, что находимся мы в поясе так называемых альпийских лугов, где полноценное дерево встретить невозможно. Тем более наши передвижения были ограничены полностью заваленными снегом участками. Но как бы то ни было, весь кустарник в доступных нам окрестностях скита мы перевели, а монахи, ранее живущие каждый в своей келье, теперь делили одну на двоих. Так было теплее, да и расход в обрез заготовленного на зиму топлива заметно сократился.

Так и бежали наши дни один за другим, зеркально повторяя друг друга: подъем, молебен в часовне, продолжительная, в пару часов, тренировка с Добраном, завтрак-обед, дневной сон, затем снова шли в часовню на молитву. Вновь продолжительная тренировка, до самых сумерек, ужин, разговоры за жизнь с Добраном, где каждый делился воспоминаниями, мечтами, мыслями. Варяг постепенно разговорился и начал получать явное удовольствие от общения, а для меня оно стало единственным якорем, удерживающим от падения в пучину беспроглядной тоски.

Увы, у меня появилось время о многом подумать, многое осмыслить, построить планы на будущее – но заодно и тосковать о семье, с которой я не виделся вот уже несколько месяцев. А ведь им неизвестно о том, что я спасся, никому в княжестве это неизвестно! Зато все уже наверняка знают о разгромном поражении войска под моим началом. Наверняка партия старых приближенных Ростислава, оттесненная успехами моих прежних начинаний, нынче взяла верх. И хорошо бы, если бы у них не возникло желание каким-либо образом отомстить моим близким…

Но, как говорится, ничто не вечно под луной. Световые дни увеличились, сократились ночи. Пасху мы вместе с монахами отпраздновали специально испеченными куличами – правда, без яиц, но зато с изюмом и сушеными яблоками. Открыли наши гостеприимные хозяева и вино, вкус которого я успел основательно подзабыть. Вообще, я был убежденным противником употребления алкоголя что в том мире, что в настоящем, но в честь столь светлого и радостного праздника позволил себе отведать немного вина вместе с остальными.

После Пасхи в сердцах наших поселилась надежда, какая-то возвышенная радость и торжественность. Снег начал стремительно таять, освобождая закрытые на зиму тропы, и мы с Добраном с нетерпением ожидали, когда уже сможем покинуть гостеприимную обитель.

И вот этот день настал. Кое-как увязав растрепавшиеся сапоги полосками кожи, взяв с собой остатки вяленой козлятины и бурдюк с вином, подаренный монахами, мы отправились в путь, двигаясь в сторону Цунды. Последняя когда-то была столицей Джавахети, но позже потеряла свой статус – то ли после штурма крепости, то ли по иным причинам. Тем не менее люди в Цунде по-прежнему живут – моя рать прошла через нее на пути к Ахалкалаки. Там можно получить помощь, взять лошадей, новую одежду… Если, конечно, удастся доказать, что я бывший воевода тмутараканской рати, сражавшийся против сельджуков вместе с царем Багратом!

Спустя пару часов пути кожаные завязки на моих потрескавшихся сапогах распустились, и я был вынужден остановиться.

– Добран, обожди немного.

Варяг кивнул и опустился на ближайший валун. Я последовал его примеру и принялся возиться с обувью, едва сдерживая готовую сорваться с губ брань. Кажется, придется вновь нарезать кожаные ремешки ножом Добрана!

Между тем мой соратник, чьи сапоги пока не требовали срочного ремонта, достал кусок вяленого мяса из походного мешка и принялся неторопливо жевать, запивая трапезу добрыми глотками вина.

Самому так охота!

– Ну что, друг мой, хорошо устроился? А как насчет поделиться?!

Дружинник лишь ехидно усмехнулся в ответ. Я собрался было уже потребовать свою долю мяса, как ветер донес до моих ушей обрывки чьих-то голосов, раздавшихся снизу.

Наше благодушное настроение мигом исчезло.

Так получилось, что мы остановились на гребне небольшого подъема, в верхней части короткой, длиной метров семь-восемь, тропки, змейкой петляющей снизу вверх. В принципе гребня можно достигнуть и не по тропе, но так будет гораздо сложнее – другими словами, по счастливому стечению обстоятельств мы остановились в наиболее удобном для обороны месте.

Опустившись на корточки и практически распластавшись на камнях, мы с Добраном до боли в глазах стали всматриваться вниз, ожидая, когда за очередным изгибом узкого горного прохода покажутся те, чьи голоса донес до нас ветер. Вскоре мы их увидели: оборванных, кое-как забинтованных окровавленными тряпками, в большинстве вооруженных только булавами – лишь у троих я заметил сабли. Один за другим они оказались в нашем поле зрения – судя по одежде, гулямы Алп-Арслана!

Одиннадцать.

– Да что же это такое!..

Не знаю, у кого из нас вырвался возглас. Быть может, у меня. Слишком я увлекся, рассматривая недавнего врага, пока мозг лихорадочно «качал» варианты. Ситуация складывалась однозначно против нас!

В середине отряда мародеров-оборванцев (слишком сильно эти гулямы отличаются от воинов, которым мы дали бой в долине) держится командир – единственный, на ком войлочный панцирь, усиленный стальными пластинами и защищенный коническим шлемом. Он и еще два воина с саблями имеют щиты, позади них держатся еще двое, вооруженные, что самое паршивое, короткими сельджукскими луками.

– Здесь мы не устоим.

Короткое заключение Добрана выдернуло меня из размышлений.

– Если не здесь, то и вовсе нигде.

Телохранитель отрицательно качнул головой:

– Здесь – ляжем. У нас одна праща против двух их луков, да и стрелков они прикроют щитами. Ничего ты, воевода, с ними не сделаешь, разве что сам пропадешь. Наверх поднимутся те, кто с дубьем, и числом нас задавят, трое на одного – не выдюжим.

– Что предлагаешь?

Варяг посмотрел на груду камней чуть в стороне справа и кивком на них указал:

– Успеем там залечь и по-тихому их пропустим. А потом вниз и в Цунду.

– А монахи? Тут дорога только одна, к скиту!

Во взгляде воина промелькнула слабая тень. Промелькнула и пропала.

– Мы им своей гибелью ничем не поможем. Только этих разозлим. Так, может, посмотрят, что у братии взять нечего, сожрут что есть да и уйдут. Все же не язычники[19].

Примерно полминуты я колебался. Всерьез колебался, ибо отвык уже от необходимости рисковать собственной жизнью, да и расклад сил явно не в нашу пользу. А главное, в глубине души живет осознание того, что мир этот – не настоящий, зато смерть моя будет еще какой реальной… Я уже был готов согласиться с Добраном! Вот только совесть не позволила мне забыть о том, как монахи спасли нас от смерти в снегах и о том, как Георгий врачевал мои раны, а ведь воспаление при худшем раскладе в два счета прикончило бы меня!

Нет, настоящий этот мир или морок, но мои поступки что здесь, что в реальности имеют одинаковую цену. А спасенная жизнь – это неоплатный долг перед человеком, оказавшим мне помощь. Ради него стоит рискнуть собой… Стоит.

– Если спрячемся в камнях и попробуем ударить внезапно, когда гулямы будут проходить мимо, я точно успею снять одного стрелка.

Добран сморщился, словно кислого попробовал:

– Одного! Да и то не наверняка. Нет, не устоим!

– Тогда возвращаемся в скит. Монахи спасли нас обоих, и мы оба обязаны им жизнью. Если поспешим, успеем их увести в долину, где охотились. Вряд ли сельджуки туда сунутся – а ночью можно будет и вернуться!

Всего мгновение варяг размышлял – по его взгляду заметно, что в душе варина вспыхнула сколь яростная, столь же и короткая борьба. Но, быстро приняв решение, телохранитель утвердительно кивнул, и в глазах его я разглядел лишь суровую решимость.

– Тогда бежим!

Мы успели уйти с гребня высоты прежде, чем неторопливо идущие гулямы заметили бы нас, поднявшись по тропе. Далее был максимально возможно быстрый пеший марш до скита, периодически сменяющийся легким бегом. И вот наконец показались знакомые пещеры, обнесенные плетеной оградкой. Хлипкая преграда, по идее, должна защищать обитателей скита от животных, но главный местный хищник – снежный барс все равно с легкостью ее преодолеет.

Что за ерунда лезет мне в голову?!

Как я и ожидал, оба монаха находились в часовне – строго по их распорядку дня. Едва ли не влетев в нее, я с натугой выкашлял – бег в горах дался непросто! – единственное слово:

– Уходим!

Георгий с удивлением обернулся ко мне, а Роман – высокий сухопарый старик с полностью седой шевелюрой – лишь полуобернулся, и, кажется, в его взгляде сверкнуло недовольство.

Чуть отдышавшись, я быстро заговорил, мешая грузинские и греческие слова:

– Уходим как можно быстрее, сюда идут торки!

Глаза лекаря удивленно округлились, и он уже сделал шаг ко мне, но раздался громкий каркающий голос его собрата. Я с трудом разобрал: «Да куда нам идти?»

– Куда угодно, лишь бы быстрее! По охотничьей тропе, может, за нами и не пойдут!

Охотничьей тропой я называл тупиковую ветвь горного прохода, тянущуюся за скит – туда мы с Добраном ходили козлов добывать.

И вновь мне ответил Роман:

– Бросим часовню агарянам? Позволим надругаться над святынями?

Я не удержался и вспылил:

– Какими святынями?! Это же не храм, здесь нет алтаря! Возьмем с собой обе иконы и крест и уйдем!

Добран, немного понимающий по-грузински – благодаря моей настойчивости телохранитель также пытался учить язык, – уже дернулся было к висящему на стене образу Богородицы, но его остановил каркающий голос старика:

– Бежим, когда Господь посылает нам мученический венец?!

Георгий, в глазах которого я до того видел обычный человеческий испуг и готовность следовать за мной, замер как громом пораженный. И практически сразу страх в его взгляде сменился отрешенностью.

– Идите, друзья. Мой брат прав, если Господь направил сюда агарян, значит, на то его воля. Если мученический венец ждет нас, то разве пристало нам противиться Божьему промыслу? А вы идите. И… спаси вас Бог.

Последние слова, выделенные теплой, доброй интонацией, окончательно во мне что-то сломили. Едва удержавшись от того, чтобы не выругаться, я вышел из часовни и сделал глубокий, сильный вдох. Добран положил руку мне на плечо:

– Воевода, монахи свой выбор сделали, может статься, и правильный. Они ведь пожили свое, а если Господь таким образом посылает им возможность искупить разом все грехи да наследовать Царство Небесное…

Я обернулся и посмотрел варягу в глаза:

– А не того ли хотел Господь, чтобы мы оказались здесь, когда придут торки? Не нас ли он послал монахам, чтобы защитить их от иноверцев?

На моей памяти варин впервые отвел взгляд.

– Я слышал, мусульмане позволяют христианам жить в их городах, исповедовать свою веру. Может, они им ничего и не сделают?

Я отрицательно покачал головой:

– Может, гулямы Алп-Арслана, состоящие у него на службе, и не тронули бы монахов, коли султан отдал бы такой приказ. Но это беглецы, отщепенцы, воры[20]. Им кровь чужая, что своя, будто водица, а любая жизнь и медяка не стоит. Они могут убить монахов просто так, походя, не из-за другой веры. Просто потому, что так меньше мороки. А то и замучают от бессильной злобы – заметил повязки? Видать, недавно их потрепали да славно! Будут теперь искать, на ком злобу свою выместить!

Варин опустил плечи, устремив взгляд на землю. Мое сердце тревожно заныло от горькой догадки: кажется, сломался мой верный телохранитель, не готов биться в заведомо проигрышной схватке. С трудом мне дались последующие слова:

– Добран, ты уже спас однажды мне жизнь, и сейчас я не вправе требовать от тебя, чтобы ты снова рисковал собой. Ты можешь уйти, винить не стану. Правда.

Варяг наконец поднял глаза и открыто посмотрел мне в лицо.

– А ты, воевода?

– Я останусь.

– Ну так и я останусь!

В душе от слова дружинника будто бы все взыграло! Не удержавшись, я шагнул к нему и крепко обнял, а варин стиснул меня в ответ. Мгновение спустя отстранившись, я снял с шеи золотой княжий крестик.

– Когда-то Ростислав Владимирович подарил мне сей крест, назвав братом. Для меня это была великая радость и гордость! Но сегодня я хочу отдать его тебе и принять твой, коли захочешь назваться моим побратимом. Знаю, что Дражко был всей твоей семьей, что расстались вы из-за меня, но…

Продолжить я не смог, слова застряли в горле, но Добран и так все понял, с широкой улыбкой сняв с шеи свой простой медный крест. Усмехнувшись, я надел на новоиспеченного побратима свой гайтан и подставил голову под его, после чего крепко-крепко сжал протянутую руку.

– А может, силой монахов отсюда утащим?

Невесело усмехнувшись, я отрицательно покачал головой:

– Теперь уже поздно. Встретим их здесь.

Ждать нам пришлось недолго.

Глава 5

Весна 1069 г. от Рождества Христова

Грузия, Джавахети

Скит

Гулямы-мародеры показались довольно скоро, не позже чем через двадцать минут после нашего прибытия. При виде пещер они оживленно загомонили, после чего атаман разбойников ожидаемо разбил десяток на две части – телохранители с щитами и лучники встали перед оградой, а остальные нестройной толпой полезли вперед. Вскоре они вошли во двор скита, а вот монахи так и не показались из часовни….

Все это время мы с Добраном напряженно следили за приближающимся врагом через аккуратно проделанные в пологе прорези – мы разместились в нашей же келье. Ее расположение позволяет просматривать как подход к ограде, так и внутренний дворик.

Между тем гулямы рассыпались по двору, четыре человека осторожно приблизились к самой большой пещере, которую братия определила под часовню. Еще двое держатся чуть позади – видимо, более опытные или авторитетные, раз посылают «мясо» вперед.

Вот разбойники приблизились к проходу в скале… Один из них резко откинул полог, а оставшиеся трое бегом ворвались внутрь – и вскоре оттуда раздался торжествующий рев. Минуту спустя они за волосы вытащили едва сопротивляющихся монахов из часовни и бросили их на камни.

– Смотри, как скалятся, твари…

В моей груди разгорался настоящий пожар ненависти к мародерам, глумящимся, словно шакалы, над беззащитными стариками. Но нападать еще не время: нужно, чтобы лучники также вошли во двор.

Между тем один из державшихся особняком гулямов, вооруженных булавами со стальными навершиями, прокричал что-то атаману и его гвардии. Тот ответил довольно резко, указав на остальные пещеры, но сам двинулся вперед вместе с щитоносцами и лучниками. Однако и находящиеся во дворе рабы послушались команды вожака, после чего трое разбойников по одному направились в сторону каждой из келий.

– Ну же, давайте быстрее! – невольно поторопил я вторую половину вражеского отряда. В душе теплилась надежда, что в зоне поражения они окажутся раньше, чем идущий к нам паренек успеет поднять тревогу. Добран едва заметно пошевелился рядом, и на самой границе слышимости я различил его приглушенный шепот: «Отче наш, иже еси на Небесех…»

– Приготовились.

Телохранитель коротко кивнул и поднял клинок параллельно земле, нацелив его острием к проходу. Я же отступил на пару шагов от полога и не торопясь принялся раскручивать пращу над головой.

Гулям, судя по звукам шагов, остановился, не дойдя до входа в келью всего метр, максимум два. Видимо, что-то почувствовал, а может, даже услышал звук раскручиваемой пращи… Громкий, властный окрик подстегнул его – и я уловил, как противник сделал еще один шаг.

И еще один…

Выпад клинка Добрана был стремителен, словно бросок барса! Варин сквозь полог пробил врага мечом и тут же сместился в сторону. Начав движение вместе с шагом телохранителя, я замер в вырубленном проходе – и резкий взмах руки отправил увесистый, ребристый камень в полет. Он врезался в горло вскинувшего лук стрелка, разорвав плоть под кадыком…

В следующий миг по ушам ударил рев разбойников – казалось, в последние секунды мой слух будто отключился. Я прыгнул к одному из старших гулямов с палицей, краем глаза замечая, что Добран и второй вражеский лучник успели одновременно послать во врагов смертельные снаряды. Варяг с ужасающей мощью метнул топор, со свистом пронзивший воздух, и тот врезался в лоб второго стрелка, отбросив его назад. А вот последний метил в меня – но оперенная смерть буквально на пядь разминулась с моим корпусом, обдав левую руку волной воздуха. Нет, лучник был точен, да только я слишком резво кинулся к противнику, сжимая засапожный нож обратным хватом. Бесполезная в скоротечной схватке праща полетела в сторону…

Злобно ощерившись, гулям ударил с оттягом, целя увесистым навершием в голову. Зря: я нырнул под слишком высокий и инерционный удар, от которого врага еще и повело в сторону, и одновременно полоснул лезвием бок разбойника. Не знаю, какой урон нанес скользящий удар, но, выпрямляясь, я с силой вогнал клинок в шею раба.

В мою сторону бросился мародер, до того приставленный к монахам. Неумело брошенный нож разминулся с его головой, но все-таки отвлек внимание на себя. Я успел выхватить булаву убитого мной гуляма – и едва увернулся от летящего в лицо ребристого навершия: в схватку включился еще один противник.

Сердце забилось с удвоенной частотой. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «Как же чудовищно будет болеть раздробленная кость!» Но руки сами среагировали, подставив древко булавы под падающий сверху удар. И тут же, скорее почувствовав, чем увидев атаку со спины, я едва успел присесть под пролетевшей над затылком сталью, одновременно обрушив палицу в пах стоящего напротив раба!

С отчаянным, режущим слух криком противник свалился, а я развернулся лицом ко второму, явно более опытному сопернику. Но последний замешкался – всего на секунду – отчаянно крича что-то держащимся позади гулямам. Наверное, на помощь позвал.

Стремительный выпад – и ребристая сталь навершия булавы врезалась в его лицо. Кто сказал, что палицей нельзя колоть?! Тычок уж точно удался… Враг дико заверещал, падая наземь, но добивающий удар в висок оборвал его визг.

Я скакнул вперед, перекувыркнулся, уходя от ожидаемой атаки со спины, мгновенно развернулся – но оба раба, видя скорую гибель соратников, остолбенели, даря мне драгоценные секунды. Обернувшись на грохот ударов стали о дерево, я увидел побратима, отчаянно бьющегося с гулямами, вооруженными саблями. Атаман же пока держится в стороне, бешено ругаясь и потрясая кривым клинком. Да, не спешит вожак принять участие в схватке! Впрочем, лучшие его бойцы и так справляются, грамотно обступив Добрана с обеих сторон и неумолимо оттесняя его к скальной стенке. Там-то он уже никак не сможет уйти от быстрых сабельных ударов!

Баланс сил изменился в одно мгновение: с бешеной силой и яростью отправленная в полет булава – в сущности, ее бросок был весьма схож с метанием топора – врезалась увесистым навершием в хребет одного из гулямов. От резкой боли тот упал на колени, соратник отвлекся на вскрик товарища – и пропустил рубящий удар по голени. Теперь пришел его черед истошно взвыть! Но, как и мой предыдущий соперник, он вскоре замолчал: Добран одним махом отрубил голову завалившемуся сельджуку.

Дико вскричал десятник противников, за спиной послышались частые, переходящие на бег шаги. Вскочив на ноги, я изо всех сил рванул к варину, даже не оборачиваясь на преследующих мародеров. Между тем варяг одним коротким ударом пригвоздил к земле подбитого мной гуляма, схватил его щит и яростно взревел, остужая пыл набегающих врагов. Я услышал, как последние на мгновение сбили шаг, и этого мне хватило, чтобы успеть подхватить щит и саблю второго противника Добрана.

Вовремя: понимая, что отряд уже практически целиком разбит, в схватку вступил десятник, попытавшийся одним ударом покончить со мной. Не вышло – я вовремя подставил щит под клинок и ответил размашистым, с непривычки неуклюжим ударом трофейной сабли. Атаман с легкостью защитился. В следующую секунду, торжествующе ухмыляясь, он обозначил удар по горизонтали от себя – и тут же присел, обрушив клинок на мои голени!

Но не зря мы с Добраном тренировались половину зимы, не зря до мельчайших деталей разбирали атаку, закончившуюся моим ранением. Высоко подпрыгнув, я пропустил под ногами саблю противника, после чего с силой рубанул по заставе[21], выбив оружие из рук врага. Очередной удар ошарашенный гулям принял на защиту, одновременно потянувшись правой рукой к поясу, но мощный толчок щит в щит опрокинул его на спину. Он еще попытался подняться, но не успел этого сделать: мой клинок распластал его бедро. Получив рану, вожак мародеров от боли потерялся, раскрылся – и в следующий миг острие сабли располовинило его гортань. Кажется, я начинаю вспоминать технику владения трофейным оружием – как-никак клинки гулямов искривлены совсем немного и очень напоминают мне родную шашку…

Пошатываясь от огромного количества выброшенного в кровь адреналина, я встретился взглядом с ошалевшими глазами Добрана, замершего над трупами поверженных мародеров. Кажется, верный варин вышел из схватки без ран, я вроде бы тоже – хотя в бою их порой просто не чувствуешь. Между тем телохранитель хрипло выдохнул:

– Считай… считай, воевода, второй раз мы сегодня родились. Вдвоем против одиннадцати!

Мои губы невольно расползлись в улыбке.

– А ты не верил!

Монахи с ужасом смотрели вокруг себя и, похоже, боялись даже шаг в сторону сделать. Кажется, придется долго объяснять им, что побоище было неизбежно.

Ну и пусть. Зато живы!

Выход в Цунду пришлось отложить на сутки – мы с Добраном занимались «погребением» тел разбойников. Хотя на самом деле заложить трупы камнями не представлялось возможным, так что, утащив их подальше от скита, мы просто сбросили их с обрыва. Зверье гулямов похоронит, обычное дело. Конечно, Георгий с Романом вряд ли бы одобрили наш поступок – но ведь не им и закладывать их камнями было, верно?

В старую столицу Джавахети мы прибыли вместе с братьями, выразившими желание исповедаться, причаститься, а заодно запастись провизией. Уже на подступах к городу нам встретился грузинский патруль, который занимался перехватом разбойных банд вроде той, с которой нам удалось справиться. При виде нас воины поначалу даже наложили стрелы на тетивы – ведь мы с Добраном взяли часть оружия гулямов и их щиты, – но возгласы монахов успокоили их. А как я удивился, поняв, что не меньше половины грузинского дозора составляют греки из тмутараканской рати!

У их старшего, десятника Нифонта (к слову, изумленного и одновременно счастливого моим спасением), я и узнал о последних событиях, начиная с рассказа о битве в долине Куры.

– Да, стратиг, виноваты мы, кругом виноваты. Но когда разнеслась весть о твоей смерти, воины словно обезумели, разом растеряв остатки мужества. Напрасно их пытались остановить уцелевшие лохаги и декархи, горстка трусов увлекла за собой всех уцелевших! Мы многих тогда потеряли в суматохе бегства, да еще пошел густой снег… В итоге уцелело около трех сотен контарионов, сотня бердышников. Позже, по заснеженным тропам сумели пробиться полторы сотни лучников и отряд уцелевших в рубке у тропы стратиотов первых шеренг, числом шесть десятков. Из них два десятка менавлитов. Одним словом, в живых осталось сотен шесть воинов.

Слова Нифонта меня, признаться, крепко взбодрили. Пусть уцелело чуть больше четверти рати, в душе я готовился к полной гибели войска, хотя разумом и понимал, что хоть кто-то должен был спастись! Но посыпавшийся на перевале снег, дезориентирующий людей и позже вовсе закрывший проход, а также тот факт, что сельджуки разбили грузин, предполагали самый худший исход. Так что первая новость была просто отличной!

Но мое сознание царапнула неожиданная мысль, которую я тут же озвучил в виде вопроса:

– Погоди-ка. А отчего же вы ходите с грузинами в дозор? Баграт находится по-прежнему в Джавахети?

Десятник смутился, замялся и нерешительно ответил:

– Нет. Севаст приказал нам оставаться в Цунде и защищать город от агарян, сам отбыл на север. А позже, когда султан покинул Грузию, Баграт передал нам через Никодима, единственного уцелевшего турмарха, что принимает всех нас на службу. Вот, ищем теперь отставших от агарянской рати гулямов, что всю зиму грабили округу…

Я на мгновение опешил и, придя в себя, внимательно посмотрел в глаза невысокому крепышу-греку.

– И что, вы все с радостью согласились?!

Искреннее негодование, сверкнувшее в глазах Нифонта, и ненаигранное возмущение в его голосе меня несколько успокоили:

– Как можно?! Наш дом в Таврии, а тут… Тут все чужое, – с грустным вздохом закончил десятник.

– И что же, никто не воспротивился? Не попытался выступить против этой подлости?

Лицо грека исказила невеселая улыбка, скорее даже ухмылка.

– А кто мог бы всех нас повести? Воины думали, что ты, стратиг, погиб, в строю осталось всего четверо декархов и ни одного турмарха, кроме Никодима. Но севаст дал ему титул азнаури и приблизил к себе. Поэтому все надеялись, что прибудут люди царя Ростислава, и уже тогда мы покинем Грузию…

– Ждать пришлось бы долго.

Десятник что-то ответил, но я уже не слушал его, погрузившись в раздумья.

Итак, теперь все стало на свои места. В разбитом воинстве уцелел лишь один тысяцкий, его банально купили – и Баграт получил под свое начало довольно крупный воинский контингент. С точки зрения разума – все четко и правильно, проигравшей стороне особенно нужны воины. С точки зрения морали – царь Грузии законченный негодяй, который знает, что за совершенное вероломство ему ничего не будет. Не смогут мои стратиоты самостоятельно покинуть страну, а Ростислав никоим образом не сможет воздействовать на нечистого на руку союзника, которого отделяют от него владения аланов.

Поломав голову над тем, как же лучше поступить в сложившейся ситуации, и наконец придя к решению, я спросил у идущего рядом Нифонта:

– Так что же случилось в битве с султаном? Почему мы сражались едва ли не со всем войском торков?

Грек понятливо кивнул и начал подробно рассказывать:

– Агаряне подготовили для ясских алдаров и грузинских азнаури ловушку – их лучшие всадники-гулямы сумели укрыться в долах между горами. И когда легкие стрелки в спешке отступили, а тяжелая конница союзников устремилась вслед, воины султана опрокинули голову их колонны одним ударом. Погибли сотни воинов, многих оттеснили прямо в воду, а дальше на тропе началась рубка лоб в лоб, практически равными силами. Говорят, сеча там была лютая! Между тем позади гулямов встали все пешие лучники султана, они буквально засыпали стрелами дружинников.

После короткой паузы десятник продолжил:

– Может, агаряне и не взяли бы верх в том бою, да только они сумели найти удобный брод через реку, и, когда на нашем берегу шла рубка, большой отряд легких всадников врага показался на противоположном. Их стрелы ударили грузинских и ясских ратников с левого, не защищенного щитом бока, и лучники били, пока не опустели колчаны. А после враг пошел дальше, смещаясь к хвосту грузинского войска, и Баграт приказал отступать, посчитав, что агаряне могут переправиться и запереть его рать в долине. Грузинские дружины двинулись прочь, а их отступление прикрыли отряды алдаров. Говорят, ясы бились до последнего человека, да только кто из нас там был? Но в любом случае султан уже не смог преследовать севаста. После боя он, как позже выяснилось, покинул пределы Джавахети.

– Вот так просто ушел? И ничего не потребовал?

Нифонт усмехнулся:

– Ну почему не потребовал? Потребовал. Платить дань и выдать за него одну из дочерей севаста.

– И что Баграт?

– Баграт? – Воин пожал плечами. – Да кто же его знает? Нам о его решениях не докладывают…

Половина уцелевших ратников стояла здесь же, в Цунде. По моему приказу воины Нифонта бросились поднимать стоящих на постое греков, хотя грузины и начали возмущаться. Да не тут-то было! После всего пережитого этой зимой, начиная с разгрома Алп-Арсланом и заканчивая известием, что Баграт «присвоил» моих людей, в сердце кипела лютая ярость, которая пока не нашла выхода. Поэтому одного выразительного взгляда и руки, демонстративно легшей на рукоять сабли, хватило, чтобы возмущенные охладили свой пыл. Конечно, против нас с Добраном они, может, еще что-то и предприняли бы, да только мой жест был сигналом для воинов Нифонта, также схватившихся за клинки. Пришлось грузинам отступить…

С монахами, немного напуганными нашей стычкой (впрочем, после бойни в скиту они и так потеряли душевный покой, хотя за спасение благодарили искренне), мы тепло распрощались у ворот собора на центральной площади города. Поднятые по тревоге стратиоты уже начали строиться здесь же, ровными рядами, со всем штатным оружием в руках. Восторженное, счастливое выражение их лиц растопило холодок в душе и невольно вызвало у меня улыбку. Дождавшись, пока построение закончится, я поднял руку – и негромкий гул над рядами воинов тут же стих.

– Приветствую вас, воины!

– Приветствуем тебя, стратиг!!!

Губы вновь невольно расплылись в улыбке при виде искренней радости и молодцеватой бодрости греков и немногих русичей. Поэтому я не смог говорить с ними жестко и зло, как планировал поначалу. В итоге получилось скорее пусть и строго, но торжественно:

– Стратиоты царя Ростислава! Вы храбро бились с превосходящим врагом, я горжусь вами!

Одобрительный гул побежал по рядам воинов.

– Но также вы утратили мужество при известии о моей гибели и побежали. В Древнем Риме, наследниками легионов которого вы являетесь, за такой проступок следовала децимация!

Кажется, воины несколько напряглись.

– Но мы не в Древнем Риме. И потому за это бегство наказания не последует.

Я сделал короткую паузу и, когда на лицах воинов уже появились улыбки облегчения, продолжил:

– Однако в следующий раз, если вы побежите, я лишу вас звания стратиотов. Вас – и ваших сыновей, и ваших внуков. А если враг нападет, так пусть на крепостные стены выходят ваши жены. Я верю, что за детей своих они будут биться мужественнее, чем их мужья-трусы!

Над площадью повисла тягостная, давящая тишина, и теперь мои слова разносились над ее пространством так, что каждое отчетливо слышно в любом ее уголке:

– Поймите, что бегством своим вы обрекли себя на гибель. Лишь Божья помощь в виде пошедшего в горах снега спасла вас от преследования агарян и скорой смерти под их клинками. Ибо спасающееся бегством войско уподобляется стаду бестолково мечущихся баранов, которых только догоняй да режь!

Сделав крохотную паузу, я продолжил говорить в звенящей тишине:

– Войско может отступить, организованно и под приказы командиров. Иногда такое отступление есть единственный шанс на спасение, как в тот черный день. Но и отступая, единая рать остается опасной для врага, наносит ему урон и заставляет бояться себя преследовать! Но стада беглецов никто не боится. Запомните это.

Окинув взором мрачных от стыда стратиотов, я вновь заговорил:

– Кто такой стратиг? Прежде всего человек, чья судьба находится в руках Божьих. А его воля нам неведома. Быть может, случайная стрела сразила бы меня в самом начале боя, быть может, сразит еще в будущих схватках. Но кроме стратига у вас есть и другие командиры! Это ваши десятники-лохаги, это сотники-декархи, тысяцкие-турмархи! Пока в войске жив хоть один командир, он – ваш вождь, он – ваш стратиг! А коли и он погиб, вы тут же должны выбрать своего нового вождя и слушать его команды в бою. Запомните, даже обреченная на гибель рать имеет выбор – умереть с достоинством, с честью, истребив как можно больше врагов, или же принять смерть подобно стаду скота, безропотно и безвольно!

Кажется, мои слова находят отклик в сердцах стратиотов – вон как подобрались, выпрямились, словно бы даже в плечах раздались…

– Запомните тот черный день, воины. Запомните его как урок и более не повторите своей ошибки.

В первые мгновения ответом мне была все та же звенящая тишина. Но потом тишину пронзил звонкий клич:

– Да здравствует стратиг Андреас!

И его поддержали десятки, нет, сотни возгласов! Какое-то время я слушал их, словно дивную музыку, но вскоре был вынужден поднять руку, усмиряя ликование стратиотов:

– Мне ведомо, что турмарх Никифор принял от грузинского севаста Баграта титул азнаури и теперь служит ему. Я его не виню! Не виню и тех, кто пожелает остаться здесь. Но кто по-прежнему верен мне и царю Ростиславу, кто вместе со мной желает отправиться в Тмутаракань – шаг вперед!

В едином порыве, монолитным строем вперед шагнула вся собравшаяся на площади фаланга. Как позже выяснилось, желающих остаться в Цунде и в Джавахети не оказалось ни одного…

Увы, к моему великому сожалению, о судьбе Дражко никто из спасшихся менавлитов толком ничего не поведал. Все участники боя в один голос говорили, что после моего ранения сеча у входа на тропу была зело яростной, ничего в ней не разобрать. В принципе подобное мы с Добраном и ожидали услышать, и оба в душе надеялись, что брат моего спасителя все же найдется, но… Сложилось так, как сложилось.

– Уйдите от нашей крепости! Иначе греки умрут!!!

Вот и пригодились мне уроки языка у монахов… Толстый, плешивый грузин-сотник истерично разоряется с надвратной галереи небольшого укрепления. Небольшого, но крепкого: оно представляет собой каменную башню, обнесенную деревянной стеной, и стоит на вершине холма, с отвесными кручами у основания острога.

Мое же воинство расположилось на расстоянии полета стрелы от частокола – нашей стрелы, выпущенной тисовым луком. Четыре больших деревянных щита, обвешанных мешками с землей, прикрывают восемь десятков бойцов штурмового отряда. На каждую группу заготовлено по две лестницы, за их спинами встала сотня стрелков – их дальнобойные луки при штурме наш главный аргумент. Правда, я очень надеюсь, что до приступа не дойдет, но… Без своих воинов, взятых идиотом-сотником в заложники, я не уйду. А если он настолько безмозглый, что претворит в жизнь собственные угрозы… Все кончится тем, что его кишки будут намотаны на эти самые ворота.

А ведь все начиналось совсем неплохо…

Остатки войска мы собирали по всей Джавахети, и повозиться пришлось немало, ибо отдельные десятки были разбросаны по удаленным поселениям и заставам. В большинстве случаев грузины пусть и с досадой, но отпускали моих людей. Но конкретно этот тупоголовый командир сотенного гарнизона разоружил и пленил три десятка стратиотов, а грузины под его началом изготовились к бою. Ретивый и тупой – крайне опасное сочетание, которое, увы, нередко встречается среди вояк!

Явный перевес сил на моей стороне: за полтора суток мы собрали в кулак все разошедшиеся по округе группы, четыре с половиной сотни стратиотов. К штурму мы подготовились всерьез, показательно, сбив деревянные щиты для прикрытия ударных отрядов и заготовив лестницы – но все это было лишь актом устрашения.

Но командир гарнизона вновь отличился: он приказал вывести плененных греков на стены и пообещал казнить их, как только мои воины двинутся вперед. И ведь похоже, что этот болван говорит всерьез!

Каким бы ярким ни было мое бешенство, но рисковать своими, чтобы пустить кровь обнаглевшему толстяку, я не стал. Нет, мы вернулись в поселение у подножия, которое и обязан защищать гарнизон местной твердыни. Жители в случае опасности должны были укрыться за его стенами, по крайней мере, подобные укрепления-кастроны разбросаны по всей Крымской Готии и служат защитой местному населению. Но по неизвестной мне причине люди попрятались в своих жилищах…

– Слушай сюда. Слушай внимательно, я скажу один раз. Если прольется кровь моих людей, на месте вашей крепости останется пепелище. Все твои люди погибнут. А за каждого убитого грека, плененного тобой…

Я прервался, сделав жест рукой. Ряды двух сотен воинов, стоящих чуть в стороне от переносных щитов, расступились. Вперед они вытолкнули женщин, детей, стариков, крепко избитых мужчин, пытавшихся схватиться за оружие, когда мы вошли в их дома… Хорошо хоть обошлось без потерь с обеих сторон. Пока обошлось.

– Если ты рискнешь казнить моих воинов, мы погоним этих беззащитных людей к воротам. Погоним мы их под обстрелом лучников. Их сотня – и стрелков у меня тоже сотня. Готов проверить их меткость?

Еще один жест, и стратиоты, стоящие за спинами плачущих, жмущихся к мужьям жен и детей, разом склонили копья, сомкнув щиты. Женский плач перешел в отчаянный вой, мужчины с напряженными, побледневшими лицами двинулись было с голыми руками на копья, но стрелки вскинули луки.

– Отпусти моих людей, и мы тут же уйдем. Даю слово. Убьешь их – и вы все погибнете. Воины падут в бою, но твоя смерть… Она не будет легкой. Даю слово.

Последние слова прозвучали особенно веско. На несколько мгновений толстяк словно потерял дар речи, побагровев так, что я уж понадеялся на апоплексический удар. Но, увы, не повезло.

– Я сейчас же прикажу рубить головы ничтожным грекам! А когда вы пойдете на штурм, их головы полетят в вас, паршивые овцы! Да мы вас всех тут…

У меня упало сердце, как только я услышал его первые слова, а зубы сомкнулись от ярости так крепко, что заболела челюсть. Я бросил взгляд в сторону беззащитных людей… Нет, не решусь. Пролить кровь невинных не решусь, да и воины вряд ли выполнят приказ убить их. Мы ведь до того условились меж собой, что все происходящее необходимо для устрашения.

А если приказать лучникам стрелять вокруг бегущих людей? Они побегут, мы побежим следом и ворвемся в крепость на их плечах?! Вот только если им еще ворота откроют…

Неожиданно истеричный крик прервался и толстяк пропал, как будто кто-то сдернул его вниз. Послышался короткий вскрик, какая-то возня – и буквально через минуту на галерее показался вменяемый на вид воин.

– Мы отпустим ваших людей! А вы отпустите наших родных!

– Откройте ворота, и пусть мои воины выйдут с оружием в руках. Как только вы это сделаете, мы тут же отпустим жителей в крепость. Никого не тронем, слово.

Слава богу, среди ратников нашлись те, кто узнал в плененных своих родных и поднял бучу. Как позже мы узнали, за сотника вступился едва ли десяток бойцов, их тут же крепко избили и связали. И сразу после короткого и практически бескровного переворота, не считая сломанных носов и выбитых зубов, произошел вполне мирный обмен заложниками.

После этой истории грузины уже нигде не препятствовали сбору стратиотов. Однако как только единый отряд вернулся к Цунде обновить припасы, к городу подошла втрое превосходящая нас рать эристава-эристави – Сулы Калмахели…

– Здравствуй, воевода.

– И тебе не хворать, эристав-эристави.

Не знаю, что послужило причиной, но лидер грузинской аристократии, явившийся на переговоры с переводчиком, крепко сдал за прошедшую зиму: сгорбился, заметно похудел, а рыжина в его голове и бороде заметно уступила седине. Да и голос звучит заметно тише, более глухо и даже надломленно. Предположу, что всему виной поражение от сельджуков, а там кто знает…

Однако несмотря на разительные внешние изменения, взгляд сановного мужа по-прежнему остер, и чувствуется, что хоть старый лев и сдал позиции, но хватка его по-прежнему крепка.

– А по какому праву ты разоряешь наши земли, воевода? По какому праву нападаешь на заставы, грозишься казнить жителей?!

Вопросы прозвучали… сурово. Калмахели сразу попытался прогнуть меня, хотя в устах толмача интонация была уже иной. Но я лишь усмехнулся этой довольно неуклюжей на деле попытке.

– А по какому праву моих оставшихся в живых воинов включили в грузинское войско? Людей ваших никто не разоряет, царь Баграт брал на себя обязательство кормить нашу рать на своей земле, вот мы и пришли за едой. Нам лишнего не нужно, но и воинов я кормить обязан. И ни на кого мы не нападали! Просто один дурак взял в плен моих стратиотов и пригрозил их казнить. Тогда и я пригрозил кровь пустить. Но так-то до этого не дошло! Вот лучше дураков в сотники не пропускайте.

Дождавшись завершения перевода, Сула некоторое время молча размышлял, а потом вновь попытался сыграть в большого начальника:

– Стратионы поступили на службу к севасту Баграту! Теперь они его воины, он сам кормит их, а то, что ты делаешь, незаконно…

За время пребывания в скиту я все же неплохо научился понимать грузинский, поэтому сейчас перевел все разом, без толмача. Резким взмахом руки прервав эристава-эристави, я быстро, зло заговорил:

– Не говори глупости, Калмахели. То, что Баграт купил титулом одного подлеца, не значит, что под твою руку перешли все воины. Не перебивай! – воскликнул я, когда Сула попытался возразить. Толмач быстро перевел на грузинский мои слова. – Меня ты не купишь и не запугаешь. Так что выбор делать не мне, а тебе: или поступить по совести и чести и дать нам в дорогу еды столько, сколько требуется, да беспрепятственно пропустить через свои земли… – Я сделал короткую паузу. – Или попытайтесь остановить силой. Только запомни, эристав-эристави, – мои слова зазвучали особенно угрожающе, – что коли решитесь на битву, так каждый мой воин заберет жизни двух, а то и трех твоих пешцев! А если бросите на нас конные дружины азнаури, так мы и им пустим кровь! Нам терять нечего, мои люди будут биться до конца!

Лицо Сулы почернело от гнева, но я продолжил говорить, скривив губы в насмешливой ухмылке:

– А еще подумай, что скажут союзники ваши ясы, когда узнают о случившемся. Вы ведь уже бросили их в битве, как и нас… Вот и подумай, захочет ли Дургулель снова помочь Баграту? Царю, который воинов, пришедших ему на помощь, вероломно истребил?! Такое не утаишь, Калмахели, слух дойдет и до Тмутаракани, и до Царьграда. Подумай, как поступит мой царь Ростислав. Уж не лежат ли ваши западные земли у моря Русского, уж не касоги ли, прирожденные разбойники морские, служат Тмутаракани? А что скажет базилевс, когда услышит, как грузины напали на греков-христиан, оказавших им помощь против общего врага?!

Толмач едва перевел последние слова, как я заговорил на ломаном, скверном грузинском:

– Подумай также и о том, Калмахели, что Баграту в случае чего будет проще всего обвинить тебя в своеволии и кровь нашу на тебя повесить. А там и удавить по-тихому, а?

Оба, и переводчик, и аристократ, опешили. Наконец, после продолжительной паузы Сула заговорил:

– Не знал, что ты знаешь наш язык, воевода!

Я пожал плечами:

– Зимой было время выучить.

Эристав-эристави кивнул, словно этого объяснения ему было достаточно, и заговорил уже вполне дружелюбно:

– Что же, видимо, неправильно мы друг друга поняли, и поступившие мне донесения были лживы! Уж не сомневайся, Андреас, – на греческий манер произнес он мое имя, – виновные в нашем недопонимании будут наказаны! И да, твоим людям всенепременно будет оказана помощь, вас снабдят едой, повозками для обоза и беспрепятственно пропустят домой!

Я лишь кивнул, хотя с плеч словно гора свалилась. Все же в душе я очень боялся варианта, что старому льву ударит в голову ярость и он решится на битву. Ведь даже если бы мы и разбили всю его рать, втрое превосходящую нашу, все равно стратиоты мои и я были обречены – пройти всю Грузию с юга на север с боями… Невозможно. Тогда уж лучше в Византию – с которой, к слову, так и не заключен мирный договор! И все-таки от легкой шпильки я не удержался:

– А что насчет уговора выдать замуж одну из внучек севаста за сына моего царя?

На этот раз Калмахели с легкостью парировал мой выпад:

– Тот уговор был заключен на случай победы, и заключен с Багратом! Я не царь, чтобы от его лица обсуждать замужество его внучек. А сам он не имеет возможности явиться на переговоры с тобой, увы…

Ну конечно, теперь-то под моим началом не четыре тысячи копий, а только шестьсот! Потерял я вес, теперь уже и об обещаниях забыть можно!

Впрочем, главного я все равно добился.

Часть вторая

Глава 1

Май 1069 г. от Рождества Христова

Адриатическое море, окрестности Бари

Базилевс стоял на носовой площадке у сифонофора и напряженно всматривался туда, где в предрассветных сумерках уже отчетливо угадывались очертания итальянского берега. Капитан дромона Константин Налбат почтительно замер за спиной своего императора, не смея мешать тому созерцать и размышлять.

Его светскому владыке было о чем подумать и над чем поломать голову. Роман Диоген, воин по призванию, боец по натуре и истинный патриот в душе, пусть и происходил из армянского рода, но любил новую родину всем сердцем и искренне болел за нее душой. Да и как не болеть, когда недавно еще могучая держава, выстоявшая под ударами древних готов, пережившая набеги славян и вековое противостояние персам, сумевшая наконец остановить яростный натиск арабов, разваливалась изнутри? Константинополь, блистательная столица некогда огромного государства, превратился в страшного и безжалостного паука, сосущего кровь из провинций. Деньги стекались в город широкой полноводной рекой, но тратились не на снаряжение новых тагм или строительство кораблей, нет! Они тратились на увеселения придворного окружения последних императоров, погрязшего в роскоши и разврате. И как бы много ни было собрано ими богатств, они не могли насытиться… А между тем безостановочно росли налоги, разорялись крестьяне и стратиоты, составляющие ополчения Византии, ее главную боевую силу.

Роман же, воин и полководец, несший истинно боевую службу на дунайской границе, терзаемой набегами скифов и оногуров[22], не мог и не хотел этого принять. Он был одним из тех, кто жаждал реставрации империи, возрождения ее былой силы. Он был одним из тех, кто понимал, что блеск и роскошь Константинополя лишь распаляют желания норманнов и агарян обладать ими, взять их силой. И после смерти императора Константина Дуки Роман, бывший тогда стратигом Средца, решил действовать – он составил заговор против кесаря Иоанна Дуки. Диоген пытался сплотить вокруг себя семьи аристократов-патриотов, рассчитывая в будущем поднять дунайские войска, среди которых был известен и любим как боевой командир. Но, профессиональный воин, он не был профессиональным интриганом: заговор раскрылся, а его лидер предстал на суд пред очи вдовствующей императрицы.

Казалось бы – конец, однозначная гибель… Но Господь неожиданно явил свою милость и волю: между василиссой Евдокией и бывшим стратигом, также вдовцом, неожиданно вспыхнула невиданная страсть, причем с первого взгляда! Вдовствующая императрица увидела в заговорщике истинного мужчину, воина, способного переломить ситуацию в стране и одновременно подарить ей настоящую любовь… Она освободила его из-под стражи, возвела в сан стратилата и обвела вокруг пальца самого патриарха, обманом добившись венчания с возлюбленным – и императорского титула для будущего мужа! Да, Евдокия Макремволитисса из тех женщин, которые умеют добиться своего…

При воспоминании о горячих объятиях и неукротимой страсти супруги, сумевшей сохранить красоту, несмотря на возраст и шесть родов, по губам Романа скользнула мимолетная улыбка. Да, он полюбил эту женщину, сейчас носящую во чреве уже второе их дитя, а она подарила ему свою любовь в ответ… И целую империю в придачу!

Другой на его месте мог бы только мечтать о подобной удаче – и, добившись своего, предаться наслаждениям, дарованным обретенной властью и горячей любовью утонченной, изящной и образованной красавицы. Но Диоген не мог, да и не хотел изменить своей сути. С востока и запада империю давили враги – и он всерьез собирался дать им бой!

Вот только… Только оказалось, что армии как таковой больше не существует. Изможденные непомерными налогами азиатские фемы поставили в строй едва ли треть стратиотов, кто должен был составить основу войска. А в пограничных областях, попавших под удар пришедшего из недр Азии нового хищника, было и того меньше!

За год напряженной работы деятельный по натуре император сумел создать боеспособную армию из разбросанных по фемам осколков. Под его руку охотно шли армяне, зная о кровном родстве с базилевсом. Роман с удовольствием принимал их на службу, заново сформировав из армянских легких стрелков кавалерию трапезитов. Впрочем, для борьбы с конными лучниками агарян их все равно не хватало, потому в воссозданное подразделение император собрал всех, кого смог, включая наемные отряды недавних врагов – скифов и оногуров. Кроме того, базилевс серьезно почистил армейскую верхушку, выдвинув многих полководцев армянского происхождения. Впрочем, прежде всего, выдвижения были связаны с заслугами и способностями. Так, умелый полководец Мануил Комнин был назначен стратигом-автократором и в отсутствие императора командовал всей армией. Высоко взлетели и братья Алусианы, Василий и Самуил, внуки последнего болгарского царя Иоанна и талантливые вожди, любимые воинами. Это были способные, одаренные и зачастую еще молодые люди, не отравленные придворными интригами, как старые полководцы императора Константина. Ну и преданные лично Роману, куда ж без этого…

Было, конечно, одно исключение – Андроник Дука, сын кесаря Иоанна Дуки и двоюродный брат Михаила, старшего сына Евдокии. Он был назначен в действующую армию полководцем, но фактически оставался заложником на случай враждебных действий своего отца, бывшего регента. В душе император гордился подобным дипломатическим ходом, хотя мудрая супруга и просила быть осторожным, воздержаться от недооценки Андроника. Что же, Диоген был отчасти согласен с супругой и ничего более значимого и важного, чем командование резервом, Дуке не доверял.

Самой сложной проблемой для Романа стало формирование ополчения стратиотов. Каждая фема должна была дать ему до девяти тысяч воинов, разбитых на тысячи – хилиархии. Они, в свою очередь, делились на шесть с половиной сотен копейщиков-скутатов и до трех с половиной сотен лучников-токсотов – немалая сила, учитывая, что только азиатских фем в империи целых двадцать три! Двадцать три фемы, разоренные грабителями-агарянами и нападениями морских разбойников, обнищавших из-за непомерных налогов… Число опытных воинов заметно сократилось во множестве мелких стычек, а стратиоты внутренних, близких к Эгейскому морю областей не имели боевого опыта. Новичков, которых базилевс в приказном порядке включил в войско, пришлось долго обучать, а их дисциплина, в отличие от бойцов с Дуная, оставляла желать лучшего.

Роман собирал войско в Вифинии, куда стекались ополченцы как с востока, так и с запада. Ядро армии составили стратиоты внутренних областей – воины фракийской, македонской и частично болгарской фем. Также базилевс мог рассчитывать на боевитых ополченцев Писидии и Ликаонии[23]. Из Константинополя Диоген привел с собой столичные кавалерийские тагмы схолов и арифмов и пять сотен воинов личной стражи – тагму стратилатов, доведя, таким образом, число взятых в поход клибанофоров[24] до полутора тысяч бойцов. Этот бронированный кулак дополнил пятисотенный отряд франко-норманнской конницы под предводительством Русселя де Байоля. Пелекифорос фрура, гвардию варяжских топороносцев, император разделил надвое, оставив рядом с беременной тогда Никифором женой три тысячи воинов севера и взяв в поход столько же.

Да, при формировании боеспособного войска Диогену пришлось столкнуться со множеством трудностей и проблем, от поставок продовольствия и размещения воинов до выбивания денег на нужды армии. Дисциплину приходилось насаживать самыми жесткими методами: к примеру, за воровство у местных жителей наказанием служило урезание носа! Для кавалеристов-трапезитов лошадей закупали у скифов, а для большинства ополченцев из пополнения приходилось изготавливать оружие или править имеющееся старье. Несколько недель прошли в бесконечных, изматывающих тренировках: новоиспеченные скутаты учились маршировать, строить стену щитов, синхронно колоть пиками, делать в строю проходы для токсотов или коридоры для всадников. А последние отрабатывали взаимодействие с пехотой и различные тактические маневры, как то: атака сомкнутым и разомкнутым строем, кентабрийский круг, парфянский выстрел[25], ложное отступление и другие. Наконец, перед самым выступлением Роман приказал раздать воинам жалованье, нарушив устоявшуюся традицию платить им только после похода. Да, это было затратно, в столице многие осудили сей шаг – но воинский дух был поднят. А император находился не среди придворных лизоблюдов в Константинополе, а во главе выступающего в поход войска!

В итоге все эти приготовления окупились сторицей. В начале прошлой зимы базилевс скрытно вывел двадцатитысячную армию из лагерей Вифинии и горными проходами провел ее во Фригию, занятую в то время агарянами Арп-Арслана. Бросок ромейского войска стал полной неожиданностью для мусульман, кто успел уйти от отрядов трапезитов, веером разошедшихся впереди армии Диогена, тот спешно отступил. Кто не успел – тех не щадили. Но и отступая, враг стягивал свои силы воедино, и у киликийской Себастии решился дать бой.

Битва началась традиционным обстрелом конных лучников агарян. Слитными залпами им отвечали токсоты, вставшие за плотной массой скутатов, построившихся «черепахой» – вот где пригодились многодневные тренировки! Противостояние было равным – противник превосходил ромеев числом и отправлял стрелы в полет с невероятной скоростью. Но ведь и император не зря уделил особое внимание формированию корпуса лучников! Его воины отвечали врагу по командам, верно беря упреждение на цель и накрывая оперенной смертью значительные площади, собирая обильную кровавую дань. Правда, она была бы еще щедрее, коль агаряне не разомкнули бы строй…

Впрочем, трудно сказать, чьи стрелки взяли бы верх – но Роман и не собирался это выяснять. Дождавшись, когда противник достаточно увлечется стрельбой, не ожидая притом решительных действий от ромеев, базилевс приказал подать сигнал. И замершие за строем пехоты клибанофоры столичных тагм неожиданно быстро устремились вперед! Повторный сигнал – и на глазах изумленных мусульман токсоты вместе со скутатами тренированно организовали коридоры в своем строю! И едва-едва успели лучники врага развернуть лошадей, как в них врезались бронированные клинья тяжелой византийской конницы…

В чем нельзя упрекнуть агарян, так это в трусости: они смело схватились с противником, яростно рубя легкими саблями, круша булавами. Но тройная броня возрожденных Никифором Фокой катафрактов легко держала удары врага. А вот ответные уколы мечей и копий забирали людские жизни с каждой атакой. Бойня в центре, куда ударили тагмы императора, уверенно склоняла ход сражения к победе ромеев, а тут еще франкские и норманнские всадники Руселя де Байоля бросились в бой. Правда, без приказа, но момент для атаки правого фланга был действительно выбран удачно.

И тогда агаряне просто бежали, быстро разорвав дистанцию с тяжелыми бронированными всадниками и засыпав тех ливнем стрел. Базилевс бросил в погоню трапезитов, но последние несли потери с самого начала войны и ничем не превосходили конницу агарян, значительно уступая ей численно. Да и отступил враг, не будучи разбит, а лишь сохраняя людей от ненужных потерь. Некоторое время держась на расстоянии полета стрелы от вражеского войска, скифские наемники и азиатское ополчение прекратили преследование.

Тем не менее это была победа – пусть не громкая, не погубившая врага, но победа, заметно поднявшая воинский дух и популярность императора-полководца. И сейчас ликующее воинство, задорно смотревшее вслед улепетывающему врагу, на мгновение предстало перед внутренним взором Диогена, невольно согрев душу бывалого вояки.

Однако воинская удача обманчива: преследуя агарян после победы и одновременно выдавливая их разбойные отряды из Каппадокии, император вывел свою рать в Армению и осадил крепость Ахлат. Сильная твердыня на берегу озера, названного греческим историком Страбоном Арсене[26], служила ключом к системе пограничных византийских укреплений, а кроме того, была перевалочным пунктом для каждого вторжения агарян в империю. Ее стоило взять – но одновременно с этим часть своих сил, преимущественно легких всадников, Роман отправил в Мидию. Зачем? А затем, что уже не хватало припасов для содержания всей рати в одном месте, а окрестные области веками принадлежали мусульманам. Их стоило крепко пограбить, показав врагу, что он может быть уязвим и у себя дома. Кроме того, была необходима и разведка.

Благие начинания порой оборачиваются катастрофами. Навстречу трапезитам выступил сам Алп-Арслан, выбравший удачное место для битвы на пустынной равнине. Там султан в полной мере воспользовался численным преимуществом своего войска и свободой маневра, сумев охватить фланги пятящихся византийцев и навязать им бой. Поражение было страшным, лишь горстка легких стрелков сумела вернуться к Ахлату…

Но сам «храбрый лев» не спешил искать встречи с армией Диогена. Вместо этого он отправил своих воинов в Анатолию, выбрав в качестве цели богатую Иконию. Что же, умеющий держать удары судьбы базилевс снял осаду с Ахлата и последовал за врагом. У того войско было преимущественно конным и двигалось несколько быстрее ромеев (хотя агаряне теряли время на грабежи и подавление сопротивления отдельных отрядов ополченцев), но в их распоряжении имелись знающие местность проводники. Диоген сумел выполнить великолепный обходный маневр и перехватить врага у Гераклеи.

Агаряне не бежали от битвы, но теперь они были наготове, ожидая стремительную атаку тяжелой ромейской конницы. Однако этого удара не последовало: вперед решительно пошли скутаты, не ломая «черепахи» из сомкнутых над головами щитов, а следующие за ними токсоты уверенно поражали врага стрелами, неся, впрочем, немалые потери. Несколько легких наскоков мусульман на ряды копейщиков убедили их, что строй стратиотов легким всадникам не прорвать.

Внезапно на левом фланге атаковали уцелевшие трапезиты и скифы. Жаждущие отомстить воины смело устремились в битву и сумели навязать противнику ближний бой. И тут же из-за их спин показались наемники Руселя де Байоля! Клин закованных в кольчуги всадников, ударивших в копье, опрокинул порядки агарян, одновременно с этим базилевс начал резко смещать клибанофоров на правый фланг…

Противник разглядел этот маневр. Понимая свою уязвимость, мусульмане стремительно отступили, вскоре оторвавшись от погони. Уж это у агарян получалось действительно хорошо! Однако их потери от залпов токсотов были весьма велики, а удар франков и норманн отрезал часть воинов от основных сил – позже большая их часть была окружена и окончательно разбита. Что это, если не настоящая победа?!

После крепкой встряски, полученной у Гераклеи в начале весны, мусульмане временно покинули границы империи, удерживая в Армении лишь несколько труднодоступных горных крепостей. Впрочем, поверившим в себя воинам базилевса было вполне по силам их взять – вот только внимание императора отвлекла новая опасность…

В Италии, колыбели Древнего Рима, в последние лет десять шла упорная война с норманнами, причем с переменным успехом. Так, ромейское войско, отправленное в Апулию[27] Константином Дукой, сумело добиться впечатляющих успехов, заняв практически всю область и даже осадив норманнскую столицу, Мельфи. Правда, объединившись, вожди противника Роберт Гвискар и Рожер Боссо сумели снять осаду. А вот позже, когда Диоген отозвал большую часть хилиархий из Италии в надежде, что получившие по носу норманны поубавили пыл, последние перешли в наступление и один за другим взяли все ромейские города и крепости. За исключением самой мощной и многолюдной твердыни – Бари.

Роман очень тяжело переживал потери исконно римских земель в Италии, хотя и не показывал виду. Слишком сложной была обстановка на границах империи – так, серьезную опасность представляли скифы, временный мир с которыми держался на сильных пограничных гарнизонах. Ослабь их Диоген, и кочевники тут же захлестнули бы Болгарию и Фракию, забыв о договоренностях… Приходилось содержать значительное войско и в Болгарии, на случай очередного бунта или вторжения оногуров из-за Дуная, как то случилось десять лет назад[28]. Эти направления были наиболее важными из-за близости угрозы к столице империи.

Ну а война с агарянами за азиатские фемы была, по сути, войной за выживание. Ибо они являлись самыми густонаселенными в империи и давали как значительное число ополченцев, так и большую часть доходов. Утрать их, и войско сократится едва ли не вполовину, а враг легко дотянется через Босфор до Константинополя! Наконец, денег на содержание сильной армии уже просто не останется… Поэтому, как бы ни болело сердце за Бари, Диоген нисколько не сомневался в правильности своего выбора.

Вот только и терять город император не хотел! Увы, отзывая хилиархии из Италии, он грубо просчитался насчет норманнов: те не просто захватили Апулию, но сумели блокировать последнюю твердыню как с суши, так и с моря. Базилевс-то был уверен, что город-крепость выстоит, пока в его порт будут прибывать корабли с провизией, оружием и отрядами воинов, достаточными для поддержания обороны. Тогда силы норманн были бы последовательно перемолоты на мощных городских стенах, и в конце концов им пришлось бы отступить. А к этому времени Роман всерьез надеялся завершить войну в Азии, разбив агарян в решающем сражении, и отправиться с войском в Апулию. Уж его клибанофоры показали бы норманнским рыцарям, кто лучший конный воин!

Однако он недооценил Роберта Гвискара, впервые воспользовавшегося флотом для блокады ромейского города: соединив цепями свои корабли и окружив ими порт, он исключил возможность прихода помощи осажденным по морю. А в распоряжении базилевса не осталось боевых кораблей – спасибо треклятым русам из Таматархи, сжегшим последние дромоны и панфилы! Увы, постройка боевых судов дорого обходится казне, и с начала правления Диогена вопрос выделения денег стоял жестко: или возрождение флота, или возрождение армии. То есть на самом деле вопрос этот никак не стоял, для спасения империи, прежде всего, необходимо боеспособное войско – что тогда, что сейчас.

Скрепя сердце Диоген был готов пожертвовать Бари и Апулией, где жило греческое население, держащееся за Византию. Так же как признал захват русами катепанства Херсона и Сугдеи, потерю Готии в Таврии, не заключив, впрочем, мира с их архонтом, Ростиславом. Но у него не было флота, а значит, не было и возможности вернуть и защитить удаленные анклавы империи.

Однако еще зимой прошлого года все неожиданно переменилось: дож Республики Святого Марка Доменико Контарини предложил базилевсу помощь в борьбе с норманнами. Это был вовсе не щедрый жест доброй воли: венецианец преследовал свои интересы. Ведь в случае захвата Бари Гвискар получал мощную военно-морскую базу в Апулии, на юго-восточном побережье Италии. Это, в свою очередь, позволяло ему наносить удары по торговым маршрутам, проходящим сквозь пролив Отранто – морские ворота Адриатики (одноименный город-порт был захвачен им год назад). Имея сильный флот, республика не имела достаточного количества воинов, чтобы бороться с господствующими на юге Италии норманнами. А союз с Константинополем давал обеим сторонам возможность сокрушить врага как на море, так и на суше.

Надо сказать, что Венеция была давней союзницей империи. Сильный боевой флот островного анклава оказал существенную помощь еще Юстиниану в войне с готами, а позже венецианские корабли сражались вместе с ромейскими эскадрами против арабов. Основанная римскими гражданами, укрывшимися от гуннов на изолированных островах Адриатики, Венеция столетиями оставалась под властью Константинополя. А во время нашествия лангобардов в город перебрались многие богатые ромеи, вложившие свои средства в развитие торгового и военного флотов будущей республики.

Свою независимость Венеция получила во время противостояния империи и франков, еще десятилетиями оставаясь под формальным протекторатом базилевсов. Таким образом, Республика Святого Марка действительно была давним и надежным союзником, связанным с ромеями кровным родством, а в глубине души Диоген и вовсе воспринимал ее частью своих владений.

Потому предложению дожа Контарини Роман очень обрадовался, приняв его как знамение свыше, и даже не особенно воспротивился условиям, выдвинутым венецианцами в качестве платы за помощь. Свободная и беспошлинная торговля на территории империи и часть торговых рядов в Константинополе – разве это не справедливая цена за кровь, что прольют моряки республики в схватках с норманнами?

Но тут нашла коса на камень: предложение Доменико было резко отвергнуто супругой, Евдокией. Тут стоит понимать тонкости восхождения Диогена на трон – хоть он и значительно подвинул семейство Дука от престола, но ведь его императрица-супруга была матерью шести детей Константина! И трое ее старших сыновей – Михаил, Андроник и Константин приняли титул базилевса вместе с Романом. Последний получил полный контроль над армией, младшие Дуки лишь именовались императорами, но гражданская власть оказалась сосредоточена в руках василиссы. Пока Роман возрождал войско, жена сделала все, чтобы найти деньги, обеспечившие успех его походов. Однако предложение венецианцев она неожиданно отвергла, хотя Диоген и был готов его принять.

Тем не менее военному лидеру ромеев хватило ума не пытаться оспорить решение возлюбленной – слишком много врагов он себе нажил в столице, а слухи о его желании свергнуть императрицу и ее старших сыновей ходили даже в действующей армии. Поэтому Роман воздержался от обсуждения союза с венецианцами до встречи с императрицей, в то же время попросив посланника хоть как-то помочь Бари в залог будущего соглашения.

Дож Контарини, известный своей расчетливостью и мудростью, неожиданно откликнулся на просьбу Диогена. Впрочем, скорее всего, это было не проявлением благородства – хотя кто наверняка может знать истинные мотивы его поступков? – а следствием тонкого расчета и оправданного риска. Как бы то ни было, в январе 1069 года небольшая венецианская флотилия неожиданно атаковала блокировавшие город драккары норманнов. Связав их боем, боевые галеры позволили войти в гавань малому каравану торговых судов с оружием, провиантом и незначительным контингентом наемников из далматских славян. Правда, очухавшиеся норманны отогнали дерзких налетчиков и блокировали экипажи торговых судов в Бари – тем самым пополнив ими число защитников города.

Дож сделал первый шаг, и поспешивший вернуться в столицу Диоген принялся уговаривать Евдокию уже формально подтвердить сложившийся союз. Тем более что когда до Константинополя дошел слух о храбрости венецианских моряков, простой народ и стратиоты горячо поддержали идею союза с Республикой Святого Марка.

Однако в столице всем правил не народ, а императрица и ее приближенные. Василисса была женщиной умной и волевой и первый натиск супруга, уверяющего ее в необходимости принять помощь от Контарини, отразила с ледяным спокойствием, подробно аргументируя свою позицию.

Как оказалось, Республика Святого Марка уже очень давно пользовалась значительными торговыми привилегиями в ущерб ромейским купцам. Так, еще император Василий Второй в семь раз снизил пошлины на венецианские товары и в два раза – пошлины на заходящие в столицу корабли. А кроме того, позволил венецианцам напрямую обращаться к великому логофету – одному из высших сановных лиц империи – для решения своих вопросов. Но, в свою очередь, республиканцы обещали предоставить любое количество судов для переброски войск в ту же Апулию!

Это был очень сильный аргумент – ведь союзники по-прежнему пользовались предоставленными им льготами, что позволило венецианцам взять под контроль торговлю с Востоком! Фактически крайне дорогостоящие пряности и шелка, а также сахар и благовония попадали в германские и франкские земли именно через республику, принося ей огромные прибыли.

Однако трезво поразмыслив, Роман вновь вернулся к обсуждению с женой вопроса противостояния Гвискару. Да, выходило, что дож обязан предоставить ему корабли для переброски войск в Апулию. Транспортные корабли. Но не боевой флот, который смог бы прикрыть перевозку ромейской армии или прорвать блокаду Бари. И потом, император прибыл в столицу в сопровождении лишь тагмы стратилатов. А сколько людей он мог реально погрузить на корабли, не оголяя азиатские фемы? Чуть более четырех сотен клибанофоров и три тысячи топороносцев-варягов. Прочие гвардейские тагмы было просто необходимо оставить в Константинополе, да и числом они никогда не превосходили полутора тысяч человек.

Нет, все равно выходило, что не так уж и мало сил для переброски в Италию, особенно учитывая их боеспособность – вот только хватило бы их для победы над норманнами? Последние, кстати, тоже воины весьма свирепые и умелые, и действия наемников де Байоля только убедили базилевса в справедливости данного суждения. Так что для окончательной победы венецианские галеры были просто необходимы – небольшие, юркие галеи и мощные хеландии, копированные с ромейских дромонов. Но главное – их отлично обученные и храбрые экипажи!

Эти мысли он озвучил Евдокии, но та уперлась, даже не желая слышать доводов супруга. Уж лучше потерять один город, чем поставить империю в полную зависимость от венецианской торговли! Что же, это был справедливый аргумент, с которым император даже не пытался спорить, но желание дать бой норманнам и изгнать их из Апулии никуда не ушло. Бессонную ночь Роман провел в размышлениях, но в конце концов сумел найти выход из сложившейся ситуации!

Венецианцы держались за торговлю с Востоком, но нашествие агарян прервало многие торговые маршруты, ведущие с далекого Востока в азиатские фемы империи. Теперь они сменили направление на север, проходя через земли аланов и русов архонта Ростислава, требующего нынче именовать себя кесарем. Он взял под контроль все ромейские порты и крепости на побережье Таврии, и хотя он не мешал торговле, но свой интерес соблюдал крепко и быстро обогащался. При этом никаких беспошлинных соглашений с венецианцами он не заключал, что здорово мешало их торговле.

У Диогена более не было собственного флота, способного воздать русам и разбойникам-касогам за нападения на Халдию и гибель ромейских моряков. А вот у дожа он был! И после всех раздумий Роман решился на следующее предложение: в обмен на военную помощь против норманнов он передаст в управление венецианцам Херсон и Сугдею с правом беспошлинного прохода проливов и сохранением торговых привилегий уже для собственных купцов в Русском море. К слову, Евдокия, узнав о конечном решении мужа, была очень удивлена и в то же время обрадована столь удачному дипломатическому ходу. Ибо, по сути, Роман отдавал дожу то, чем уже не владел и что не имел сил вернуть.

Доменико согласился не сразу, условия нового соглашения явно не удовлетворяли его изначальному запросу. И то, что он уже ввязался в войну, на деле ничего не значило: заключит дож с Гвискаром тайное соглашение, и следующей же ночью венецианцы, усилившие гарнизон Бари, тайно откроют городские ворота. Такое уже не раз было, такое еще не раз будет, и базилевс ясно осознавал риск предательства союзников. Потому и старался найти условия, какие могли несколько уравновесить полную отмену торговых пошлин.

Но, с другой стороны, терять из-за собственного вероломства уже имеющиеся льготы республиканцам было не с руки, а порты Таврии, коими завершались пешие торговые маршруты с Востока, оставались лакомым кусочком, даже несмотря на неизбежность столкновения с русами Таматархи. В конце концов, у дожа хватает кораблей и смелых моряков.

Наконец переговоры были завершены. Дож предоставил сорок судов для перевозки воинов и лошадей и тридцать боевых кораблей для морского сражения. Из них полтора десятка юрких галей, десяток крепких хеладний и еще пять громоздких гурабов – судов, на палубе которых установлено до десяти камнеметных машин. Это судно впервые построили арабы, а сражающиеся с ними на море венецианцы решили его копировать, в отличие от византийцев: на вооружении у последних появился «греческий огонь». К слову, император приказал предоставить союзникам снаряды с секретной зажигательной смесью. Для себя же он велел срубить на столичных верфях хотя бы один боеспособный дромон – и с этой задачей ромейские корабельщики сумели справиться! На императорский флагман сифонофоры для распыления огнеметной смеси установили и на носу, и по обоим бортам, и даже на корме судна. Экипаж же его составила сотня лучших гвардейцев-варягов и столько же отборных токсотов – достаточно, чтобы отразить абордаж трех, а то и четырех норманнских драккаров.

И вот сейчас этот флот приближается к Бари.

Корабли норманнов появились внезапно, будто тени, проступившие из мрака береговой полосы. С запозданием защелкали тетивы скорпионов на юрких галеях, засвистели канаты катапульт, отправляя в полет камни и снаряды с «греческим огнем». Но в первом залпе большинство их, сделав в небе огненно-дымный росчерк, упало в море. Попасть по узким драккарам оказалось не так-то просто! Особенно учитывая, что противник атакует грамотно, не кучкуясь, а растянув фронт и обхватывая венецианскую эскадру с флангов. Тем не менее вскоре на глазах императора последовательно вспыхнул огонь на трех судах врага.

Однако же как их много! Базилевс сбился со счета, с волнением наблюдая за тем, как постепенно сближаются обе флотилии, – и ему очень не понравилось, что Гвискару удается задуманный им маневр. Свои корабли норманн построил вогнутым полукругом, «чашей». И если до следующих встречным курсом драккаров, которых на деле не так и много – штук тридцать от силы, – катапульты не добивают, то на флангах вражеские суда уже опасно приблизились к построению венецианцев. Навскидку их порядка двадцати на каждом крыле – а ведь чтобы катапульты могли их достать, экипажам галей и хеландий необходимо развернуть корабли! Чего они пока просто не успевают сделать…

– Противник сзади!

Диоген обернулся на истеричный вскрик, и сердце его дрогнуло: в хвост венецианской эскадры нацелилось еще порядка тридцати драккаров! Похоже, Роберту пришел на помощь его брат Рожеро, приведя флот с Сицилии… Впрочем, вскоре волнение на лице императора сменилось ехидной усмешкой – вторая группа кораблей норманнов нацелилась брать на абордаж транспортные суда венецианцев. Похоже, думают, что караван везет в Бари запасы провизии и оружия. Ну что же, туда им и дорога!

Единственное преимущество драккаров в схватке с дромонами заключается в многочисленности их команд. Ибо каждый гребец норманнов также является воином, а вот у ромеев с древних времен сохранилось четкое разделение между сидящими на скамьях и сражающимися в бою. Потому даже на среднем корабле северных варваров сражается до семи десятков воинов, и порой это число превосходит бойцов из экипажа дромона. Хотя, чтобы взять его на абордаж, все равно требуется до двух-трех судов врага: благодаря более высоким бортам и боевым площадкам схватка эта сродни штурму крепости. Но все же ведь брали разбойники плавучие «крепости», и не раз!

Однако сейчас норманны крупно ошиблись с выбором жертвы: на каждом из транспортных судов плывет от восьми до девяти десятков отборных гвардейцев. Базилевс даже пожалел, что его дромон следует в центре построения венецианского флота и не скоро примет участие в абордажной схватке.

Но если транспортники наверняка отобьются от настигающего их сзади противника, то вот итог схватки боевых кораблей Республики Святого Марка и основных сил Гвискара далеко не определен. Кажется, численный перевес врага едва ли не двукратный – а между тем корабли противника на флангах, нацеленные драконьими носами в борта хеландий, вскоре пойдут на абордаж! Н-да, по всему видать, что императорский дромон еще будет вынужден принять участие в бою – и как бы этот бой не стал последним…

Забывшись, базилевс с силой вцепился пальцами в борт, мстительно размышляя о том, что, если дойдет до абордажа флагмана, они сожгут далеко не один драккар Гвискара. И смерть императора Романа Четвертого в море, посреди бушующего пламени, станет самой яркой среди смертей всех правителей Восточной Римской империи!

Но неожиданно все переменилось: в строй так и не дотянувшихся до хеландий драккаров ударили десятки зажигательных снарядов. Подпустив врага на дистанцию эффективной стрельбы, заговорили мощные катапульты венецианских гурабов. В три залпа они накрыли тринадцать вражеских судов на обоих флангах! Следуя в середине боевого построения венецианцев и по двое держась друг за другом – еще один корабль встал между парами, – они дали залпы с бортов. Теперь понятно, почему хеландии не спешили разворачиваться противнику навстречу…

Норманны, на чьих глазах в чудовищном, не тушимом водой пламени погибали соратники, сбавили скорость – фланговый охват Гвискару явно не удался! А между тем, набрав ход, вперед вырвались галеи республиканцев, резво сокращая дистанцию с противником в центре. Они нацелили на драккары надводные бивни, одновременно обстреливая их из баллист и малых катапульт. Абордажа команды галей не боятся: у них, как и у норманнов, каждый гребец – воин, и в бою сражается под сотню мужей! Правда, судов у врага пока вдвое больше – но это «пока» остается до момента первого тарана…

Вскоре страшный треск известил императора, что этот миг настал. На глазах Диогена были пробиты борта четырех драккаров – кормчие галей проявили чудеса ловкости при маневре и сумели развернуть свои суда так, чтобы ударить врага в бок. Еще один умелец изловчился проломить бивнем нос норманнского корабля! Однако этим таран и ограничился: кормчие противника также приложили все усилия, чтобы разминуться с опасностью и довести свои команды до абордажа.

Однако здесь врага ждал неприятный сюрприз – республиканцы были готовы к ближнему бою. Расчеты скорпионов вели редкий, но точный огонь в упор – и металлические дротики неизменно выбивали двух-трех норманнов, круша их стену щитов. А соратников тут же поддерживали многочисленные арбалетчики, разряжая болты в образовавшиеся бреши и неизменно собирая кровавую дань. Наконец, прорывавшихся норманнов венецианцы смело принимали на мечи и топоры, бешено рубясь с ними у более высоких бортов своих галей.

Но и потомки викингов доказали в яростной сече, что их не зря называли грозой морей. Не считаясь с потерями, они упорно давили оборону республиканцев. И если в схватке одного драккара и одной галеи победа неизменно оказывалась на стороне венецианцев, то в одиночку против пары норманнов они уже не тянули. Два судна союзников были захвачены, а в эпицентре битвы бортами сцепились три галеи и пять драккаров, и рубка там шла со звериной яростью!

На помощь своим малым собратьям устремились пять хеландий. Честно сказать, базилевс даже не знал, кто служит гребцами на этих кораблях, но как минимум по сотне воинов должно быть на каждом из них. Вступление хеландий в бой обещало переломить его ход – и Роман нисколько не просчитался в своей оценке! Разве что венецианцы не сразу ринулись в абордажную схватку, а прежде результативно отстрелялись по замедлившим ход драккарам, вынужденным обходить сшибку в центре. Весело запылали три норманнских судна, еще два не сумели увернуться от таранов надводных бивней. Наконец пара хеландий ворвалась в бойню между сцепившихся абордажными крючьями кораблей, и воины республики смело ударили в тыл увлеченных схваткой норманнов.

Ход битвы по фронту сражения окончательно клонился в сторону союзников, а за тыл Диоген и вовсе не беспокоился: одного взгляда за спину было достаточно, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Драккары врага уверенно пошли на абордаж, а венецианские же команды даже и не подумали избежать ближнего боя. И у высоких бортов транспортных дромонов, будто на крепостных стенах, врага с яростным восторгом встретили варяжские гвардейцы. А с какой невиданной мощью обрушились их двуручные датские секиры на щиты и конечности штурмующих, разрубая дерево, сталь и плоть!

Да, пока ход боя определенно складывается в пользу союзников. Но порой отчаянная смелость и рисковый шаг одного из сражающихся может все изменить…

Половина хеландий устремилась вперед, половина осталась прикрыть на время замолчавшие гурабы. Казалось, после их залпа вожди врага растерялись, обескураженные гибелью соратников, успевших вырваться вперед. Но именно эта оценка оказалась ложной…

Под прикрытием вовсю пылающих судов, отвлекающих на себя внимание, противник сумел перегруппироваться на правом фланге. И пять драккаров неожиданно набрали ход, обогнув хеландии и гурабы с тыла, вклиниваясь между порядками боевых судов союзников и их транспортниками! Буквально тут же кормчие врага сумели развернуть свои корабли так, чтобы они могли впритирку подойти к левым бортам гурабов, оставаясь вне досягаемости их катапульт. При том что команды оставшихся хеландий просто не успевали прийти соратникам на помощь…

Превратности судьбы! Единственным судном, способным помешать этому маневру, оказался дромон базилевса.

– Налбат, веди корабль им навстречу!

– Но, мой император…

Взбешенный Диоген развернулся к попытавшемуся возразить капитану и вперил в его лицо пылающий гневом взгляд.

– Я что, невнятно выражаюсь?!

На уроженца Афин будто ушат ледяной воды вылили. Но Константин Налбат, пробороздивший Русское и Римское моря вдоль и поперек, ходивший с торговцами через Геркулесовы столбы[29] к далеким северным берегам, не раз сражавшийся с пиратами греков, сарацин и варягов, не был ни трусом, ни слабаком. Высокий взлет до капитана императорского дромона на короткое время сделал из настоящего морского волка придворного лизоблюда, но сейчас ярость базилевса разбудила в нем истинную сущность.

– Разворот навстречу норманнам! Расчеты сифонофоров, приготовиться дать море огня!

Гулкий рев луженой капитанской глотки взбодрил опытных моряков, набранных из команд самых отчаянных торговцев. Да, у Диогена не было подготовленных боевых экипажей, но они были у ромейских купцов – и лучших из лучших приняли в команду пока единственного имперского дромона. Ее слаживание успешно прошло по пути из Константинополя в Бари, благо что Налбат привел с собой знакомых ему моряков. Теперь же экипажу флагмана осталось пройти последнее испытание, чтобы с честью носить звание боевого.

Норманны заметили ходко идущий им наперерез ромейский корабль. Три из пяти драккаров головной группы вынужденно развернулись в его сторону, в то время как еще два продолжили гонку, стремясь настигнуть гурабы. К слову, их пара также начала разворот с целью накрыть снарядами катапульт оставшиеся корабли противника. А между тем последние уже начали плотной группой входить в разрыв между боевыми судами и транспортниками республики.

Экипаж флагмана расчетливо подпустил врага насколько возможно близко, по приказу базилевса до поры молчали токсоты. Норманны же постарались обхватить ромея с обеих сторон – но когда два драккара приблизились шагов на пятнадцать, с бортов дромона ударили тугие огненные струи, в одно мгновение воспламенив суда врага! На их палубах дико заорали люди, превратившиеся в жуткие живые факелы – пока еще живые. Кому хватило сил, бросался в море, надеясь потушить пожирающий плоть огонь… Увы, безуспешно. Лишь полностью скрывшись в воде, лишив пламя воздуха, его было возможно сбить – но ни один из обожженных смельчаков так и не всплыл.

Между тем флагман, не сбавляя хода, устремился к третьему драккару, пытавшему уйти в сторону от жуткого вражеского корабля. Но попытка развернуться лишь погасила его скорость, одновременно подставив бок под бивень… Крепкий толчок едва не сбил Диогена с ног, но мощный базилевс-воин сумел устоять на ногах – дромон проломил борт драккара, а надводный таран прошил и второй. И только ромейские гребцы с натугой отвели свое судно от противника, как морская вода щедро хлынула в образовавшийся пролом, за считаные мгновения потопив норманнов…

Короткая схватка, занявшая всего несколько минут – и три вражеских корабля уничтожено, а на собственном нет даже потерь! Не считая одного раненого лучника, руку которого пробороздил единственный перелетевший борт дротик. Кровь вскипела в жилах Диогена, восторг и упоение схваткой наполнили его душу.

– Вперед, Налбат! Я вижу и другие корабли врага!

Константин тоже видел драккары норманнов. Много драккаров, не меньше девяти – и флагман базилевса стоял на их пути. Бой придется принять в любом случае, но капитан не разделял восторга императора: слишком неравны силы.

Все же дромон уверенно двинулся навстречу противнику. В этот раз токсоты начали стрелять на пределе дистанции, посылая стрелы в сторону вырвавшихся вперед драккаров. Суровые же гвардейцы построились у бортов и сомкнули щиты, готовясь отражать неизбежный штурм.

Вот один из вражеских кораблей попытался выровнять курс так, чтобы притереться вплотную к флагману – не станут же ромеи жечь их у собственной обшивки? Но, видно, никто из команды норманнов не знал, что противник покрывает борта дромонов войлоком и воловьими шкурами, пропитанными уксусом, надежно защищающими от действия огнесмеси, по крайней мере временно. Похоже, он не знал и того, что стальной дракон на носу вражеского корабля был вовсе не украшением, а лишь личиной одного из сифонофоров!

Жар тугой струи жидкого пламени крепко обдал базилевса, но тот заставил себя стоять на месте, даже не шелохнулся. Не отрываясь, он со смесью ужаса и восторга смотрел, как в жутком алхимическом огне гибнет очередной драккар. И в этот же миг в гущу кораблей противника наконец-то ударил десяток зажигательных снарядов с ближнего гураба! Загорелось еще три судна, а оставшиеся начали резко разворачиваться…

Это был славный бой, за которым наблюдали со стен Бари практически все его жители. И это была славная победа. Потеряв две трети судов побитыми таранами, сожженными или захваченными при абордаже, норманны бежали от союзной флотилии, как бегут звери от лесного пожара. Император с триумфом прибыл в свой, ромейский город, принимая почести восторженных горожан с видом Цезаря – и ощущая себя им в душе! Ради пущего эффекта базилевс еще в порту построил варангу. Закинувшие на плечи огромные секиры статные гвардейцы-северяне выглядели очень внушительно, притягивая к себе завистливые мужские и восхищенные женские взгляды. В колонну по четыре четкими рядами встала тагма стратилатов, для красоты клибанофоры сняли верхние стеганые доспехи, явив зрителям стальные ламеллярные брони и выступающие из-под них кольчуги, ярко сверкающие в лучах утреннего солнца. Возглавил шествие отборных войск империи сам базилевс, несколько превосходящий статью собственных гвардейцев. Вид мощной фигуры государя-воина в позолоченном доспехе вызвал у горожан, пожалуй, самый сильный восторг! И вряд ли кто из ликующей толпы вспоминал при взгляде на Диогена о том, что именно его решения привели к годовой осаде Бари.

Войско парадным строем прошло через весь город, ненадолго задержавшись у ворот, створки которых теперь спешно освобождали от подпирающих их опор, отодвигая также в стороны телеги, груженные камнем. Но Роман благосклонно отнесся к вынужденному ожиданию, он знал, что битвы не будет. И действительно, когда базилевс первым миновал проем ворот, его царственному взору предстал лишь вид спешно сворачивающих осадный лагерь норманнов. Горстки людей, всего пары-тройки сотен человек, безмерно спешащих и готовых бежать при первом же признаке атаки. Да и как иначе, если большую часть собственного воинства Гвискар посадил на корабли и позже потерял в морской битве?!

Триумф Диогена был омрачен лишь тем, что он не мог надолго остаться в Апулии и выбить норманнов из итальянского катепанства, пока момент к тому располагал. Но еще до выхода из Константинополя он приказал Никифору Вотаниату, опытному и весьма талантливому полководцу из армян, сформировать пять хилиархий в Эпире. Император, правда, не слишком ему доверял, но этим шагом, казалось, достигал обеих поставленных целей: выдворял подальше от столицы опасного военачальника и направлял его умения на борьбу с сильным врагом.

Да, именно так базилевс и поступит! Три дня празднований, после чего, усилив гарнизон Бари парой сотен гвардейцев, он покинет Апулию и вернется в столицу с большей частью воинства – венецианцы дадут корабли, а как иначе? Да еще и сопроводят сильным конвоем: ведь теперь им понадобятся галеры и в древнем Понте Эвксинском – да, название «Русское море» пора бы уже забыть! Пусть уж лучше оно станет Венецианским – дожи Республики Святого Марка хотя бы союзники ромеев в отличие от русов Таматархи.

Глава 2

Июнь 1069 г. от Рождества Христова

Тмутаракань

Царский дворец

– Ну, здравствуй, государь.

– Здравствуй, Андрей.

Боль, чувство вины, радость встречи – все это явственно слышится в голосе моего царя. И эта гамма чувств, запечатленная всего в двух словах, согрела мое сердце и разом сорвала с плеч половину того груза ответственности и вины, что в последние дни едва меня не сломил.

Между тем Ростислав порывисто шагнул навстречу и стиснул меня в объятиях. И я сжал его в своих руках крепко-крепко, физически ощущая, как понемногу уходит напряжение…

Отстранившись, побратим окинул меня лучащимся радостью и озорством взглядом.

– Как я рад тебя видеть, друг мой, если бы ты знал!

Я ответил совершенно искренне, нисколько не кривя душой:

– Поверь, я знаю. И этой встречи ждал все последние дни.

Коротко хохотнув, Ростислав жестом пригласил меня к столу с яствами в углу гридницы. Вот только после очень холодного, подчеркнуто-официального приема в присутствии приближенных государя было страшно обнадеживаться его радушием сейчас. Там-то мне столов никто не накрывал…

– Брат, – я немного рискую, вслух называя так царя Тмутаракани, – скажи, а где моя семья?

Ростислав вроде бы и ухом не повел (значит, его отношение ко мне действительно не изменилось!), деловито разрывая печеного гуся. Ответил спокойно, не меняя интонации голоса:

– Я отправил твою жену с сыном в Белую Вежу под защитой оставшихся новгородцев. Твой ближник, Радей, отправился вместе с ними. Так что за семью не переживай, они сейчас гостят в одной из самых защищенных крепостей моего царства. – Побратим горько усмехнулся, и тут же его улыбка стала ехидной. – И супруга, и сынок, и народившаяся дочка…

– Как?!

На мгновение я впал в ступор, но тут же внутри все заполонило горячей волной радости. У меня родилась дочка?!

– А как рождаются дети, после чего? – вновь ехидно усмехнулся Ростислав и заговорщицки подмигнул. – Видать, так хорошо миловались вы тогда напоследок, что понесла жена. Правда, разрешилась от бремени раньше срока, но ребеночек народился крепкий, все с ним хорошо. Только вчера мне весть передали, берег ее, тебя желал обрадовать.

Отвернувшись к столу, побратим еще раз, уже более властно меня подозвал:

– Подходи уже, рождение малой твоей отметим! А что отправил семью твою в Белую Вежу, так ты не подумай, не с обиды и не со зла.

Развернувшись ко мне, Ростислав закончил мысль, дав волю раздражению, говоря едко и зло:

– Только когда пришли вести в Тмутаракань о гибели рати нашей, так тут такое завертелось, такая муть со дна поднялась…

Побратим замолчал, взгляд его стал отстраненным, будто он что-то вспоминает, и воспоминания эти ему никакой радости не приносят, скорее наоборот.

– Короче, им там безопаснее было. Что тогда и уж тем более сейчас… Чужаков нет, и схорониться им негде, а все вои тебя знают и помнят. Отраву в еду подсыпать или татя ночного подослать не получится, а что половцы рядом – так все же самая сильная на Дону крепость.

Я мог лишь горячо благодарить:

– Век не забуду, княже! Ох… Прости, государь, оговорился.

Царь Таврии и Тмутаракани невесело усмехнулся:

– Пожалуй, титул князя мне сейчас подошел бы больше.

Мне осталось лишь согнуться в поясном поклоне.

– Прости меня, государь! Знаю, что из-за моего поражения, разведанного ромеями, решились они города отнять!

Ростислав отвернулся к окну гридницы, ставшей нашей неизменной переговорной. Коротко полюбовавшись видом морского простора, синего под лучами солнца, он вновь заговорил:

– Тебя обвинили все. Порей – ну он-то понятно, давно тебя недолюбливает, – купеческая старшина, греческая община. Про касогов и не говорю, ты враг их давний. Ахсар так и вообще на твое место метил, из Тмутаракани его еле спровадили!

Взяв небольшую паузу, побратим продолжил:

– Однако мыслю я, что, и не был бы ты разбит агарянами, ромеи все равно сошлись бы с фрязями, а последние привели бы корабли. И сколько бы у меня ни было воев, там, где враг ударил бы всей силой, сдюжить с ним у нас бы не вышло. Вон, в свое время на торгу тмутараканском еле касогов отвадили, а тут сила поболе будет, поболе… Так что я тебя не виню. А коли и была на сердце какая обида, – Ростислав лукаво усмехнулся, – так ее супруга моя отвадила!

Глядя на мое недоуменно вытянувшееся лицо, побратим едва ли не расхохотался:

– Глянулся ты моей жене, воевода, ей-богу, глянулся! Хотя как иначе-то, ты ведь Ланку с сынами и вернул в Тмутаракань… Так что, как говорят люди, ночная кукушка-то дневную все равно перекукует. И когда четыре седмицы назад фрязи к Корсуни да Сурожу подошли да без боя их взяли, твое имя все с грязью мешали. А вот ночами она мне напоминала, кому я обязан возвернувшейся семье да спасению от отравления. Кто убедил меня донской путь осваивать и половцев вместе с князьями бить! Зря только мы тогда с Корсунью все затеяли, только кровью для нас все это обернулось. Кровью греческой, касожской да ромейской…

Я решил пока промолчать и, как видно, поступил правильно – ненадолго прервавшись, Ростислав продолжил:

– Ну а что удача воинская отвернуться в бою может, так то мне с детства известно. Вон, отца моего и Вышату ромеи разбили у Царьграда на море, позже рать пешую нагнали да истребили, а уцелевшим воям глаза выкололи! Да и мы с тобой не раз на волоске от поражения были, чего уж там. Только тогда нам везло, а тебе с торками уже нет.

В ответ мне осталось лишь понуро склонить голову…

Разговор прервался на трапезу, где каждый из нас воздал должное печеной птице, соленому сыру вкупе с ароматными, тонкими лепешками и сладкому, совсем некрепкому вину. И хотя царские яства были на высоте еще в «княжеские» времена, полностью отдаться наслаждению вкусом мне не удалось. Новость, которую я узнал неделю назад на пути из Магаса и которая выбила почву у меня из-под ног, не давала мне покоя по сей день.

Венецианцы, заключившие союз с Романом Диогеном и получившие от него полную свободу действий, захватили Корсунь и Сурож.

В общем-то после моего поражения в Грузии и гибели большей части пешей рати Тмутаракани это было вполне ожидаемо. Престол Византии впервые за последние лет пятьдесят занял деятельный базилевс-воин, который начал свою борьбу с сельджуками в Малой Азии. Несмотря на то что предшественники очень постарались с развалом вооруженных сил империи, Диоген сумел мобилизовать боеспособные корпуса и с ними начал довольно успешно громить врага. Да вот незадача – император пока не встретил основные силы турок во главе с Алп-Арсланом. К слову, в моем настоящем эта встреча при Манцикерте обрекла Романа на смерть, да и держава его оказалась на краю гибели.

Но есть очень важный нюанс. В моем настоящем остатки могучего в прошлом византийского флота не были уничтожены русско-касожской флотилией. И потому, когда год назад норманны осадили Бари, у ромеев уже не осталось сил идти на выручку блокированному городу как с моря, так и с суши. И если в реальном прошлом византийцы дважды формировали эскадры для прорыва блокады, здесь и сейчас у Диогена такой возможности не было. Не знаю, почему тогда он не воспользовался услугами венецианцев. Ведь они помогали грекам воевать в Италии еще при Василии Болгаробойце и оказали неоценимую помощь Алексею Комнину против тех же норманнов. Но сейчас у него не осталось выбора. И венецианцы помогли ромеям взамен признания прав на бывшее Херсонское катепанство. Причем не только со снятием блокады с осажденного Бари!

– Какими силами пришли фрязи?

Ростислав, посуровев лицом после моего вопроса, глухо произнес:

– Восемь кораблей. Четыре на манер ромейских дромонов, три поменьше. Их вроде как галеями кличут. А один корабль больше прочих, на нем пороков штук десять, никак не меньше.

– Гураб. Такие еще мусульмане строить начали, когда в силе были и с ромеями на море воевали.

Побратим согласно кивнул:

– Ну вот, с такой армадой нашим судам было не тягаться. Да и то панфил и две либурны в Тмутаракане стоят, еще две либурны были в Корсуни, когда фрязи и посланник базилевса прибыли. Куда им бой принимать? Да и дружины в городе никакой, сотни три-четыре ополчения из стариков и молодежи оставалось. Врагу не противники.

– И греки открыли ворота?

Царь нахмурился.

– Да. И я их не виню, все равно сил им помочь у меня не было. Нет, если бы собрать всех, дернуть людей с Дона, то, может, в поле бы и сладили. Да только я узнал о нападении, когда уже и Корсунь, и Сурож под руку базилевса переметнулись, или кто там теперь правит? Н-да, очень быстро все получилось – видать, в Царьграде подсуетились, своих людишек к нам заранее отправили с гостями торговыми! Ну а позавчера ко мне уже и посланник Романов прибыл. Да с миром, с договором торговым и признанием моего титула… Что думаешь, воевода, принять мне предложение ромеев?! – Лицо Ростислава неожиданно залилось краской гнева, а голос загремел: – Или с позором отослать послов в Царьград, а с ратью твоей города добыть в сече крепкой?! Верю я, что вместе сдюжим!

Глаза побратима загорелись диким огнем, и мне пришлось собрать в кулак все мужество, чтобы ответить ему отказом:

– Государь, в поле фрязи боя не примут, а судов их практически вдвое против наших. Даже осади мы сейчас Корсунь, они могут нанести удар в любой точке княжества, Порей прав был, когда говорил о том два года назад. А поскольку у них есть еще и гураб, то поджечь хоть даже Тмутаракань с моря им трудов никаких не составит. Но главное – начнем открытую войну с фрязями, как их сторону тут же примут ромеи, и торговля купцов наших прекратит казну обогащать. Кроме того, Дургулель в этот раз может выступить на стороне противников – и тогда уж конец Тмутаракани и нам всем гибель.

Царь некоторое время молчал, на его лице явственно отразилась борьба чувств от гнева до безысходности. Наконец он горько усмехнулся:

– Что, выходит, обменяем Таврию на признание меня кесарем со стороны ромеев?

– И это уже немало. Но мыслю я, что знаю, как и города наши вернуть, и с базилевсом греческим, и музтазхиром ясским мир сохранить, да и союз упрочнить!

Ростислав изумленно воззрился на меня:

– Чего же ты ждешь, Андрей?! Излагай скорее!

Я не удержался от самодовольной ухмылки:

– Союз ромеев и фрязей не так и крепок. Последние помогают базилевсу кораблями за уступки в торговле, причем весьма значительные. Я тут узнавал у купцов наших в свое время, что пошлины на товары фрязей из их земель были снижены в семь раз, а пошлины на зашедшие в Царьград корабли вдвое. Всю торговлю шелком и пряностями на Западе они подмяли под себя, потеснив притом купцов ромейских – через это им разорение, да и казне ущерб. Сейчас, когда на первом месте война, базилевсу проще закрыть на убытки глаза, но после все поменяется, и вражда ромеев и фрязей неизбежна.

Уж я-то точно об этом знаю…

Взгляд побратима стал напряженным, ищущим.

– И что же ты предлагаешь?

– Прежде всего принять предложение греков на наших условиях. Они предлагают заключить торговый договор? Хорошо. Дадим им право беспошлинной торговли в Тмутаракани взамен на такое же право для наших купцов в Царьграде. А на словах передадим, что с ромеями готовы дружить и замириться, а фрязей даже на торг наш не пустим! Для базилевса это очень выгодно, ведь шелк и пряности идут теперь через наши земли. То, что мы позволим покупать их, не облагая пошлинами, даст ромеям преимущества перед фрязями, причем значительные, захват городов в Таврии для них станет бессмысленным.

– Так ведь тогда уже своих купцов разорим. И фрязей на брань подтолкнем, ты же сам только что о том говорил, что не выстоим против их кораблей?

– Не разорим. Ведь мы можем сделать для них беспошлинной торговлю только на шелка и пряности, а не на парчу, фарфор и икру из нашего моря. А ведь это тоже дорогие товары, и их высоко ценят не только ромеи. Кроме того, они более всего закупают на Руси воск и меха, так мы также сохраним на них пошлины. Зато потребуем, чтобы все эти товары уже наши купцы могли беспошлинно продавать в Царьграде. Потому и ромеям выгода, и нам прибыток. А с фрязями… Тут надо схитрить. Закроем для них торг, но выдвинем условие, что предоставим право беспошлинной торговли, коли покинут они Корсунь и Сурож. На такое предложение сразу не ответят, будут думать. А пока думают, в драку не полезут!

Ростислав подумал немного, нахмурился:

– Ну а если не согласятся они? Если решат, что лучше бранью на нас пойти, пока в силе?

– Но ведь пока не пошли? Примеряются, осматриваются, выведывают о наших силах. И не пойдут, если мы успеем заключить союз с ромеями. Греки ведь с агарянами сцепились, а когда я был в Магасе, слышал, что базилевс к музтазхиру посла отправил, помощи какой ищет. Так-то верно, ясская конница многих крепче будет – но они по суше до ромеев не дойдут, их на границе грузин и ромеев торки легко перехватят. Опять же такой поход, а кто людей кормить будет? Им проще кораблями в Царьград отправиться, а суда-то откуда пойдут? Вот и предложим Роману открыть Тмутаракань, и Корчев, и ту же Епталу для кораблей ромейских, что конницу ясскую на себя примут. Да хоть и сами ладьи дадим за плату умеренную – все союз наш укрепит. Тогда уж фрязи точно без одобрения дожа в войну с нами не ввяжутся.

Государь удивленно приподнял брови:

– Кого?

Ругнувшись про себя, я ответил:

– Да слышал я, что главный у фрязей дожем зовется, от латинского слова «дукс» – вождь.

Кивнув, побратим вновь крепко задумался – и явно не над тем, откуда мне известна латынь или хотя бы прозвище вождя венецианцев.

– Мысли хорошие, мне нравится. Но коли дукс их не согласится города отдать, то что тогда делать будем?

Я криво ухмыльнулся:

– А к тому времени в Корсуни и Суроже уж фрязей-то и не останется.

Царь остро на меня посмотрел:

– Это как?

– Мыслю я, государь, что разбойники морские на них нападут! И не касоги то будут, и с именем твоим их не свяжут, но направлять их будет твоя рука.

Ростислав на мгновение словно дар речи потерял, до того изумленным выглядел.

– Подробнее рассказывай!

– Ну, для начала меня в Танаис воеводой посадить надобно…

Я прервался, глядя, как чернеет лицо побратима. Некоторое время помолчав, он горько усмехнулся:

– Как мы половцев Шарукана разбили, так купцы с Руси и из-за Студеного моря потоком по Днепру пошли, кто их там теперь тронет? А по Дону, наоборот, худо ходить стало. Куманы с той стороны за истребление своих родичей шибко озлились, что ни день, то нападение. Крепости еще держатся, а вот бродникам совсем худо стало. И помощи от дядьев никакой…

Я понимающе кивнул.

– Так что теперь тебя все вокруг винят. И в гибели рати, и в убытках торговых, и враждой с куманами попрекают вполголоса. Коль пошли бы все на брань с фрязями, так разговоры бы те притихли, но коли сейчас здесь останешься, боюсь я, что быть беде. Против меня никто не пойдет, но против тебя, чую, поклеп будет ежедневный, а там и до ядов хитрых недалеко аль до людей разбойных. Или вовсе вороги твои народ на расправу подобьют! Нет, воевода, сейчас тебе нужно хоть немного имя свое обелить. Но главное, – Ростислав твердо посмотрел мне в глаза, – людей на Дону нынче мало, усилить их практически некем. А половцы совсем уже страх потеряли, лезут на нашу сторону и днем, и ночью. Там действительно воевода такой нужен, чтобы на место ворогов поставить. Кроме тебя, таких нет!

– А как же Ахсар?

Ростислав мотнул головой:

– Без Ахсара касоги дуреть начали. Ты думаешь, пока я считал, что ты мертв, я его просто так отослал? Мне ведь крепкая рука рядом была нужна как глоток воздуха, это понимать надо, а он что против ромеев, что против куманов показал себя храбрым воином и воеводой умелым. Не обижайся, но я бы его приблизил. Но как только он в Тмутаракань с дружиной малой прибыл, так в горах тут же начали нападать на священников и христиан вновь обращенных.

– А печенегов из Таврии по Дону расселить?

Побратим лишь оскалил зубы наполовину в усмешке, наполовину в гримасе:

– Мысль хороша, да кто их заставит обжитые кочевья покинуть да на реке встать, откуда враги их заклятые местью грозятся? Тем более у наших клобуков умелых воев почитай не осталось, да и власть моя над ними нынче… Одно название. Так что как ни крути, а воеводой в Белую Вежу тебя, Андрей, отправлять, больше некого – иначе вовсе потеряем мы путь свой торговый! Утихомирь половцев, им нужно кровь пустить, да щедро! А тебе нужна громкая победа – и уж тогда мы сможем говорить о Танаисе.

После короткой паузы Ростислав продолжил:

– И не думай худого, я это давно замыслил, как узнал, что ты жив. Только после фрязи города отняли, и была у меня мысль с ними сладить попробовать. Думал я, – на лице государя явственно отразилась досада, но оно сразу же прояснилось, – что ты, может, что и придумаешь… Да ты, выходит, и придумал, и даже без брани! Так что по всему выходит – на Дону ты сейчас нужнее всего.

Мне осталось лишь склонить голову в ответ на слова государя. Но вновь подняв на него взгляд, я тут же выдвинул условие:

– Со мной пойдет сотня вернувшихся из Грузии лучников и все охотники, кто пожелает.

– Хах, крепок, воевода! Крепок… Полсотни стрелков тебе даю, да сотню тех, кто вызовется пойти на Дон.

– Хорошо, сотня охотников и восемь десятков лучников. Или делать на Дону мне нечего!

Царь широко улыбнулся:

– Лады! Завтра и собирайся, а после выступай не затягивая.

– Уж медлить точно не стану!

Побратим вновь усмехнулся, но уже более мягко – видимо, вспомнил о моей семье. Но тут же взгляд его затуманился, выдав погружение в собственные мысли, после чего Ростислав задал вопрос, который, как я думаю, волновал его последние полчаса:

– Успеем с твоей придумкой о разбойниках, что фрязей прогонят?

– Вели, государь, отправить в Танаис варягов хоть сотню да гонца к мастеру Калиннику, чтобы уже сейчас искал на побережье укромное место. Как только варяги прибудут, пусть ладьи рубят урманские, со змеями на носу, сколько могут. И казну золотую дай, да ладьи хоть две-три снаряди в Новгород – есть у меня человек надежный, так пусть он на север уже отправится да наемников, сколько можно, соберет. Если все так сделаем, мыслю – успеем!

Июль 1069 г. от Рождества Христова

Крепость Белая Вежа

Крепкое, чуть влажное тело жены стремительно напряглось, на мгновение она откинулась назад – и тут же чуть слышно, сладко застонав, легла на меня, а моей щеки коснулись ее мягкие, шелковистые волосы.

– Любимый…

Поймав взгляд ее мерцающих при слабом огне глаз, я замер, будто растворяясь в их лучистой теплоте. Всего на мгновение – но оно в очередной раз всколыхнуло чувства, подзабытые за время разлуки, разжигая в груди пожар щемящей нежности и все еще неутоленной страсти. Рывком перевернувшись с Дали на укрытой мехами кошме, я подгреб ее под себя и с удовольствием припал губами к полной от молока груди, одновременно крепко стиснув налитые бедра женщины. Тонкие пальцы половчанки зарылись в мои волосы, нежно гладя их, а я подался вперед, так и не насытившись единением с женой…

Наконец оторвавшись от нее, раскинувшейся на кошме с затуманившимся взором и видом насытившейся кошки, я осторожно лег рядом, стараясь не придавить ее руку. Дали убрала ее, одновременно переворачиваясь на бок, и с видимым удовольствием улыбнулась, поймав мой восторженный взгляд. Да, женщины у меня не было более восьми месяцев, и дикие своим накалом эмоции от близости с возлюбленной были отчасти связаны именно с разлукой. Но в то же время, удовлетворив страсть, я по-прежнему с наслаждением любуюсь наготой моей красавицы. Вторая беременность не прошла бесследно, но фигура Дали по-прежнему притягивает взгляд своей женственной красотой и гармоничными округлыми формами. Про таких здесь принято говорить «мед с молоком».

– Ну что, нравлюсь?

– Еще бы!

Лукавая и одновременно ласковая улыбка Дали в очередной раз согрела душу – словно теплое лучистое солнышко. Приблизившись к жене, я очень нежно ее поцеловал, она ответила – раскованно, горячо. Я уже почувствовал, как кровь вновь начинает менять свой ток к низу живота, но тут возлюбленная отстранилась, внимательно, немного строго посмотрела мне в глаза и спросила с заметным волнением в голосе:

– И что нас теперь ждет?

Неожиданный вопрос. Наверное, поэтому я попробовал ответить шуткой:

– Как что? Сына ты мне родила, дочку тоже, сегодня вот покрестили. Тебе нравится имя?

– Мне нравится все, что ты делаешь.

Ответ прозвучал немного двусмысленно, но тут половчанка, словно смакуя, тихо произнесла выбранное мной имя:

– Саша, Сашенька… Александра. Красиво, очень красиво… Но ты правда хочешь остаться здесь?

Странно слышать в голосе любимой женщины плохо скрытую надежду на то, чтобы мы действительно остались здесь, в Белой Веже. Жили круглый год в степняцком шатре, пусть и принадлежащем какому-то половецкому хану, воспитывали детей внутри каменной клетки да бились с куманами, стычки с которыми случаются едва ли не ежедневно. Зато подальше от Тмутаракани с ее интригами, лживой лестью и полными ненависти взглядами, устремленными в спину. В конце концов, Дали – половчанка, здесь ее настоящий дом. Да… Даже немного грустно ее разочаровывать.

– Прости, мое солнце, но если я сейчас отступлю и сдамся, оставшись здесь и отказавшись от борьбы, то все то, что я уже сделал, все, чем жертвовал и что выстрадал – да и не только я, – все это будет зря. Я не могу остановиться на полпути. Я должен…

– Ну кому и что ты должен?!

Ответ жены прозвучал громко, и я прижал палец к губам, глазами показывая на люльку с только сегодня крещенным младенцем. Моей крошечкой-дочкой с удивленно-восторженным выражением маленьких синих глазок…

– Не шуми, ребенка разбудишь. Зря, что ли, Славку отправили к Радею ночевать?

Однако на мой примиряющий тон и располагающую улыбку Дали не отреагировала.

– Да пойми, у меня есть цель! Я должен ее достигнуть…

Мне пришлось прерваться: горько усмехнувшись, жена отвернулась и легла на другой бок. Выругавшись про себя, я налил в резной ковш сладкого вина из стоящего рядом кувшина. Сев, едва ли не залпом его осушил, да так, что несколько капель пролились и попали на голые икры.

Однако раздражение несколько притупилось, и, развернувшись к Дали, я уже был готов спокойно продолжить разговор, как-то аргументировать свою позицию… Но тут мой взгляд скользнул от разметавшихся волос по худой гладкой спине к чуть полноватым, красиво очерченным бедрам и далее вниз, по стройным длинным ногам молодой женщины. И слова застряли в горле, а кровь в который раз за этот вечер прильнула вниз, вздыбив плоть. Потому вместо бесполезного разговора я лег рядом с женой, нежно погладил ее по волосам – она не отстранилась. Не отстранилась и тогда, когда я крепко обнял ее и потянул к себе…

Глава 3

Август 1069 г. от Рождества Христова

Донской торговый путь

Громкая победа! В устах Ростислава эти слова звучали легко и непринужденно, как нечто само собой разумеющееся. Вот только между Доном и Волгой кочует как минимум две половецкие орды, суммарная мощь которых способна утопить наше ослабевшее «царство» в крови. Пока этого не произошло по трем причинам: во-первых, гибель ратей Шарукана заставила степняков всерьез зауважать нас. Да, половцы озоруют на Дону, нападая на купцов, и налетают на поселения бродников, где больше половины боеспособных ратников – причем лучшей половины! – пало год назад. Но как бы поточнее выразиться: все это что-то вроде «гола престижа». Вроде бы и месть, но месть относительно безопасная для нападающих и нацеленная не на собственно Тмутаракань и прилегающую к ней территорию.

Во-вторых, собрать воедино силы обеих орд, каждая из которых, в свою очередь, состоит из сотен отдельных кочевий, не так-то просто. Здесь нужен хан с железной волей и огромным авторитетом, каким был покойный Шарукан. Хотя голова его, срубленная верным харалужным клинком, взлетела в воздух как у простого смертного – а вот поди же, при жизни именно он сплотил вокруг себя объединенное войско куманов от Дона и до Днепра.

Ну и в-третьих, уцелевшие в бойне на Крымском перешейке разнесли весть о том, что к русам на помощь пришли ясы во главе с их царем Дургулелем. Сработала моя обманка отчасти потому, что у страха глаза велики и, когда бежишь, кажется, что преследователей раз в десять больше, чем на самом деле. И отчасти потому, что даже те, кто реально оценил наши силы при атаке на ставку Шарукана, были вынуждены оправдывать свое бегство опять-таки численным превосходством противника. Причем в таких ситуациях многие успешно умудряются убедить самих себя, что собственная выдумка правдива… Одним словом, мне удалось если не поссорить алан и куманов, то создать между ними определенную напряженность, зародить в соседях ожидание опасности друг от друга. В итоге, размышляя о нападении на Тмутаракань объединенным войском, половцы вынуждены учитывать опасность флангового удара ясов. Да и разорить беззащитные кочевья последние также могут без зазрения совести, хотя, конечно, не с тем зверством, как печенеги.

Справедливости ради стоит отметить, что опасения кочевников вполне оправданны, Дургулель действительно может решиться прийти Ростиславу на помощь, если кочевники осадят Тмутаракань. Как-никак будущий родственник! Но в то же время сейчас особого радушия меж нами нет. Ясы хоть и пропустили мою измельчавшую рать на обратном пути и даже снабдили провизией, но предложение о личной встрече музтазхир отклонил. А отправленных позже посланников с просьбой оказать посильную помощь против куманов принял очень холодно и ответил категорическим отказом. Короче, Дургулель верен себе и усугублять отношения с половцами со своей стороны не намерен. Сейчас царь аланов наверняка проклинает и прошлое свое разрешение, данное добровольцам-алдарам…

Если подытожить, никто от меня не ждет, что я с горсткой дружинников Белой Вежи, остатками бродников да разбросанными по Дону касожскими гарнизонами совершу поход в степь, где накручу куманам хвосты! Так я скорее людей погублю, но и только. А вот один крепкий урок зарвавшимся хищникам дать просто необходимо…

Наши купцы нередко бывают в половецких стойбищах, собирая в том числе разведданные. Учитывая это, я справедливо предположил, что и степняки имеют кое-какую информацию с торга, на чем и решил сыграть. И что самое удивительное, в этот раз мой план сработал как надо!

Все началось с того, что в июле в Тмутаракань прибыл из Царьграда богатый новгородской купец Твердислав. Прибыть-то прибыл, да только продавал мало и недолго – все, что сумел прикупить у ромеев, он твердо решил везти в родной город, где сумеет навариться втрое, а то и вчетверо против нашего торга. Да и то верно, в дальних словенских землях греческие товары будут иметь гораздо более высокую цену, чем у нас, более близких к ромеям, – это понятно любому. А вот то, как купец щедро сорил золотыми монетами византийской чеканки на том же торгу, говорило уже о его немалом прибытке да достатке…

В конце июля караван Твердислава, состоящий из трех вместительных набойных да одной касожской ладей, зашел в устье Дона, миновав потихонечку отстраивающийся Танаис. В нижнем, широком течении реки маршрут каравана был построен так, чтобы на ночевки купец становился в крепостях, а путешествовал по стремени, оставаясь недосягаем для полета стрелы с любого из берегов. Однако ближе к Белой Веже река уже начинает сужаться, а отрезки между укреплениями становятся все больше. Между тем дозорные бродников доложили, что за маршрутом каравана активно следят половцы.

Выше по течению Дона начинаются броды, на которых половцы любят устраивать засады, выбирая расположенные на равном расстоянии от укреплений. Таких не так и много – те же хазары, строя свои замки, как раз и пытались прикрыть переправы, – но они есть, и рассчитать точку нападения было не слишком сложно. Особенно после того, как бродники взяли языка из куман, одновременно узнав численность собравшегося для нападения отряда. К слову, численность весьма немалую: более семи мелких ханов собрали в кулак под тысячу всадников. Видно, решили перехватить купца во что бы то ни стало, даже с учетом подоспевшей на ладьях помощи из крепостей.

Конечно, я волновался, но к сражению со столь серьезным противником подготовился как смог: ладьи мы действительно арендовали у настоящего новгородского купца, щедро, впрочем, заплатив ему за услугу. Наняли и всю его охрану – вот только груз Твердислава остался в Тмутаракани, а под дощатыми палубами расположилась сотня охотников из числа русов и греков и восемь десятков лучников. Копейщиков-пешцев в этот раз вооружили единообразными контарионами длиной в два с половиной метра.

Конечно, этих сил все равно недостаточно. Даже с учетом восьми десятков наемников купца, которые по уговору будут защищать только суда, и шести десятков касогов в придачу, но!.. прежде чем отправиться в Белую Вежу, я сумел стребовать с князя еще сотню касожских конных лучников, временно и к моей удаче осевших в окрестностях Тмутаракани. И еще не миновал караван судов крепости, как параллельно руслу реки, но на достаточном от него удалении выдвинулся на север смешанный отряд из двух сотен всадников, ведомых мной лично.

До потенциально опасного брода, нападение на котором было бы наиболее вероятно (кстати, подобные происшествия там уже были), ладьи Твердислава не дошли где-то полторы версты. Один из заранее предупрежденных кормчих специально сел на мель ближе к нашему, левому берегу, густо поросшему лесом[30]. Пока судно сняли с мели, прошло несколько часов, за это время часть людей купца расположились на удобном, пусть и небольшом песчаном пляжике, приготовили горячее… И справившись наконец с возникшей трудностью, караван встал на ночевку именно на пляже. Надеюсь, с противоположного берега все выглядело вполне естественно.

Убедиться в правильности своих догадок мне удалось ближе к рассвету: половцы купились на приманку, начав переправу в сумерках. Диверсионные рейды под покровом тьмы – это, конечно, хорошо, но ночной бой обычно чреват кучей осложнений. Ведь ни зги не видно! Да и самый крепкий сон накатывает с половины четвертого до пяти, в так называемую «собачью вахту» для любых караулов и часовых. Так что время нападения куманы выбрали с толком, и все могло бы получиться… если бы их действия не были заранее предугаданы.

Между прочим, вожак степняков не отказался от скрытного нападения со снятием дозора и последующим истреблением спящей охраны купца – несмотря на то, что переправился весь сборный отряд, вперед пошло всего два десятка спешенных половцев. По всей видимости, самых бесшумных и ловких. Вот только прежде, чем диверсанты, едва различимые в поднимающемся от воды тумане, приблизились к ладьям, насмерть заинструктированные часовые заметили опасность. И тут же над стоянкой раздался звучный рев боевых рогов!

В ответ со стороны куманов разнеслись яростные крики и рев, и вся тысячная масса кочевников стала набирать скорость, буквально выплескиваясь на пляж. Вот только у воды осталась совсем неширокая полоска, не занятая растительностью, и потому половцы вышли к стоянке колонной, хвост которой находится на значительном удалении от головы. Причем скорость ее движения гасил изгиб берега перед самым пляжем.

А у ладей их уже дожидались…

Пламя двух десятков костров, заранее заготовленных и крепко просмоленных, рассеяло легший было туман. И при их свете в накатывающую волну всадников ударил град восьми десятков стрел, свалив дюжины под три степняков с лошадьми. Стремительная вражеская атака потеряла скорость из-за образовавшейся свалки павших и покалеченных людей и животных, дав время стратиотам окончательно сбиться в строй. Следующие же сзади куманы рассыпались по пляжу, атакуя теперь в разомкнутом, менее уязвимом для лучников строю – лавой.

В этот раз не было никаких заморочек с македонской фалангой, с менавлитами и алебардщиками. Четыре шеренги копейщиков, где в бою принимает участие первый, ну максимум второй ряд. Шеломы только у стоящих впереди, легкие стеганки, лишь у некоторых усиленные стальными пластинами на животе и груди. Правда, для защиты от стрел, бьющих сверху, в них вплели «наплечники» – широкие костяные лопатки коров и лошадей (моя придумка!). Последние смогут неплохо защитить от обычных срезней, а бронебойных наконечников у половцев наверняка мало, если вообще есть. Из всех преимуществ фаланги на манер древнегреческой – только умение синхронно двигаться и колоть. Однако со слов буквально освежеванного языка (с врагами здесь церемониться не принято, молчал – сам дурак), у нападающих нет тяжелых всадников, закованных в пластинчатую броню. А легким стрелкам протаранить строй копейщиков, перегородивших подступ к ладьям от воды и до деревьев, никакой возможности нет. По крайней мере, сейчас, когда они атакуют разомкнутой лавой, да под плотным обстрелом моих лучников.

Кстати о последних: фантастическая скорость стрельбы – это сильная сторона сельджуков, в свое время буквально засыпавших нас градом стрел. Половцы на такой трюк, слава богу, не способны. И сейчас их конные лучники проигрывают моим пешим – и из-за большей дальности боя длинных тисовых луков, и потому, что из седла целиться и попадать заметно неудобнее, чем с земли, твердо стоя на ногах. Кроме того, куманы атакуют массой, у них нет ни четкой структуризации (тот же десяток – сотня), ни общих командиров, способных координировать действия подчиненных. Поэтому мои стрелки бьют всеми восемью десятками, отправляя стрелы в воздух залпами и целя в плотную, густую колонну врага, а куманы отвечают им вразнобой. И их большая численность не играет сейчас никакой роли – по фронту она не превосходит десант с кораблей, а до лучников достают стрелы только ближних воинов. Сумели бы половцы окружить мое невеликое войско, и ситуация сложилась бы прямо противоположная. Но сейчас фаланга, словно непреодолимая стена, встала на пути вражеских всадников.

Нет, их первый удар, попытка тарана на разогнавшихся скакунах была весьма эффектна! Склонив копья, бросив коней в галоп – они смотрелись очень устрашающе. И плевать, что массой степные лошадки в полтора раза уступают тяжелым рыцарским, и что седла куманов не предназначены для таранного копейного удара, и что защищены всадники в лучшем случае кольчугами – да и то единицы. Ведь на самом деле любой скакун весит десятки пудов, а разогнавшись, снесет с ног самого крепкого мужчину – да так, что тот пролетит несколько метров. Я еще в той жизни как-то раз пытался без всякой подготовки преградить путь обычной лошади, несущейся на меня галопом, – ощущения, словно собираюсь тормознуть поезд! А уж если она не одна, а десятки, даже сотни, да еще на них сидят озлобленные, жадные до наживы куманы, нацелив тебе в голову остро отточенное копейное острие… Между прочим, насколько точно они ими колют, я познал на себе.

Так вот, зрелище накатывающей на пешцев конной массы весьма впечатляло. Быть может, степняки и вовсе сделали ставку на то, что стратиоты побегут при виде их устрашающего галопа, – да только последние сражались и не с такими! И потом, все пространство перед фалангой на глубину метров в пять щедро усеяно противоконным «чесноком» – или, как его здесь называют, рогульками железными. Этим местным ноу-хау нас снабдили беловежские кузнецы, мол, пригодится. Вот сейчас и проверим!

Между тем пешцы первого ряда уже встали на колено, уперев копья в землю. А третья шеренга подняла свои контарионы над головами, перехватив оружие обратным хватом, чтобы удобнее колоть. На мгновение от открывшейся картины защемило сердце – за разворачивающимся действием я наблюдаю с дерева, растущего на краю балки. Она, в свою очередь, укрыта в двухстах метрах от реки, чуть севернее стоянки – место засады выбрано и подготовлено заранее. Так, например, лес до берега заранее прорежен от подлеска – чтобы конный без труда мог им пройти. А сейчас на дне балки укрылись обе сотни моих всадников, ожидающих приказ на атаку.

Перед самым строем фаланги лошади половцев начали дико визжать, где вставая на дыбы, где падая вместе со всадниками – помог ведь «чеснок»! Одновременно в гущу куманов ударил прицельный залп моих лучников… Но все же набравшая разгон конная лава, уплотнившаяся в первых рядах, докатилась до стратиотов, пусть и сбросив скорость. Оглушительный треск копейных древков, дикий рев покалеченных животных, отчаянные, полные боли крики людей – все это было слышано мною не раз и сегодня не стало откровением. Но на мгновение мне показалось, что массе степняков удалось прорвать фалангу, несмотря на «чеснок» и ударившие в упор стрелы. Показалось – но страх тут же отступил. Как и куманы, в спешке отхлынувшие от копейщиков… А перед первой шеренгой остались лежать десятки трупов людей и животных.

Еще минут двадцать я терпеливо жду, наблюдая, как кочевники пядь за пядью теснят стратиотов к ладьям. Свою ошибку они более не повторяли, изменив тактику: короткий наскок, укол копьем, быстрое отступление – хотя некоторые все еще напарываются на «чеснок». Не пробивной и самоубийственный в настоящем таран, но вполне действенная тактика. Ибо моим воинам приходится все время ждать атаки, предугадывать ее – что сложно и практически, и психологически – и пытаться уколоть первыми, что опять же удается далеко не всегда. Кроме того, за спинами орудующих копьями половцев метко бьют стрелами их сородичи, выцеливая головы ратников. Если бы не пешие лучники, чья меткая стрельба наносит врагу основные потери, то фаланга давно бы сломалась и погибла. А так стратиоты все еще пятятся под команды десятников, огрызаясь точными и сильными уколами контарионов.

Но вот на пляже столпилось уже под две с половиной сотни куманов, еще полторы упокоились под копытами лошадей соплеменников. Половцы не бегут только потому, что стоящие в хвосте колонны не знают о потерях своих же, рубящихся впереди.

Пора!

– По коням!

Лучших кобылиц мы специально отобрали из местных табунов – лишний раз не заржут, выдавая засаду. Да и нет у нас тяжелых «латных» всадников – беловежские дружинники и касоги защищены только кольчугами и шлемами, и то не все. Лошади же оседланы еще с начала схватки на берегу, и теперь заждавшиеся своего часа воины спешно выполняют мой приказ. Спрыгиваю с плетеной люльки, обустроенной в дубовых ветвях и я – мою рослую пегую кобылку держит под уздцы молодой бродник Часлав. Верный Добран отправился на север со специальным заданием еще в июне, а за Радеем прочно закрепилась должность телохранителя семьи. Старый соратник вроде не против и обиды не держит – а там кто его знает, чужая душа потемки. И к слову, оба близких соратника прирожденные пешцы, верхом умеющие разве что путешествовать, но никак не драться. Вот я временно и приблизил к себе молодого воина, успевшего отличиться при захвате языка.

– Ну что, Славка, готов кровь пустить иродам? Не боишься сечи?

Довольно высокий, худой и жилистый парень насупился, заметно, что вопрос про страх он принял за обвинение. Лишь хмыкнув в ответ на реакцию слишком рано возмужавшего мальчишки, я ухватился за луку седла и рывком приподнялся, перекинув ногу через лошадиный бок. Все это было проделано в одно мгновение, без помощи стремян, теперь же, вдев в них ноги, левой рукой я перехватил поводья, а правой показал броднику, чтобы подал копье.

– Часлав, после захвата полона в твоей храбрости никто не сомневается, но в такой сече ты вряд ли еще бывал. И бояться ее не стыдно, я сам каждый раз боюсь перед боем. А вот в схватке пугаться и жалеть себя нельзя, иначе сгубят. Сейчас же пусть страх твой сил тебе придаст! И не лезь в пекло прежде меня, держись сзади и защищай мою спину да бока, понял?!

Ратник сурово кивнул в ответ (и этот немногословный!), после чего прыжком взлетел в седло и пристроился сзади. Однако! Я-то думал, что моя лихая посадка – предмет тайной гордости – может произвести впечатление, а тут такое… Кстати, про страх я не солгал. Говорят, что на фронтах Великой Отечественной те, кто каждый день проводил в окопах и выживал, привыкали к ежедневной опасности, к близости смерти. Но, возвращаясь после госпиталей, фронтовики были вынуждены вновь ломать себя и подавлять страх. А тут получается одна схватка раз в несколько месяцев, и каждый раз сердце бьется как загнанный заяц…

– Пошли.

Передача команды по цепочке воинов отработана нами заранее. Легко тронув бока кобылы пятками, я посылаю ее вперед – и одновременно со мной начинают движение десятки дружинников Белой Вежи да касоги. И каждый шаг наших лошадей становится все быстрее, совпадая с частыми ударами сердца в груди. Руки подрагивают от волнения, но мне в очередной раз удается переродить страх в боевой кураж. Внутри будто что-то взрывается, и тело словно становится легче, а сознание заполняет восторг одновременно с предвкушением. Я молод, силен и сегодня точно не погибну!!!

И пускай так думает каждый молодой воин, сотням которых не удается пережить свой первый бой. Перед сечей лучше верить в неуязвимость, чем размышлять о тяжелой ратной судьбе…

Кобылка, прозванная Лисицей, между тем набирает скорость, как и прочие лошади, сокращая дистанцию с половцами, развернутыми к нам спиной – и пока еще не подозревающими об ударе с тыла. Незакрытым остается только один вопрос – почему я вновь нахожусь в атакующих рядах? Однако этому есть объяснение. Во-первых, после нашего удара никакого руководства боем за спиной воинов уже не осуществить. Максимум что возможно, это сплотить часть их вокруг себя – то есть непосредственно участвуя в схватке. Во-вторых, численность моих людей не шибко велика, нет никаких резервов, коим был бы нужен дополнительный сигнал. В-третьих, вести ратников в бой вождю здесь почетно, мое личное участие будет отмечено Ростиславом в случае успеха. И наконец, в-четвертых – это тот самый азарт, та самая горячка сечи, что страшит меня и одновременно притягивает. Слишком сильные ощущения, чтобы отказаться от них, чтобы жить вовсе без них…

До развернутых полубоком куманов остаются считаные метры, а до ближайшего ко мне степняка – прямая дорожка между деревьями, где я могу разогнать кобылу до галопа. Лисица не подводит, словно пролетев над землей последние метры, и с моих губ срывается давно зреющий в груди клич:

– Бей!!!

Тут же в ответ раздается оглушительное:

– Севе-э-эр!!!

И морозящий душу волчий вой касогов…

Выбранный в качестве цели половец успевает послать коня мне навстречу и склонить копье – но и только. Натянув повод вправо, я обхожу противника с левого от него бока – и, развернувшись в седле, одним точным, стремительным уколом вонзаю пику под ключицу и успеваю потянуть древко на себя.

Лошадь отлично меня слушается: прошлогодний поход многому научил, да и я последние дни не терял времени даром, активно готовясь к конной схватке. Потому принимаю на щит очередной укол вражеского копья, нацеленного в шею, и с силой вонзаю свое в открытое бедро противника, атаковавшего меня лоб в лоб. Степняк взвыл от боли и неуклюже вывалился из седла, потеряв равновесие, древко засевшей в человеческой плоти пики выскользнуло из пальцев, но мгновение спустя ножны с хищным свистом покидает сабля. Однако чуть искривленному клинку уже не довелось вкусить вражеской крови: куманов справа и слева от меня опрокидывает удар разогнавшихся дружинников, и уцелевшие степняки в спешке разворачивают лошадей.

Глава 4

Сентябрь 1069 г. от Рождества Христова

Окрестности Херсонской гавани, море

Легкий плеск воды да чуть слышимый скрип дерева – вот и весь шум, который производит моя «эскадра». Море, слава богу, пока еще не волнуется: мы зацепили последние спокойные ночи перед нападением на венецианскую флотилию. Так что ладьи идут на веслах ходко, уверенно – небо сегодня чистое. И хотя нам светят только звезды (атаку я подгадал именно на новолуние) силуэты боевых кораблей явственно различимы у пристаней. По информации наших лазутчиков, сиречь купцов, итальянские торгаши собирались отчалить в Константинополь со дня на день, в сопровождение им назначались гураб, два дромона и две галеи. Довольно солидный конвой, в схватке с которым легким варяжским ладьям просто не выстоять.

Так что я решил несколько изменить баланс сил.

Победа над степняками вышла действительно громкой: удар с тыла беловежской дружины и касожской сотни опрокинул столпившихся на берегу половцев, частично истребив их, частично сбросив в воду, а большую часть погнав назад, к броду. Только вот налетчики, находящиеся в хвосте растянутой вдоль берега колонны, могли лишь догадываться, что происходит в голове! В итоге развернуть лошадей они не успели, и на узкой полоске берега началась натуральная давка. Куманы пытались спастись среди деревьев (между которыми мы заботливо обустроили засеку), бросались с лошадьми в воду – но большинство их пало под нашими саблями или было затоптано в чудовищной свалке. Врага гнали до самого брода, выжила едва ли сотня половцев…

После столь чувствительного разгрома степные хищники поумерили свой пыл, на время оставив в покое поселения бродников и купеческие караваны. А ведь до того нападали часто и небезуспешно: как оказалось, родное поселение Часлава, до поры укрытое в плавнях, степняки истребили практически целиком, а сам парень, получив легкую рану, бежал – тем и спасся. Позже, осознав случившееся, он возненавидел свое безволие и трусость и самому себе пообещал срубить по одному степняку за каждого из родных. Поэтому бродник столь остро реагировал на вопрос о страхе. Свой обет Часлав исполнил с лихвой, забрав в сече жизни одиннадцати куманов… Открыться мне он решился уже после сечи, истово восхваляя мою воинскую хитрость.

Ну что же, кто-то мстил, а я исполнял волю царя, за что и был направлен с семьей в Танаис, на воеводство. Только для воплощения моего плана требовалась особая, тайная верфь – и мастер Калинник заложил ее у выступающего в море мыса верстах в двадцати от греческой колонии, в стороне от маршрутов купеческих караванов. Ее назвали Кремны – имя, кстати, дал мой старый знакомец Александр, старший сын Калинника. Где-то раскопал любознательный парень, что в этих местах располагалось одноименное древнегреческое поселение…[31]

На самом деле шанс того, что дож согласится на выдвинутые Ростиславом условия, был реален, но не слишком велик. Легкость захвата Корсуни и Сурожа наверняка убедила венецианцев в слабости Тмутаракани. Вполне может быть, что уже этим летом они решились бы на захват оставшихся портовых городов царства, если бы не своевременно заключенный с Византией мир. Который, к слову, вбил клин в их и так не слишком-то прочный союз… Думаю, сейчас дож ищет подходы к императору с целью обезопасить себя на случай нашего будущего конфликта, хотя если базилевс не дурак, так просто он нас не сдаст. В любом случае, пока венецианцы сидят в Таврии, а Ростислав не дает им выхода на рынки Тмутаракани и не пускает к Танаису, наше столкновение неминуемо. Да и мы ведь собираемся забрать свои города назад! Так что идея создать в Русском море первый в этом мире каперский отряд родилась в моей голове и засела в ней прочно. Как я и обещал Ростиславу, он будет действовать по его приказам (то есть моим), но официально останется флотилией варяжских разбойников. Ладьи мы срубили в Кремнах, туда же в конце лета прибыли все, кого смог собрать на севере и привести с собой Добран: полторы сотни варягов да под сотню новгородцев. Увы, английские хускарлы еще борются за независимость от норманнов, и время их массового найма пока не пришло. А то бы я уж развернулся! Еще сотню варягов мне скрепя сердце выделил Ростислав – собственно, они и начали рубить первые ладьи. Знакомство людей, формирование команд и притирка внутри их пришлись на время постройки недостающих судов в Кремнах. После чего отряд скрытно переправился в тайно обустроенную готами гавань. Последняя расположена довольно близко к Херсону, у остатков древней византийской крепости Каламита[32]. Ну а какого-никакого слаживания удалось достичь во время морского перехода – так что сейчас под моей рукой семь ладей с экипажем в полсотни воинов каждая. Вот и вся каперская флотилия!

К слову, готы переход под венецианцев не приняли – видать, грабительские налоги ромеев помнят и от захватчиков, союзных базилевсу, ничего хорошего не ждут. Так что вскоре после неразберихи, возникшей с захватом наших городов, они прислали послов к «кесарю руссов», заверяя его в своей верности. Побратим отправил мне весточку, и после недолгой переписки мы условились, что готы временно объявят о «независимости», негласно помогут нам в борьбе с фрязями, а мы, в свою очередь, отправим им дружину на помощь, если захватчик рискнет сунуться в горы. Пока что невеликие числом итальянцы на такой шаг не решились, но, если дать им время закрепиться в Крыму, они обязательно попробуют забрать все бывшее Херсонское катепанство…

И вот этой ночью мы покинули готскую гавань и выдвинулись к Корсуни.

Легкий плеск при входе весел в воду да скрип уключин – лишь эти звуки сопровождают движение пяти небольших стругов к своим целям. Шум разбивающихся о берег волн надежно заглушают их – как я надеюсь! – но здесь и сейчас они кажутся оглушительно громкими. Впрочем, в царящем на борту судна мрачном молчании мне кажется, что я слышу стук собственного сердца.

Я гребу наравне еще с пятью варягами, приближаясь к гурабу. Не знаю, как сами венецианцы именуют этот корабль, очевидно скопированный у арабов, но махина, с каждым мгновением проявляющаяся во тьме все отчетливее, вызывает в душе настоящий ужас – будто бы это и не судно, а какой-то огромный морской монстр! Впрочем, сам гураб сейчас никакой опасности для нас не представляет, в отличие от дозорной смены, обязанной дежурить на борту!

Очень много неприятных мгновений мне пришлось пережить, прежде чем нос струга легонько ткнул в борт громоздкого корабля. Или покров безлунной ночи надежно укрыл большую лодку без мачты, а негромкие звуки нашего приближения заглушило накатывающее на берег море, или венецианский дозор несет караульную службу из рук вон плохо, не боясь, а точнее, не ожидая нападения. Впрочем, скорее всего – всё вместе.

Аккуратно подгребая, мы развернули свое судно параллельно гурабу, прижавшись к нему левым бортом, – и тут же с легким всплеском пошел на дно якорь. А минутой позже варяги без лишней суеты спустили на воду небольшую лодку-долбленку, куда с трудом уместилась вся команда струга. При этом каждую секунду я ждал, что услышу над головой гневный окрик – а то и вовсе прилетит несколько арбалетных болтов без всяких предупреждений. Но пока, кажется, пронесло…

Резкий вскрик раздался правее, на одном из дромонов. И тут же сверху послышались встревоженные голоса. Накаркал!

Судорожно сжав в руках огниво, я начинаю лихорадочно высекать искру на пропитанную «земляным маслом» ткань. Как назло, ничего не выходит! А над головой уже послышались гулкие, частые шаги.

Есть!

– Ходу!

Очередная искра запалила пропитанный нефтью фитиль глиняного горшка, а гребцы послушно оттолкнулись веслами от борта струга. Короткий, резкий замах – бросок! И древний аналог «коктейля Молотова» разбивается о бок открытой бочки с «земляным маслом», плотно обложенной сушняком и прижатой к гурабу. А ведь снизу еще и дрова уложены, и так забито все судно… Жидкое пламя брызнуло во все стороны, подпаляя дерево, жадные языки огня устремились вверх по бочке…

Хлесткий, короткий звук спуска тугой тетивы раздался с палубы гураба. А за ним еще три – и одновременно с этим вскрикнул сидящий передо мной новгородец Зуберь. Инстинктивно подхватив под мышки заваливающегося на меня гребца, я почувствовал, как вновь с силой дернулось его тело от второго попадания.

– Да быстрее же! Уходим!

Сверху послышались отчаянные и яростные крики – запылала огромным факелом бочка с нефтью, отлично осветив нашу лодку, языки пламени лизнули борт гураба еще и еще… А охрана, похоже, разрядила все имеющиеся арбалеты. Оттолкнув от себя тело Зуберя – прости, брат, – я схватился за весло и вместе со всеми начал отчаянно грести, стараясь успеть вырваться из круга света до того, как враг перезарядит оружие.

Не успели: вновь раздались хлесткие звуки спущенных тетив, но только два болта долетели до нас. И оба глубоко впились в дерево на корме, не причинив нам никакого вреда! А мгновение спустя мы наконец-то покинули круг света, исходящего от весело пылающего струга. Впрочем, горит уже не только мой импровизированный брандер – пламя окончательно перекинулось на борт гураба и довольно быстро ползло вверх.

Сумев избежать встречу с арбалетным болтом и более не имея необходимости бешено работать веслом, я быстро осмотрелся. Один, два, три… Три плавучих костра по числу дромонов, два из которых только набирают силу, а вот еще один уже успел поджечь свою цель. Но там, откуда послышались первые крики венецианских дозорных, огня нет.

Плохо.

Вглядываясь в тьму у вражеского корабля, я краем глаза уловил неясное движение. И только развернувшись в его сторону и до боли всмотревшись во тьму (очень мешают загоревшиеся корабли), я наконец разглядел отчалившую от пристани галею!

– Гребем! Изо всех сил гребем!!!

Галея – это уже практически галера, к которым, к слову, можно отнести и дромоны, но последняя все же более напоминает классический вид данного корабля. Продолговатая и узкая, вооруженная надводным тараном и боевой площадкой с камнеметом, или скорпионом, на носу – для нас просто смертельная опасность! Да что там, раздавит лодку не глядя, и всех делов. И скорость у нее очень приличная: как-никак по двадцать – двадцать пять весел с каждого борта.

– Зараза…

Оглядываюсь назад: в трех четвертях версты от гавани встали наши ладьи, в случае чего они должны подстраховать. Да только разглядит ли кто погоню в темноте? А когда разглядит – поспеет ли на выручку?!

– Гребем!!!

Можно сказать, что нам повезло: огромные костры, в которые превратились гураб и венецианские дромоны, осветили одну из замешкавшихся лодок, на которой спасался экипаж брандера. Завидев противника, экипаж развернул галею к долбленке и после двух неудачных выстрелов из носового скорпиона – попробуй попади на ходу и в темноте да по столь малой мишени! – догнал варягов и буквально раздавил кораблем их посудину. Дружинники бросились в воду, да кто из них спасся? Если только сами венецианцы не догадаются вытащить кого из воды да с пристрастием расспросить. Но тогда все выплывет наружу! И то, что мы оборудовали базу под носом у врага – причем нас легко в ней и запереть, – и то, что «разбойники» наняты Ростиславом и действуют по его приказу.

Ладно, живы, и то хорошо (галея бросила преследование после первого успеха). А что касается языков, ну что же, значит, из Корсуни нельзя выпустить ни одного живого итальянца, нельзя дать уйти ни одному их кораблю. Да собственно, не к этому ли я готовился, отдав приказ сжечь ударную силу их флота?

Впрочем, плюнув на риск, свою «эскадру» я увел обратно в гавань в устье реки: кинутся венецианцы в погоню, значит, бросим корабли и уйдем горами, благо, что готы помогут и прикроют наш отход при необходимости. Все равно ведь требуется обновить запасы воды и еды, да дать людям отдых. А того, что, лишившись четырех из пяти ударных кораблей, венецианцы тут же уйдут в Царьград, я не особо боялся: удар мы так или иначе нанесли жесткий и внезапный. Пока отойдут, пока их купцы и вояки договорятся о дальнейших действиях, времени пройдет прилично.

Но в итоге получилось даже лучше, чем я ожидал: итальянцы не взяли в плен ни одного варяга – экипаж не сгоревшего брандера полностью перебили часовые, расстреляв из арбалетов. А команда галеи, крепко взбешенная коварным нападением на свои корабли, сгоряча добила веслами пытавшихся выплыть. Ну или удары весел по воде просто не дали воинам подняться на поверхность… Одним словом, противник по-прежнему находится в неведении насчет наших сил и принадлежности к Тмутаракани, хотя, конечно, именно это они и предположили. Но сей факт, донесенный до меня из города все теми же готами, крепко взбодрил. Значит, не придется резать всех и вся, достаточно крепко потрепать уходящих из Корсуни венецианцев, чтобы слух о новой морской угрозе дошел до Константинополя.

А еще русские купцы, выполняющие в городе роль агентурной разведки – изгнать их силой итальянцы не решились, видимо надеясь в будущем наладить торговлю, – сообщили о дате выхода эскадры из четырех боевых и семи торговых кораблей, на данный момент собранных именно в Корсуни.

Завтра.

Фрязи выбрали не самый лучший день для отплытия – еще вчера на море стоял полный штиль, зеркальная гладь воды просматривалась до самого дна в сотне метров от берега, а на чистом небе не было видно ни единого облачка! Но ночью уже поднялся легкий ветер, над головой повисла серая хмарь, не пропускающая солнечные лучи, и по морю пошли пока невысокие буруны, пенящиеся на гребне… Нет, не шторм и вряд ли его предвестник – такая погода не редкость для Русского моря, она вполне еще может уступить ясным, светлым денькам. Хотя кто его знает – осенние шторма ведь не за горами! Но вроде бы еще рано.

Как бы то ни было, мы покинули гавань в устье реки задолго до рассвета. Четыре современных боевых корабля, оснащенных таранами и пороками, – сила, способная отправить всю мою флотилию на дно, так и не вступив в абордажную схватку. По совести говоря, их стоило сжечь брандерами там же, на приколе в гавани Корсуни. Да вот беда, при полном успехе нашего предприятия венецианские торговцы не рискнули бы покинуть город ни под каким предлогом. Да и команды боевых кораблей остались бы поголовно в крепости, а это чуть больше тысячи бойцов морской пехоты и арбалетчиков, с учетом охраны самих купцов. Нет уж, пусть убираются восвояси, иначе город придется брать штурмом! И еще неизвестно, хватит ли сил взять…

Конечно, есть еще один вполне рабочий вариант: дать им уйти без боя, не рискуя людьми. Очень соблазнительный и разумный, между прочим, вариант. Вот только кто тогда заговорит о новой морской угрозе? Да и венецианцы гарантированно вернутся в следующем году, обновив число боевых кораблей. Более того, считая, что атака брандеров – это ответный шаг Тмутаракани, не захотят ли они упредить все последующие действия Ростислава, ударив сразу же по столице? Нет уж, пусть лучше абордажный бой.

Обогнув по широкой дуге Корсунь, компактно расположившуюся на окруженном морем полуострове, я уже в предрассветных сумерках укрыл свои ладьи в горле бухты, следующей за городской. Она глубоко вгрызлась в берег, а со стороны Херсона от посторонних глаз ее прикрывает еще один полуостров. После того как мы сняли паруса и убрали мачты, ладьи с невысокими бортами и вовсе стали практически незаметны что с берега, что с моря. Между тем венецианский караван просто не сможет пройти мимо бухты на пути в Царьград. Вот тут-то мы их и встретим.

Глава 5

Сентябрь 1069 г. от Рождества Христова

Окрестности Херсонской гавани, море

Ожидание – пожалуй, самое неприятное, что мне приходилось и приходится испытывать. И вдвойне тяжело терпеть, когда это ожидание перед боем. Не хочется ни разговаривать, ни о чем-либо думать, кроме как о будущей схватке. Разделяют ли воины мои чувства, или им передалось мое настроение, или всё вместе – но варяги за те несколько часов, что мы терпеливо вглядывались в морскую гладь, не проронили и пары слов. Добран так и вовсе застыл за спиной китайским глиняным воином – не то что звука не издаст, даже не шевелится! Ох и тяжелы, однако, венецианцы на подъем, часа уж четыре их ждем!

– Вот они.

Тихий голос побратима и телохранителя, раздавшийся едва ли не над самым ухом, заставил меня явственно вздрогнуть, но тут же в поле зрения попал нос дромона с хищным, выступающим вперед надводным тараном и боевой площадкой на носу.

– Брони, шеломы надеть.

Негромкую команду по цепочке продублировали вожаки на соседних ладьях; раздался негромкий шелест и тихое, едва слышное позвякивание металла. Несмотря на длительное ожидание, движения опытных воинов неторопливы и экономны – ни одного лишнего дерганья, никакой суеты! Все же я очень удачно выбрал именно Добрана вербовать воинов в дружину на севере. Хотя и не хотелось отпускать от себя ставшего очень близким за зиму побратима – но каков результат! Пусть всего две с половиной сотни бойцов, зато имеющих реальный боевой опыт в схватках на море, а это сейчас дорогого стоит.

– Вперед.

Еще одна негромкая команда – и в воду с тихим, едва различимым плеском опускаются весла. Буквально за секунду до этого на всех семи ладьях из воды подняли якоря. Венецианцы пока нас не заметили, а вот ход они набрали хороший, того и гляди проскочит весь караван! Но нет, конечно, не проскочит: мои ладьи уже тихо скользят наперерез, заходя сбоку судов противника.

В принципе построились итальянцы грамотно: впереди идет дромон, на флангах с обеих сторон его страхуют галеи, одновременно защищая сбившихся позади флагмана торговцев. Те, в свою очередь, образовали две шеренги – первая в три корабля, вторая в четыре. А замыкает вражеский отряд еще одна галея.

Вот только атакуя построение с левого крыла, я неминуемо наношу удар всеми кораблями по боковой и замыкающим галерам, чьи экипажи насчитывают едва ли под сотню воинов. Главное, чтобы нас раньше времени не заметили и не успели развернуться…

Голосом подав команду вожаку держащейся справа ладьи, я приказал ему и еще двум командам брать хвостовую галею. Сам же я вместе с остальными судами направился к боевому кораблю венецианцев, по-прежнему развернутому к нам бортом.

Изначально нас разделяло менее чем полверсты. И лишь когда это расстояние сократилось едва ли не вдвое, на боевой галере и практически сразу на торговых судах заметили опасность: над судами раздались тревожные крики и заполошные сигналы горнистов. К этому времени корабли противника вырвались вперед, и фактически мы оказались в хвосте колонны, заходя во фланг уже замыкающим ее торговцам. Однако завидев врага, экипаж фланговой галеи принялся делать разворот, стараясь успеть защитить ведомых купцов…

– Давай! Быстрее веслами! Быстрее!!!

Капитан венецианской галеры не сделал ни одной ошибки: встречать нас стоило именно лоб в лоб – так он мог успеть использовать таран и метательную машину на носу корабля. Однако выполняя разворот, его судно потеряло скорость, а главное, подставило борт под атаку разогнавшихся ладей!

Звонко тренькнула тетива скорпиона – венецианские артиллеристы, как оказалось, могут и развернуть свой порок – и огромная стрела, точнее, целое копье вспороло воду практически посредине между моей ладьей и соседом. Мои губы сами собой сложились в злорадную ухмылку: похоже, это та самая галея, утопившая наш брандер! Все-таки на суда в основном ставят катапульты, снарядам скорпионов не так-то просто пустить даже малую ладью на дно!

– Весла убрать! Разобрать щиты!!!

Венецианец все же успел завершить разворот, но уже не смог набрать скорость и выбрать цель для тарана. Мы же сумели подойти практически к левому борту и теперь едва не летим навстречу противнику – курс сближения корректирует опытный кормчий.

Треньк!

– А-а-а!!!

Третий снаряд скорпиона – второй также ушел в «молоко», видать, нервничали артиллеристы – нашел свою цель, снеся за борт сразу двух варягов в хвосте нашей ладьи. Экипаж галеи радостно закричал, но этот их краткий успех не имеет уже ровным счетом никакого значения – всего через несколько секунд борта наших судов сомкнутся!

– Кормчего прикрыть! Стена щитов!!!

Я поднял свой круглый щит, закрывая им голову и корпус, одновременно опустившись на колено. Его краев тут же коснулся обод защиты Добрана, укрыв нас сверху, справа и слева сомкнулись щиты других варягов, быстро выстраивая «черепаху»… Руку ощутимо дернуло от двух сильных ударов – наконечники арбалетных болтов едва ли не разом пробили дерево чуть выше умбона, застряв в нем древками!

Мощный толчок от гулкого удара бортов едва не опрокинул меня, но своевременно подстраховали стоящие сзади варяги.

Господи, спаси в бою!

– Вперед!!!

«Черепаха» развалилась мгновенно, в воздух взвились сулицы и абордажные крюки. С силой метнув дротик в щит ближнего противника и на мгновение выбив его из шеренги морпехов, я запрыгнул на чуть более высокий борт галеи… Чтобы тут же упасть на спину: еще одна ладья врезалась в венецианца справа, и второй толчок выбил опору из-под ног.

От неожиданности я не сумел погасить удар о деревянное дно, на несколько секунд на нем распластавшись. Но добивать не стали: венецианские морпехи, а одновременно и гребцы-моряки, сомкнули щиты вдоль бортов, давая стрелкам время перезарядить арбалеты. Первая попытка прорвать оборону противника оказалась безуспешной, итальянцы просто не дали моим воинам подняться на борт. Между тем за их спинами мне показалось какое-то шевеление:

– Стена щитов!!!

Я заорал во всю мощь только что отбитых легких, но многие меня услышали, сбиваясь с соратниками в «черепахи», – многие, но не все. Второй залп арбалетчиков ударил прицельно, выбивая замешкавшихся варягов – и не менее десятка воинов, пробитых кто двумя, а кто и тремя болтами, в конвульсиях задергались на дне ладьи. Сам я даже не успел встать, как меня уже закрыли щитами Добран и ближние бойцы. Но многим повезло меньше… Увидев гибель пятой части команды, я зарычал:

– Лестницу из щитов, быстро!

Окружившие меня воины замешкались, и я зло закричал:

– Двое на колени, положить щиты один на один! Еще двое выше, так же сложить их!

Первым сообразил, чего я хочу, варин, опустившись на колено и подняв свою защиту на уровень груди. Его примеру последовал еще один варяг, положив свой щит сверху, а тут уж задумку поняли и остальные.

Кровь ударила мне в голову, а сознание помутилось от ярости. Смерть – извечная спутница воинов, гибель дружинников не должна была выбить меня из колеи. Но ведь мы успели хорошо узнать друг друга: не одну ночь экипаж ладьи коротал вместе, сбившись в кучу вокруг трех-четырех костров и вычерпав перед тем кашу из котлов, пустив их по кругу… Мы вместе шли на веслах, вместе проводили дни и ночи, помогали друг другу в нужде, и за последний месяц вокруг меня сложилось настоящее воинское братство. Хоть я и старался держать дистанцию, но все же проникся к суровым и неприхотливым, честным и бесхитростным северянам. И теперь, видя массовую смерть тех, кто на короткое время стал частью моего мира, может, даже частью семьи, я рассвирепел. А ярость потребовала выхода, одновременно подсказав мне правильное решение.

– Давай! – кричу я сам себе, одновременно с короткого разбега запрыгивая на первый щит, и, оттолкнувшись правой ногой, заскакиваю на второй. Опоры практически сразу разваливаются под моим весом, но их прочности хватает для очередного толчка – и высокого, отчаянного прыжка над щитами и головами венецианских морпехов. Удар меча, способный встретить меня в воздухе, опаздывает – видно, противник просто не успел среагировать на случившееся!

Зато успевает среагировать стрелок, уже взведший свое оружие и уложивший болт в желоб. Зло ощерившись, он начал вскидывать арбалет в момент моего прыжка – и время будто замерло: я видел все и точно понимал, что делать, в миг, когда мои ноги коснулись дощатого дна галеры.

Удар – и рухнувшее сверху острие топора сбило смертельное оружие вниз, а выпущенный болт впился в палубу. Подшаг правой – и мощный удар стального умбона врезается в челюсть противника, отправляя того в глубокий нокаут. Разворот – и в последний миг я успеваю подбить чеканом арбалет стрелка, оказавшегося за спиной. Выпущенный им снаряд пролетел, неприятно свистнув над ухом. Шаг вперед – и дерево защиты, обитое стальной окантовкой, с дикой силой врезается в шею врага, сминая его гортань.

Заметив смазанное движение слева, я едва успеваю присесть под лезвие вражеского топора, рассекшего воздух над головой. И тут же острие моего чекана вонзается под щит морпеха, разрубив стальные кольца кольчуги на животе. Противник заваливается на меня, открыв брешь в стене щитов над бортом галеи – и в нее мгновенно врывается свирепо оскалившийся Добран…

Последующая схватка заняла едва ли десяток минут: как только строй морпехов дал трещину, в нее успели проскочить пять моих воинов, ударив в спину тем, кто защищал правый борт. А в открывшуюся брешь со второй атакующей ладьи хлынуло не менее полудюжины воинов. Вскоре строй венецианцев окончательно сломался под ударами варяжских секир – пусть морпехи бились умело и храбро, в воинской выучке и ярости они уступили северянам. А уж когда в бой пошли экипажи еще двух ладей, чуть замешкавшись перед абордажем, последние очаги сопротивления были подавлены за две-три минуты.

Охладев к схватке так же быстро, как заведясь ранее, я уже не лез в сечу, предоставив сию честь тем, кому, собственно, за это и платил. Дольше всего рубка шла на носу корабля, где боевая площадка возвышалась над палубой, на короткие мгновения превратившись в настоящую крепость. Там укрылись последние уцелевшие арбалетчики, а на сходнях намертво встал десяток морпехов вместе с капитаном корабля. Артиллеристы же, видя, что экипаж обречен, разрубили скорпион топорами – лишь бы нам не достался! Впрочем, вскоре их вместе со стрелками перебили сулицами: площадка не имела собственной защиты, враг был как на ладони. А небольшое возвышение скорее помогало метателям дротиков попасть, чем мешало. Ну а оборона венецианцев на сходнях рухнула, как только на площадку забрались варяги – между прочим, с помощью моей лестницы щитов!

Успех полный – вот разве что забыть о дромоне венецианцев с двумя сотнями бойцов на борту. А между тем мощный боевой корабль успел развернуться и подойти к месту схватки. Зажигательный снаряд, разбившийся об одну из примкнувших к галее ладей, известил о вступлении в схватку нового противника…

– Быстрее! Рубите веревки, расцепляйтесь!

Воины, что-то напряженно крича, принялись покидать борт галеи, но команда подожженной ладьи и той, что примкнула к ней с противоположной стороны, в нерешительности замерли. Повезло хоть, что венецианцы успели перед боем спустить парус, а их боевой корабль развернут тараном в сторону, куда сейчас следует дромон!

– За весла! Отталкивайтесь и гребите! Что есть сил гребите! Где кормчий?!

Варяги и новгородцы, опытные, бывалые моряки, мгновенно сбросили оторопь, как только получили внятный приказ. Но не успели еще все гребцы занять места, как о палубу галеи разбился очередной зажигательный снаряд.

– Гребите, гребите, если хотите жить!!! А все свободные – тушить пламя, тушить! Это же не «греческий огонь»!

Я первым бросился к разгорающемуся на досках галеи пожару, зачерпнув морскую воду шлемом. Вообще-то предположение, что венецианцы использовали какую-то отличную от византийской огнесмесь могло бы быть и ошибочным – в конце концов, союзники могли поделиться. Но врезавшаяся в пламя струя воды затушила его. Увидев, что с огнем действительно можно бороться, активизировались и те, кто не успел взяться за весла.

Между тем проходящий мимо дромон вновь отправил в нашу сторону зажигательный снаряд, но его приняла на борт только-только тронувшаяся справа ладья.

– Тушите, сбивайте пламя! Не получится – прыгайте в воду и гребите к берегу! Только кольчуги скиньте!

На ладье услышали мой крик. А вот и мы наконец тронулись!

– Корм…

Мой крик оборвался на полуслове: сзади, у рулевого весла встал седой Ингвар, один из лучших кормчих моей флотилии. Приветственно ему кивнув, я крикнул:

– Заходи им вбок! Не получится – держись строго сзади!

Старый морской волк усмехнулся и согласно наклонил голову. Ну вот и славно, кажется, шансы у нас все еще есть…

Артиллеристы с дромона стреляли еще несколько раз, но попали только единожды: снаряд с огнесмесью загорелся на носовой площадке, однако нам удалось затушить и этот пожар. После чего Ингвар все же пристроил пока еще незнакомый для себя корабль в хвост противнику, встав в мертвую для его катапульты зону. Теперь началась гонка на скорость и выносливость!

Вот мы проплыли мимо сечи в хвосте колонны венецианцев. Здесь команде галеи повезло больше: судя по отсутствию одной ладьи и плавающим на воде обломкам досок (мы обшивали ими борта своих судов), противник протаранил наш корабль. Правда, большая часть команды наверняка успела спастись и вступить в бой – галеру врага с обеих сторон плотно прижали еще две ладьи. Воинам пришлось плыть сравнительно недалеко, а вот ярости оттого в сече только прибавилось. Но конкретно сейчас кровавая рубка идет на всех четырех кораблях – именно четырех: правофланговая галея поспела к месту схватки. И как видно, экипаж ее рискнул пойти на абордаж, выручая соратников. Может статься, их в этом и ожидал бы полный успех: удар сотни морпехов в спину понесшим потери варягам ощутимо склонил чашу весов боя! Да только чуть менее быстрая ладья, на которой я сегодня изначально вступил в бой, уже повернула в сторону сцепившихся кораблей. Еще одна, чей экипаж все-таки потушил пожар, пока держится позади, но и она взяла курс на помощь сошедшимся в неравной схватке собратьям.

А это значит, что теперь мы с дромоном один на один…

Расклад не лучший: теперь даже абордажная схватка будет протекать с заметным преимуществом врага. А если они еще и развернуться успеют, чтобы вновь обрушить на нас огненные снаряды, – тогда нам конец. Но ни того ни другого противник осуществить пока не может: Ингвар уверенно держит галею в хвосте, и таран наш нацелен точно в корму дромона. Вот только как бы мы ни старались сократить дистанцию последние полчаса, ничего не выходит. Впрочем, как и у венецианцев…

Последняя мысль стала роковой: на борту противника неспешно поднялись паруса, и крупная венецианская галера заметно прибавила ход за считаные минуты.

– Суши весла!

Услышав раздавшуюся за спиной команду, я едва не подпрыгнул и мгновенно развернулся к кормчему, чей приказ варяги послушно исполнили. Мой бешеный взгляд он встретил с довольной ухмылкой, и гнев отступил, когда Ингвар кивнул в сторону удаляющегося корабля:

– На парусах ни греки, ни фрязи в бою не сходятся. Струсили они, уходят.

И действительно, дромон, набрав скорость, устремился вслед за все сильнее удаляющимися купцами. Похоже, капитан вражеского флагмана посчитал команды галей обреченными. Может, так оно и есть… Бросив пытливый взгляд на парусную оснастку галеи, лежащую на палубе, я всего мгновение колебался, но быстро понял, что никто здесь и сейчас с ней не справится. По крайней мере, не так, чтобы догнать дромон. Неожиданно кольчуга стала вдруг заметно тяжелее, буквально сдавив плечи… С трудом распрямившись, я отдал приказ:

– Разворачиваемся, поможем нашим. Если, конечно, им еще нужна помощь.

Оказалось, что не нужна: подоспевшая к месту схватки ладья сцепилась бортами с галеей, пришедшей ранее на выручку соратникам. Небольшую венецианскую стражу они легко сбили, после чего сами ударили в тыл морпехам фрязей, да с высокого борта! А незадолго до нашего прибытия в бой вступила команда подпаленного корабля, чья атака поставила точку в яростной, неуступчивой схватке. Варяги, разгоряченные рубкой, пленных не брали – да итальянцы и не просили милости, удивив напоследок стойкостью и неуступчивостью в бою. Между прочим, после переклички я недосчитался ста двадцати трех воинов, павших в сече или умерших от ран и потери крови – их тела мы предали морю по старой варяжской традиции. Еще полсотни наспех перебинтовали и, взяв галеи на буксир, в очередной раз двинулись в сторону нашей стоянки в Каламите.

Глава 6

Сентябрь 1069 г. от Рождества Христова

Корсунь

– Передай ему, что если не верит моим словам, равно как и своим глазам, то пусть остается на зимовку у вас в Херсоне. И ждет, когда следующей весной варяги в очередной раз будут топить венецианские корабли.

Переводчик ухмыльнулся, но уже без тени улыбки обернулся к стоящему чуть позади итальянцу – командиру морпехов и стрелков, коим не досталось места на купеческих судах, ушедших в Константинополь. Высокий и смугловатый – чувствуется сирийская кровь[33] – офицер по имени Марчелло, выслушал грека со смесью презрения и недоверия на лице, но в этот раз задумался всерьез.

А как тут не задумаешься, когда две захваченные галеи были отбуксированы к Каламите на глазах у фрязей, столпившихся на стенах Корсуни? А еще одна, захваченная на абордаж, шла впереди флотилии? Небось холодок-то по спине прошел от этого зрелища, не ожидали венецианцы столь «радушного» приема в Таврии… Нападения морской пехоты по суше я не боялся – во-первых, потому что от города до нашей базы были выставлены секреты с часовыми готов, во-вторых, потому что сами итальянцы знали, что местное население по-прежнему поддерживает Ростислава. И коли решились бы на вылазку, я бы принял бой, не играя лишний раз в дипломатию – все «интервенты» здесь бы и остались. Но, видать, хватило хладнокровия и здравого смысла у Марчелло, а может быть, просто банально струсил.

Но ведь и это не главное! Через три дня мимо города ровным строем проследовали восемь либурн Тмутаракани, включая ушедшие из Херсона весной. А уж лето прошло плодотворно не только на верфях Кремн, но и в Танаисе у мастера Калинника! В Корсуни аж тревогу забили… Но либурны устремились к Каламите. А часа через четыре все с тех же стен города венецианцы и греки наблюдали, как легкие боевые корабли царя Ростислава ведут охоту на одинокую ладью варягов, на всех парах драпающую от преследователей. Последняя каким-то чудом уходила от зажигательных снарядов, падающих то слева, то справа от борта (на самом деле греческие артиллеристы имели строгий приказ не попасть), и в конце концов сумела оторваться, взяв путь на север. А от вставших у гавани либурн в Корсунь отправилась лодка с переговорщиком, передавшим радостную для венецианцев новость: разбойное гнездо северян, угрожавших купцам всего Русского моря, разорено, практически все их корабли сожжены прямо на приколе. Уцелевшие варяги бежали на единственном судне, так что путь до Царьграда безопасен – хотя бы временно. И великодушный царь Ростислав предлагает помощь с возвращением фрязей домой, предоставив торговые ладьи своих купцов для перевозки в столицу ромеев.

К слову, большая часть каперской флотилии действительно была сожжена в устье реки. В том числе и две галеи, чьи обгоревшие остовы остались торчать на песке посмертными памятниками самим себе. А вот одну, с полноценным камнеметом на носу, накануне ночью увела сотня варягов: симпатичный кораблик, опыт его строительства нам еще пригодится! Потому мой посланник фактически настоял на том, чтобы наблюдатель фрязей вместе с нами добрался до укромной гавани и воочию убедился в «правдивости» наших слов. Вид разбитых и сожженных кораблей действительно произвел впечатление на итальянца, а вопросу о том, куда делись трупы, мои люди искренне «удивились»: как куда? Конечно, уже похоронили, что им на берегу гнить и распространять заразу! Венецианца, правда, смутило подобное толкование пропажи тел «павших», но, обратив внимание на опрятность наших гребцов, принял ложь за чистую монету. Нет, тела своих павших, да и врагов на Руси стараются хоронить как можно быстрее. Но в Европе сейчас такое отношение к убитым на поле боя как-то не принято, что, к слову, аукнется им в Средние века… Ну а наблюдатель дисциплинированно доложил об увиденном руководству в лице командира сводного отряда морпехов Марчелло. И вот теперь уже он стоит передо мной и пытливо заглядывает в глаза, силясь понять, в чем подвох.

Эх, голубчик ты мой проницательный! Конечно, подвох есть, да еще какой – как только вы покинете город, он снова станет русским под фактической властью наших купцов и лояльных к Ростиславу греков. А я отправлюсь к базилевсу с целью узаконить факт передачи власти. И не бывать венецианским колониям в Крыму вот еще лет сто – двести, а то и вовсе никогда, нет здесь вам места, чужие вы в Крыму и на Кавказе! Особенно если вспомнить, что в моем настоящем, в тринадцатом – четырнадцатом веках итальянцы культивировали на берегах Черного моря работорговлю…

Марчелло понимает, что дело нечисто, но колеблется, вот уже второй день колеблется. Хотя еще вчера фрязь намеревался послать меня куда подальше, подавив легкие волнения подчиненных, понадеявшихся вернуться домой. Но уже утром его твердая позиция по решению данного вопроса стала значительно более зыбкой… А все потому, что ночью подкупленные мной готы вырезали два или даже три венецианских патруля – точно о потерях противника мне не успели доложить. Утром же что на рынке, что в порту пошла гулять устойчивая сплетня, обрастая красочными подробностями: готы заключили союз с варяжскими пиратами (к слову, прибывшими с севера по Днепру)! И что они приняли власть их вожака и теперь хотят создать собственное княжество с ним во главе. И что они готовы пойти против византийцев, да и против Ростислава, и ждут лишь момента, когда корабли русов покинут гавань. Тогда им хватит сил на захват крепости, и подкупленная стража откроет ворота – или вероломные греки покажут тайные ходы, – и готы войдут в город вместе с варягами, после чего истребят фрязей!

Нелепица, конечно, но отношение к ней быстро меняется, когда домыслы сплетников подкреплены пролитой кровью…

Что можно сказать о командире морпехов по первому взгляду? Бывалый, однозначно бывалый – вон и длинный шрам, тянущийся через всю щеку и уходящий под бороду, и стальной взгляд каких-то равнодушных, мертвых глаз. От крепко сбитой фигуры веет силой и уверенностью в себе, а потертая рукоять простого меча прямо говорит о его частом использовании – хотя я заметил, что венецианцы охотно рубятся и топорами, по опыту викингов. Безусловно, Марчелло верен дожу и родному городу, но сам факт колебаний говорит в пользу того, что верность его не фанатична. Ну или стоящий передо мной офицер не получил четких инструкций держать Херсон до конца. А остаться на зимовку в городе, где население настроено враждебно (греки уже почуяли, что венецианцы готовятся потеснить их на собственных рынках), и буквально за стеной ожидает своего часа враг – перспектива явно не радужная. Нет, можно укрыться в цитадели у самой мощной городской башни[34], собственно, фрязи сейчас и встали в ней, заняв старые римские казармы. Но подготовлены ли должные запасы еды, имеется ли доступ к пресной воде? А ведь помощь до весны может и не прийти из-за штормов на море, и уж точно не доберется по суше…

Но тогда почему Марчелло не соглашается? Тянет время, чтобы сохранить лицо? Что-то слишком долго, в этом случае фрязь уже должен был дать ответ. Может, боится какого-то враждебного действия с моей стороны?!

Уж не знаю, насколько искушены итальянцы в интригах в настоящем одиннадцатом веке, но при некоторой толике критического мышления вполне можно предположить, что все те же варяги были наняты Ростиславом. А погоня за одинокой ладьей и стойбище сожженных кораблей есть не что иное, как ложное, пусть и масштабное представление – как, собственно, оно и обстоит на самом деле. Чего в таком случае ожидает венецианец? Да хоть планомерного истребления его людей в море – предложенные для путешествия купеческие ладьи не имеют ни таранов, ни катапульт, в отличие от либурн. Захоти я уничтожить остатки венецианского корпуса, лучшей возможности не придумаешь. Признаться, было бы действительно удобно – но только тогда все мои планы пойдут прахом!

Что же, придется немного приоткрыть карты. Я вновь обратился к толмачу:

– Также скажи ему, что жест доброй воли царя Ростислава предназначен для базилевса Романа. Скажи, что я отправляюсь в Константинополь, и помощь союзникам ромеев будет тем скромным даром, коим мой государь и я надеемся расположить к себе императора. Скажи, что мои слова, произнесенные при народе, при подданных базилевса, так или иначе дойдут до его ушей. И если я измыслю учинить какое зло, разве не найдет он при помощи того же дожа способ отомстить? Но мы не хотим брани, и я поцелую крест на том, что собираюсь довести корабли с фрязями в целости и сохранности, защищая по пути от любого возможного посягательства.

Пока грек переводил мои слова, я внимательно следил за глазами Марчелло. Момент, когда они радостно сверкнули, выдавая истинные чувства венецианца, я отчетливо уловил – и хотя в этот раз он действительно держит лицо, ответ мне вполне очевиден.

А ведь отказался бы итальянец, и как знать, чем бы обернулось для него и его людей проявленное упрямство. Слухи об истреблении морпехов готами не был уж совершенной ложью – переговоры с не растерявшими еще воинский запал потомками покорителей Италии и Испании действительно велись. И за адекватную цену должны были увенчаться успехом! Так что нет, не ложью. Скорее наиболее кровавым вариантом решения возникшей проблемы. Грязным, затратным, бесчеловечным… Но решением.

И все же у меня отлегло от сердца, когда Марчелло с достоинством поклонился и на довольно сносном простонародном и доступном мне наречии греческого[35] произнес:

– Я принимаю великодушное предложение кесаря Ростислава. По прибытии же в Константинополь я непременно засвидетельствую о решающем участии славных воинов кесаря в борьбе с разбойниками. И обещаю, что мы никогда не забудем его безмерного благородства в желании помочь нам вернуться домой!

Н-да, судя по построению фразы, интриговать в Венеции любят уже сейчас – уж больно красноречив командир морпехов, да и некоторые его слова, кажется, несут двойной смысл… Он не подчеркнул этого интонацией, но подтекст я все же услышал. Впрочем, главной цели я добился без лишней крови и жертв, а это уже пусть маленькая, но победа!

Как мы ни спешили со сборами, выйти на Царьград удалось лишь на следующий день. Шесть набойных купеческих ладей вместимостью до семидесяти человек экипажа и «пассажиров» позволили разместить четыре с половиной сотни венецианцев в сильной тесноте. А ведь отдельные предприимчивые фрязи успели разжиться кое-каким барахлишком, расставание с которым вызвало среди них нездоровую суету. Кроме того, во время ухода купеческого каравана две сотни морпехов из экипажей сгоревших дромонов посадили на торговцев, чтобы усилить защиту на случай абордажа. Соответственно часть груза пришлось оставить в Корсуни под охраной все того же Марчелло, который как баран уперся, узнав, что у меня не хватает места разместить его на ладьях. Пришлось уговаривать исполнительного служаку оставить выкупленные у греков драгоценные шелка и фарфор с парчой в городе, под гарантии сохранности кесаря Ростислава. Уговаривал долго, нудно и в конце концов был готов уже плюнуть и послать фрязей куда подальше, но все же здравый смысл взял верх над исполнительностью, а может, жадностью итальянца. Много времени было потрачено на подготовку необходимых припасов и их погрузку на суда.

А в середине следующего дня, едва мы потеряли берег из виду, начался шторм…

Гребень волны, только подкинувший либурну вверх, с размаху бросил корабль вниз. Полное ощущение свободного падения – и вырастающая перед глазами стена воды, в которую мы отвесно падаем, словно пытаемся протаранить… От страха я зажмуриваюсь – а в следующее мгновение тяжелый удар подбрасывает мое тело, и тут же его перехлестывает морской водой…

Правой рукой судорожно хватаюсь за рукоять ножа, левой за завязанную на животе веревку, примотанную к гребной скамье. С бешено колотящимся сердцем ожидаю, когда тонущий корабль потянет меня вниз, в пучину – и тогда я срежу ее… Но очередная четырехметровая волна вновь поднимает вверх все еще держащееся на плаву судно. На мгновение я разжимаю рукоять короткого клинка, хотя не слушающиеся от холода пальцы и выпускают ее с трудом. Но лучше так, чем поспешить перерезать ее, а после быть смытым за борт, как это случилось уже с четырьмя несчастными гребцами. Впрочем, возможно, их веревки просто лопнули от рывков. Никакой возможности спасти их не было.

Кормчий Глика, грек среднего роста, мощный, как взрослый медведь, изо всех сил наваливается на чудом уцелевшее рулевое весло. Какой же храбростью нужно обладать, чтобы стоять сейчас на ногах, силясь удержать курс поперек волнам! А ведь если очередной гребень перехлестнет корабль сбоку, то принятая на борт вода потянет судно на дно. Впрочем, одну либурну с экипажем, многих моряков которого я знал лично еще по войне с касогами, волна буквально перевернула на моих глазах, обрекая людей на гибель.

Единственный раз, когда я путешествовал волнующимся морем, был рейд до Епталы. Но то, что происходит сейчас, пожалуй, самое страшное, что я когда-либо переживал в своей жизни. Дикие порывы ветра, кренящие либурну так, что она едва не переворачивается, волны до четырех метров высотой, на которых корабль прыгает, будто научился летать… Нас то поднимает вверх, то с размаху бросает вниз – и каждый раз сердце уходит в пятки, а после стучит где-то в районе горла.

Сейчас я не ощущаю даже намека на азарт схватки, не имею даже толики мужества побороть свой страх. Промокший до нитки и трясущийся от страха и холода, я распластался на скамье гребцов у борта и что есть силы вжался в дерево палубы, ощущая себя крошечной, неразумной букашкой, которой свою волю явила стихия. Из головы вылетели любые мысли, душу заполонил тоскливый страх, а одеревеневшие губы непрестанно шепчут одну и ту же молитву – точнее, единственные слова, что мне удалось вспомнить:

– Господи, спаси…. Господи, помилуй… Господи, спаси…

Когда утром следующего дня небо просветлело, я заплакал от счастья. А когда сознание прояснилось и я смог осмысленным взглядом осмотреться, приподнявшись над бортом, то увидел лишь единственный силуэт одинокого корабля, угадывающийся на самом горизонте морского простора…

В итоге после определения примерного курса до Царьграда – чудом уцелевший кормчий ориентировался по солнцу – и целого дня пути собралась флотилия в количестве четырех либурн и двух ладей. Разговоры с выжившими позволили примерно определить, что на глазах очевидцев погибло два боевых корабля и три транспортника. Причем венецианцы отчетливо видели, как волна швырнула одно судно на другое. Обе ладьи будто взрывом разнесло! Что случилось еще с тремя кораблями, никто сказать не мог – может, и уцелели, только шторм хаотично раскидал их по морю, может, пошли на дно. Страшнее было другое: волны смыли с палуб судов большую часть заготовленных припасов и пресной воды, две трети весел, а паруса и оснастка уцелели лишь на ладьях и только одной либурне. И сколько верст теперь оставалось до Царьграда, никто даже представить себе не мог – пошли-то ведь напрямки, не вдоль берега! Хотя в противном случае о берег шторм бы нас и разбил.

Сохранившим парусную оснастку судам пришлось взять на буксир по одной либурне, с них же собрали все весла. Пользуясь свежим ветром, мы отправились в путь, молясь, чтобы уцелевших припасов хватило добраться до берега.

Не хватило – засветло и в темноте берега никто не увидел. Вечером паруса сняли, пошли посменно на веслах, меняясь с фрязями: последние, пережив шторм вместе с нами, даже не пытались возражать. Да и ладью со служакой Марчелло разбило о другой корабль, а без упрямого венецианца его подчиненные были весьма сговорчивы. Да и как иначе-то? Ведь дело касалось непосредственно выживания.

Утром следующего дня проблема отсутствия питьевой воды встала в полный рост. Без еды еще можно было бы продержаться сутки-другие на веслах, исчерпав при этом все силы. Но без питья… Мне на глаза попались два разнокалиберных котла, у большего из которых еще и крышка уцелела – и я попробовал хоть как-то выправить ситуацию. Крышку мы крепко изогнули по центру ударами обуха топора, малый котел подвесили внутри второго так, чтобы он не касался донышка. Соорудив же из мечей треногу, развели огонь под котлами, набрав в больший морской воды и накрыв его крышкой. А сверху ее налили уже холодной из-за борта…

Что было дальше? Дальше от закипевшей воды пошел пар, конденсирующийся на крышке вследствие того, что она была заметно прохладнее – холодную жидкость сверху мы старались менять постоянно, до момента нагрева. Конденсат, в свою очередь, стекал вниз по изгибу поверхности металла и скапливался непосредственно во втором котелке. В какой-то момент пресной воды в нем набиралось на три-четыре глотка – и их по очереди давали гребцам. По глотку. К концу дня таким образом удалось напоить смену гребцов на парусной либурне, сам я даже губами не коснулся тепловатой жидкости. А ночью «опреснитель» вместе со мной и помощниками перекочевал на одну из ладей – и к утру я понял, что этот вариант, по сути, лишь ненадолго оттягивает нашу скорую гибель от переутомления и обезвоживания.

Но на рассвете третьего дня пути на горизонте показался берег.

Часть третья

Глава 1

Октябрь 1069 г. от Рождества Христова

Константинополь, столица Восточной Римской империи

– И какое же послание хотел передать нам кесарь Таматархи Ростислав?

Негромкий женский голос будто разливается по просторному тронному залу, отражаясь от его стен и колонн. Интересно, так задумали архитекторы, добившись особенной акустики, или это личные способности императрицы Евдокии?

После шторма нам повезло выйти к берегу в районе Салоников, или Солуни, как еще его называют русичи. Крупный торговый порт, сильная крепость, многочисленное население. При нашем приближении в городе подняли тревогу, но отправленных нами переговорщиков приняли без лишней истерии. Получив просьбу о помощи и узнав, что бедствие потерпели фрязи, горожане выслали своих представителей, собственными глазами убедившихся в честности наших слов. И вскоре мы получили столь необходимую помощь – обновили запасы продовольствия и воды, а за следующие сутки, как смогли, отремонтировали корабельные снасти. Кроме того, местные дали нам проводника-лоцмана до Царьграда и снабдили чем-то вроде верительных грамот. Таким образом, последний отрезок пути показался мне увеселительной морской прогулкой, а пережитый кошмар шторма подсознание отодвинуло на свои задворки.

Итак, мы прибыли в Константинополь.

Когда наш караван подходил к Феодосийской гавани, следуя вдоль побережья Пропонтиды (Мраморного моря), сквозь туманную дымку проступила Святая София. Громада величественного собора, купола которого были залиты солнечным светом, а золотой крест на вершине сиял, слепя глаза, нависла надо мной во всей своей непостижимой мощи и царственной красоте. А могучие крепостные стены на побережье только усилили произведенный эффект! От одного этого вида у меня перехватило дыхание, плененный открывшимся зрелищем, я был готов тут же сорваться в храм, но… Но вместо этого меня ждала византийская таможня в порту, долгие разбирательства и препирательства с тупыми и хамоватыми ромейскими чинушами.

Воистину, качества подобных им неизменны во все времена!

В итоге я сумел разобраться с проблемой, лишь используя фряжскую палочку-выручалочку. Старший из уцелевших морпехов, некто Пьетро Оберини, нашел в гавани кого-то из своих купцов, а тот обратился напрямую к главе портовой администрации.

А ведь дело принимало очень серьезный оборот! Хотя либурны и встали на рейде у входа в гавань, сдается мне, что на деле он неплохо пристрелян расчетами катапульт из нависающих над водой крепостных башен. Поэтому вряд ли мои экипажи смогли бы прийти на помощь в случае чего – а вот тупорылые таможенники, наплевавшие на салоникские грамоты, в конце концов спровоцировали меня на… честное и о-о-очень откровенное мнение об их интеллектуальных способностях, высказанное вслух. Оскорбленные чинуши вызвали стражу – так что да, без помощи венецианцев нам пришлось бы несладко. Хорошо хоть фрязи, проникшиеся к русичам за время путешествия по штормовому морю, проявили посильное участие – и только тогда ромеи, до того упрямо требовавшие, чтобы мы убирались из гавани со своими кораблями, дали добро либурнам причалить.

А ведь потом еще был досмотр имперских таможенников, беготня гонцов к вышестоящему начальству с вопросом «Что делать с варварами?», и наконец, уже под вечер, разрешение разместиться части команд в славянском квартале Святого Маманта, расположенного вне городских стен. Понятно, что к концу дня я был как выжатый лимон!

Зато утром следующего дня, ожидая приглашения на аудиенцию к императору, я рванул в город в сопровождении одного лишь Добрана. Мы даже мечи оставили на постое, ибо русичи, оказывается, не могут посещать столицу группой более пятидесяти человек, и им запрещено иметь при себе оружие.

В этот раз мне пришлось стоять в очереди у ворот Феодосийской стены вместе с крестьянами, привезшими продукты на продажу. Последних неторопливо и обстоятельно досматривали воины – а я профессионально оценивал городские укрепления, представляя, как их можно взять. Но на самом деле даже фантазии уперлись в невозможность штурмовать их сейчас. Стена Феодосия, с севера упирающаяся в залив Золотой Рог и с юга в Мраморное море, отрезана от материка глубоким и широким рвом, наполненным морской водой. По сути, Константинополь стоит на острове! Сами же городские укрепления двойные, как и в Корсуни, только более мощные: внешняя стена – протейхизма, укрепленная более чем девяносто башнями на пяти с половиной километровой длине, «коридор смерти» – перибол между стенами, и внутренняя, чья ширина достигает пяти метров, а высота двенадцати. Ее защищают уже под сто мощных, двадцатиметровых башен! Н-да, при наличии достаточно сильного гарнизона, не растерявшего мужества и боевых навыков, Константинополь неприступен. И к слову, план его застройки повторяет ту же Корсунь: оба города расположены на полуостровах, оба защищены внешними укреплениями с суши. Разве что стольный град ромеев раз в двадцать больше Корсуни!

Налюбовавшись Феодосийской стеной, я вдруг осознал, что алчные стражи порядка могут и ускорить процесс пропуска. Расставшись на воротах с единственной серебряной монеткой, мы с Добраном все-таки попали в Новый Рим.

Сказать, что столица меня поразила – значит, ничего не сказать. Да, я уже видел византийские и бывшие византийские города и крепости. Та же Тмутаракань – в прошлом ромейская Таматарха, а уж Корсунь и вовсе «цивилизованный» греческий Херсонес, сохранивший свое античное наследие со времен эллинских полисов и Боспорского царства.

Но сравнивать его с Константинополем – просто уму непостижимо! Вот уж действительно – Царьград, царь городов. Точное, очень точное определение дали русичи!

Буйное сочетание Востока и Запада, античности и средневековья – вот что первым пришло мне в голову, когда я ступил на мощеную мостовую. Шум и гвалт рынков, где восточные купцы предлагали одуряюще пахнущие пряности и благовония, резко контрастировали с широкими и просторными улицами, украшенными резными мраморными арками, портиками и фонтанами. Здесь спокойно вышагивали черные, как деготь, эфиопы, совершенно безобидно и буднично соседствуя с непривычно светлыми варягами. А араб в чалме, восседающий на флегматичном верблюде, вежливо раскланивался с закованным в кольчугу франком, как волнорез рассекающим толпу верхом на мощном белом жеребце.

К слову, последний, обратив на меня взор исподлобья, что-то резко произнес, с едкой усмешкой меряя глазами сверху вниз. Мне сей европеец крепко не понравился – уж больно ледяной взгляд, словно у змеи – тонкие, чванливо кривящиеся губы. Само выражение его вытянутого лица прежде всего говорило о самоуверенности и заносчивости – а потому я ответил ему максимально едкой и гадкой ухмылкой, на которую был способен. О, как полыхнули яростью его глаза, у меня аж холодок пробежал по спине! Несмотря на презрение, родившееся при первом же взгляде на этого заносчивого чудака, его крепкое тело, целиком обтянутое кольчугой, словно чешуей, и то, что он носит броню даже в жару, говорили о боевом опыте франка и его привычке к схваткам. Улыбку я стер с лица, но, спокойно встретив его гневный взгляд, красноречиво положил руку на рукоять висящего на поясе небольшого ножа – последний считался допустимым для ношения русами. Добран и вовсе злобно оскалился, а двое шедших по улице гвардейцев варанги замерли, недобро взирая на зарождавшийся конфликт. И хотя я совершенно не уверен, что в случае начавшейся драки – а ведь у франка на поясе висел полноценный меч! – они пришли бы на помощь именно к нам, всадник с презрением отвернулся и неспешно продолжил путь. Побратим смачно сплюнул на место, где только что стоял рыцарь, чей конь между делом навалил на мостовую зловонную кучу, а варяги сурово кивнули нам и пошли своей дорогой. Правда, не совсем понятно, что они имели в виду – то ли «так держать, парни!», то ли «на этот раз вам повезло». Тем не менее конфликт был исчерпан.

Константинополь поражал меня снова и снова своей красотой и величием. Миновав второй обвод стен, мы оказались на огромном форуме их строителя, императора Константина. Форум – огромная площадь, целиком окруженная двухъярусной колоннадой с двумя белоснежными мраморными арками с запада и востока, связующими ее с главной улицей города. В центре стоит огромная порфировая колонна высотой более чем тридцать пять метров, а венчает ее золотая статуя Константина в образе Аполлона! Вот где переплелось античное язычество и христианство… И это впечатление лишь усилили располагающаяся в левом портике часовня Пресвятой Богородицы с иконными рядами у входа и украшающие форум языческие статуи Артемиды, Фетиды, обереги-палладиумы и титаны, изображенные у ворот древнего сената.

Но общее впечатление от посещения площади Константина смазало присутствие здесь же бойкого, оживленного рынка, где наглые зазывалы пытались всучить нам с Добраном весь местный ассортимент. Стоит добавить, что весьма широкий – от красиво сверкающих на солнце клинков из хрупкой, ломкой стали, до «редчайших» благовоний или «чудесных» снадобий, изготовленных из совершенно невозможных ингредиентов. А между тем чьи-то ловкие, цепкие пальцы как минимум трижды скользили по моему поясу в поисках кошелька, благоразумно подвешенного на шею и спрятанного под рубахой.

Но, миновав форум, мы не удержались от соблазна взглянуть на девятое чудо античного мира – Константинопольский ипподром, также именуемый цирком. Вот где захватывает дух от увиденного! Длиной примерно в полкилометра и шириной под полторы сотни метров только беговой площади, он кажется необычайно огромным. Говорят, его вместимость составляет сотню тысяч мест – но более всего меня поразили огромные статуи Зевса и Афины, установленные на возвышении в центре цирка. Тут же и знаменитая позолоченная квадрига со статуей Константина, и египетский обелиск на мраморном постаменте, и змеиная колонна… При виде огромного сооружения у меня захватило дух, а от присутствующих здесь же шедевров древних мастеров на меня пахнуло Элладой!

Но мы с Добраном были уже совсем рядом с главным храмом современного православного христианства. И потому, лишь недолго повосхищавшись ипподромом, поспешили к Святой Софии.

Громада огромного, самого крупного сегодня храма в мире – его высота составляет более пятидесяти метров! – нависла над нами, одновременно и подавляя, и восхищая своей мощью и величием. Серьезно, нам с варином пришлось сделать над собой усилие, чтобы наконец-то войти в собор… И первое желание, что я испытал, переступив порог, было желание пасть на колени или даже вовсе распластаться на мраморном полу храма – и смотреть вверх, на парящие, словно в воздухе, огромные купола. Все пространство внутри было залито солнечным светом, бьющим из десятков, может, даже сотен окон! И главное – он отражался! Отражался от невероятно высокого, метров пятнадцать, серебряного иконостаса, от золотых окладов и драгоценных камней, коими они инкрустированы. Кажется, светились даже яшмовые, порфировые и малахитовые колонны – говорят, их вывезли из древних языческих храмов Востока. А еще говорят, что в каждую из колонн вмуровали мощи святых – и действительно, греки толпились вокруг, стараясь хотя бы коснуться драгоценных поверхностей, а то и вовсе обхватить их, обнять.

Созданные с невероятным искусством мозаичные изображения Господа, Богородицы и святых, ангелов и архангелов одновременно строго и торжественно смотрели на нас со стен храма. Мне казалось, что они заглядывали мне прямо в душу, читали мысли – до того проницательными были эти взгляды…

И наконец, на главном кресте собора я разглядел терновый венец Спасителя.

Оглушенный, опустошенный великолепием и невиданной силой Святой Софии, я будто бы растворился внутри ее огромного пространства, до глубины души пораженный и восхищенный открывшимся мне величием. Впрочем, это было величие не только неземной красоты и роскоши, но и ощущения полной отрешенности от внешнего мира, ощущение полета души… Я остро жалел лишь об одном – что не попал в собор во время службы. Впрочем, с другой стороны, на литургии здесь наверняка яблоку негде упасть, а так я сумел насладиться первым посещением храма. Покинув его, мы с Добраном вернулись на постой, не проронив за день ни слова – каждый с головой погрузился в собственные переживания и мысли. Впрочем, о чем молился мой спутник, о чем взывал к Господу, припав к одной из колонн и позже, на коленях у креста, я вполне представляю – до меня долетело отчетливо произнесенное имя Дражко.

Эх, хоть бы брат моего верного телохранителя действительно выжил и нашелся…

А уже сегодня меня пригласили во дворец – местные чиновники могут работать быстро, если захотят! Вот только встретила меня василисса – оказалось, что император пока не вернулся с учений в Эпире.

Евдокия с поистине царственным видом восседает на золотом троне, установленном на помосте из зеленого мрамора. Вообще, блеск и великолепие зала ошеломляют: боковые нефы отделены от основного пространства мраморными колоннами, украшенными растительным резным узором, стены покрыты разноцветными мозаичными картинами. Перед троном установлены механические позолоченные львы, поднявшиеся на задние лапы при моем приближении и издавшие громогласный рык, ударяя хвостами об пол. Мне едва хватило выдержки не отскочить назад! Вот это был бы позор… Зато я уже не особо удивился, разглядев на позолоченном дереве у трона механических птичек, время от времени поднимающих крылья и издающих тихое, но мелодичное пение. Н-да, этот блеск способен ослепить кого угодно!

Впрочем, не побоюсь сказать, что все великолепие тронного зала служит лишь оправой для истинного самоцвета – василиссы Евдокии. Нет, я слышал, что она весьма привлекательна и в молодости была одной из первых красавиц ромейского двора. Но более чем сорокалетний возраст (на Руси уже как бы не бабками считаются в сорок-то лет!), восемь родов… Я думал, что комплименты императрице – дань уважения или банальное подхалимство.

Я ошибался.

Точеное лицо с идеально правильными чертами, тонкими, красиво изогнутыми бровями, большими карими глазами и чувственными губами… Ни следа даже легкой полноты, порой портящей природную женскую красоту, ни одной морщины даже на шее не сумел найти мой изумленный, ищущий взгляд. Конечно, придворные ромеи несомненно преуспели в косметике, как и в умении продлевать молодость различными растительными притираниями, секрет изготовления которых наверняка охраняется не хуже, чем рецепт «греческого огня»… И все же в душе рождается ощущение, что неувядающая красота этой женщины – заслуга самой василиссы. Увы, открыто лишь ее лицо, обрамленное черными как смоль волосами, которые украшены диадемой-стеммой, фигуру же скрывают пышные царские одеяния. И все же под ними угадывается немалых размеров грудь, зато незаметно даже намека на живот.

При входе в тронный зал, когда перед моим лицом был отдернут парчовый занавес, по принятому церемониалу я должен был пасть ниц. Правильно ли я поступил или нет, но опустился лишь на одно колено, склонив голову и приложив правую руку к груди – жест уважения с сохранением собственного достоинства. В тот момент я был очень зол: во-первых, рассчитывая провести переговоры с базилевсом Романом, я и затачивал свои аргументы под мужское мышление императора-воина. Женщины же порой могут быть просто нелогичны и даже некомпетентны, особенно в вопросах государственных. Какие бы ни ходили слухи о мудрости Евдокии, я не мог быть уверен в этом – лесть ведь никто не отменял. Во-вторых, мне сразу дали понять мою значимость как посла, приведя во дворец пешком. Действительно важным посланникам обязательно предоставляли пышно украшенных лошадей, если же коня нет – то это прежде всего знак немилости государя. В-третьих, сильное раздражение вызвало показательное вождение по богато украшенным коридорам дворца, между шеренг построившихся северян-гвардейцев. Последние замерли словно ледяные глыбы, напрочь игнорируя мое присутствие. И наконец, я никогда не любил звук органа, ударивший по ушам в момент моего входа в тронный зал!

Но стоило мне лишь поднять взгляд на императрицу, как все раздражение разом ушло, сменившись недоверием, удивлением, восхищением… и ощущением того, как наливается тяжестью низ живота из-за прильнувшей к нему крови. Последний факт был настолько неожиданным, что я невольно опустил глаза, словно подросток, засмотревшийся на красивую взрослую женщину, заметившую его интерес. Более того, я вдруг почувствовал, как загорелись мои щеки – и все это под глухой и недовольный ропот в тронном зале.

И вдруг раздался мелодичный голос этой необыкновенной женщины! Ведь по дворцовому церемониалу я должен был излагать свои просьбы и предложения через логофета, местного министра. Но, к всеобщему удивлению придворных, василисса обратилась ко мне напрямую. Подняв глаза, я успел разглядеть в уголках ее губ тень чисто женской лукавой улыбки, что, впрочем, тут же исчезла. Но и во взгляде императрицы что-то такое мелькнуло… Похожее на удовольствие от моего искреннего, неприкрытого восторга и интерес к моей скромной персоне.

Последний факт меня явно обнадежил. Я уже было открыл рот, чтобы заговорить… и закрыл его, поняв, что начну речь на плебейской ромайке, в то время как знать говорит на койне… Вновь залился краской и заговорил чуть рассерженно из-за проявленной мной слабости:

– Прекрасная василисса! От своего государя я должен передать послание базилевсу. Кесарь Ростислав предлагает императору Роману вечный мир, дружбу, военный союз против агарян, а также свою помощь в борьбе с морскими разбойниками Русского моря.

Евдокия слегка изогнула соболиную бровь, демонстрируя этим легкое недоверие.

– С морскими разбойниками? Но наши союзники, прибывшие ранее из Херсона в Константинополь, заявили, что на их корабли напал флот русов из Таматархи.

От последних слов императрицы явственно повеяло холодом – могильным холодом. Любовную дрожь как рукой сняло, зато мысли мои тут же прояснились.

– В таком случае, что они скажут теперь, поговорив со спасенными нами моряками?

Василисса позволила себе легкую усмешку, напрочь игнорируя вытянувшегося у трона логофета, чье лицо окаменело.

– От кого же их спасли? От мнимой угрозы нападения готов, внемлющих каждому слову кесаря Ростислава? Или от морских разбойников, разбитых вами, наварх Андрей? Говорят, либурны под вашим началом живо гнались за варяжской ладьей, но так ее и не догнали… Интересно и то, что позже вы показали нашим союзникам остовы сожженных галер, но ни одного трупа нападавших. И кстати, очевидцы видели, как разбойники увели в свое логово три захваченных галеи. А на приколе стояло только два сожженных корабля… Сумеете это объяснить, наварх?

На мгновение я застыл соляным столпом, мысленно кляня себя за то, что предал морю тела павших при абордаже товарищей: ведь их можно было показать фрязям! И еще за жадность с галеей – как оказалось, венецианцы очень даже умеют считать и сопоставлять факты! Но прежде, чем я успел открыть рот, Евдокия еще крепче меня припечатала – точнее, попыталась это сделать:

– И как я понимаю, теперь кесарь Таматархи попросит вернуть ему Херсон и Сугдею, не правда ли?

– Нет! – горячо заверил я. – Этого мой государь не желает. Но у меня есть просьба от жителей обоих городов и предложение самого царя Ростислава. И Херсон, и Сугдея хотят статус свободных городов с местным самоуправлением. Но для русичей и ромеев торг в них будет беспошлинным – правда, на отдельные товары. Например, на шелк и пряности для ваших подданных, на парчу, мрамор и икру Русского моря для купцов Тмутаракани. Фрязей обложат разумной пошлиной – а либурны русов станут защищать всех торговых гостей от нападений разбойников. Взамен мой государь просит признать его власть над Готией, чьи жители желают видеть его своим кесарем. – Я сделал короткую паузу и веско закончил: – В противном случае я боюсь, что варяги, прибывшие в Русское море по Днепру, станут настоящей угрозой для судов ромейских и фряжских купцов. А мой государь не станет враждовать с разбойниками, если они не тронут его подданных!

Взгляд Евдокии впился в меня, словно отточенный клинок. Но такая ее реакция неожиданно вызвала очередной отток крови вниз, которого я уже не смущался – и прямо посмотрел в глаза императрице, вернув ей короткую усмешку. Женщина побледнела, хотя цвет ее кожи и до того был совершенно молочным… Неожиданно меня отвлекло обозначившееся справа движение: от боковых колонн ко мне двинулись трое телохранителей-кувикулариев с пылающими от гнева лицами. Говорят, последних оскопляют, поскольку эти воины охраняют покои императоров… На мой взгляд, чрезмерная глупость и жестокость так калечить мужиков – на месте подобного скопца я бы первым делом прирезал основного виновника постигшей меня беды! Но телохранители тут же остановились, повинуясь едва заметному жесту василиссы.

– Я обсужу с мужем ваше предложение, посол. В скором времени вас известят о нашем решении.

– Но я ведь не рассказал о союзе против агарян…

– Прием окончен! – Зычный голос логофета, дождавшегося своего часа, оборвал мои слова.

Евдокия, сохраняя маску царственной непроницаемости, с изяществом встала с трона. Мне осталось лишь в очередной раз опуститься на колено и склонить голову, исподлобья наблюдая, как императрица покидает тронный зал.

Господи, хоть бы я не перемудрил с завуалированными угрозами… А то ведь можно оказаться и в Нумеро – особой ромейской тюрьме, где с узниками вытворяют всякие нехорошие вещи типа кастрации или выжигания глаз. Ростиславу же позже передадут, что его посол заблудился да и пропал на улицах гигантского Царьграда. А что, с кем не бывает?! И ведь даже оружия с собой в город не взять – запрещено русам ходить с оружием по Константинополю…

Глава 2

Ночь после приема в Магнаврском дворце

Спальные покои императора

Их жаркое дыхание сменялось словами любви, а нежные поцелуи – страстными. Легкие, ласкающие прикосновения мгновенно перетекали в крепкие объятия, и могучий мужчина едва ли не до боли сжимал в них свою женщину. Последняя же буквально таяла в его сильных руках, ощущая себя безгранично защищенной от целого мира – и совершенно беззащитной перед ним. Настоящая, искренняя любовь, когда каждый готов пожертвовать собой ради близкого, сплела их души и тела воедино, позволяя насладиться сокровенной супружеской близостью… В эти мгновения они признавались в чувствах – но гораздо красноречивее говорили их глаза, сверкающие в полутьме покоев.

Они были счастливы.

Императорская чета могла лишь изредка проводить время вдвоем – базилевс-воин большую часть времени проводил в походах или военных лагерях, тренируя войско. Вот и сегодня он только вечером прибыл из Эпира, где хилиархии Никифора Вотаниата спешно готовились к войне с норманнами. Роман остался доволен усилиями полководца и выступил с вдохновляющей речью перед стратиотами, напомнив им о победе у Бари, после чего принял участие в учебном сражении.

Выступая друг против друга, Роман и Никифор повели своих воинов в бой. Последний, учитывая примерно одинаковый уровень подготовки скутатов, атаковал колонной на правом крыле, копируя маневр античных фиванцев в битве при Левктрах. Однако базилевс, оставив в резерве сотни три самых умелых бойцов, сумел ударить в бок колонны, уже прорвавшейся через правый фланг, и заставил ее отступить. Условным результатом сражения, в котором действительно погибло семь несчастных греков и еще пара десятков получили серьезные раны, стала ничья, удовлетворившая обоих полководцев. Удостоверившись, что подготовка к походу практически завершена и его воины полностью готовы к будущим битвам, император отбыл в столицу.

Но если большую часть супружеской жизни Роман и Евдокия проводили порознь, то в редкие совместные вечера они при любой возможности делили ложе. Подогретые частыми разлуками чувства оборачивались то бешеной страстью, то трепетной нежностью, сменяя друг друга в одночасье… Да, им было хорошо вдвоем, они искренне любили друг друга, не стесняясь это показывать, и души не чаяли в своих детях – Никифоре и Льве. Роман, бывало, даже засыпал в детской, наигравшись с маленьким Львенком, узнающим папу, несмотря на частые и продолжительные разлуки и оттого еще сильнее льнущим к его крепким рукам, мозолистым и жестким от рукояти клинка. Для него приезд отца всегда был праздником, а Диоген старался не разочаровывать среднего сына, каждый раз даря ему очередную игрушку. Младшенький же, Кифо, пока еще только пытался сесть, часто пачкая пеленки и ежечасно требуя кормилицу. Но и он уже разок улыбнулся в ответ на добрую усмешку следящего за ним отца.

Да, Роман и Евдокия были счастливы в своей новой семейной жизни.

Очередная их близость была яркой, запоминающейся, ненасытной. Но даже самые прекрасные мгновения, сколько бы их ни тянуть, когда-нибудь да заканчиваются. Мужчина и женщина неохотно разомкнули объятия. Отдышавшись и вволю, свободно посмеявшись друг над другом и над самими собой, словно подростки, царственные супруги легли рядом и наконец-то начали разговаривать. Первой вопрос задала Евдокия:

– Ну как тебе Вотаниат? Не показалось, что готовит заговор с целью сместить тебя с престола и овладеть беззащитной мной?

Роман, потянувшийся было к кувшину с вином и успевший сделать первый щедрый глоток, поперхнулся. Прокашлявшись под задорный смех супруги, он глухо прорычал:

– Да я его голыми руками порву, пусть только замыслит подобное!

Отсмеявшись, Евдокия сказала уже другим тоном:

– Как только ты научишься шутить и понимать шутки, твоя жизнь станет легче и одновременно заиграет незнакомыми ранее красками! Ты слишком серьезен!

Диоген раздраженно дернул плечом:

– Я умею шутить. И люблю хорошую шутку.

Василисса наморщила чудный маленький носик:

– Ах, ну если ты называешь те плебейские солдафонские ужимки шутками, то конечно…

Базилевс рассерженно заурчал и выпрямился, встав перед супружеским ложем, словно медведь перед атакой. Но тут его глаза встретились с затуманившимся взглядом супруги, залюбовавшейся его могучим, мускулистым телом. Да и ей никак нельзя было отказать в природной красоте, естественном очаровании и изяществе, приковывающим уже мужской взгляд… Недовольство покинуло Романа, сменившись совсем иными желаниями, но Евдокия счастливо рассмеялась и повторила вопрос. Вот только в этот раз ее тон был уже вполне серьезным:

– Так что Вотаниат? Что говорят твои люди? Есть ли ростки заговора?

Диоген, сделав еще один глоток вина прямо из кувшина, поставил его на стол и сел рядом с женой.

– Ростки заговора можно найти где угодно, но я не увидел ничего подозрительного. Стратиоты воодушевлены моим недавним успехом и собственной подготовкой, они уже очень многое освоили и вполне способны не только сражаться, но и громить норманнов. Они чувствуют себя настоящими воинами и единым войском – это главное! А Вотаниант… Я, разговаривая с ним, услаждал его слух грядущей славой победителя Гвискара и освободителя Рима – как ты и учила. Как по мне, эти слова были хворостом, что распалили и так неутихающий огонь тщеславия. Никифор всерьез намерен сражаться и победить. И до поры до времени он не представляет угрозы…

Евдокия, заурчав, словно огромная ласковая кошка, прижалась к мужу, обняв его со спины, и принялась гладить его своими тонкими, изящными пальцами, легко касаясь выпуклых грудных мышц и крепкого живота… Но Роман отстранился и, развернувшись к возлюбленной, посмотрел ей в глаза:

– А что это за варвар, с которым ты сегодня так мило общалась, не дав логофету даже слово молвить? Говорят, ты ему даже улыбалась.

Последние слова царственного супруга прозвучали и вовсе холодно – но лед их растаял от одной лишь искренней, ласковой улыбки жены. Разве мог Диоген знать, что мысленно она последними ругательствами, скорее уместными среди воинов в бою или на тяжелом марше, обложила дворцовых сплетников? Впрочем, ответила она вполне честно:

– Его зовут Андрей Урманин, это близкий сподвижник архонта Ростислава из Таматархи.

– Кесаря. Мы ведь признали его кесарем.

Грациозное движение руки Евдокии можно было трактовать как «не все ли равно».

– Оттого что мы признали его самопровозглашение, земель и воинов у него не прибавилось. Однако русы сцепились с венецианцами.

– И мы должны поддержать союзника в этой борьбе!

Прямой, как и его меч… Уж куда ему было плести заговор! Хмыкнув про себя, Евдокия подумала, что если бы она не влюбилась в него с первого взгляда, то свои дни Диоген закончил бы в Нумеро.

– Этот союзник разоряет наших купцов и снижает наши доходы. А русы предложили нам очень выгодные условия для торговли, не забыв, впрочем, и себя.

Роман отмахнулся:

– Я помню! И именно потому мы признали за Ростиславом титул кесаря. Но теперь он враждует с нашим союзником!

Глаза василиссы сверкнули, и она изящно прижала точеный пальчик к губам мужа:

– На самом деле они все обставили так, будто на корабли венецианцев напал разбойный флот. После чего разыграли морское сражение с ним и наконец доставили оставшихся в Херсоне моряков в Константинополь. Последних они запугали народным восстанием и кровавыми готами…

Евдокия очаровательно, звонко рассмеялась, вызвав на лице мужа ответную улыбку.

– Да, готы Таврии давно утратили былую ярость и жестокость своих предков.

– Но ведь венецианцы об этом не знают! Так что сейчас все зависит от того, что скажем мы с тобой. Если признаем, что на наших союзников напали русы Ростислава, то нам придется начать новую войну. Пусть дож Контарини бросит на Таматарху свои корабли, но он потребует и наших воинов – а русы будут биться отчаянно, мы потеряем людей в схватках с ними. Но ведь можем и подтвердить слова посланника – и тогда они станут правдой. Пусть Контарини оспаривает ее, пусть не доверяет или узнает истину от лазутчиков, все равно настоящего предлога для войны не будет! По крайней мере, для нашего участия в этой войне.

Диоген покачал головой:

– Нынче Ростислав слаб. Его пешая рать погибла в Грузии в битве с агарянами, на север вернулись жалкие крохи былого войска. И кстати, вел их тот самый посол, Андрей Урманин. Чего вдруг нам их теперь опасаться?

Глаза императрицы загорелись еще сильнее, а последние слова мужа она будто не слышала:

– Вот видишь! Даже русы уже бьются с агарянами! А что они проиграли в той битве – так кто не проигрывал сражений? Но этот варяг – я слышала про него очень много, его имя в донесениях наших послов звучало регулярно. Именно он доставил в Тмутаракань семью архонта Ростислава, именно он поссорил его с касогами, а позже помог победить их в битве в горах. И именно он возглавил эскадру при атаке на них с моря! Усмирив разбойных горцев, русы освоили торговый путь по Танаису, восстановили хазарские крепости – с этим также связывают имя Урманина. И ведь это он отправился с посольством к музтазхиру ясов Дургулелю, убедив последнего не вмешиваться в наш конфликт с Ростиславом, когда тот принял Корсунь и Сугдею. Он возглавил нападение на Трапезунд и осаждал его по всем правилам военного искусства, а позже разбил остатки нашего флота!

Базилевс насупился еще сильнее:

– Ты им словно восхищаешься.

Его супруге осталось лишь мягко улыбнуться:

– Восхищаться, уважать можно и врага, верно? Но не стоит делать талантливого, одаренного человека врагом – по крайней мере, тогда, когда это возможно. Ведь даже то, как люди Урманина атаковали стоящие в порту суда венецианцев маленькими лодками, набитыми бочками с «греческим огнем»… ты разве слышал о подобном ранее? В конце концов, ему хватило ума не идти на конфликт открыто, вместо этого Андрей сумел изобразить нападение варягов-разбойников. Ну и наконец, главное: предложенные им условия нам очень выгодны.

Роман стер с лица недовольное выражение – прежде всего он был базилевсом, и далеко не самым глупым. Он мог позволить себе немного по-простецки приревновать жену или уступить ей в решениях вопросов государственной важности, как то было с первым предложением Контарини. Но в любом случае, когда речь заходила о деле, он начинал думать именно головой, холодно и трезво, отключив лишние эмоции.

– Какие же это условия?

– Признание Корсуни и Сугдеи свободными городами. И тогда мы получим право на беспошлинную торговлю шелком и пряностями на их рынках, сохраняя за собой эти же привилегии и в землях Ростислава.

Роман отрицательно покачал головой:

– Мы не можем этого сделать. Был заключен договор с дожем, и мы…

– И мы его исполнили, любимый!

Голос Евдокии стал тихим и вкрадчивым, полившись в уши супруга, словно сладкий мед:

– Мы исполнили его, мы пропустили корабли республики, а наши посланцы подготовили города Таврии к переходу под Венецию. Но союзники сами не удержались, позволив себя прогнать! Ты сполна расплатился с Контарини за военную помощь, а переброску наших войск он обязан организовать по условиям Хрисовула императора Василия. Время прошло, обстоятельства изменились: в конце концов, никто не запрещает республиканцам торговать в свободных городах, заплатив пошлины! Зато наши купцы смогут хоть немного подвинуть венецианцев на рынке шелка и пряностей – и именно благодаря русам. А поддержи мы сейчас Венецию в войне с Таматархой, и в случае победы наши союзники подомнут под себя всю торговлю с Востоком! Ты ведь знаешь, какие это деньги.

О высказанной напоследок угрозе посла мудрая женщина разумно промолчала, понимая, что та имеет под собой основания, но в то же время лишь спровоцирует Диогена.

А теперь ему осталось лишь согласно кивнуть. Между тем благоверная продолжила:

– Кроме того, Урманин передал предложение кесаря о заключении союза против агарян и о его военной помощи!

Базилевс усмехнулся:

– Теперь уже Ростислав – кесарь? И в чем же заключается его помощь?

Василисса лукаво улыбнулась в ответ:

– Так сам у него и узнай. Военные союзы – это твоя стезя, мой милый муж!

Последние слова несколько развеяли мрачное настроение императора, умом понимающего правоту супруги, но сердцем не желающего предавать союзников. Евдокия же умело указала на его военное главенство, продемонстрировала его важность – а ведь такое будет приятно любому мужчине!

– Хорошо, завтра и узнаю.

Ласково коснувшись плеча жены, Роман полувопросительно-полуутвердительно заметил:

– Ты замерзла.

Женщина грациозно потянулась к возлюбленному, а голос ее зазвучал волнующе и маняще:

– Так почему же милый муж меня не согревает?

Их глаза встретились и вновь засверкали, и вскоре царственные супруги вновь любили друг друга. Страстно и нежно – словно пытаясь насладиться близостью впрок, будто предчувствуя, что их семейное счастье будет коротким, а будущее принесет лишь боль вечной разлуки.

Утро следующего дня после приема в Магнаврском дворце

Константинополь, квартал Святого Маманта

Гонец от базилевса прибыл в дом новгородского купца Твердислава, приютившего нас с Добраном, во время завтрака. Ничего необычного – каша, густо сдобренная мясом, расстегаи с рыбой, блины со сметаной, ароматный сбитень. Дородный купец, в рыжей бороде которого застряли крошки, увлеченно рассказывал об очередном своем приключении, по накалу событий не уступающем историям о Синдбаде-мореходе. Признаться, я так увлекся историей с преследованием его ладьи арабскими пиратами, что даже забыл вовремя откусить от пирога! И в тот самый миг, когда, спохватившись, наконец-то оторвал зубами добрый кусок хрустящего теста с пряной вязигой, в горницу, словно от пинка, влетел слуга Твердислава. Следом за ним стремительно вошел плечистый варяг в начищенном до блеска ламеллярном панцире.

– Кто здесь Андрей Урманин?

Глухо заворчав, начал подниматься со своего места Добран, купец же застыл с открытым ртом. Но прежде, чем начался совершенно ненужный нам конфликт, я жестом остановил телохранителя и спокойно ответил:

– Я Андрей Урманин, посол царя Ростислава из Тмутаракани. Кто спрашивает?

Короткая ответная речь на ромайке, произнесенная веско, с подобающим достоинством, произвела речь на варяга. Степенно поклонившись, он сбавил тон и представился:

– Я десятник императорской этерии[36], мое имя Сигурд. Базилевс приглашает тебя, посол, он желает представить тебе свое войско.

У меня слегка отлегло от сердца. Нет, понятно, что коли бы нас хотели пленить, то одним представительным воином не отделались бы и, наоборот, обошлись без политесов. Тем не менее, получив именно приглашение Диогена, я буквально воспрянул духом – хоть и постарался не показывать этого слишком явно. Холодно, с достоинством поклонился и ответил:

– Я принимаю предложение базилевса.

Во дворе купеческого дома нас ожидал конвой из десяти воинов, один из гвардейцев под уздцы подвел ко мне рослого белого жеребца с богатым седлом. Последний факт меня порадовал – кажется, его можно расценить как проявленную благосклонность императора. Впрочем, с другой стороны, добираться на встречу с базилевсом пешком просто не представляется возможным.

Бодро улыбнувшись нахмурившемуся Добрану, замершему на пороге (а ведь у самого-то на душе кошки скребут), я легко вскочил в седло. И кажется, впервые в жизни обошел окружающих в этом искусстве – судя по тому, как тяжело забрался на своего жеребца десятник, к верховой езде он не шибко приучен. Последний факт вызвал мою невольную улыбку и ответный, неприязненный взгляд Сигурда.

– Ну что, этериот, веди меня к своему государю!

Учения, этакие маневры, проводятся за внешним обводом стен Царьграда, в часе пути конным в сторону Салоников. Пару лет назад – крепкое испытание, но после степного похода этот путь показался мне не более чем легкой, освежающей прогулкой.

Приближаясь к месту проведения маневров, я по достоинству оценил разворачивающееся на моих глазах действо: под четыре тысячи воинов отрабатывали комбинированные атаки и защиту от действий врага, причем с участием тяжелых всадников. Последних я по привычке именую про себя катафрактами, хотя у ромеев они носят другое имя – клибанофоры.

Так вот, на моих глазах атакующие сблизились с условным противником, вперед вышла цепочка стрелков – судя по дистанции огня, все они вооружены составными луками. Затем последовал слитный залп – защищающиеся сомкнули щиты над головами, а в двух десятках шагов перед ними в землю впился смертельный град. И тут же стрелки отступили сквозь ряды собственных копейщиков, а в образовавшиеся коридоры хлынули колонны конницы. Всадники на скаку перестроились в клинья, пешцы же противника ощетинились частоколом пик, на одно колено встали менавлиты, уперев контарионы в землю… Не дотянувшись до образовавшегося «ежа» считаные метры, катафракты развернули лошадей и проскакали между фалангами. Выйдя же на крылья, они сблизились с очередными… мишенями?! Я не ошибся: со ста пятидесяти шагов из глубины уже единого клина в полтысячи всадников в воздух взмыло под полторы сотни стрел. И все они ударили в широкие дощатые щиты, обычно используемые при штурме крепостей.

Увиденные мной действия тысяч воинов были четкими и отлаженными, словно работа единого механизма. Но наибольшее мое удивление вызвал вид легких наездников, последовавших за тяжелыми кавалеристами. Вскоре я увидел, как они поднимают с земли условно раненных, сажают их в свои широкие седла с двумя парами стремян и перевозят в тыл атакующих. До того мне казалось, что там находится палаточный лагерь одной из сторон, теперь же стало очевидно, что там организован временный госпиталь – и я только укрепился в этой мысли, увидев, как забегали и засуетились издалека кажущиеся маленькими фигурки людей, принимающих «раненых».

Заметив мою заинтересованность, Сигурд пояснил:

– Это криванты. Им обещана плата за каждого спасенного раненого.

Слова десятника я встретил легкой полуулыбкой:

– То есть без платы они не станут спасать несчастных? Вот он, пример истинной воинской взаимовыручки! И сколько же денег выделяет базилевс для сохранения жизни изувеченных в походе двадцатитысячного войска?

Изменившийся в лице варяг даже придержал коня, чтобы не ехать рядом со мной. Кажется, я окончательно нажил себе врага в лице гвардейца… Зря, конечно. Но не критично.

Главное, чтобы эта история не повторилась с императором.

Я заметил Романа издалека – статная фигура базилевса-воина выделяется даже на фоне крепких, коренастых северян-этериотов. Хотя одет он неброско, и единственной защитой Диогену служит простой чешуйчатый панцирь без следов золочения или иных украшений. В то же время от его фигуры буквально исходят львиная мощь и властность. Просто невозможно ошибиться, определяя, кто в группе наблюдающих за маневрами витязей и есть правитель ромейской империи.

А вот меня император старательно не замечает даже тогда, когда конвой наконец-то прибыл в ставку и Сигурд, подойдя к государю, отчитался ему на самое ухо. Получив в ответ лишь легкий, небрежный кивок, варяг удалился, оставив меня наедине с Диогеном и его окружением.

Что же, раз базилевс изволит меня не замечать, я имею полное право насладиться открывающимся с возвышения эпичным зрелищем маневров, изредка направляя свой взор на императора и фиксируя все, что вижу. Например, что у Романа уже седые виски, ярко контрастирующие с черными волосами, широкое скуластое лицо с крепким подбородком, мощная шея, словно у борца. Черты лица правильные, но в то же время чересчур резкие, будто совершенные походы и перенесенные невзгоды наложили на них видимый отпечаток.

Впрочем, мои изучающие взгляды мимолетны, а основное внимание приковано к полю «боя», где только что с ревом стали сходиться пехотинцы обеих фаланг.

– Впечатляет?

Я даже не сразу понял, что император обращается ко мне – лишь только когда он повернул голову в мою сторону и окинул недоумевающим и одновременно раздраженным взглядом. Тут же склонившись перед ним, я постарался сгладить шероховатости:

– Скорее восхищает! Подобного зрелища я ранее никогда не видел, хоть мне и довелось быть участником нескольких битв.

После недолгой паузы Диоген, вновь отвернувшийся к «сражающимся», уже более довольным тоном спросил:

– И каково твое мнение, посол русов, устоят ли перед моими воинами агаряне Алп-Арслана?

После короткого размышления я ответил честно (двум смертям не бывать!):

– Думаю, торки разбили бы это войско.

В этот раз в мою сторону развернулись все присутствующие, кривя лица и что-то злобно шипя, а в глазах императора открыто загорелись гневные огоньки.

– Я дважды сражался с агарянами и дважды их громил! А теперь ты заявляешь, что султан сумеет сокрушить мое войско?

Мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы выдержать взгляд Диогена, сохранив при этом видимую невозмутимость. Наконец, когда ярость во взгляде базилевса сменилась недоумением, я заговорил:

– Я также бился с Алп-Арсланом и проиграл. Его легкие всадники очень подвижны, а лучники стреляют невероятно быстро. Противник может долго маневрировать, засыпая пытающуюся преследовать его пехоту или тяжелую конницу смертельным дождем, выматывая и ослабляя их до предела. Принимая бой на столь же обширном поле, вы обречете людей лишь на бесплотные попытки догнать агарян.

Роман неожиданно остро посмотрел мне в глаза:

– Говорят, ты сражался с султаном там, где его всадникам некуда было отступать?

Я с достоинством склонил голову перед базилевсом:

– Это так, я вступил в битву с торками на узкой горной дороге, полностью перекрыв ее фалангой. И все же конные лучники противника откатывались назад, засыпая нас стрелами. Затем мы выдержали атаку рабской пехоты агарян – гулямов и потеснили их. Но позже по нам ударил клин тяжелой кавалерии, и он разорвал наши боевые порядки. Следом в прорыв хлынули пешцы, а после в схватку вновь вступили всадники-стрелки. Враг раз за разом чередовал удары, искал слабые места – и тут же бил по ним, не позволяя мне использовать сильные стороны фаланги… Вот она, история победы Алп-Арслана.

Диоген позволил себе легкую полуусмешку:

– И что же такой знаменитый воин, как Андрей Урманин, посоветует мне сделать, чтобы победить врага?

Ба, да он даже прозвище мое знает! Ромеи действительно заинтересовались мной – пока, правда, непонятно, к добру или к худу.

– Прежде всего я рекомендовал бы вдвое, может быть, даже втрое увеличить число токсотов. Пешие лучники – вот кто лучше всех борется с конными стрелками, и, увеличив их число, вы сумеете успешно противостоять агарянам. На этот шаг необходимо пойти, даже если придется сократить несколько шеренг скутатов.

Диоген ответил презрительной ухмылкой:

– И это говорит человек, чью фалангу агаряне пробили копейным тараном?

Я вынужденно склонил голову:

– Это так. Но тяжелых всадников у султана не так и много, и уж точно не больше, чем у вас. Если он решится бросить в бой своих лучших воинов, значит, у него уже нет другого выбора. Вы же всегда сумеете закрыть возможный прорыв клибанофорами. Поверьте, будь в моем распоряжении хоть сотня закованных в броню всадников, итог той битвы был бы совершенно иным!

Выражение лица императора сменилось на задумчивое, и я продолжил воодушевленно вещать:

– Кроме того, в бою на значительном расстоянии себя неплохо зарекомендовал самострел. Да, его скорострельность довольна низка, зато дальность стрельбы и убойная мощь выше, чем даже у составных луков. Если у вас наберется хотя бы один ряд воинов с самострелами, то они наверняка погасят мощь и скорость таранного удара конных гулямов, да и простых стрелков-торков сумеют отогнать как минимум на один залп. Тем более длительное обучение вашим людям не потребуется, это оружие чрезвычайно простое в применении.

Однако мое последнее объяснение в этот раз не нашло поддержки у базилевса – взгляд Романа из задумчивого стал недоуменным. Кажется, он просто не понял, о чем я говорю! Пришлось на пальцах объяснять, что я имею в виду именно арбалет, довольно часто встречающийся у фрязей, и тогда черты лица Диогена наконец-то разгладились.

– Так ты рассказываешь о соленариях! Но почему же посол называет агарян Алп-Арслана торками? Ведь так, кажется, русы именуют скифов, кочующих у северных границ империи?

Внутренне возликовав – ибо уже сейчас мне удается вложить в голову базилевса информацию, необходимую для предотвращения катастрофы у Манцикерта, – я ответил:

– Торки и агаряне – родственные кочевые племена, явившиеся в наши земли из глубин Азии. Ранее они входили в единый союз, но после его распада часть степняков отступила на север и вышла к нашим землям, а часть прошла этот путь с юга. Но они помнят о своем родстве и сегодня. И честно сказать, – я огорченно покачал головой, – наемники из скифов, как вы их называете, легко предадут вас, как только почувствуют возможность вашего поражения. Лучше держать их на северных границах империи, чем отправить биться с дальней родней.

Император нахмурился:

– Мне самому лучше знать, где наиболее полезны окажутся воины, уже доказавшие свою преданность в бою. Как видно, слава о твоем полководческом таланте преувеличена, Урманин.

Последние слова прозвучали с неприкрытой насмешкой, на что я тут же ответил повышением ставок:

– И все же вы спросили у меня совета, государь, и я вам ответил. Так позвольте же мне дать вам последний, самый важный из них!

Не дожидаясь утвердительного кивка Диогена, я быстро продолжил:

– Не доверяйте вести в бой резерв тому, кто предаст вас.

Конец фразы произвел эффект разорвавшейся бомбы. Окружающие замерли, словно их заморозило, а на лице императора промелькнул калейдоскоп чувств: удивление, страх, гнев, сомнение. Наконец Роман стер их все, нацепив маску невозмутимости, и коротко бросил мне:

– Отъедем.

Лишь двое телохранителей увязались сопровождать нас, держась на некотором удалении. Мы проехали бок о бок в гробовом молчании около сотни шагов в сторону Царьграда, прежде чем император заговорил:

– Эти слова о заговоре – ты за них ручаешься?

Я пожал плечами:

– Если государь спрашивает меня, точно ли я знаю о заговоре семьи Дука – то я отвечу, что нет. Базарные слухи всегда останутся базарными слухами, даже если они и содержат в себе крупинки правды. Хотя, быть может, и не только крупинки.

На смуглом лице моего собеседника залегли глубокие морщины.

– И о чем же говорят на базарах?

Тон моего ответа был максимально безразличен:

– Что базилевс желает свергнуть императрицу и ее старших сыновей, став наконец полноправным императором – а заодно и узурпатором.

Роман дернулся, будто от удара:

– Но разве это слухи о заговоре Дуков?

Я впервые открыто посмотрел в глаза Диогену:

– В этой жизни я стараюсь придерживаться доводов здравого смысла. Здравый смысл подсказывает мне, что, став супругом василиссы, государь потеснил семейство Дука от управления империей. Здравый смысл подсказывает мне, что сие событие они приняли с неудовольствием и затаили обиду. Здравый смысл подсказывает мне, что Андроник Дука присутствует в войске прежде всего как заложник, но при этом его истинное положение не должно быть известно широким кругам – а значит, он имеет возможность действовать. До того ход сражений с агарянами всегда складывался в вашу пользу. Но что станется, если исход битвы будет висеть на волоске, что он будет зависеть от вовремя брошенного в бой резерва? Здравый смысл подсказывает мне, что Андроник предаст вас и бросит на погибель. Наконец, мой здравый смысл подсказывает мне, что Дуки могут снестись с Алп-Арсланом за вашей спиной, устроив сражение таким образом, чтобы вы погибли, – и цена поражения византийской армии станет ценой их очередного возвышения. В вашей стране славные традиции христианства и ратной доблести тесно переплетены с традициями предательства, отравления, тайных убийств и прочих ударов в спину, государь. В конце концов, сторонников можно просто купить, и тогда вы, к примеру, не получите точных сведений о приближении врага, а кто-то из полководцев не приведет часть войска на поле боя.

Роман выслушал меня внимательно, даже не пытаясь перебивать. Повисло тягостное молчание, прерываемое лишь легким фырканьем лошадей. Наконец обдумавший все базилевс заговорил:

– Это лишь домыслы.

– Это наиболее очевидные выводы, государь. Я не поверю, что мысли, подобные моим, никогда не посещали вашу голову.

Диоген скупо улыбнулся:

– Ты показываешь мне свое расположение, Урманин, делишься очевидными опасениями, пытаясь расположить к себе… Но ты враг.

Признаться, от последних слов, произнесенных резко и убежденно, меня пробил легкий озноб. Между тем собеседник продолжил:

– Мне известно, что именно твое слово стало решающим, когда кесарь Ростислав решился на захват Херсонского катепанства. Мне известно, что ты изловчился убедить давнего союзника империи, музтазхира ясов Дургулеля, не помогать нам в войне с Таматархой. Мне также известно, что именно ты водил людей в набег на Трапезунд и позже заманил ромейский флот в ловушку.

Внутренне похолодев, я все же максимально спокойно ответил:

– Порой честный враг становится честным другом…

Лицо Диогена перекосило от ярости, а голос его сорвался на рык:

– Честный?! Ты говоришь – честный?! Тогда скажи мне честно: твои люди напали на моих союзников-венецианцев в Херсоне?

На несколько тягостных мгновений сердце мое будто перестало биться, а в горле застрял ком. Между тем телохранители императора, до того мирно держащиеся позади, двинулись вперед, меряя меня – безоружного! – грозными взглядами, положив при этом руки на клинки.

– Разве эта правда сейчас принесет нам мир?

Роман угрюмо процедил сквозь зубы:

– Отвечай.

Бросив еще один мимолетный взгляд на приблизившихся этериотов, я, плюнув на все, гордо выпрямился в седле и с жаром ответил:

– Да, я лично поджег их гураб в порту! А после рубился с фрязями на борту их дромона! Или ты, базилевс, думал, что мы стерпим захват городов, за которые столь щедро заплачено русской кровью?

Диоген переменился в лице и даже отпрянул назад, но прежде, чем он заговорил, я успел выпалить:

– А разве не с херсонского катепана все это и началось? Разве не он прибыл в Тмутаракань на званый пир к моему князю, разве не он с лживой улыбкой протягивал нам обоим братину с отравленным вином?!

Повисла короткая пауза, и вновь первым заговорил я:

– Мы бы не взяли тех городов, если бы греки и готы Корсуни и Сурожа, измученные огромными поборами, не просились бы под руку Ростислава. И мы бы не бросили своих воинов в набег, если бы не знали, что посланники ромеев науськивают ясов напасть на Тмутаракань. Но все это было при Дуках, наших истинных врагах. Теперь император ты, Роман. И мы с побратимом хотим мира с тобой.

Посеревшее лицо Диогена наконец-то разгладилось. Жестом отозвав телохранителей, он еще раз внимательно посмотрел мне в глаза и произнес:

– Действительно честный. Что же, я принимаю предложение твоего кесаря и готов заключить союз с Таматархой. Но я хочу знать, какую помощь вы готовы мне оказать в войне с султаном Алп-Арсланом.

Вот это уже деловой разговор! Приободрившись, я бойко заговорил:

– Мы откроем свои порты для ясов и дадим столько набойных ладей для перевозки их всадников, сколько сможем. Кроме того, я предложу музтазхиру Дургулелю напасть на Дербентский эмират – сегодня это союзник Алп-Арслана, и уже сейчас крепость занята хаджибом султана Сау-Тегином. Начав борьбу с ними, мы отвлечем часть сил торков на себя.

– И обезопасите себя со стороны Албанских ворот…[37] Разумно. Но этого недостаточно.

Я с легким удивлением и зарождающимся внутри испугом произнес:

– Что же государь желает получить помимо этой помощи?

Роман весело рассмеялся:

– Желаю, чтобы в следующем походе ты был рядом со мной, Урманин, как и подобает истинному другу. Или ты считаешь это условие слишком высокой ценой для союза Константинополя и Таматархи?

Мне осталось лишь с достоинством ответить:

– Вовсе нет. Для меня честь быть рядом с императором на поле боя. Особенно если это поле боя с агарянами!

Но какое же сильное у базилевса рукопожатие! Едва пальцы мне не сломал своими стальными тисками! А вот улыбка у него яркая и располагающая…

Испытав необыкновенное облегчение от удачно проведенных переговоров, я позволил себе расслабиться, посмотреть по сторонам и тут же заприметил приближающегося к нам всадника. Его фигура показалась мне удивительно знакомой, и чем ближе он подъезжал, тем сильнее вытягивалось мое лицо – становясь, таким образом, очень похожим на лицо франка-рыцаря. Того самого, встреча с которым едва ли не обернулась дракой всего пару дней назад…

– Приветствую тебя, император!

Диоген благосклонно махнул рукой подскакавшему к нам мужчине, склонившемуся перед ним в глубоком поклоне, и с очередной широкой улыбкой произнес:

– И я рад видеть тебя, Руссель! Жаль, что ты не поспел к началу учений… Кстати, познакомься – Андрей Урманин, посланник кесаря Таматархи Ростислава, нашего нового союзника. И ты, посол, поприветствуй сего славного мужа, Русселя де Байоля. Он с честью сражался с агарянами и снискал ратную славу на поле боя!

От изумления мои слова застряли горле, потому я лишь слегка склонил голову перед наемником. В ответ же меня пронзил горящий бешенством ледяной взгляд очередного, пусть пока и не явного врага.

Глава 3

Июль 1070 г. от Рождества Христова

Дербентская крепость, цитадель Нарын-кала

– Алла!!!

Рубящий удар сабли был встречен вовремя подставленным щитом – а мгновение спустя моя контратака достигла цели: прямой клинок вошел в открытую гортань сельджука. Справа на меня бросился еще один гулям, но на полпути его сбил с ног могучий удар датской секиры. Первая атака английского хускарла пришлась на защиту, расколов дерево, а вторая поставила точку в коротком поединке: топорище развалило голову противника, прорубив кость вместе с плохонькой сталью шлема. И прежде, чем новоиспеченного дружинника свалили лучники из башни, возвышающейся над крепостным парапетом, я успел прикрыть его собственным щитом.

Рука дважды дернулась от впившихся в дерево стрел.

– Стена щитов!!!

Вот казалось бы, зачем нам с Ростиславом помогать ромеям? Приняли от них христианство? Так с боем, в буквальном смысле. Причем брак Владимира Святославича, будущего святого, и принцессы Анны счастливым не назовешь, сестра базилевса Василия II не родила супругу ни одного ребенка. Зато двоих сыновей ему подарила болгарская принцесса Анна, по всей видимости – внучка царя Самуила. Любимых сыновей – Бориса и Глеба. Их убийство традиционно приписывают Святополку. Иные же говорят, что смерть единственных отпрысков Владимира, признавших власть «окаянного», была выгодна его новгородскому оппоненту – Ярославу.

Но у этой гадкой истории есть и еще один вариант развития событий, о котором я как-то услышал в Тмутаракани.

Дело в том, что смерть братьев пришлась на конечный этап болгаро-византийской войны – через год после разгрома славян в битве при Клейдионе. Болгарию всерьез затрясло, преемник Самуила Гавриил Радомир отчаянно боролся с захватчиком, но потерпел несколько поражений. В 1015 году он был подло убит двоюродным братом, узурпатором Иваном Владиславом. Последний также храбро сражался с врагом, но ромеи были уже значительно сильнее его войска. Смерть Ивана в бою в 1018 году положила конец Первому Болгарскому царству.

Но ведь все могло измениться, если бы внуки Самуила вернулись на родину матери с сильной русской дружиной, приняв участие в борьбе за власть! Вполне возможный сценарий, более того, уже воплощенный в жизнь князем Святославом. Вот только он оставался язычником, пришел на православную землю болгар захватчиком и потому вряд ли имел ощутимую поддержку с их стороны. Зато Борис и Глеб являлись законными наследниками Самуила! И их участие в этой борьбе могло если не переломить ход кампании, то хотя бы растянуть ее на долгие годы.

Все это было крайне невыгодно ромеям. И они, будучи весьма искушенными в заказных убийствах, отравлениях, предательствах и подлых ударах в спину, вполне могли организовать устранение чужими руками опасных наследников болгарского престола. Собственно, эту версию смерти Бориса и Глеба я и услышал в Тмутаракани, и она крепко засела в моей голове, поразив своей логичностью и очевидностью.

А ведь позже была и русско-византийская война 1043 года, разгром пешего корпуса русичей, ослепление пленных…

– Стена щитов!

Никаких языковых барьеров меж мной и хускарлами нет – британские гвардейцы отлично понимают родной для Андерса урманский. Рослые северяне споро складывают над нашими головами «черепаху» – и вскоре отряд из двух десятков воев начинает медленно, но неотвратимо ползти к дверям башни. Пытающиеся остановить нас гулямы и дербентцы лишь бесцельно гибнут от молниеносных уколов прямых клинков, быстро и точно поражающих врага в момент раскрытия защиты. И ни одна стрела так и не поразила никого среди укрывшихся за панцирем!

Но вот и двери. Массивные, крепкие… Когда-то были. Похоже, местные вояки настолько укрепились в мысли, что цитадель неприступна, что уже давно их не обновляли.

И теперь кому-то придется за это заплатить.

– Бей!

– Ррра-а-а-а!

Но что вспоминать события уже давно минувших дней, когда всего три года назад нас с Ростиславом едва не отравил херсонский катепан, а позже мы бились с ромеями на суше и на море?

И после всего этого – ну казалось бы, какие могут быть вопросы? Пускай сельджуки громят византийцев, пускай последние призывают на помощь крестоносцев, которые и положат конец величию Восточного Рима в 1204-м… Да вот только этого как раз никак нельзя допустить.

Итак, начну от меньшего к большему: во-первых, европейцы получат доступ к шелковому пути через порты Сирии и Палестины, а доходы, заработанные торговлей – и добытое грабежами! – станут основой финансового могущества первых банкирских домов Италии. Сейчас же шелк и пряности идут транзитом через Тмутаракань, отчего наше царство богатеет год от года – уступать такую кормушку просто нельзя! Во-вторых, еще во время первого крестового похода возникнет опасный прецедент. Один из его лидеров, Боэмунд Тарентский – будущий князь Антиохии и заклятый враг ромеев, заявит, что восточные христиане веруют неправильно и что войны с ними есть дело богоугодное. Другими словами, сын Роберта Гвискара подгонит идеологическую базу под будущую экспансию католичества, в том числе и военную, на православный мир.

В-третьих, и это главное, в эпоху крестовых походов родится и первое оружие этой экспансии – рыцарские ордена, в том числе Тевтонский и меченосцев. Последние истребят пруссов, захватят земли эстов, ливов, латгалов и позже объединятся. Вытеснив русских из осваиваемых ими прибалтийских земель, рыцари, в основном германские по происхождению, начнут давить уже саму Русь, но будут остановлены новгородскими и псковскими князьями, среди которых ярко сверкнут Александр Невский и Довмонт. К слову, оба святые… Впрочем, смертельный удар тевтонцам нанесут все же поляки и литовцы при Грюнвальде, но и здесь себя покроет неувядаемой славой смоленский полк.

В любом случае столь важные для торговли и судоходства прибалтийские порты Нарва, Рига будут утрачены Россией вплоть до восемнадцатого века. Борьба же с Ливонской комтурией Тевтонского ордена, обернувшаяся противостоянием с коалицией европейских держав, едва не приведет к гибели Московского царства при Иване Грозном.

Наконец, сам Тевтонский орден после своего роспуска переродится в герцогство Пруссия – позже Прусское королевство. Гогенцоллерны будут править этой землей с шестнадцатого по двадцатый век, сумев в итоге объединить Германию, создать Второй рейх и развязать Первую мировую войну. А рыцарская элита ордена породит прусских помещиков-юнкеров. И именно из их рядов сформируется элита офицерского корпуса немцев в обе мировые войны. Ненависть к славянам, унаследованная от предков, пытавшихся «крестить» Русь огнем и мечом, будет веками тлеть в подсознании пруссаков…

Под дружный рев могучих хускарлов мощные удары двух топоров обрушились на сразу же затрещавшие доски. Но прежде, чем дерево окончательно подалось – всего-то после второй дружной атаки! – я успел крикнуть:

– Приготовить щиты!

После третьего синхронного удара створки с грохотом рухнули в проем – и тут же в вовремя подставленную защиту впилось с десяток стрел.

– Руби!!!

Северяне, рыча, ворвались внутрь башни под мой яростный крик. Встретившие нас на площадке лучники не успели даже обнажить клинки, как тут же погибли под датскими секирами.

– Бей!..

Кроме того, с конца двенадцатого века Византия также проходит через перерождение. Если до того Восточный Рим твердо преследовал цель быть гегемоном региона и в угоду своим геополитическим интересам часто сталкивал соседей лбами, то после катастрофы у Манцикерта ромеи начинают отчаянную борьбу за выживание. Нет, предательства, удары в спину, интриги, подлость и коварство будут и далее процветать в империи – вплоть до самого ее падения. И в то же время именно с Манцикерта Византия превращается в главный форпост христианства на Востоке, столетиями сдерживающий рвущихся в Европу и на Кавказ турок. В двенадцатом веке при Комнинах, выдвиженцах военно-патриотической элиты, ромеи добьются своих главных успехов в Азии. Но после восшествия династии Ангелов и четвертого крестового похода начнется уже неотвратимая гибель Восточного Рима, точку в агонии которого поставят османы в 1453 году.

Манцикерт… Именно после поражения у Манцикерта в 1071 византийцы потеряют Армению, центральные и восточные районы Малой Азии – главного поставщика ополченцев-стратиотов. И даже несмотря на «золотой век Комнинов», былое могущество империи не возродится – просто ресурсов не хватит, ни людских, ни экономических. За лучшие годы своего правления Комнинам удастся вернуть лишь западные области Малой Азии и сдержать турок на новых границах, воюя с ними с переменным успехом.

Но если историю изменить, если обратить этот разгром в победу… Сумеет ли Диоген удержать власть после? Сумеет ли укрепить новыми кастронами восточный рубеж так, чтобы уже никогда не пустить за него исламского агрессора? Исключив, таким образом, само возникновение Османской империи?! Останется ли держава ромеев оплотом православия и независимым государством, против которого неминуемо ополчится католический Запад? Ведь в этом случае Русь и Византия будут уже естественными союзниками, а проливы Босфор и Дарданеллы останутся открытыми для русского флота…

На самом деле я не верю даже в то, что Роман Четвертый сумеет сохранить преемственность власти. Ведь в очереди на престол за ним следует Михаил Дука, старший сын Евдокии. Молодой человек, увлекающийся стихами и риторикой и полностью отдавший бразды правления в руки советников, едва ли не погубивших страну в реальной истории… Какой бы ни была мудрой и талантливой его мать, воспитать сына достойным правителем она не смогла, а может, не захотела. В свою очередь, для Диогена он совершенно чужой, ребенок возлюбленной супруги от бездарного Константина Дуки… Но решится ли Роман на открытый переворот в пользу своих сыновей? Поддержит ли его Евдокия ради любви к мужу и младшим детям? Для этого необходимо, чтобы Диоген правил до совершеннолетия Льва, то есть еще лет пятнадцать – двадцать.

Но ведь все же на это есть шанс! Да и супружеская чета Роман – Евдокия мне понравилась, очень понравилась. В этих людях я увидел все самое лучшее, что олицетворяет собой держава ромеев: силу и ум, талант и красоту, доблесть и мужество. Мне почему-то очень захотелось, чтобы самая красивая история любви в византийской истории не оборвалась так, как это случилось в моей реальности. Для Романа – предательством Дуков, позорным пленом, ослеплением и смертью, а для Евдокии – насильственным постригом и ссылкой в монастырь лишь за то, что она не отказалась от мужа. К слову, этот поступок вызывает у меня лишь уважение и восхищение.

И ведь в моих силах переписать эту историю!..

– Бей!!!

От надвратного укрепления гулямы бегут уже сплошным потоком. Но нам остался всего один пролет стены, всего пара десятков метров, чтобы ворваться в них, чтобы открыть окованные железом деревянные створки и впустить алдаров внутрь цитадели! И я одним из первых бросился навстречу врагу, принимая на щит их удары и атакуя в ответ.

– Бей!!!

Дикая, яростная сеча закипела по фронту шириной в три метра. Сельджуки прут остервенело, лезут вперед, не считаясь с потерями. Они отчаянно рубятся саблями и однолезвийными мечами, часто бьют увесистыми булавами. А вот мои хускарлы, заткнув неудобные в ближнем бою двуручные топоры за пояс, построили стену щитов и начали медленно, но неуклонно теснить противника, редко, но точно коля мечами.

В пылу схватки я потерял счет времени, неистово работая клинком и уже через силу удерживая щит, как вдруг кто-то схватил меня за плечо и с силой рванул назад.

– Андрей, поберегись!..

Но ведь и для того, чтобы Тмутаракань утвердилась на Северном Кавказе и в будущем могла стать его гегемоном, слившись с Аланией или заключив с ней более крепкий союз, необходимо запереть Дербентский проход – «железные врата» Кавказа. К слову, ранее я думал, что с этой целью нужно построить какое-то укрепление и в Дарьяловском ущелье. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что там существует мощная крепость Баб-Ал-Лан, называемая также Воротами Алании! Построенный еще сарматами, древний замок расположен на отдельно стоящей скале, нависающей над ущельем. Идеально круглый и укрепленный двумя мощными башнями – надвратной и сигнальной, он обладает собственным источником воды, подземными ходами и обширными подземельями для хранения запасов продовольствия. Дорога к замку ведет по противоположному склону ущелья, и следующий по ней враг будет находиться под непрестанным обстрелом гарнизона, насчитывающего около тысячи воинов. А возможность разрушения его стен снарядами катапульт исключается из-за высоты скалы, на которой Баб-Ал-Лан и стоит. Не знаю, как и чем его взяли в реальной истории, если это вообще случилось[38], но здесь и сейчас крепость выглядит практически неприступной.

Однако если Ворота Алании – это все же одиночное укрепление в ключевой точке Дарьяловского ущелья, которое можно и обойти (пусть под огнем защитников и подставив обоз под их возможный удар), то «железные врата» представляют собой целый комплекс укреплений. Две трехкилометровых стены тянутся от построенной на высоченном холме цитадели к Каспию, причем уходят они в воду, а с моря Дербент защищен еще одной стеной, «морской». В свою очередь, от цитадели с поэтичным названием Нарын-кала (с персидского переводится как «Солнечная крепость») в сторону гор тянется еще одна горная стена – Даг-бары. Она перекрывает все ключевые перевалы и проходы и протяженностью своей достигает до сорока километров! Высота же укреплений Дербента под двадцать метров, толщина их более трех метров. Они ведь выше внутренней стены Феодосии, защищающей Константинополь! Правда, у «железных врат» нет ни рва, ни перибола, ни протейхизмы – хоть что-то радует…

Стоит добавить, что Дербентский эмират находится в приоритете и у русичей Тмутаракани, и у аланов. Почему? Да потому, что в прошлом, во время противостояния Дербента и Ширвана, эмир «железных врат» Мансур призвал русов и аланов на помощь – и те прибыли флотом из тридцати восьми судов, дважды разбили войско ширваншаха. По моим подсчетам, данное событие приходится на 1030 год. А два года спустя, после второго похода на Ширван, союзная рать попала в засаду, устроенную в горных теснинах Мансуром, и была полностью истреблена – тогда же погиб и княжич Евстафий, сын Мстислава Храброго. Через год аланы и русы попытались отомстить эмиру за вероломство, но были разбиты. Одним словом, история очень обидная и некрасивая, но, как говорится, «враг моего врага – мой друг» и «общие враги объединяют».

Мне оставалось только внушить эту мысль Ростиславу и Дургулелю.

Возвращение посольства из Константинополя кесарь Таматархи превратил в настоящий триумф – пусть не все его приняли, но побратим по достоинству оценил мой дипломатический успех. Готия вновь входила в состав его царства, а в Корсуни и Суроже, получивших статус свободных городов, было создано подконтрольное нам правительство из русов и наиболее лояльных греков. Последние, в свою очередь, заключили с Тмутараканью военный союз, и в оба вольных города тут же вошли варяжско-готские дружины.

Кстати, дома меня ожидала радостная новость – одна из либурн, отбившаяся во время шторма, спаслась и вернулась в стольный град. Правда, ее команда ничего не знала о дальнейшей судьбе эскадры, так что в Тмутаракани какое-то время оставались в неведении на наш счет, что здорово нервировало побратима. Чего уж говорить о Дали с малышами: жена уже второй раз за год получала известие о том, что я пропал, и она, хотя отчаянно верила, что я спасусь, и столь же отчаянно молилась об этом, не находила себе места.

А ведь я остался здесь именно ради нее…

Но любимой половчанке и своим малышам я уделял каждую свободную минуту, временно вернув их в Тмутаракань и поселив в царском дворце. Стремление быть рядом с ними, слышать их голоса, проводить вечера вместе, играя и рассказывая сказки на ночь, баюкать детей на пару с женой, остро контрастировало с необходимостью срываться то в Магас с посольством, то в Танаис встречать наемников. И все же любимым я уделил максимум времени, проведя с ними немало уютных, ласковых вечеров… Кстати, летом я при любой удобной возможности покидал верфи в Кремнах, и тогда мы дни напролет купались и загорали на берегу теплого и совсем неглубокого Сурожского моря. Студеными зимними вечерами эти воспоминания были особенно сладостны и приятны для всех нас.

Но дела государственные не ждали. Пока союз Тмутаракани и Царьграда был в силе, стоило ковать железо и сближаться с ясами, отношения с которыми заметно охладели за время противостояния фрязям в Крыму. И самой первой проблемой стало нежелание Ростислава организовать поход на Дербент. Нет, побратим ничего не имел против того, чтобы поквитаться с наследниками подлого эмира – да только кем?! После всех потерь, в том числе гибели экипажей в шторме, сил в Тмутаракани оставалось разве что на собственную защиту.

Зато были немалые деньги, вырученные на торговле. Добран вновь отправился в Новгород зазывать наемников, а я принялся с жаром убеждать Ростислава, что на деле будет достаточно не самой большой дружины – хотя бы обозначить наше присутствие при штурме Дербента. Последняя идея уже больше глянулась государю, и он отпустил меня с посольством в Магас – правда, не очень веря, что Дургулель согласится поддержать это начинание.

Но тут побратим крепко обсчитался: музтазхир ясов вцепился в идею реванша с Дербентом, словно рак клешнями! Особенно после того, как я прямо обозначил необходимость перехода крепости под руку царя ясов – учитывая удаленность «железных врат» от Тмутаракани, сейчас нам ее не удержать. Но такой проблемы нет у аланов, чьи владения простираются значительно восточнее. И к слову, момент для нападения максимально удачный: как оказалось, Дургулель имеет в организации похода свой интерес.

Восточнее земель алан располагается древнее Сарирское царство, где живут предки будущих аварцев, кумыков, лакцев и других народов будущего Дагестана. Они столетиями храбро бились то с арабским халифатом, то с Хазарским каганатом, то с мусульманским Дербентом – и в той трагичной засаде, организованной Мансуром, пали многие сарирские воины, сражаясь бок о бок с русами и ясами. Что важно – Сарир на текущий момент является преимущественно христианской страной и связан с Аланией историей многолетней дружбы и брачных союзов, заключенных меж их царями. А в последние годы государь Сарира Току принял самое деятельное участие во внутренней борьбе за власть в эмирате «железных врат». Он поддержал ставленника своего зятя – одного из лидеров дербентской знати, и они посадили на престол десятилетнего мальчишку-марионетку. Затем собравший крупный отряд «зять» – его имя я так и не смог запомнить! – напал на Ширван, но был разбит у Шабрана, в связи с чем мальчуган-эмир «правил» всего несколько месяцев – вскоре после поражения его низложили. А ширваншах занял Дербент и напал уже на Сарир, врасплох захватив Гумик. Току пал в битве, и в его стране начался разлад – не все подчинились брату бывшего царя, христианину Уммаху. К слову, женатому на русской княжне! Захватчиков поддержали местные мусульмане, также ситуацией воспользовались осевшие в Сарире хазары, объявив о своей независимости и заняв запад страны.

Ну и под занавес, вскоре после всех этих событий ширваншахи потерпели поражение от сельджуков, а в Дербент вошел сильный турецкий отряд во главе с Сау-Тегином. И вот уже третий год сельджуки удерживают «железные врата».

Вот такой запутанный клубок – можно сказать, кавказский гордиев узел! Который я желаю разрубить одним ударом меча, как это сделал Александр Македонский…

Перспектива возрождения осколка Хазарского каганата на границе государства ясов, как и возможность поглощения мусульманами надежного союзника представляют собой реальную угрозу для Алании. Тем более музтазхира неплохо обработали и красноречивые ромейские послы. И потому Дургулель, чье здоровье, увы, в последнее время крепко пошатнулось, без колебаний пообещал выделить сильное войско, если с нашей стороны в осаде Дербента примут участие греческие инженеры. В противном случае аланам просто нечего делать у мощнейших стен самой сильной крепости Кавказа.

Окрыленный достигнутыми договоренностями, я вернулся в Тмутаракань, где энергично принялся формировать осадный обоз, собирать под свое крыло инженеров и возрождать стрелецкий корпус, вооруженный ростовыми тисовыми луками. А вскоре меня настигло сообщение из Танаиса, куда санным обозом прибыли наемники-северяне, приведенные Добраном!

Случилось то, чего я так долго ждал: в Новгороде появились первые английские хускарлы – гвардейцы, чей отряд десятилетиями формировался из скандинавов и их потомков, осевших в Британии. Далеко не все они пали с Гарольдом при Гастингсе, и после битвы именно хускарлы стали ведущей силой англо-саксонского сопротивления норманнскому завоеванию.

Однако, как известно, все проходит. И первые отряды потерявших родину «англичан» уже отправились на восток, желая вступить в ромейскую варангу. Но уже в самом начале пути «из варяг в греки» их перехватил Добран, пообещав воинам достойную плату за службу у русского царя на юге. Согласились не все, но и тех, кто встал под знамя Тмутаракани, набралось более четырех сотен, а к ним присоединилось еще полторы сотни наемников славянского и урманского происхождения.

Так что когда в апреле Тмутаракань покинул «экспедиционный корпус», его размеры действительно внушали уважение: шестисотенный отряд варягов, тысяча лучников, три сотни греческих осадных мастеров и подмастерьев, а также полтысячи половецких стрелков-наемников из наиболее лояльных к нам родов. Во владениях ясов к нам присоединилось две тысячи всадников-алдаров и четыре тысячи пехоты – ополчение горских кланов. Дургулель признал мое старшинство над войском и обеспечил нас необходимым фуражом и провиантом на марше до границы Сарира.

Глава 4

Июль 1070 г. от Рождества Христова

Дербентская крепость, цитадель Нарын-кала

Хазары смогли собрать тысячу всадников и тысячи под три пехоты, смело, но довольно глупо преградив путь нашей рати. Впрочем, перекрыв выход из горной долины, они исключили обход своего воинства на флангах, предоставив нам возможность атаковать только в лоб, уравняв численность одновременно сражающихся.

Вот мы в лоб и атаковали – лучниками. Пешими лучниками с ростовыми тисовыми луками, чья дальность стрельбы едва ли не вдвое превосходит полет стрелы из лука обычного. Хазары не выдержали и получаса «залпового огня»: их пехота кое-как расступилась, пропуская закованную в броню конницу на белых конях (смотрелась она действительно эффектно!), но к началу ее атаки мои стрелки уже отступили. Вперед выдвинулись аланские алдары, до того держащиеся во второй линии. И вскоре две кавалерийские волны с треском и ревом сошлись лоб в лоб… Нетрудно догадаться, что, имея двукратное превосходство, ясы опрокинули старого врага прямо на ряды хазарской пехоты. Этим можно было и закончить битву – но, не желая более терять ценных всадников, я приказал трубить им отход. В атаку пошли горские пешцы.

К моменту их удара противник кое-как сумел выровнять и сплотить свои ряды (но не везде), однако дух его воинов был крепко подорван. Обстрел же моих лучников и бегство конницы, слепо топтавшей своих же, привели к значительным потерям. А воины кланов, собранные Дургулелем, наоборот, шли в бой с чувством победителей, они превосходили врага числом уже практически в полтора раза, и за их спинами вскоре встали половецкие лучники. Степняки точно разили хазар, пуская стрелы над головами ясов, с каждой секундой все сильнее клоня чашу весов боя в нашу сторону.

И наконец противник дрогнул. Мои воины вклинились в массу его пешцев сразу в четырех местах, медленно разрезая их строй – и именно оттуда побежали первые трусы. Пример малодушных оказался очень заразителен, а большинство сражающихся, осознав, что в узкой горловине долины неминуемо начнется давка при общем отступлении, вскоре также подались назад – успеть спастись самим!

Некоторое время спустя бой закончился – началось избиение бегущих, быстро теряющих мужество воинов. При этом хазарский военачальник, сумев собрать вокруг себя остатки боеспособных всадников, не стал вновь бросать их в сечу, а приказал развернуть лошадей – и покинул долину. Но при этом отступающая кавалерия словно пробка закупорила собой проход, благодаря чему началось настоящее избиение запаниковавших пешцев. Большинство их погибло в давке, иные нашли смерть от половецких стрел и горских клинков…

Уммах встретил нас на границе подконтрольных ему территорий с двухтысячным отрядом – в общем-то всеми воинами, которых ему удалось собрать. Впрочем, всерьез драться новый царь Сарира не настраивался, поскольку знал, что большую часть моего войска составляют его исконные союзники-ясы. Договорившись о взаимопомощи и заодно заключив союз – Уммах обещал организовать снабжение и выдать одну из дочерей за Володаря, среднего сына Ростислава, – мы двинулись к «железным вратам». А сарирцы, сохранившие верность государю, отправились на запад, зачищать свою землю от укрывшихся в горах хазарских отрядов.

Мусульман на юге мы сбили с ходу, истребив несколько небольших групп и без боя заняв Гумик – местные жители сами открыли нам ворота. Сторонники же ширваншаха устремились к Дербенту, где недавние враги, но при этом и единоверцы, решили забыть старую вражду и сплотиться против христианского войска. Стремясь перехватить хотя бы часть их, я бросил вслед половецкие отряды – но, увы, без контроля они больше грабили, чем бились с вооруженными отрядами. Пришлось мне куманов отзывать, а пару десятков особо наглых или тупых мародеров, пойманных с поличным, обезглавить на глазах у войска.

В конце концов, редкие казни за конкретные проступки только поднимают воинский дух!

Победный марш через Сарир здорово завел людей, но я не разделял их восторга, ибо знал, что у стен Дербента мы завязнем надолго. Так и получилось. Албанские ворота на деле оказались настоящей твердыней, которую пытаться взять с наскока – это лишь щедро умыться собственной кровью.

Впрочем, я не спешил: благодарный Уммах сдержал слово, организовав поставку провизии и дерева по моему заказу. Он даже прислал сборный отряд пешцев и лучников – видимо, как раз с целью обозначить свое присутствие. О возможности возвести на престол своего ставленника-эмира новый царь Сарира даже не заикнулся… Мои же люди принялись рубить ладьи – и к концу первой недели осады в нашем распоряжении было двадцать небольших судов. А к концу второй недели подходы к крепости и с севера, и с юга перекрыли сильные осадные лагеря, защищенные частоколом и неглубокими рвами – попробуй выдолби глубокие в каменистой почве! Всю половецкую конницу я также переправил на ту сторону – и она изгоном обрушилась на беззащитный эмират, чье войско к этому времени собралось в Дербенте. Главной задачей всадников была добыча провизии и глубинная разведка на случай прихода с юга сильного вражеского отряда. Смешанный же отряд сарирцев и ясов в тысячу клинков я отправил на запад, в горы – также вести разведку, добывать пропитание и заодно упредить на случай, если противник сумеет как-то сманеврировать силами со стороны Даг-бары. Остальные принялись собирать тараны, катапульты, осадные башни и громоздкие лестницы под чутким присмотром греческих инженеров.

Честно сказать – высота и мощь огромных каменных стен, построенных когда-то персами, пугают. Чтобы пробить их, необходимы мощные трибушеты или подкоп – первых у нас нет (вообще, ромеи владеют технологией их постройки, но именно мои греческие мастера с ней незнакомы), а второе неосуществимо из-за особенностей местного грунта. Но по сути, даже чисто гипотетически, мы смогли бы сделать пролом только в городской стене, тянущейся от гор к морю. Однако даже пробившись за нее, мы займем лишь жилые кварталы, в то время как возвышающуюся над местностью цитадель придется повторно осаждать. Причем из-за высоты холма ее стены неуязвимы ни для тех же трибушетов – чтобы их снаряды развалили каменную кладку, необходимо бить по ней под прямым углом, а не снизу вверх, ни для подкопа – внутри там наверняка уже горные породы, их только бурить. Единственным преимуществом при штурме со стороны города станет доступ к воротам, обращенным к морю.

Пораскинув мозгами, я решил, что штурмовать Дербент буду комбинированно и главный удар нанесу именно по цитадели. Судя по развевающимся над ней синим стягам с белыми орлами, там встали сельджуки – со слов захваченного в предместьях языка, их около полутора тысяч. Сам же город защищают до трех с половиной тысяч боеспособных и достаточно хорошо вооруженных мужчин. Изрядное число защитников, до пяти тысяч! И все же я решился на штурм, готовясь к нему в течение еще десяти дней. Но я сделал все возможное для обеспечения его успеха, желая до минимума сократить потери, продумал тактику действий – теперь все будет зависеть только от мужества воинов.

И к слову, за все это время многочисленный гарнизон Дербента так и не отважился на вылазку. Хотя, быть может, дело не в нерешительности его защитников, а в логичном желании избежать крупных потерь в полевой схватке, когда имеются все шансы отсидеться за мощными стенами. Тем более что по истечении этих самых полутора недель пришли новости с юга, принесенные половцами. Ширванцы и сельджуки собрали пятитысячный отряд и сейчас спешным маршем следуют к Дербенту. Срок прибытия – три-четыре дня, не более! По всей видимости, осажденные или знали, что помощь придет, или совершенно справедливо на нее надеялись.

А у меня теперь есть только один шанс взять «железные врата».

И вот день штурма настал.

Еще до рассвета два десятка баллист, максимально приближенных к стенам цитадели, открыли огонь зажигательными снарядами с нефтью. Эффектно пылая в темноте, снаряды едва-едва перелетали через укрепления, чтобы разбиться на крышах внутренних построек Нарын-кала. На восходе солнца пожар охватил дворец эмира, а на северные городские стены двинулись полторы тысячи аланов под прикрытием полутысячи моих лучников. Пять осадных башен, два тарана, два десятка огромных лестниц, переносные щиты для защиты пехоты от вражеских стрел… Начало штурма показалось мне довольно успешным.

Подготовленные мной стрелки встали за двести шагов до стен и принялись методично, залпами выбивать обороняющихся на направление основных ударов. Для их защиты я потребовал от ясов пять сотен воинов, снаряженных ростовыми щитами, и те предоставили их беспрекословно. Ведь противник, вооруженный составными луками, доставал до моих стрелков, и тем более до них добивали небольшие скорпионы дербентцев – правда, щиты уже не спасали от их снарядов. Но пороки сосредоточили огонь на таране и громоздких осадных башнях, очень медленно, но неуклонно приближающихся к стенам. В итоге мусульмане сумели разбить и воспламенить три из них – но еще две добрались до укреплений. Грохот падающих мостков и громкий рев горцев, устремившихся в атаку, известили меня о начале схватки.

Следом за осадными башнями к стенам бросились штурмовые отряды с лестницами, до того бывшие вне досягаемости стрел защитников. Они бегом пролетели метров двести под прикрытием усилившегося огня моих лучников. Вперед выдвинулись и ясские стрелки, выбивая обороняющихся из-под подошвы укрепления – правда, и потери они несут несоизмеримо большие. Но в любом случае первые три сотни воинов с лестницами благополучно добрались до цели – в отличие от загоревшегося тарана, так и не доползшего до ворот.

Горцы сцепились с горцами в жестокой сече. Дружины подданных Дургулеля лучше подготовлены – музтазхир дал мне опытных бойцов! – они неплохо снаряжены и вооружены, привычны к крепкой рубке, яростны в бою. Но пока на стенах их меньше, а дербентцы защищают свой дом, свои семьи. Они справедливо не ожидают ничего хорошего для близких в случае захвата города – и это придает им мужества и стойкости в бою. Если сейчас они выдержат первый, самый дикий натиск противника и устоят, то, вполне может быть, дрогнут уже аланские ополченцы.

Нельзя упустить этот момент!

Какое-то время, судя по сброшенным вниз зеленым стягам защитников, дела у ясов шли неплохо – они захватили участок стены у Ворот священной войны протяженностью метров в триста. Но, судя по скинутым только что знаменам моих горцев, от ворот их начали теснить: как видно, в бой вступили дружины раисов, дербентской аристократии из числа древних арабских родов. Они понесли серьезные потери в недавней войне с Ширваном, но все равно их достаточно, чтобы свести опытных воинов в крепкий резервный отряд.

И сейчас его бросили в бой.

– Трубите сигнал!

Гулко загремел рев крученого бараньего рога, потом еще раз и еще. Дублируя приказ, вскинул стяг знаменщик – и в ответ на стоящей в море ладье подняли парус и опустили. Потом еще раз подняли и вновь опустили – так мы подали сигнал штурмовому отряду по ту сторону стен Дербента.

Сейчас тысяча ясов под прикрытием еще трех сотен моих лучников должна устремиться к более низкой, южной стене. Башен у них нет, но есть таран и также двадцать лестниц. Надеюсь, им должно этого хватить.

Очень на это надеюсь.

С начала штурма прошло часа два. Бойня на северной стене не стихает, но участок к западу от Ворот священной войны, что по-прежнему удерживают горцы Дургулеля, сократился вдвое. Я уже успел отправить в атаку резерв из пяти сотен бойцов с десятью лестницами. Воины сумели подняться на стены восточнее ворот, но завязли в рубке с многочисленными защитниками. Сотня лучников засела в осадных башнях, разя врага сверху, оставшиеся продолжают вести обстрел снизу, поражая спешащих на выручку дербентцев. Но их огонь менее эффективен из-за многочисленных каменных зубцов на стенах крепости – да и расчеты скорпионов сосредоточились на стрелках, медленно, но эффективно выбивая моих воинов.

Что сейчас происходит на южной стене, я просто не знаю. Задача у второго штурмового отряда заключалась в прорыве и овладении воротами, после чего в город должны были галопом ворваться половцы. Если бы у них все это получилось…

– Смотрите! Смотрите, ворота открыты!!!

Действительно открыты! А ведь я умудрился проглядеть момент, когда створки третьего прохода северной стены, близкого к морю – первый же примыкает к цитадели и слишком хорошо укреплен, были распахнуты изнутри, и в их проеме показались куманы!

Удалось!!!

– Трубите сигнал!

Вновь заревел рог – и тысяча всадников-алдаров неудержимой волной устремились к захваченным воротам. Рог затрубил второй раз – и лучники принялись метать горящие стрелы в объемистые вязанки срубленных этой ночью молодых деревьев и свежескошенной травы. Все они облиты нефтью и перед штурмом были хаотично разложены перед стенами цитадели.

Теперь они воспламенились – и тут же густо задымили.

– Вперед!!!

Нет времени произносить красивые речи, да и ни к чему они сейчас – не свой дом защищаем. Тем более что варяжские наемники воюют за плату, а в случае успешного штурма им обещана треть захваченной в городе добычи и половина того, что удастся взять в цитадели. Так что теперь по моему приказу и с третьим сигналом рога они устремились к стенам Нарын-кала, сжимая в руках штурмовые лестницы и воздев над головами щиты. Густой дым от костров на время скрыл всех нас от сельджукских лучников.

И вновь я веду людей в бой – но в этот раз мое участие оправданно. Сейчас, в самый напряженный момент боя, я должен находиться в центре событий! Ведь именно от первого натиска зависит, сумеем ли мы прорваться к восточным воротам и открыть их всадникам или нет…

Сельджуки пропустили момент начала атаки на ключевую твердыню. Их военачальник как раз направлял подкрепление в город – безвольно терять Дербент, позволив запереть себя в Нарын-кала, он не собирался. Кроме того, многие воины были отвлечены на борьбу лишь с чуть поутихшим пожаром. И наконец, постановка дымовой завесы перед штурмом вызвала замешательство лучников, отправляющих стрелы наугад с гораздо меньшей точностью и частотой.

До стен мы добежали, надсадно кашляя от удушливого, едкого дыма. Хотя я приказал воинам обернуть лица мокрыми тряпками, они не особо помогли – а может, и помогли, да только мы этого не ощутили. Здесь огонь вражеских стрелков усилился, пришлось сбиваться в «черепаху», за которой укрылись и две сотни моих лучников. После того как они изготовились, зычно заорали десятники, воины откинули щиты – и двести спущенных разом тетив отправили в полет оперенную смерть! Град стрел ударил об каменные зубцы, ломаясь и падая вниз, но многие нашли свою цель, поразив наверху гулямов.

– Лестницы!

Десяток здоровых штурмовых лестниц был приставлен к северо-восточной стене твердыни в считаные секунды, и тут же по ним принялись быстро карабкаться вверх разъяренные варяги. Каждый из них распаляет себя до предела, преодолевая страх, – ведь во время подъема любой воин становится легкой мишенью для вражеских лучников. Поэтому большинству путь от земли до стен представляется дорогой смерти, да так оно на деле и есть: сколько славных воев пали жертвами меткой стрелы! А ведь наверху нужно еще успеть проскочить последние пару метров так, чтобы защитники не успели тебя зарубить или пронзить своими клинками… Зато поднявшись и почувствовав под ногами каменную твердь, с какой яростью принялись рубиться хускарлы, уже успевшие проститься с жизнью!

Я начал подъем, когда на пролетах справа и слева закипела яростная сеча, а участок стены над нашими головами был и вовсе очищен от врага. И все равно в груди все заледенело, а пальцы дрожали на перекладинах. Посмотрев вниз – в какой-то миг лестница ощутимо выгнулась! – я на мгновение замер, испугавшись высоты, на которую уже забрался, но тут же продолжил движение, почувствовав, как по сапогу скользнула рука поднимающегося следом варяга. А ведь Добран успел оторваться от меня на целый корпус, живо карабкаясь вверх, и я быстро-быстро стал перебирать конечностями, силясь догнать его. Я испытал безмерную радость, что не одинок на подъеме и окружен верными соратниками.

Но вот наконец мои ноги коснулись твердого камня. Страх, мгновение назад охвативший мою душу, теперь требовал выхода – выхода в рубящих ударах и колющих выпадах, выхода в пролитой крови врага! Переполняющие меня чувства обожгли грудь, и, взревев, я бросился к единственной возвышающейся над стеной башне, что преграждала нам путь к восточным воротам.

Через несколько мгновений передо мной возник гулям с воздетой над головой саблей:

– Алла!!!

Схватка с сельджуками на стене, прорыв хускарлов внутрь укрепления, яростная рубка после – все это пролетело перед глазами, будто единый кровавый миг. В круговерти сечи голос разума заглушили поднявшиеся изнутри животные инстинкты, и на время я потерял контроль над собой, отдавшись единственному порыву – убивать. Но звонкий крик Добрана привел меня в чувство:

– Андрей, поберегись!!!

Мощный рывок телохранителя отбросил меня назад – и потому стремительный копейный укол, нацеленный под ободок шлема и прошедший точно над кромкой щита, так и не достиг моего правого глаза. Только острие сверкнуло на солнце в считаных сантиметрах от головы! Брешь в строю тут же заткнули хускарлы, а Добран оттащил меня назад. Послушно отступив на несколько шагов, я освободился от захвата варина, окончательно придя в себя, и только сейчас услышал собственное тяжелое, хриплое дыхание, будто со стороны. Устало отерев с лица заливающий глаза едкий пот, я смог выдохнуть лишь одно слово:

– Спасибо!

Побратим коротко усмехнулся:

– Ты так живо рванул к башне, воевода, что я просто не поспел за тобой. А тут еще торки с той стороны стены повалили, да густо! Связали нас боем. Никак не мог я выйти из схватки раньше, едва от лестниц нас не потеснили!

Одобряюще кивнув телохранителю, я несильно хлопнул его по плечу. Добран показал на возвышающуюся за нашими спинами башню:

– Не дело тебе, воевода, на острие лезть в самое пекло. Поднимемся, оттуда и обзор лучше.

Мысленно обругав себя за несдержанность и недогадливость, я жестом приказал варягу идти, и вскоре мы оказались на смотровой площадке, поделив ее с двумя десятками лучников.

В городе началась резня – с башни это видно отчетливо. После прорыва ясов с южной стены и вторжения алдаров в крепость, стойко бившиеся до того дербентцы принялись разбегаться. Наиболее решительные и волевые командиры собрали вокруг себя самых отважных бойцов и безуспешно попытались контратаковать, но поток удирающих через ворота воинов неиссякаем. За кавалеристами в город входят пешцы-горцы, они растекаются по жилым кварталам, врываются в дома – и ополченцы покидают стены крепости, торопясь успеть защитить родных. Свою весомую лепту в кошмар вносят и половцы – один из всадников, проскакавших по центральной улице, волочил на аркане женщину. Ее тело безвольно швыряло по сторонам, а веревка, кажется, обхватила шею…

– Тварь!

Мне вся эта мерзость поперек горла, и, окажись я сейчас в городе, я сумел бы остановить ее в самом зародыше! Мусульмане или христиане, евреи или язычники – все хотят жить и любить, у каждого есть близкие! А те, кто проливает кровь беззащитных, кем бы они ни были, низводят себя до уровня скота, и здесь не важно, у кого какая вера или национальность… Но мне мешают гулямы, намертво вставшие у ворот!

«Черепаха» хускарлов добиралась до надвратной башни не менее получаса, еще столько же шла рубка внутри самого укрепления. Наконец вспыхнула яростная сеча у ворот – но тут уж у варягов был простор для жутких ударов их двуручных секир! Сверху северян поддержали мои лучники, поднявшиеся на стену, а алдары, пробившиеся к Нарын-кала, лишь ждали момента, когда кованые створки будут распахнуты изнутри.

Этот миг настал – и внутрь неудержимым потоком хлынули аланские рыцари. К этому моменту в городе начался пожар, причем уже в нескольких местах.

Бойню удалось остановить только к вечеру. Ревели бараньи рога, призывая воинов собраться на площади перед цитаделью, но мало кто их слушал. А хуже всего было то, что далеко не все дербентцы сложили оружие: ополченцы метались по городу, нападая на мародеров и вступая с ними в скоротечные яростные схватки – а иногда попросту вырезая скотов, увлеченных изнасилованиями и грабежом. Их отчаянная ярость была мне понятна, но ведь и самому пришлось обнажать клинок, чтобы выдержать натиск напавших на нас ополченцев! Кажется, они обезумели от пролитой крови и горя.

Но постепенно мы сумели восстановить порядок: женщины, старики и дети отходили под защитой моих лучников и варягов к Нарын-кала – последним я пообещал вдвое уменьшить долю в добыче, если они увлекутся грабежом. Там жителей взяли под защиту алдары. Не лишенные воинской чести аланские богатыри вскоре приняли активное участие в наведении порядка – как раз после того, как остатки сельджукского гарнизона в спешке покинули твердыню. Они сумели бежать через западные ворота, защищенные с севера горной стеной.

Беспощадно вырубив под сотню мародеров, а заодно подавив последние очаги сопротивления дербентцев, я полностью занял Дербент. И уже тогда все вместе – и защитники, и нападавшие – принялись организованно тушить пожары.

Кумана, скакавшего по городу с задушенной женщиной, я обезглавил собственным мечом.

Только окончательно убедившись в том, что бесчинства пресечены, а огонь остановлен, я принял ключи от города, преподнесенные горсткой уцелевших раисов. Однако им было поставлено жесткое условие: все мусульманское, языческое и еврейское население должно покинуть Дербент – не нужна мне тут пятая колонна в скором противостоянии с сельджуками! Людям разрешалось брать с собой повозки для раненых, запас питания и воды на неделю, необходимый скарб. Все ценности и оружие должны остаться в домах – позже у ворот города дежурили мои воины, по своему усмотрению проверяющие беженцев. Тем же, кто не захотел покидать жилища, оставалось лишь молиться – я обещал воинам, что утром отдам им город. Исключение сделали только для раненых, у кого не осталось родных, способных их вывезти, – им и местным христианам было разрешено укрыться в цитадели.

Раисы с изможденными от пережитого лицами скорбно приняли мои условия, но недовольства вслух не высказали – выдвинутые требования не были чересчур жесткими по сравнению с печальной участью тех, чьи города берут на меч. Людям сохраняли жизнь и свободу, а это и так уже очень много!

Спустя двое суток после исхода жителей разведчики принесли счастливую весть в спешно подготавливаемую к обороне крепость: корпус ширванцев и сельджуков отступил.

Над «железными вратами» вновь был поднят христианский крест[39].

Часть четвертая

Глава 1

Май 1071 г. от Рождества Христова

Окрестности Тмутаракани,

монастырь Пресвятой Богородицы

Службу сегодня вел сам игумен Никон. Убеленный сединой старец отличается особой благообразностью, мудростью, способностью проникнуть в людские сердца простыми, но такими понятными словами проповеди, что на воскресных литургиях в монастыре просто не протолкнуться – так много людей стремится к нему на исповедь и причастие. Однако сегодня пятница, и Никон провел богослужение по моей просьбе. Подходя под крест к настоятелю и одновременно основателю монастыря, я невольно задумался о величии духа этого человека и масштабе личности бывшего лидера монахов Киево-Печерской лавры, пошедшего в свое время против великого князя[40]. Во время конфликта с Глебом Святославичем поддержка Никона очень сильно помогла Ростиславу – именно его благословение и твердая позиция убедили многих людей поддержать старшего внука Ярослава. А позже проникновенные проповеди и крепкая вера старца, помноженные на его собственные духовные подвиги, привели в церковь многих местных касогов и даже хазар, укрепляя положение князя и русской общины в целом. И быть бы Никону епископом, но он неожиданно отказался от кафедры, сумев убедить князя сохранить для него место игумена основанного им же монастыря. Ростислав, искренне полюбивший старца, согласился с его доводами и неизменно шел за благословением на особо значимые решения и действия именно к нему.

А сегодня и я со всей семьей отправился за благословением в расположенный недалеко от города Богородичный монастырь. Базилевс Роман Четвертый объявил сбор всех своих войск для похода в Азию, призвал он и союзников-ясов, и Ростиславу напомнил об обещанной помощи, не забыв упомянуть про меня. И хотя сам я был настроен принять участие в походе с целью изменить его исход, никогда раньше на сердце не было так тревожно и тоскливо. Я пытался не подавать виду и не раскрывать собственных чувств, но Дали, уже хорошо узнавшая меня, сумела распознать волнение, отчего и сама стала остро переживать. Отправляясь с семьей к Никону, я стремился изгнать тревогу, избавить от нее возлюбленную, но…

– Мы все в руках Божьих, все в его воле. Молись, молись за себя и любимых, в брани же читай псалом «Живый в помощи». Служи Господу делом, не верши зла, не отнимай понапрасну людские жизни. Помни о крестных страданиях Христа и прими его волю, какой бы она ни была. Богу виднее, как поступить с каждым из нас, сами же мы не знаем, что случится в следующий миг. Каждый день может стать последним, об этом нельзя забывать. Так не поддавайся же греху скорби, не смущай ближних сомнениями, но дари им свою любовь и согревай сердечным теплом. В остальном же уповай на Божью волю и проси у него мужества и стойкости нести ратный крест.

Теплая рука старца легла на мою голову, прижав к ней епитрахиль, Никон прочитал разрешительную молитву, а я между тем выделил из его речи два ключевых посыла: дари свою любовь родным так, будто живешь последний день, и не терзайся понапрасну, не зная своей судьбы.

Теперь же, покинув вместе с семьей монастырь, я остановился за его воротами, невольно залюбовавшись открывающимся с горы шикарным видом на раскинувшееся перед нами Русское море. Но в голове засел вопрос: помогла ли мне эта поездка прогнать волнение и потаенный страх или позволила лишь принять их?

Дали одним ловким кошачьим движением сблизилась со мной, потершись головой о плечо. Не сдержавшись, я зарылся носом в сладко пахнущие волосы жены.

– Что батюшка сказал тебе?

Возлюбленная развернулась ко мне и открыто, ласково улыбнулась – хотя мне все же показалось, что в уголках ее губ затаилась горечь.

– Отец Николай напомнил мне, что все в руках Божьих. Что мы должны благодарить его за то, что у нас есть, и трижды за то, чего у нас нет. Что ратная стезя изменчива и многие матери и жены теряют своих любимых после первого боя. Потому нужно радоваться мгновениям, когда мы находимся рядом друг с другом, и научиться ценить их, а не отравлять скорбью.

– Хорошо сказано.

Дали вновь улыбнулась в ответ на мое замечание, но наш разговор прервали детские возгласы. Полуторагодовалая Сашка, крепко сцепив зубы, изо всех сил пытается дотянуться до Славки и ущипнуть его, а он, боясь при родителях как следует треснуть младшей сестренке – тем более что сам ее и раздразнил! – лишь крепко держит ее руки. Для дочки все серьезно, судя по выражению лица, кроме того, она уже понимает, что при родителях брат ей сдачи не даст, – но лично у меня сцена детских разборок вызвала лишь громкий смех. Развернувшись ко мне, малыши прекратили бороться, а на милых мордашках застыл вопрос: чему папа так радуется?

– А пойдемте к морю!

– Да!!! Хотим купаться!

Ссора была позабыта, и дети, взявшись за руки, запрыгали от радости. Жена обхватила мою руку, вновь тесно прижавшись ко мне:

– Ты думаешь, Ростислав сдержит слово?

Я усмехнулся неожиданной смене темы и пожал плечами.

– За побратимом еще не водилось, чтобы он не сдержал своего слова. Его старшие сыновья возьмут в жены аланскую и сарирскую царевен, Василько женится на Саше, Мстислав возьмет в жены младшенькую Ростислава, Умилу. Вряд ли кто из моих потомков станет царем или царицей Тмутаракани, но как знать?

– А если грузинский царь все же захочет породниться? Или сами греческие базилевсы?

Я не стал спешить с ответом, хотя сам не единожды задавал себе этот вопрос. Впрочем, Дали привыкла к тому, что, если я молчу при ее обращении, это значит лишь то, что я думаю, что сказать, или подбираю слова. Окончательно сформулировав мысль, я заговорил:

– Все может быть, браки между правящими семьями заключаются прежде всего с целью укрепления союзов или прекращения войн. Конечно, подобный союз между Тмутараканью и Царьградом возможен, и в таком случае любые соглашения, заключенные ранее, пойдут прахом. Но именно потому я и добился от Ростислава, что платой за мою верную ему службу станут сразу два брака меж нашими детьми. Ибо даже если побратим откажется от одного из них ради родства с тем же базилевсом, второй он не расторгнет ни при каких обстоятельствах.

Дали зябко передернула плечами, словно ее обдало потоком холодного воздуха:

– И все же почему ты попросил государя об этом именно сейчас?

Недолго помолчав, я солгал:

– Не знаю.

Мы провели чудесный день на море. Ласковое майское солнце еще не обжигало, но уже отлично прогревало, а прохладная пока еще вода позволяла все же несколько раз окунуться или подурачиться с женой и детьми у самого берега. В монастыре с нами поделились свежей рыбой, которую я вкусно запек на углях (валежник всей семьей собрали в растущей неподалеку роще), так что практически до самого вечера мы пробыли на пляже. Отведя детей в монастырь и наскоро их уложив, благо что море всерьез отняло их силы, мы с Дали вернулись к воде и до самого заката гуляли вдоль полосы прибоя, ступая по мягкому влажному песку голыми ступнями. Иногда мне казалось, что в плеске волн слышится тихий шепот тех, кто когда-то жил на этих берегах, совершал свои малые и большие подвиги, искренне любил. И мне было хорошо от того, что эти краткие и одновременно тягучие мгновения блаженства я делил с самым родным человеком, что моя женщина наслаждалась ими вместе со мной.

А когда море наконец поглотило солнечный диск и на небе ярко вспыхнули звезды, мы с Дали вновь бросились в воду, счастливо и беззаботно дурачась, прыгая навстречу волнам, плескаясь и брызгаясь. Так продолжалось, пока я не поймал гибкое, упругое тело жены в свои объятия и не принялся жадно целовать ее полные губы. На руках вынеся возлюбленную из воды, я бережно опустил ее на заранее расстеленный на сухом песке мягкий мех, невольно залюбовавшись женственной красотой половчанки, чью наготу так выгодно подчеркнул лунный свет.

Когда-то мы уже переживали нечто подобное – когда только познакомились в захваченной мной хазарской крепости и я начал завоевывать сердце испуганной девушки, когда берег ее, желая взять красавицу в жены. Теперь же мы были законными супругами – и яростно, неистово любили друг друга, задыхаясь от страсти и растворяясь в неге единения, нежных ласк, крепкий объятий… А море вторило нам мягким шепотом волн, разбивающихся о берег…

Это был один из лучших дней в моей жизни, проведенный с семьей, проведенный с любимыми. Не так и много на самом деле случается таких счастливых, светлых дней. Но он закончился – а в субботу мы все отправились в Тмутаракань. И с каждым шагом лошадей, отдаляющим повозку от Богородичного монастыря, мне казалось, что я отдаляюсь от своей прошлой жизни, теряю ее… Это было просто невыносимо! Но, крепко прижав к себе детей, я улыбался, шутил, рассказывал им реальные и выдуманные истории, утешая себя лишь тем, что будет еще вечер, совместный ужин, ночь с субботы на воскресенье, когда мы все ляжем спать в одной большой, круглой кровати… Я утешал себя тем, что мои близкие все еще рядом, что я по-прежнему чувствую их запах, ощущаю их тепло…

Старался не думать о том, что в воскресенье, после литургии, с сотней отборных витязей, щедро выделенных Ростиславом мне в почетный конвой – а заодно и обозначить хотя бы формальное присутствие тмутараканского войска на поле боя, – мы отплывем в Царьград вместе с последними отрядами ясов. Отплывем навстречу с войском султана Алп-Арслана, который разгромил ромеев у Манцикерта в реальной истории.

Вернусь ли я к семье? Почему в этот раз боль разлуки столь невыносима, а сердце сдавило словно в тисках?

Май 1071 г. от Рождества Христова

Русское море

Холодные брызги воды ударили в лицо, навевая воспоминания о страшном шторме, чудом пережитом пару лет назад. Даже сейчас эти воспоминания вызывают нервную дрожь, хотя я и стараюсь не подавать виду. С другой стороны, легкое волнение на море быстро мобилизовало меня после тяжелой разлуки с любимыми – как Дали ни держалась, но уже на сходнях она разрыдалась, а за ней заплакали и дети. Крепко всех обняв и расцеловав, я последним взошел на ладью, сам едва сдерживая навернувшиеся на глазах слезы. И пока Тмутараканская гавань не скрылась на горизонте, я стоял на корме, силясь различить крохотные фигурки родных, бесконечно любимых людей…

Но теперь, когда мы ходко идем вдоль берега и небо, затянутое серой хмарью, разверзлось над нами мелким моросящим дождем, а разом потемневшее море покрылось пенящимися бурунами, всю тоску будто смыло. Разум прояснился, и все мысли я сосредоточил на решении предстоящей задачи.

Очень непростой на самом деле задачи.

Как развивались события перед битвой при Манцикерте в реальной истории? После успешных походов против турок в 1068 и 1069 годах Диоген на время оставил малоазиатский театр военных действий, чтобы вернуться в Константинополь. Как правило, причиной возвращения императора в столицу называют необходимость подготовки флота к походу в Бари – в чем я на деле сильно сомневаюсь. Нет, я нисколько не ставлю под сомнение факт того, что эта причина имела место быть, но также абсолютно уверен и в том, что она не была единственной. Думаю, за время отсутствия Романа в Царьграде под ним банально зашатался трон, что и потребовало его присутствия в столице. Тот еще гадючник при всем своем показном великолепии…

Впрочем, это и не столь важно. Диоген оставил в Азии крупный контингент уже побывавших в бою воинов под началом довольно опытного полководца Мануила Комнина, однако последний потерпел поражение от перешедшего в контрнаступление Алп-Арслана. Разгромив византийцев в этом году, сельджукский султан захватил приграничную крепость Манцикерт в Армении, да и не только ее. И именно с целью возвращения армянских укреплений Роман и затеял обреченный поход в Азию. Впрочем, обреченным он стал именно из-за повального предательства военачальников, а не собственных стратегических и тактических ошибок.

Путь для вторжения сельджуков в Византию шел именно через Армению. Вернув ее и усилив местные гарнизоны, Диоген повысил бы обороноспособность государства, одновременно создав тыловую базу для развития дальнейшего наступления. Базилевс сумел собрать и довольно крупное войско, мобилизовав до сорока тысяч стратиотов, тюркских и франкских наемников, гвардейцев, армянскую пехоту и легкую конницу. Правда, аланских всадников в моем мире Роман вроде бы не призвал на помощь, но эту его оплошность я уже исправил.

Как развивались события дальше? А дальше базилевса первыми предали разведчики – вернее, те, кто преподнес информацию о промедлении Алп-Арслана, находящегося где-то в Сирии. На самом же деле войско султана на тот момент находилось всего в паре сотен километров от византийцев. Учитывая, что оба войска продолжали сближаться, расстояние действительно не самое большое.

Сорок тысяч воинов нужно чем-то кормить, а логистика подвоза провианта для такой прорвы людей (по меркам Средневековья армия очень крупная) весьма затруднительна, поэтому базилевс решил поделить войско на две части. Одна из них, пусть и меньшая, отправилась во главе с Русселем де Байолем на юг, к крепости Хилат. По всей видимости, и для сбора продовольствия, и для решения задачи быстрого захвата армянских укреплений. Учитывая, что после некоторых раздумий базилевс отправил на усиление де Байолю также и подкрепление из варягов и армянской тяжелой пехоты – ими командовал некий Тарханиот, – его полководцы обладали весьма значительными силами. К слову, в этом отряде также следовало и большинство пеших лучников.

Далее информация источников разнится, поэтому перечислю лишь факты: у Хилата ромеев встречает Алп-Арслан со своей тридцатитысячной армией, по большей части состоящей из легких сельджукских всадников – султан собрал сколько смог, включив в войско местную курдскую конницу. Далее следует бой (другие утверждают, что боя не было), после которого де Байоль и Тарханиот спешно отступают, не упредив императора о приближении главных сил врага. К Манцикерту они не то что опаздывают, а просто уходят вглубь Малой Азии.

Не предупредив императора.

В итоге под Манцикертом сошлось две примерно равных по численности армии – цифру в тридцать тысяч воинов султана некоторые считают завышенной. Произошло несколько небольших стычек и беспорядочный ночной бой ромеев с собственными наемниками печенегами, после которых последние стали переходить на сторону врага.

В день решающей битвы Диоген лично повел войско в бой, сосредоточив на флангах конницу, а в центре построив пехоту. И весь день турки отступали по равнине к горам, засыпая ромеев стрелами и заманивая их в засады в теснинах, где, скорее всего, расположилась пехота гулямов. Заманить себя в ловушку Роман не дал и, достигнув лагеря турок, принялся отступать, силясь сохранить боевой порядок своих войск. И именно в этот момент турки всерьез ударили по стыку центра и оторвавшегося от него на марше правого фланга. Там на сторону сельджукам перешли родственные им огузы и печенеги, побежала армянская конница. Андроник Дука, которому подчинялся резерв, в том числе и тяжелые всадники-клибанофоры, чей удар мог бы переломить ход боя, неожиданно объявил, что император мертв, и увел подчиненных с поля битвы. Дальше пехота в центре встала. Видимо, Диоген понял, что нужно биться, иначе побегут уже все, и несколько наивно понадеялся на то, что Андроник поспешит ему на помощь ради пользы общего дела. Но Дука не помог, левый фланг отступил с боем под ударами сельджуков, а варанга и некоторое количество армянской пехоты целиком погибли в окружении, защищая базилевса. Тот и сам мужественно бился, был ранен. Его, оглушенного, турки извлекли из-под множества тел павших воинов.

Такова печальная история разгрома византийцев при Манцикерте.

Как мне это исправить? На первый взгляд, довольно легко: нужно разобраться с де Байолем, нейтрализовать Дуку, загодя предупредить Диогена о приближении Алп-Арслана и ограничить применение наемной тюркской конницы, поставив аланскую кавалерию на правый фланг.

Действительно легко – на словах и в мыслях. Да только как это обернется на самом деле?

Глава 2

Июнь 1071 г. от Рождества Христова

Окрестности Феодосиполя, армянские владения

Восточной Римской империи

Изматывающий марш через всю Малую Азию наконец-то подходит к концу – показался огромный, раскинувшийся на всю впередилежащую долину лагерь византийской армии. Мне осталось лишь хрипло выдохнуть одно-единственное слово, болью отозвавшееся в потрескавшихся от жары губах:

– Успели…

Не счесть, сколько раз за последние дни я проклинал свою мягкотелость и сентиментальность, сколько раз думал о том, что мне стоило отправиться в Царьград с первыми же отрядами ясов! Но нет, я все никак не мог оторваться от семьи, не мог намиловаться с женой – будто в последний раз с ними виделся… Зараза! Сейчас от прежнего уныния и тоски не осталось и следа – их сменила холодная (теперь уже холодная) злость и трезвый расчет. Победа при Манцикерте дарует Византии от нескольких лет до нескольких столетий относительно благополучного существования – смотря как ее плодами распорядится Диоген. Для Руси, и для меня в том числе, все выгоды в случае успеха ромеев довольно относительны, это скорее работа на будущее, где нет ни тевтонцев, ни османов.

Но вот поражение гарантированно обернется моей гибелью! Ведь даже если и удастся уцелеть в бойне, мое благополучное возвращение домой при власти враждебно настроенного к Тмутаракани семейства Дука (как-никак попытка отравления Ростислава и последующая борьба за Крым пришлись на период их правления) весьма сомнительно. Перехватят еще в Азии как сторонника Диогена и по-тихому грохнут. Так что путь к очередной встрече с семьей лежит именно через победу – а я едва ли не профукал возможность ее одержать, прибыв к месту сбора армии последним.

Точнее, я опоздал – собрав более сорока тысяч воинов в Вифинии, базилевс не стал ждать шесть сотен ясской кавалерии вкупе с сотней тмутараканцев. Очевидно, трудности организации огромной по местным меркам армии буквально затерли все остальное в его сознании. Несмотря на упоминание о моем обязательном присутствии, переданном Диогеном через посла, здесь никаких дополнительных указаний от императора не последовало. По сути, он лишь предоставил возможность сборному русско-аланскому отряду следовать в качестве тылового охранения. В итоге ромейское войско выступило в поход за шесть дней до нашего прибытия – и покрыть эту шестидневную фору нам удалось едва ли не на финальном отрезке пути. А все потому, что мы оказались фактически без снабжения и без проводников – и если следующее впереди войско оставляло за собой заметный след (хотя мы и завернули пару раз не туда), то обеспечение продовольствием стало нашей главной проблемой. Ромейские наемники из числа франков и печенегов – Диоген все-таки призвал тюрков под свои знамена, несмотря на мое предостережение, – нередко по-тихому грабили местных в поисках дополнительного пропитания. Так что нас греки встретили довольно враждебно, а ведь ситуацию осложнил и тот факт, что средства на покупку провизии даже по себестоимости у нас банально отсутствовали. Мне приходилось искать местных чиновников, ответственных за снабжение войска на марше, и едва ли не выбивать хоть какое-то продовольствие. Однажды я едва не прирезал чванливого толстяка, практически открыто пославшего нас далеко и надолго. А пару раз мы подряжались охотиться на банды дезертиров, отставших от войска и грабящих местных. Тут выгода была двойной – крестьяне одаривали нас едой, но и все, что находилось при мародерах, мы оставляли себе. Всем хорошо, вот только мы теряли драгоценное время…

Но наконец наш путь закончен. Из семи сотен воинов отряда на марше мы потеряли трех человек убитыми и пятерых ранеными, оставленными на излечение у местных. Я довел людей и имею полное право этим гордиться, а главное – я успел до того, как из-за предательства заговорщиков Диоген окажется на краю гибели.

Осталось лишь суметь воспользоваться своим послезнанием.

Шумный пир во дворце губернатора Феодосиполя – или как там зовется эта должность у греков? – мало походит на военный совет. Ломящиеся от снеди столы, громкая музыка, стройные смуглые девицы в полупрозрачных одеждах, разносящие вино… Честно говоря, от Диогена, неизменно противостоящего погрязшей в роскоши знати, я ожидал иного поведения. Не так, конечно, чтобы император ел с простыми воинами из одного котла, но, пожалуй, близко к этому.

Впрочем, для отощавшего меня, жившего в непреходящем напряжении последние три недели, невиданным изобилием могло показаться и то, что в среде высшей знати империи считается чем-то обыденным. Да и сам базилевс, которого я заметил на возвышении в центре просторной залы, не выглядит чересчур веселым. Скорее наоборот, безмерно уставшим человеком, чей хмурый взгляд устремлен прямо перед собой. Он не реагирует на томную восточную красавицу, грациозно склонившуюся, чтобы наполнить вином его чашу. Похоже, мужик устал побольше моего и ему требуется разрядка.

Не так-то просто было получить приглашение сюда, в резиденцию губернатора: прибыв в лагерь, я долго пытался встретиться хоть с кем-то из военачальников, имеющих доступ к базилевсу, но все они убыли вместе с ним в город. Тогда я обратился к старшим офицерам, требуя направить посланника если не к государю, так хотя бы к его этериотам, способным донести до Диогена известие о моем прибытии. Так меня не захотели даже слушать! В конце концов я сумел получить приглашение на военный совет через ясов, чей командир Кордар (ведь как-то уцелел в том бою в Грузии!) также сопровождает Диогена.

Первым моим порывом было обратиться напрямую к императору, но перед ним рассыпается в любезностях какой-то разряженный толстяк – по всей видимости, это и есть местный губернатор. С другой же стороны от базилевса восседает уже немолодой, но внушительно выглядящий офицер, смугловатый, с сильно выступающим подбородком, угадывающимся даже под аккуратно подстриженной бородой. Внешний вид его совпадает с описанием Никифора Вриения, одного из лучших и самых талантливых полководцев Романа. Судя по нахмуренным бровям, жестко сжатым губам и пышущему едва сдерживаемым раздражением взгляду, император чем-то серьезно недоволен. Пожалуй, не стоит спешить подходить к нему прежде, чем он сам меня заметит!

Я направился к столам, уставленным какими-то хитрыми, источающими чарующий мясной аромат яствами. Взгляд мой встретился с глазами Кордара, что-то увлеченно втолковывающего невысокому жилистому воину – судя по знакомому до боли степному одеянию, это командир наемников-тюрков. Яс, совершенно не изменившийся за последние годы, тепло улыбнулся и кивнул мне, вслед за ним развернулся в мою сторону и его собеседник. Чуть вытянутое лицо, залегшие у глаз морщинки, умные глаза – ничего отталкивающего! Но этот человек – враг. Или станет им… Тем не менее я склонил голову в ответ на приветствие кочевника и продолжил движение к столу.

На противоположной стороне зала несколько греков скучковалось вокруг холеного, лощеного типа с этаким неприятным, чванливым взглядом серых водянистых глаз. Откровенно выраженная оппозиция в лице Андроника Дуки и его приспешников. Признаться, я ожидал заметить среди его окружения и моего давнего недруга, Русселя де Байоля. Впрочем, тут же одумался: если Диоген доверяет франку настолько, что поручает ему командовать довольно крупными подразделениями, вряд ли тот скомпрометирует себя показной лояльностью к политическому заложнику. Да и не факт, что наемник уже предал императора, может, это случится позже или вовсе спонтанно…

– Хотите вина, господин?

Ласковый, воркующий девичий голос вырвал меня из собственных мыслей, заставив сосредоточиться на обратившейся ко мне красавице. Мои глаза скользнули по милому, смазливому личику и опустились ниже – к просвечивающим сквозь легкую ткань соскам не очень большой, но явно угадывающейся груди. В горле мгновенно пересохло.

– Пожалуй… Конечно, хочу!

Девушка лукаво и в то же время мило улыбнулась мне, наполняя ловко подхваченный со стола кубок. Я замер, не в силах более произнести ни слова – понял, насколько двусмысленно прозвучало мое согласие. И не то чтобы я ханжа или не привык общаться с женщинами. Но, скажем так, после уклада традиционной православной семьи – своей собственной и всех тех, что я видел и знал по Новгороду или Тмутаракани, – подобная доступность и даже открытая провокация со стороны прекрасного пола несколько выбили меня из седла. Вот уж действительно, нравы Византии в последние годы стали буквально копировать разгульную жизнь Древнего Рима!

Вежливо кивнув чаровнице, я пригубил сладковатого вина и наконец-то добрался до мясного ассорти. Мое внимание привлекла птица, если не ошибаюсь, фазан, целиком запеченный на углях и начиненный рубленой рыбой без единой кости. Вкус фантастический, еда буквально растаяла во рту! А уж после конного перехода длиной в целый день, да еще практически на голодный желудок – с утра мне удалось пожевать малую краюху хлеба да тонкий ломтик соленого сала (грекам это традиционное русское яство отлично известно[41]). Я почувствовал себя просто новым человеком! Ну теперь можно и к императору подойти.

Неожиданно мое внимание привлек раздавшийся от колонн, окружающих залу, тонкий полувскрик-полуписк. Голос показался мне знакомым, и прежде, чем осознал свои действия, я двинулся на источник звука, непроизвольно обхватив рукоять клинка. Писк больше не повторялся, но вместо него послышалась какая-то возня. Я ускорил шаг, и моим глазам предстала откровенно безобразная сцена: ту самую девушку-прислужницу, наливавшую мне вино, схватили двое франков. Один крепко сжал ее кисти, второй рукой закрыв рот, другой задрал подол, оголив крепкие девичьи бедра. Зарычав от злости, я двинулся к насильникам, на ходу доставая меч – но тут вдруг увидел гвардейцев, стоящих у стены и равнодушно следящих за изнасилованием. Беспокойство мелькнуло в их глазах только при моем появлении.

Что я творю?! Судя по реакции варягов, подобные сцены в порядке вещей. А учитывая откровенный наряд нимфы и обилие вина на пиру, происходящее здесь было вполне предсказуемо. Другими словами, губернатор, устроивший прием высшим офицерам императора, собрал прислужниц, вполне доступных для любовных утех.

Идиот, чуть не вляпался в разборку с воинами базилевса из-за какой-то гетеры?!

Между тем один из норманнов, грубо сжав белые бедра служанки, рывком подался вперед – и его жертву будто током пробило, она рванулась от него, резко вскинула голову, пытаясь освободить рот… Тщетно. Франки словно в тисках зажали ее, не давая вырваться, – судя по всему, действуют так не в первый раз. Но отчаянный взгляд девчонки встретился с моим взглядом – и у меня внутри все будто заледенело от выражения бесконечной боли и страха, застывшего в наполнившихся слезами глазах.

– Отпустите ее!

Ближний наемник, развернутый ко мне спиной, даже не повернул головы. Второй же, на мгновение прервавшись, криво усмехнулся и насмешливо бросил:

– Возьми себе другую! А если хочешь эту, придется подождать! И долго!!!

С гадким смехом он вновь резко рванул жертву на себя. И не иначе как от боли, девушка, отчаянно взвизгнув, укусила ладонь, зажимающую ей рот. В следующий миг франк с ругательством ударил ее по лицу, отчего девчонку швырнуло на пол.

– Тварь!!!

Шагнув вперед, я выхватил меч и прочертил в воздухе широкую дугу, острием клинка пробороздив шею франка. Насильник же, выпустив служанку, потянулся было к ножнам, но один стремительный выпад вогнал добрый локоть стали в его грудь.

– А-а-а!!! – дико заверещала спасенная.

Варяги двинулись вперед, оголив мечи и меряя меня гневными взглядами.

– Вы разве не видели, что здесь произошло? Эти ублюдки ее насиловали!

Окрик на норвежском охладил пыл гвардейцев, признавших во мне северянина. Но тут на верещание бьющейся в истерике дуры, о чьем спасении я, признаться, уже начал жалеть, сбежалось большинство пирующих – и многие схватились за клинки.

– Убийца!

– Покушение на государя!

– Схватить его!!!

Бросив меч на пол, я вскричал:

– Гвардейцы видели случившиеся! Я гость базилевса! Прикажите им рассказать, как было!!!

Тщетно. Один из вельмож уже приставил клинок к моему горлу, меряя с ног до головы злобным взглядом, и, кажется, давя на меч, он не собирается останавливаться. Я вжался в колонну, а острие между тем уже уперлось в гортань, прорезав кожу…

– Что здесь происходит?

Слава богу! Как же я рад слышать голос императора!

– Я спрашиваю, что здесь происходит?!

Наконец-то отточенная сталь перестала угрожать моей жизни: владелец клинка крайне неохотно опустил его. Я развернулся к Диогену и чуть не вздрогнул: его глаза сверкали бешенством!

– Базилевс, – я опустился на одно колено и склонил перед Романом голову, – прошу простить мою дерзость и слабость! Но на моих глазах творилось бесчинство, коему я стал свидетелем и коему не мог потворствовать, оставшись в стороне. Эти двое были пьяны, они насиловали невинную девушку, они оскорбили меня…

Император опустил взгляд на давно уже заткнувшуюся служанку. На ее лице отразился такой ужас, которого не было даже тогда, когда она находилась в руках франков.

– И из-за этой подлой шлюхи ты убил двух моих верных рыцарей?

Диоген с неудовольствием покосился назад, где замер мой старый знакомец Руссель. Все-таки он тоже здесь… Что интересно, в вопросе вождя европейских наемников звучит не столько возмущение, сколько недоумение и недоверие. Действительно, два воина погибли из-за какой-то бабы!

– Что скажешь, русич?

Я посмотрел в глаза вопрошающему базилевсу:

– Скажу, что все было так, как я говорю. Спросите гвардейцев. Они видели – девушку брали силой, против ее воли. Они слышали, что, прежде чем напасть, я просил франков, чтобы они ее отпустили!

Роман Четвертый помолчал, обдумывая случившееся. Наконец он разлепил губы:

– И все же ты совершил преступление. Ты напал на моих воинов, ты обнажил оружие в моем присутствии. По законам империи за такое следует суровое наказание.

Я склонил голову еще ниже:

– Готов принять любую вашу волю, господин.

Неожиданно хрипло рассмеялся де Байоль, вызвав еще один недовольный взгляд базилевса.

– Еще бы ты не был готов, презренный червь! А шлюха, из-за которой все началось… Она понесет наказание прямо сейчас!

Франк шагнул к замершей, стоя на коленях перед Диогеном, девушке. В руках его холодно сверкнула сталь кинжала – но прежде, чем очевидно нетрезвый наемник осуществил задуманное, я коротким прыжком с колен врезался в него, опрокинув на пол. Впрочем, крепкий, тренированный воин, де Байоль тут же вскочил на ноги и попытался пырнуть меня клинком. Попытался, потому что я успел резко ударить по внешней стороне вооруженной кисти, заставив противника разжать пальцы. Звякнув, кинжал ударился о мозаичный пол.

– Довольно!!!

Глава 3

Июнь 1071 г. от Рождества Христова

Феодосиполь

Дворец губернатора

– Взять обоих под стражу.

Громогласно взревев при виде короткой схватки, Диоген уже успел сбавить тон, отдавая последний приказ. По его команде к нам двинулись варяги, но тут неожиданно резко заговорил тот, кто держал меч у моего горла:

– Император, справедливо ли наказывать Русселя? Он твой верный полководец, не раз доказывал свою преданность и мужество на поле боя…

– Если еще раз осмелишься перечить мне, Тарханиот, я не посмотрю, что ты во хмелю.

От холодного, прямо-таки ледяного тона базилевса военачальника заметно пробрало. Сильно побледнев, он зеркально скопировал мое движение, опустившись на одно колено и склонив голову, после чего чуть слышно проблеял:

– Прошу твоей милости, государь…

– И я дарую тебе ее, Иоанн. А де Байолю будет полезно остудить свою буйную голову. Как и нашему дорогому союзнику из Тмутаракани.

Ох, что-то мне не понравился резкий тон императора, очень не понравился!

Ночь я провел в застенках губернаторского дворца, размышляя о случившемся. Уснуть мне не удалось по двум причинам: во-первых, сомнительное удовольствие спать на ледяном каменном полу – в камере не оказалось даже намека на грубый лежак, пусть и из гнилой соломы, а во-вторых, произошедшее требовало тщательного анализа и правок моих планов.

Руссель де Байоль, Иоанн Тарханиот – оба предатели, в реальной истории уведшие из-под Хилата половину ромейского войска, благодаря чему все усилия Диогена по созданию мощной, многочисленной армии пошли прахом. В итоге под Манцикертом Роман сражался с равной по численности, а то и превосходящей его силы ордой сельджуков Алп-Арслана. Поэтому противостоять предателям было для меня не то чтобы верным, а скорее единственным возможным вариантом. Вот только… за все время путешествия я так и не понял, как смогу нейтрализовать эту угрозу. Обвинить в предательстве? А доказательства? Я даже не уверен в том, что они предали наверняка. Может, дело в банальной трусости – имею в виду бегство от Хилата. Или, к примеру, подкупленные Дукой гонцы передали военачальникам ложный приказ. Или Андроник пока не успел склонить их на свою сторону. В конце концов, в реальной истории де Байоль не подчинился Дукам после Манцикерта, а создал в Малой Азии собственное княжество. Но и Диогену он не оказал поддержки в последней схватке императора за жизнь и власть…

Тем не менее я не мог надеяться на честность полководцев, поэтому желал как можно быстрее убрать эти фигуры с шахматной доски. Вот только как? Агенты Тмутаракани в сборе компромата на де Байоля не преуспели – впрочем, простых русских купцов никто и никогда не готовил к целевой шпионской деятельности. Да, они должны уметь добывать информацию, уметь вычленить из надуманных слухов крупицы правды (и умеют в силу специфики профессии) – но все, что удалось им выяснить об изменах, касалось лишь семейства Дука. И сводилась вся добытая информация к тому, что именно Дуки стоят за многочисленными и лживыми слухами о стремлении Диогена сместить с трона императрицу Евдокию и ее старших сыновей, став единоличным правителем. Я думаю, что и Роман сам прекрасно все понимает и знает, откуда ветер дует, но не верит, что Дуки сумеют вырвать у него власть.

Нельзя недооценивать противника, ох нельзя…

Как бы то ни было, накопать компромат на де Байоля и тем паче представить доказательства его предательства у купцов не получилось. Так что у меня оставался лишь второй вариант убрать его, а заодно и Тарханиота – банально убить обоих.

Все верно, убить – вот только как? Яды?! Очень хорошо. В Византии, кажется, ядами пользуются все. Но ведь на самом деле нужно не только достать отраву, но и подмешать в еду жертве. Подкупить слуг, приближенных – то есть совершенно незнакомых мне людей, формально преданных господину? Так верность-то может оказаться и подлинной, и слуги вполне могут сдать заказчика, не соблазнившись златом. Да и потом, традиция отравления хорошо известна в Византии, а потому даже мелкие сошки могут знать, что в подобных случаях заказчик старается убрать исполнителя, обрубив, таким образом, все концы…

Ловкие дельцы, такие как бывший катепан Херсона, спокойно могут провернуть фокус с отравлением лично, на том же пиру. Но в отличие от последнего у меня, кажется, просто не хватит выдержки и проворства сделать все правильно, не подставившись при этом под удар. Правда, я все же прихватил яд из Тмутаракани, надежный и сильнодействующий. Как мне объяснили, он вызывает что-то вроде остановки сердца в ближайшие часы после приема. Но, как назло, вчера оставил отраву в седельной сумке – да и не готов я был с ходу травить приближенных базилевса при первом же своем появлении. Тем более что смерть вельможи на пиру от яда в день моего прибытия вполне можно связать в одну логичесную цепочку… Но на самом деле, думаю, что мне просто не хватило бы мужества убить подло и хладнокровно, на виду у всех. Жаркая схватка, где ставка – жизнь, но шанс победить имеет каждый боец, сильно отличается от тайного отравления на пиру. Тут невольно будешь дрожать от каждого шороха и пристального взгляда.

Еще в моем распоряжении имелся надежный, гораздо более близкий мне вариант прокрасться ночью к палаткам франков да и зарезать спящего де Байоля… Об этом решении проблемы я думал всерьез, как и о том, что исполнить задуманное придется лично. На варина я здесь полностью положиться не мог – он не слишком хорошо знает ромайку и в случае обнаружения норманнами мог и не объясниться, не суметь убедительно соврать. Остальные дружинники без колебаний сложат головы в бою, но на «заказуху» не пойдут ни при каких раскладах – совсем иное мировоззрение. Я же… Я могу. Зная язык, несложно было бы представиться греком или тем же наемником, во хмелю забредшим не туда. Вот только… Как, к примеру, понять, что де Байоль спит в данном конкретном шатре? По гербу? А если его нет? Или он спит с воинами у костра? Убить франка я смог бы наверняка, а вот бесшумно уйти, сохранив собственную жизнь и не раскрыв личности… Сомнительно.

Поэтому к моменту прибытия в лагерь ромеев мой план был таков: настоять, чтобы десяток из моей дружины и сотня ясов приняли участие в глубинной разведке, – это раз. По ее результатам я смог бы донести до императора подлинные сведения о местоположении войск Алп-Арслана. А именно то, что он находится не в далекой Сирии, а быстро идет на сближение с базилевсом. Затем, если Диогена все же не удастся убедить не разделять войско, вызваться самому отправиться к Хилату вместе с де Байолем – это два. А в ключевой момент обвинить франка и Тарханиота в измене и казнить обоих, перехватив контроль над их частью армии. Звучит бредово, но, по сути, шансы у этого плана были… Если, конечно, не забывать, что Руссель ведет пять сотен преданных лично ему рыцарей, да и рядом с Тарханиотом наверняка трутся многочисленные телохранители. С отрядом русичей мне было не по силам не только быстрое убийство, но и перехват контроля, и собственное спасение от приспешников жертв, – но если бы я смог уговорить Диогена отправить со мной те же шесть сотен ясов, коих я привел в лагерь… Шанс на успех имелся.

Но даже если бы первые два варианта не сработали, оставался третий: убедить Романа поставить хотя бы часть ясов на правый фланг в схватке при Манцикерте, а меня оставить в резерве вместе с Андроником. И когда последний объявил бы о смерти императора, то я мог бы убить его, обвинив в измене. Или на худой конец, коли Диоген пожелал бы непременно взять меня с собой, то я мог отправить к Дуке Добрана с той же задачей.

И вот вчерашняя выходка спутала мне все карты… Но в то же время она подарила и новые возможности!

За ночь я ощутимо замерз и, кажется, покидая холодную на рассвете, перестал уже чувствовать ноги. Я едва не валился от усталости, вызванной конным маршем последних недель и банальным желанием спать.

Хмурые гвардейцы проводили меня в залу – не ту, где пировали вчера приближенные базилевса, а заметно меньшую, но гораздо более уютную. Возможно, это достигалось благодаря потокам солнечного света и свежего воздуха, попадающим в помещение через несколько больших окон. А еще за счет легких полупрозрачных занавесок, разделяющих залу на жилую часть и приемную. Видимо, Диоген здесь и ночевал – и, к слову, сейчас базилевс выглядит значительно более спокойным и умиротворенным, чем вчера. А вот де Байоль, которого ввели сюда раньше меня, имеет несколько заспанный вид – судя по всему, условия для содержания наемника под стражей были значительно более комфортными, чем мои.

– Итак, я вынес решение по случившемуся. – Голос Романа зычен, но сейчас в нем ни намека на гнев. – Я прощаю вас обоих. Однако в следующий раз не ждите милости, коли решитесь обнажить оружие и драться в моем присутствии! Тебя, Урманин, это касается в первую очередь: ты убил моих воинов, и снисхождения заслуживает лишь причина твоего поступка.

Руссель поспешно склонил голову, сейчас от его вчерашней показной гордости не осталось и следа – похоже, действительно протрезвел. А может, кто-то успел объяснить франку, что пока не следует навлекать на себя гнев государя… Но в отличие от него я не спешу выражать покорность, продолжая смотреть в лицо императору, сохраняя взгляд холодным и вызывающим. И Диоген очень быстро прочел мой вызов.

– Тебя что-то не устраивает, союзник? – Сейчас от голоса монарха заметно веет холодом.

– Вы правильно заметили, государь, назвав меня союзником, – я не являюсь ни вашим подданным, ни наемником. Вы могли судить меня за убийство ваших воинов, вы осудили меня – и я не ропщу, считая ваш выбор справедливым.

– И?.. – Роман вымолвил всего одно слово, хотя в глазах его красноречиво читается «Так что еще тебе надо?!»

– Пока мы спешили вслед вашему войску, государь, нам по пути встречалось множество свидетельств бесчинств, творимых прошедшей впереди армией. Крестьяне, обреченные на голодную смерть, поскольку их продовольственные запасы были захвачены грабителями, вытоптанные посевы – и свежие могилы тех, кто пытался защитить свое добро. Слезы обесчещенных девушек и жен, которых изнасиловали с той же сноровкой и скотским удовольствием, как это вчера делали подлецы франки.

– Что ты хочешь сказать?

От былого умиротворения базилевса не осталось и следа: теперь его глаза горят тем же гневом, что охватил Романа вчера, когда он отдал приказ о нашем с де Байолем заточении.

– Я хочу сказать, что совершенные бесчинства дело рук наемников – жители чаще всего упоминали скифов и франков, обвиняя их в случившемся. Особенно мне запала в душу история девочки, которую отец похоронил перед нашим приездом… Ребенка зверски изнасиловал знатный франк. Дочь крестьянина была еще ребенком, но это не остановило подлеца – а ведь отец жертвы когда-то был стратиотом, коего лишил звания базилевс Константин Дука…

– Дальше! – буквально прорычал Диоген, но, поймав кураж, я по-прежнему сохранял ледяное спокойствие.

– Девочка умирала в тяжких муках. Но страшнее физической боли была боль душевная: она не могла поверить, что воин императора, призванный защитить простых людей от агарян, совершил такое с ней, с ребенком! При нашей встрече ее отец уже был готов покончить с собой от горя, виня себя в том, что не схватился за оружие сразу, когда трое франков вошли в его дом. Когда же он попытался защитить единственную дочь, оставшуюся от умершей при родах жены, было уже поздно, его вырубили тяжелым ударом рукояти меча в висок… Но дочка перед самой кончиной сумела вспомнить и произнести имя насильника, которым окликали его приближенные… Его зовут Руссель де Байоль!

Признаться, вся эта история была сочинена мной под утро, но она же имела под собой основание – особенно после увиденного мной на пиру. Сейчас же последние слова заставили замолчать всех – но особое удовлетворение я испытал, видя, как меняется выражение лица франка. Причем в нем промелькнули не только гнев и возмущение, но и страх, и растерянность – будто он перебирает в памяти события последних недель. Похоже, мои обвинения действительно далеко не беспочвенны…

– Это ложь! Государь, он клевещет на меня, я требую…

Пауза перед показательно вспыхнувшим возмущением была заметна всем присутствующим – и монарху, и гвардейцам, и некоторым приближенным, среди которых застыли толстяк-губернатор и Тарханиот. И похоже, она сыграла мне на руку… Не слушая гневных выкриков франка, я продолжил говорить, смотря прямо в глаза несколько смутившемуся Диогену:

– Я обещал отцу погибшего ребенка, что воздам по справедливости творящему подобное беззаконие. Этим я вырвал его из петли: теперь вдовец живет лишь в надежде на правосудие! Вчера же я не сразу увидел этого подлеца на пиру, зато увидел тех, кто насиловал уже другую женщину. Возможно, именно они были рядом с этим похотливым скотом, не имеющим права называть себя мужчиной!

Последние слова я произнес с максимальным гневом и презрением, заставив наемника поперхнуться очередным возмущенным воплем.

– И сейчас в доказательство собственных слов я прошу у вашей милости «Божьего суда». Те, кто погибли вчера, были подлыми разбойниками, сейчас же передо мной стоит их вожак. Так позволь же мне, государь, исполнить обещание, данное безутешному вдовцу, у которого этот вонючий сатир забрал последнюю радость в жизни, единственного любимого человека. А Господь подтвердит мои слова результатом схватки!

Я наконец-то повернул голову к де Байолю, меряя его убийственным взглядом, в котором сплелись гнев и презрение. Но франк никогда не стал бы командиром наемников и приближенным базилевса-воина, если бы имел трусливое сердце. Сейчас его глаза полыхнули диким бешенством, а голос зазвенел от ярости:

– Согласись, государь, и я докажу, что проклятый лжец клевещет!

Диоген смерил нас обоих недобрым взглядом и после короткой паузы нехотя произнес:

– Если вы оба желаете обрести истину в поединке… Что ж, пусть случится «Божий суд» и Господь нам явит свою волю! Освободите место, постройте круг…

А вот это не входило в мои планы! Не сейчас, после бессонной ночи!

– Но, государь, позволь мне набраться сил перед схваткой, ведь я провел под стражей эту…

Я осекся под бешеным взглядом Диогена, не предвещающим ничего хорошего:

– Ты, Урманин, испросил поединка, и я дал его тебе. А кому выйти из него победителем – на то воля Творца! Если твоя правда – победишь, сражаясь и уставшим. И потом, Руссель также был темнице, вы равны.

Говорить сейчас о том, что у меня даже лежака в холодной не было, бессмысленно. Молча склонив голову перед Диогеном, я отступил. Между тем, повинуясь жесту императора, ко мне приблизился варяг-гвардеец и протянул отобранный вчера вечером клинок. Взявшись за потертую рукоять не раз бывавшего в схватке оружия, я немного успокоился – и шагнул в уже образованный круг метров шести в диаметре. Франк встретил меня гаденькой улыбкой, полный уверенности в своих силах, и демонстративно рубанул по воздуху перед собой, играя заметными даже под одеждой мускулами. Зараза, победить его было бы сложно, даже будь я полон сил!

– Начали!

Приказ Диогена прозвучал в повисшей тишине особенно громко – и наемник ринулся ко мне, стремясь поразить одним длинным колющим выпадом. Я едва успел отскочить в сторону, одновременно перекрывшись мечом слева – другого оружия, щита и доспехов нам не дали. Жаль, что и вовсе не отняли клинки – ведь в кулачном бою мое преимущество очевидно!

Мощный, резкий рубящий удар, верхней третью клинка нацеленный в мой корпус, парирую плоскостью меча, воздетого рукоятью вверх, – и тут же контратакую, ударив навершием в переносицу противника. Точнее, попытавшись ударить: франк легко уклонился, сместившись вправо, и сбил меня с ног хлесткой подсечкой. Совершенно не заморачиваясь никакими рыцарскими правилами, он попытался добить лежащего противника, проткнув клинком, словно жука, но я успел откатиться в сторону, под ноги гвардейцам. Меч франка лишь звонко лязгнул, ударившись о мраморную плиту, но не сломался.

Вскакиваю на ноги, слыша собственное частое дыхание. Н-да, нелегко мне далась бессонная ночь и предыдущие нагрузки: руки налились тяжестью, на лбу обильно выступил пот. А злорадно ухмыляющийся де Байоль словно только закончил разминку, таким свежим и бодрым он выглядит!

Скрипнув зубами, я ринулся в атаку, стремясь завершить бой, пока еще есть силы. Однако франк играючи сбил мой укол, обратным движением рубанув навстречу, – и я едва успел отступить назад! А следующий удар, рухнувший сверху, чуть не выбил из руки меч, подставленный плоскостью под вражеский клинок. Правая кисть противно заныла…

– Что, урманин, видно, Господь желает покарать лжеца!

Гадкая улыбка наемника, его издевательский тон, а главное, собственное бессилие разожгли в моей душе пожар ярости.

– А-а-а!!!

Взревев, я бросился на врага, с силой рубанув по диагонали, но франк вновь сместился в сторону, пропуская атаку, а его клинок плашмя врезал мне по затылку. Сильный удар опрокинул меня на холодный мрамор, а пальцы правой руки непроизвольно разжались… Падая, я успел поймать взгляд базилевса – не то чтобы довольный, но весьма и весьма красноречивый. Быть может, мне показалось, однако я прочитал в его глазах согласие с ожидаемым результатом схватки: так, мол, и надо выскочке!

Да и разве мог Диоген думать иначе? Ведь смерть командира рыцарей может вызвать их бунт и неповиновение, а моя и вовсе ничего не решает в ближайшем будущем! Поддавшись на мои уговоры и красноречивый рассказ, ложь, выданную за правду, он допустил схватку. Но в то же время был совершенно не против, чтобы «Божий суд» оправдал де Байоля.

«Прости меня, Господи, за то, что солгал, за то, что оклеветал этого человека. Но ведь Ты знаешь, кто он и что он делал, Тебе ведомы его грехи! И если есть на то Твоя воля, позволь мне его остановить…»

Между тем наемник картинным жестом воздел надо мной меч, взявшись за рукоять обеими руками, и нацелил острие в грудь, в район сердца.

– Да свершится «Божий суд»!!!

С этими словами франк с силой опустил клинок, но промахнулся: жесткий удар стопой в его левую голень выбил ногу и заставил де Байоля потерять равновесие, а я успел скрутиться вправо. Меч вновь громко лязгнул по каменному полу и вылетел из держащей его руки – я перевернулся и всем весом лег на плоскость клинка, вырвав его из кисти противника!

Потеряв опору, Руссель упал, но тут же вскочил на ноги. Успел подняться и я – а в следующий миг голова франка дернулась от жесткого правого бокового, громко клацнули его зубы… Однако наемник не только устоял на ногах, но и сумел жестко схватить меня руками – его мышцы показались мне просто стальными!

Несколько мгновений мы боремся, силясь потеснить друг друга и рыча от напряжения, но сейчас де Байоль сильнее и гораздо злее, чем был в начале схватки: ведь теперь он почувствовал реальную опасность и стал биться за собственную жизнь. Его зубы клацнули совсем рядом с моим ухом…

Подшаг правой к правой стопе противника, скрутка корпуса с одновременным обхватом шеи врага правым же предплечьем – и, используя давление франка, я опрокидываю его на пол броском через бедро! Правда, и сам падаю при этом… Но де Байоль приземляется удачно, рядом с собственным мечом, рукоять которого тут же оказывается в его руке. Я нахожу глазами свой клинок, успеваю схватить его… Франк стремительно бросается вперед, широко рубанув, целя мне в шею, но в этот раз я успеваю заученно среагировать, присев под удар и скользнув лезвием навстречу, по бедру противника. Сталь легко пластает человеческую плоть, и наемник вскрикивает от боли: его уводит собственная неосторожная инерционная атака, он открывается – и я вижу отчаяние в его глазах: Руссель понял, что не успевает… А в следующий миг мощный выпад вгоняет меч в раскрытый рот врага, прошив заднюю стенку черепа! И в последнее мгновение жизни наемник с ужасом уставился на чужой клинок, отнявший его жизнь, а после сполз с него, рухнув на пол в оглушительной тишине.

– «Божий суд»… свершился.

Собственный голос, хриплый и низкий, показался мне словно чужим. Скользнув по замершим в шоке окружающим, мои глаза встречаются со взглядом базилевса. Наконец Диоген кивает, признавая мою победу. Но, судя по выражению его лица, расположение базилевса я потерял если не полностью, то уж точно лишился значительной его части.

Глава 4

Ночь с 11 на 12 августа 1071 г. от Рождества Христова

Манцикерт

Луна этой ночью светит необычно ярко: ее серебристый свет заливает крохотную площадь перед храмом. На ум приходит поэтичное сравнение с мертвым солнцем, но именно сейчас оно навевает какие-то уж совсем жуткие мысли. И ощущение потусторонности лишь усиливается за счет того, что городские кварталы вокруг будто вымерли, не раздается ни звука – будь то лай собаки или бормотание подвыпившего гуляки. Лишь отдаленный скрип дерева, шелест листьев, тревожимых ветром, да наше с Добраном хриплое, приглушенное дыхание – вот и все, что пронзает пелену тишины.

Но вот на улице неподалеку от церкви раздаются шаги, а еще беззаботный смех, шутки людей, идущих к дому наслаждений, и я облегченно выдыхаю. Мистический морок ночи, усиленный волнительным ожиданием и тревогой об успехе задуманного отступил: Андроник не изменил своим привычкам, я уже вижу хорошо освещенный серебристым лунным светом паланкин! Значит, все не зря, все должно получиться…

Схватка с де Байолем имела для моего дела катастрофические последствия. Диоген действительно лишил меня своего расположения, с трудом удержав норманнов и франков от открытого дезертирства. Наемники всерьез уважали своего командира, и его «узаконенное» убийство было расценено ими как открытый вызов. Пришлось моей сотне присоединиться к стоянке ясов – там европейские рыцари хотя бы не рисковали идти на открытый конфликт. А вот несколько случайных драк, стихийно вспыхнувших в лагере при встрече русичей и наемников, быстро переросли в вооруженные стычки, принеся и первые потери с обеих сторон.

Но гибель десятка моих людей – в двух полноценных боях рыцарей покрошили не меньше дюжины – не идет ни в какое сравнение с надвигающейся катастрофой. Организованная базилевсом разведка принесла те же плоды, что и в реальной истории. Не имея возможности говорить с императором, я убедил Кордара (к слову, яс мою схватку с рыцарями де Байоля и самим франком полностью одобрил) организовать параллельную разведку силами его людей. Искушенный в боях алдар прислушался к моим словам, но… Его воины ведь не знали местности. Часть их присоединилась к разъездам трапезитов и печенегов, часть отправилась попытать счастья в поиске врага самостоятельно. Через три недели вернулись… не все. Но кто вернулся, просто доложили, что не встретили турок, а вот с пропавшими было интереснее. Некоторые смешанные разъезды пропали целиком, некоторые прибыли в лагерь заметно сократившимися и полностью без ясов. Но уцелевшие заявили, что столкнулись по пути с засадами курдов, а про сельджуков даже не слышали! После такого поворота Кордар ходил мрачный как грозовая туча и очень злой, но ему хватило выдержки и ума не срываться на мне. Наоборот, он попытался продавить перед базилевсом предложение о повторной разведке, раз результаты первой столь сомнительны, но Диоген просто не стал его слушать. Во-первых, часть вернувшихся трапезитов браво отчиталась, что враг не обнаружен до самой Сирии, где сельджуки якобы и обретаются на текущий момент. Во-вторых, Роман жаждал действовать, а губернатор Феодосиполя уже откровенно не справлялся с обеспечением огромного войска провизией. И потому поход на захваченный сельджуками Манцикерт, обретение в нем тыловой базы, захват местных запасов еды казался императору вполне логичным шагом. Он и был логичным, если бы в это же время Алп-Арслан не гнал свое войско навстречу Диогену, пополняя его теми самыми курдами… Ну и в-третьих, базилевс был осведомлен о моей близости к Кордару, мог догадываться или знал наверняка, что предложение яса исходит от меня, так что… Так что вторая разведка отправлена не была. Император разделил армию, как и в моей истории, разве что оставил ясов при себе, а вторую часть войска возглавил Тарханиот, двинув ее к Хилату.

Как и в моей истории, Манцикерт сдался без боя, первая цель похода была достигнута. Разбив лагерь у стен города, Диоген отправил разъезды во все стороны с целью организовать сбор фуража и продовольствия для войска. А я… Какое-то время я бездействовал, осознав, что далеко не всегда послезнание и попаданство позволяют повлиять на развитие событий. Увы, базилевс, кажется, забыл о моем присутствии, и даже робкие попытки договориться об аудиенции пошли прахом.

Но если смерть де Байоля ничего в конечном счете не изменила, то смерть другого человека должна была гарантированно повлиять на исход битвы при Манцикерте.

Смерть Андроника Дуки.

Однако мне никак нельзя было спешить! Ведь Андроник является для Диогена важным политическим заложником, его убийство неминуемо столкнет императора с влиятельнейшей семьей империи. Даже если отравить Дуку ядом, чье воздействие будет максимально близко к смерти по естественным причинам, императора все равно обвинят в умышленном убийстве! И тогда уже открытого противостояния не избежать… Так думает сам базилевс, считая, что его политические противники на текущий момент способны лишь на роспуск слухов. Однако измена давно подточила трон под Романом, а заложник стал ключевой фигурой заговора! Только это не изменит того, что после покушения люди Диогена будут землю носом рыть в надежде найти исполнителей – после чего с ними максимально жестко, демонстративно расправятся. И ведь не объяснишь, что старался на пользу Византии – тут статус союзника уже не спасет…

Впрочем, ситуация не была безвыходной. Какое-то время я всерьез обдумывал возможность контакта с людьми Андроника: я ведь мог попытаться убедить его в моей ненависти к императору и «примкнуть» к заговору. А выяснив максимум подробностей о его участниках и их намерениях, раскрыть все базилевсу! Вот только подводных камней у этого плана столько, что ни одна лодка не пройдет… Да, с одной стороны, впав в немилость к базилевсу, я стал фигурой, которую потенциально можно перетянуть на свою сторону, и некоторое время всерьез рассчитывал, что получу предложение о встрече с кем-то из приближенных Дуки. Но время шло, а предложения не поступало… И в какой-то момент я отчетливо понял, что просто не нужен заговорщикам.

Действительно, а зачем? Никакой ощутимой силы за мной нет, чуть меньше сотни дружинников и утраченное расположение Диогена. Не шибко крепкий капитал, с какой стороны ни посмотреть. Что заговорщики приобретают от моего к ним присоединения? Ровным счетом ничего. А вот рискнуть довериться постороннему человеку в момент, когда интрига близится к кульминации… Действительно, риск глупый и неоправданный.

Подумав, я решил не предпринимать никаких действий в этом направлении. Во-первых, мое внимание в любом случае насторожит изменников, к тому же после убийства де Байоля для большинства из них я стал врагом. Во-вторых, если Андроник пойдет на контакт, что помешает ему отомстить за смерть одного из вероятных сподвижников, обвинив меня самого в попытке организации заговора? А уж там мое слово против его. Кому поверят? Представителю одной из самых влиятельных аристократических семей Византии, двоюродному брату старшего наследника престола, или новоиспеченному союзнику, пускавшему ромеям кровь несколько лет назад? Даже если Диоген поймет, что правда за мной, пойдет ли он на принцип, выручая отвергнутого им же русича? По той же причине становится бессмысленной попытка втереться в доверие к заговорщикам – даже если я сумею узнать подробности заговора и раскрою его Роману, официально это мое слово против слова Дуки. И с позиции здравого смысла базилевсу будет проще «заткнуть» меня да намекнуть оппозиции, что знает и видит, но пока не трогает… До поры до времени.

Но главное – хватит ли мне мастерства лгать, да выдержки, да собственной интуиции, чтобы внедриться в среду заговорщиков и не раскрыть истинных целей?! Нутром же чую, что нет.

Значит, остается единственный вариант – физическое устранение Андроника до того, как он сумеет увести резерв с поля боя. И вариант, где Дука объявит о смерти базилевса во время битвы, а я его тут же и прихлопну за измену, – далеко не самый выигрышный. Ведь после того, как я попал в немилость к Диогену, действовать от его имени, предварительно все согласовав, уже не получится. Каковы в таком случае гарантии, что я сумею оказаться со своей сотней в резерве, да причем рядом со ставкой Андроника? Что сумею прорубиться до изменника, а на его защиту встанут только телохранители, которых и так не менее трех десятков? Попытаться, конечно, можно – в крайнем случае, но… Вероятность успеха при таком раскладе уверенно стремится к нулю.

Так что крепко все обдумав, я решил устранить предателя до финальной битвы. Слишком поспешно действовать нельзя – ведь в таком случае у ромейских ищеек появится дополнительное время на дознание, могут и докопаться до исполнителей убийства. Поэтому я приготовился действовать накануне сражения. Правда, в памяти, как назло, не осталось его точной даты, лишь год и месяц – август 1071 года, – но я запомнил, что сама битва пришлась на новолуние. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы рассчитать свои действия.

Если армия расположилась у городских предместий, то многие старшие офицеры комфортно устроились в Манцикерте вместе с приближенными. Естественно, среди них оказался и Андроник Дука, занявший один из самых крупных особняков. Находясь под защитой каменных стен, прибившиеся к армии придворные лизоблюды и гвардейские офицеры из разряда паркетных шаркунов ударились в излюбленные развлечения: пьянки, кутежи, азартные игры, оргии с местными красавицами… Но чтобы сохранить хоть налет приличия, для подобных увеселений был выделен особняк, на время превратившийся в публичный дом – там регулярно собирались сливки армейского сообщества.

Казалось бы, что делать в борделе Андронику? Как-никак родственник императора, один из его полководцев… Впрочем, для себя ответ я нашел быстро: собирая гостей в собственном особняке, лидер заговорщиков неминуемо привлек бы внимание к тем старшим офицерам, кто пока не заподозрен в симпатиях к Дуке и официально не входит в круг его любимчиков. А потешить плоть с гетерами – отчего бы и нет? Нормальные, естественные мужские желания. Разве те, кто отправляется в достойный их высокого статуса дом наслаждений, виноваты, что в его стенах собираются и приближенные политического заложника? Конечно, по-хорошему, шпионы базилевса должны сутками напролет находиться в борделе и докладывать Диогену о каждом контакте Андроника, вот только… Вот только похоже, что Роман не умеет использовать ресурс тайной службы. Ну или же она настолько деградировала, что не способна работать эффективно. Впрочем, куда реалистичнее то, что начальники ищеек просто продались Дукам, с потрохами продались.

Как бы то ни было, вожак предателей бывает в борделе едва ли не каждый день на протяжении последних двух недель, а маршрут от его особняка остается неизменен и пролегает практически по прямой. А прислуга в публичном доме и некоторые работающие там девушки весьма падки на звон золотых монет…

Казалось, попасть в город далеко не просто: крепкой дисциплиной и совершенной организацией древнеримских легионов тут и не пахнет, поэтому и днем, и ночью военный лагерь стерегут многочисленные патрули, у ворот Манцикерта неизменно стоит крепкая стража, а таких понятий, как увольнительная, здесь нет и в помине… Зато их заменяет манящий блеск желтого металла: нашлись и временные «окна» между проходами патрулей, и тайные калитки, через которые можно попасть в город. Причину простым ромеям объяснять не приходится: кому из сотников, способных заплатить золотом, не хочется нормально пожрать да дорваться до податливой, сладкой девки? Конечно, присутствовал риск встречи с работниками ножа и топора, но мы с Добраном в схватке чего-то да стоим, а под нашими просторными плащами скрывались надежные ламеллярные доспехи. И как-то обошлось – может, близость армии охладила разбойный пыл, может, местных воров повыбили сельджуки за период полугодового владычества, а может, нам просто везло. Так или иначе, за пару «увольнительных» нам с варином удалось выяснить все необходимое.

Утром в местной харчевне, расположенной недалеко от борделя, собирается часть его обслуги, отдохнуть от тяжелой, бурной ночи. Кухня публичного дома готовит для гостей всевозможные яства из птицы и рыбы, но сами ее работники зачастую идут есть дешевую гороховую или чечевичную кашу, лишь немного сдобренную салом. Да и молоденькие проститутки, зарабатывающие своими прелестями деньги лишь для владельцев борделя, также питаются весьма скромно – и не прочь потрудиться на стороне, для себя.

Мы с Добраном довольно убедительно изобразили наемников-варягов с дунайской границы, призванных императором в поход (к слову, далеко не все северяне, поступившие на службу к базилевсу, остаются в столице). Это объясняло и наш внешний вид, и знание языка (пусть худо-бедно, но я натаскал варина на разговорную ромайку за последние недели), и позвякивание в кошельках. Я прикинулся рубахой-парнем, заказав вина двум юношам и предложив им выпить. Они легко повелись на дармовщинку и быстро захмелели – заказывать еду я как раз не спешил. А уж пьяные языки ромеев практически без сторонних усилий выболтали мне всю необходимую информацию… Например, о том, во сколько приходит в бордель Андроник, сколько воинов его сопровождает, сколько денег он платит, какие украшения носит – на этом я особо заострил внимание. Будь слуги трезвы, почуяли бы подвох, напряглись, а так… Я старался разговаривать обо всем и сразу с любопытством зеваки, все больше интересуясь красочными и весьма подробными рассказами о плотских утехах, об остальном спрашивал вскользь, между делом. Лишь пара наводящих вопросов типа «А не страшно ли бродить по городу по ночам?» и «А как добирается Дука до публичного дома?» – вот, собственно, и все.

Варин же отлично провел время в пристройке харчевни на втором этаже. Ему ведь и не пришлось изображать перед молоденькой смазливой гетерой давно не знавшего женской ласки воина, варяг сыграл максимально убедительно. Потому выразительные крики – нет, даже вопли! – доносящиеся сверху, явственно свидетельствовали о том, как мой телохранитель старается… Очень старается! Добран также взял с собой дешевого дрянного вина, чтобы процесс общения пошел быстрее и легче. Спустившись вниз пару часов спустя, побратим имел очень довольный вид – словно кот, обожравшийся сметаной. В общих чертах он подтвердил мне все то, что рассказали захмелевшие слуги.

Итак, Андроник бывает в борделе каждый день, кроме вечера субботы: в воскресенье он обязан присутствовать на литургии в кафедральном городском соборе – службу регулярно посещает император. В остальные дни Дука будто по расписанию отправляется в публичный дом ближе к полуночи. Его паланкин по типу древнеримской лектики несут посменно по четыре воина, еще десяток телохранителей неотлучно находится со своим господином. Также Андроника регулярно сопровождает под дюжину вельмож-приближенных – можно смело говорить об отсутствии у них военного опыта и мало-мальски боевых навыков, но парадные клинки при себе имеют и в случае чего наверняка будут мешаться.

Обстоятельства передвижения моей будущей жертвы сами собой подсказали вариант решения проблемы.

Маршрут процессии Дуки пролегает рядом с храмом Архангела Михаила. Колокольня храма не очень высокая, но достаточно для того, чтобы тщательно прицелиться сверху! Мне оставалось лишь выбрать ночь, близкую к полнолунию, и я ее выбрал – пятница, одиннадцатое августа 1071 года. До решающей битвы, получается, остается всего где-то полторы недели – надеюсь, за это время никто не успеет вывести нас с Добраном на чистую воду!

Приобрести в огромном лагере соленарии, византийский аналог арбалета, было не слишком сложно – для подстраховки мы купили их через ясов. Не слишком сложно было найти и укромную горную долину в окрестностях Манцикерта, где мы с варином с утра до ночи упражнялись в стрельбе с высоты по движущимся целям, для чего использовали повозку с установленной на ней мишенью. Скорость переноски паланкина не слишком высока, что создает практически идеальные условия для единственного точного залпа.

И как же я был рад после всех приготовлений и тренировок, что пятница, одиннадцатое августа 1071 года, наконец-то настала!

Своих людей и Кордара я предупредил заранее, что на пару дней отлучусь в город к понравившейся женщине. Алан, не зная подробностей моей личной жизни, отнесся к этой версии вполне спокойно, дружинники также не задавали лишних вопросов. В Манцикерт мы проникли на рассвете, спрятав арбалеты и веревку в заранее подготовленном тайнике у городских стен. После чего провели томительный день в харчевнях – бродить по улицам, патрулируемым гвардейцами варанги, было не слишком безопасно. Зато при наступлении вечера я практически ликовал, отправляясь на службу в Михайловский храм!

Правда, на самой службе мне было сильно не по себе оттого, что я замыслил совершить убийство едва ли не на пороге дома Божьего. Но… Предательство Андроника разом обрекло на гибель тысячи, даже десятки тысяч людей. И сегодня его собственная смерть может спасти их всех. В конце концов, кровь прольется не в самом храме – так что побоку сомнения!

Под конец службы я прошмыгнул в проход, ведущий на колокольню, – меня никто не заметил. Правда, в тот момент, когда наверх поднялся звонарь, пришлось подтягиваться по перекладинам, держащим колокол. А сам звон меня крепко оглушил, хорошо хоть, вечером устав предполагает только трезвон, без дополнительного благовеста из сорока ударов! И все равно, несмотря на заранее припасенную плотную повязку для ушей, отчаянно прижимаемую руками, колокола меня оглушили: слух восстановился уже ближе к полуночи.

Тем не менее звонарь меня не заметил, и после завершения службы храм закрыли – центральные врата мощным засовом изнутри и боковую калитку замком снаружи. Так что после захода солнца, когда на площади показался Добран, несущий моток веревки и арбалеты, мне не составило большого труда впустить его в храм через главный вход.

Мы долго ждали появления процессии. Я едва сдерживал натиск мыслей и сомнений. Что, если Дука сегодня изменил маршрут? А вдруг он сегодня не пойдет в дом наслаждений?..

Но ближе к полуночи мучительное ожидание наконец-то было вознаграждено сторицей!

– Ждем.

Побратим едва заметно кивает в ответ. Он волнуется так же, как и я. Но волнуется прежде всего не из страха быть запертыми на колокольне, которую так или иначе возьмут штурмом (веревку мы прихватили именно для эвакуации) – он боится не попасть по цели. Действительно, за бордовыми занавесками паланкина фигуры человека не видно, но я надеюсь, что, стреляя в центр, мы так или иначе заденем Андроника. Арбалетные болты смазаны ядом, привезенным из Тмутаракани: не думаю, что отрава, способная при попадании в желудок вызвать смерть, менее эффективно сработает при контакте с кровью! Но даже если Дука будет только ранен, пусть даже легко, если яд не сработает как надо, покушение наверняка крепко его напугает. Вполне допускаю, что глава заговора (хотя настоящий его глава наверняка засел в столице!) предположит, что попытка убийства – это ответ Диогена, прознавшего о готовящемся предательстве. И процентов на девяносто уверен в том, что Андронику просто не хватит мужества остаться в действующей армии!

Паланкин уже практически поравнялся с колокольней, а луна осветила его настолько ярко, что мне удалось разглядеть край белых одеяний ромейского патриция. Пора… Аккуратно поднимаю соленарий над парапетом второго яруса колокольни и тщательно вымеряю упреждение на движение носилок.

– Готов?

И вновь едва заметный кивок варина.

Короткая пауза, задержка дыхания… И на выдохе мягко тяну за спусковой крючок, одновременно тихо произнеся:

– Пли!

Добран отправил болт в цель, отстав всего на мгновение. Оба смертельных снаряда ударили точно в центр паланкина – и раздался громкий, отчаянный вскрик!

– Есть!

Синхронно с побратимом укрываемся за парапетом колокольни – а на улице, после нескольких мгновений замешательства, раздались заполошные вопли:

– Господин ранен!

– Защитить протовестиария[42]!

– Лекаря!!!

Приникаю к небольшой щели в кладке, обнаруженной за часы томительного ожидания. Н-да, второго залпа сделать уже не удастся, впрочем, мы взяли каждый по два болта лишь в качестве страховки: в случае первого промаха нам оставалось уповать лишь на безграничную удачу. Но телохранители знатного ромея не подарили бы нам второго шанса – в считаные мгновения после выстрела они сплотились вокруг опущенного на землю паланкина, построив над ним полноценную «черепаху». А придворные Дуки испуганно обступили ее – словно мухи, облепившие кусок дерьма. Вот они медленно попятились, и у брошенных носилок я четко вижу кровавое пятно!

– Все, уходим, пока не набежала стража!

Отбросив бесполезные теперь соленарии, мы с Добраном скидываем вниз заранее привязанную к цепи веревку. Она легла по стенке с обратной стороны колокольни и недостает до земли где-то метр, но это уже не критично. Быстро надев на руки толстые перчатки из свиной кожи, я соскальзываю по канату вниз, и буквально через десяток секунд ко мне присоединяется Добран.

– Все! Теперь ходу!!!

Словно спущенная с тетивы стрела мы помчались по мощеной улице, борясь уже за собственные жизни. Но после удачи с Андроником у меня словно крылья выросли за спиной – и я не сомневался, что нам удастся вырваться из города прежде, чем все выходы перекроют.

Глава 5

26 августа 1071 г. от Рождества Христова

Поле боя у Манцикерта

Высоко над головами воинов поднялся стяг Алании – гордо ступающий барс на фоне горных пиков. Гулко зазвучали витые бараньи рога, и над всей многотысячной массой алдаров раздался грозный, оглушительный боевой клич, неизменный со времен древних сарматов:

– Ма-р-р-р-га-а-а-а!!!

И в тон ему я зычно выкрикнул изо всех сил:

– Бе-э-эй!!!

– Бе-э-э-эй!

Луженые глотки едва ли не сотни русичей поддержали мой рев. Подались вперед ясские всадники, ведомые в атаку Кордаром, тронул пятками влажные бока скакуна и я, посылая его вслед союзникам – и тут же на легкий шаг перешли тмутараканские дружинники.

Между тем сельджуки прорвали строй ромеев на стыке центра и правого фланга. Ну что же, многое пока идет по сценарию реальной битвы при Манцикерте – но, кажется, сейчас история византийской катастрофы будет переписана. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Мой план по ликвидации Андроника сработал от начала и до конца. Как я позже узнал, один отравленный болт навылет прошил плечо патриция, другой надежно застрял в животе – даже без яда такие раны, нанесенные одновременно, гарантированно убивали жертву. Процент выживающих в Средневековье с ранением в живот и так стремился к нулю, да и несмертельные изначально раны нередко воспалялись – а тут сразу два! Дука истек кровью еще до того, как к нему на помощь поспел лекарь…

Но главное – мы с Добраном с легкостью покинули Манцикерт, а адекватный поиск злоумышленников и вовсе не состоялся. По крайней мере, в моем понимании. Хотя, по идее, Диоген должен был землю носом рыть после смерти Дуки – но или оперативный поиск преступников в Византии просто не организован на должном уровне, в чем я сильно сомневаюсь, или, что вернее, под рукой не оказалось нужных специалистов. Но, быть может, базилевс и не хотел искать убийц своего заложника – например, если все же знал о заговоре. А может, Роман сделал ставку на успех в решающей схватке с Алп-Арсланом, на максимальное укрепление собственного авторитета в случае победы и абсолютное народное признание – и решился наконец на полный захват власти и удаление от трона всех членов семьи Дука, в том числе и старших детей Евдокии. В таком случае смерть Андроника и вовсе пришлась очень кстати!

Так или иначе, даже если поиск убийц патриция и был организован, ясов или тем паче моих воинов никто не дергал. А пытаться узнать дополнительные подробности расследования, кроме доступных мне слухов, пересказываемых воинами у костров, – это привлекать к себе ненужное внимание.

Да собственно, смерть Дуки была новостью номер один меньше недели. Уже к следующей пятнице вокруг лагеря появились первые курдские разъезды, встреченные ясами. Кордар по моей просьбе выслал воинов в дозор – впрочем, после гибели аланов во время разведки и ее далеко непрозрачных результатов долго уговаривать союзника не пришлось. Так вот, воинственные потомки сарматов отогнали легкую мусульманскую конницу, но дальнейшее преследование привело к столкновению с передовыми отрядами Алп-Арслана. Не желая уступать инициативы, базилевс отправил навстречу сельджукам сильный отряд трапезитов и печенегов под командованием Никифора Вриения, одного из самых верных своих полководцев. Но лихой удар византийцев, сперва опрокинувший легких всадников противника, привел к катастрофе: используя излюбленную тактику ложных отступлений, кочевники завели ромеев в засаду. Отряд Вриения был разбит, сам же военачальник словил две стрелы и был ранен копьем – что, впрочем, не помешало ему встать в строй пару дней спустя.

Двадцать четвертого августа враг неожиданно нанес удар по стоянке печенегов, находящейся на некотором удалении от византийского лагеря. Ну как неожиданно… По совету Кордара (правильную мысль, правда, в его голову вложил все же я), наемники-степняки выставили дозоры и секреты. Они подняли шум еще при приближении противника, так что внезапной и разгромной атаки у сельджуков не получилось, а к союзникам вскоре пришло подкрепление от ясов. Наконец, перед отступлением в основной лагерь «черные клобуки» специально выслали вперед гонцов, предупредивших, что отступают свои. Так что встречного боя между не разобравшимися в ситуации ромеями и балканскими огузами удалось избежать.

Двадцать пятого августа Алп-Арслан пришел со всей своей армией, насчитывающей навскидку двадцать – двадцать пять тысяч воинов. У Диогена же под рукой находится чуть более двадцати, силы примерно равны. Но это равенство весьма условно, учитывая, что в распоряжении султана находятся одни всадники, легко уходящие от столкновения с пехотой. Но ведь базилевс после первого же боя отправил гонцов к Тарханиоту и потому наверняка уверен, что последний приведет вторую половину армии, рассчитывает на них! Напрасно рассчитывает… Сельджуки разбили стоянку на границе плоскогорья и холмов, в нескольких верстах от нас – и тут же натравили на ромеев сразу несколько тысяч легких всадников. Но укрывшиеся за частоколом, защищающим лагерь, византийские лучники дали достойный отпор противнику, встретив степняков на максимальной дистанции для своих луков. Ведя огонь залпами, по площадям, они нанесли врагу значительный урон – и ближе к вечеру стрелки Алп-Арслана отступили, а взамен… прибыло посольство с предложением мира! Не знаю, был ли этот шаг уловкой, но поверивший в свои силы Диоген гордо ответил, что не согласится на мир, пока бывшие римские земли не будут освобождены от агарян.

Ответ достойный императора-воина! Вот только боюсь, что предложение султана было обманом, цель которого – убедить Диогена в слабости сельджуков, их неготовности к битве. Действительно, спровоцировать врага на атаку и заманить его в засаду гораздо легче, когда он уверен в собственном превосходстве.

И вот сегодня, в субботу 26 августа 1071 года, битва началась. Император разделил войско на четыре части. Левый фланг он передал под управление Никифора Вриения, подчинив ему пять тысяч балканских стратиотов, на правый поставил Федора Алията – в его распоряжении оказались воины азиатских фем, армянское ополчение, в том числе конное, и наемники-печенеги. Этот отряд также насчитывает под пять тысяч воинов. В центре, под началом самого базилевса встала тысяча токсотов, варанга числом в три тысячи воев, три полка клибанофоров по пять сотен гвардейцев в каждом. И наконец, в резерве осталась аланская конница, а заодно и моя дружина – очень весомый козырь в грядущей битве! Отличие от событий сражения в моем мире не столь масштабное, но ключевое. И это вселяет определенный оптимизм!

Тем не менее первая часть схватки прошла под диктовку Алп-Арслана. Построив свое войско полукольцом, он отступал большую часть дня к горам, засыпая ромеев градом стрел. Диоген же, видимо, рассчитывал прижать врага к возвышающейся впереди гряде и надеялся, что противник не сумеет втянуться в горные долины всей массой, что станет сражаться за лагерь, – но этот расчет не оправдался. Сельджуки без боя оставили стоянку, по центру отступив в проходы между холмами, а на флангах разойдясь в стороны от византийского войска. Но при этом очевидный маневр с заманиванием в засаду Диоген разгадал – в конце концов, никто так и не увидел пехоты гулямов, а ведь Алп-Арслан наверняка ее привел! Логично предположить, что противник расположил своих пешцев на вершинах сужающихся теснин, откуда они смогут уверенно поражать врага стрелами и дротиками, откуда им будет легко скидывать камни и вызвать оползень.

Базилевс не купился на практически очевидный трюк с засадой, ставший едва ли не визитной карточкой сельджуков – так они разбили Мануила Комнина, так едва не захватили в плен Вриения. Император начал отводить войско, но… В этот раз султан сделал ставку не только на успех засады.

Если центр ромейской армии находился достаточно далеко от «полумесяца» сельджуков и практически не пострадал от лучников врага, то фланги наступали под постоянным обстрелом. Ряды их воинов оказались и сильнее расстроены: многие всадники, видя близость противника, срывались на галоп, чтобы догнать, чтобы навязать схватку… У них мало что получалось, зато противник добился желаемого – крылья вражеского войска отдалились от центра, люди устали сильнее, порядок и управление ромеев оказался нарушен. Когда же началось отступление, между полками Диогена и Алията наметился разрыв: последний не сумел вовремя понять и выполнить приказ базилевса, а может, и не захотел. Так или иначе, связующая цепочка воинов, соединяющая византийские отряды справа, истончилась – и в этот миг по ней ударили бронированные хасс-гулямы врага! В одно мгновение они опрокинули ромеев, и в образовавшуюся брешь потоком хлынули конные лучники, принявшиеся окружать правый фланг войска Диогена… Видя это, Кордар повел в бой аланский резерв.

С легкого шага переходим на бодрую рысь, а позже, при приближении к развернувшимся к нам сельджукам – и на полный галоп. Ветер шумит в ушах, кровь словно кипит в жилах, грудь распирает от давящего изнутри восторга – у меня получилось! Сейчас, сейчас ясы доскачут до врага и ударят всей массой бронированной конницы, решат судьбу битвы… И мы вместе с ними.

– Ма-р-р-р-га-а-а-а!!!

– Аллагу акбар!!!

За считаные секунды до столкновения рев скачущих впереди алдаров подхватывает весь аланский корпус. Мусульмане, то ли не понявшие всей опасности вступившего в бой резерва, то ли просто слишком стойкие и неуступчивые в схватке, ответили своим неизменным кличем и смело атаковали навстречу. А мгновение спустя две массы всадников сошлись грудь в грудь под жуткий рев обезумевших от ярости людей и животных.

– Бе-э-эй!

Моя дружина находится на правом крыле ясов – и в первые мгновения сшибки мы оказываемся чуть в стороне от сражающихся. В этот раз я не лезу вперед ратников, а держусь чуть позади: достаточно рисковать головой в первых рядах! Все же мне наконец-то удалось обуздать себя, свой азарт схватки – теперь пришло время лишь управлять воинами, даже если их чуть менее сотни. Зато выбранная мной позиция позволяет оценить текущую обстановку и уже сделать какие-то выводы, не концентрируя внимание только лишь на противостоящих нам врагах.

Перед тараном ясов в разрыв между правым флангом и центром вошло порядка трех тысяч сельджуков, и конные лучники перемешались с тяжелыми хасс-гулямами. Последние постарались вырваться вперед, принять на себя удар закованных в броню алдаров, но остановить противника им не удалось – не удалось даже просто затормозить. Перестроившиеся клином аланские всадники буквально надвое рассекли мусульманскую конницу, а Диоген ударил ей во фланг сотнями клибанофоров, купируя прорыв и одновременно отрезая врагу путь к отступлению. Кажется, дело идет к окружению и уничтожению воинов Алп-Арслана…

Звуки вспыхнувшей схватки отвлекли мое внимание от масштабного побоища, развернувшегося перед глазами. Дружинники наконец-то схватились с противником – несколько десятков сельджуков, оказавшихся чуть в стороне, до того не успели вступить в бой. Теперь же они встретили русичей залпом стрел в упор, целя по лошадям – и не менее дюжины всадников полетели наземь через спины павших скакунов… Но основная масса витязей сошлась с врагом грудь в грудь, и горстка хасс-гулямов, не более пятнадцати – двадцати воинов, была выбита из седел, пробита копьями и порублена мечами в считаные мгновения. Конные же стрелки брызнули в стороны, силясь уйти от дружинников – благо у них еще осталось некоторое пространство для маневра.

Рухнувшую сверху стрелу я увидел в последний миг. И ничего не успел сделать – разве что испытать ужас от леденящей сознание жуткой догадки: это моя.

Резкая боль, после сильное жжение в горле, ниже кадыка – и я даже не понял, как вдруг оказался на земле и почему смотрю в небо.

НЕТ! НЕТ!!! ПОЖАЛУЙСТА! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!!! РАЗУМ, ДАЙ ЕЩЕ ОДИН ШАНС! ПОЖАЛУЙСТА!!!

Сознание быстро гаснет, в глазах темнеет… Последнее, что я разглядел, – это лицо склонившегося надо мной испуганного Добрана… Мне удалось еще воскресить в памяти и представить перед внутренним взором лица Дали и малышей, успеть произнести: «Господи, помилуй»…

Тьма.

Тьма обволокла меня, не выпуская из своих объятий, но я и не стремился их покинуть. В них было тепло…

Но потом тьма отступила.

Птицы летели над Итилем, над обоими его берегами. Над левым они видели смерть. Много смертей – и много сытной пищи, когда стервятникам будет достаточно насытиться лишь выклеванными человеческими глазами…

Урусская фаланга – особая гордость Тамтаракая, не раз даровавшая царству победу в битвах, – добралась до строя гулямов. Пешцев не смог остановить поток монгольских стрел – перекрывшись сверху ростовыми червлеными щитами, воины без особых потерь шли вперед, построив «черепаху». Да, оперенная смерть с неба находила свою цель, но была неспособна остановить натиск тяжелой пехоты. Регулярно размыкался четвертый ряд щитов, и тогда уже в сторону врага вылетал ответный залп стрел из глубины русского строя!

В первые же мгновения сшибки стало ясно, что гулямы обречены. Нет, они бились храбро, несмотря на то что сражались на чужой земле и под знаменем покорившего их врага. Впрочем, войско гулямов изначально создавалось из купленных рабов… Но ни мужество, ни ярость не помогли пехоте Востока сдержать натиск фаланги северян. Им оказалось просто нечего противопоставить совершенной тактике боя русов! Так, любого пешца из первого ряда тамтаракайской рати прикрывало целых три копья соратников. И их одновременный удар неизменно сбивал щиты гулямов, позволяя стоящим впереди воям наносить точные уколы в образовавшиеся бреши. А узкие, граненые наконечники вражеских копий прошивали любую броню так, словно ее и вовсе не было на теле… Сверху же на мусульман падали топоры ратников, стоящих в третьем ряду, – с их длинными копейными древками они легко доставали противника через головы соратников. При этом сила их ударов была столь велика, что наточенная сталь крушила любые шлемы и неизбежно прорубала головы несчастных…

Не лучше для монголов сложилась ситуация и на крыльях. Атаки многочисленных легких лучников из числа туркменов и баджгирдов отразили собственные стрелки врага – десять тысяч «черных клобуков», приведенных из Таврии и столько же куманов Котяна, готовых сражаться до последнего! Их противостояние было безумно яростным, но не очень долгим – Кюльхан попробовал ударить конницей мордуканов и баджгирдов, облаченных в кольчуги. Но лучники противника успели развернуться и спешно разойтись на крылья – однако они не просто избежали сечи, нет! Они дали возможность атаковать навстречу двадцати тысячам асутских всадников и пяти тысячам отборных дружинников Тамтаракая! И тяжелый таран многочисленной панцирной конницы в одночасье опрокинул как союзников, так и рабов-монголов.

А Субэдэй все никак не мог решиться вступить в битву с чуть менее чем пятью тысячами отборных бойцов. Он знал, что запасы огненных смесей урусов не бесконечны, знал, что быстрое течение унесет вскоре огненную пелену, – и вновь оказался прав. Вот только когда по его приказу воины ринулись в воду, на них пошли корабли врага. И в жизнь воплотилось все то, чего так опасался старый нойон! Разогнавшиеся по течению суда разметали тонкие цепочки всадников, и, хотя многие из них сели на мель, они же полностью преградили брод. Причем сделали это ближе к левому берегу реки так, чтобы лучники не достали их с правого! В итоге на пути монгольского подкрепления выросла целая стена плавучих крепостей – борта легких речных кораблей оказались дополнительно укрыты щитами, из-за которых враг беспрепятственно колол осмелившихся приблизиться всадников, поражал их дротиками и стрелами.

И тогда Субэдэй обратил коня от берега, более не чая уже выиграть в битве. Нет, теперь он жаждал лишь славной смерти, какую обрел в свое время Джэбэ. И боялся нойон Тэмуджина лишь одного – что его воины не успеют взять разгон, окажутся прижаты к берегу, не сумев даже протаранить врага! Но опытный взгляд старого полководца вскоре нашел брешь между пехотой урусов и конницей асутов, неотвратимо теснящей отчаянно сражающихся на правом фланге баджгирдов. Здесь же виднелось и знамя кагана Тамтаракая! И Субэдэй повел свою рать в последнюю для монголов его тумена атаку…

О, как могуч был таранный копейный удар всадников Востока, закованных в броню вместе с лошадьми! Он рассек, опрокинул, смял ряды урусской конницы, заставив многих воев обратиться в бегство! Но у самого стяга Тамтаракая намертво встали лучшие воины кагана, его телохранители. Через этот рубеж монголам уже было не суждено прорваться, как бы яростно они ни рубились азиатскими саблями и палашами чжурчжэней, как бы неистово ни крушили щиты и брони врага тяжелыми палицами… Вскоре слева их принялось теснить крыло пятнадцатитысячной фаланги, уже перебившей гулямов и теперь неотвратимо истребляющей легкую конницу Кюльхана. А справа навалились вырвавшиеся из рубки с баджгирдами асуты. Наконец вернулись в бой подавшиеся назад беглецы, пристыженные собственной совестью, – теперь они неудержимо рвались в сечу, к стягу своего кагана, искупить вину!

Нет, удар пяти тысяч Субэдэя не переломил хода битвы, не переписал историю самого тяжелого монгольского поражения. Быть может, если бы вовремя успел переправиться весь тумен тяжелой конницы… А то и оба, вместе с верной гвардией Чингисидов, тургаудами! Да, тогда их общий таран смог бы опрокинуть всадников врага… Но Субэдэю не хватило времени, и он недооценил противника. И потому, все, что старый нойон успел сделать напоследок, – это достойно принять смерть, очертя голову ринувшись в сечу у стяга кагана урусов. В последние мгновения жизни старый монгол искренне верил, что, срубив его, он заставит сердца воев противника дрогнуть.

Что же, может, в чем-то он и был прав – и ведь у Субэдэя практически получилось! Сабля из особой индусской стали прорубала любой доспех и даже щиты, рассекала вражеские клинки словно заговоренная! Но уже у самого стяга не знавший до того равных соперников кара-табан вдруг встретил клинок из чистой, светлой стали, будто бы белой. Сам каган преградил путь нойону, встретив атаку врага особым мечом, унаследованным от предков. Черный и светлый клинки схлестнулись с оглушительным звоном – и разошлись. Лишь на мгновение Субэдэй неверяще уставился на собственную саблю, не в силах признать, что чужое оружие смогло отвести ее удар. Но и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы голова сподвижника Чингисхана подлетела в воздух, отделенная от плеч лихим молодецким ударом!

К вечеру бой закончился полным уничтожением переправившихся туменов – и гибелью застрявших на мели судов урусов. Ибо Бату, видя, как истребляется рать покоренных вместе с монголами, бросил в бой кипчаков, приказав им во что бы то ни стало смести преграду на броде. И кипчаки, убоявшись жесткого гнева завоевателей и подчинившись их воле, не посмели пойти против Чингисидов, а направили коней в воду, смело штурмуя борта завязших в песке кораблей. Только их смелость, как ни странно, рождалась от животного страха перед монголами… Путь им преградило около двадцати набойных ладей, тысяча воинов. Но, чтобы пробиться сквозь них к левому берегу, кипчаки потеряли половину тумена – и воды Итиля еще долго несли вниз по течению тела павших…

Но на берегу степняков уже встретил лес копий урусской фаланги, а сверху ударил ливень стрел. Кипчаки бежали, не в силах прорваться, а с другой стороны их истребляли разъяренные монголы, не давшие презренным рабам изменить воле вождя похода, Бату! И тогда они вновь шли по переправе к противоположному берегу и вновь падали от стрел и ударов копий. И вновь бежали. И вновь гибли под саблями монголов – пока на переправе не пал весь тумен. И только тогда ярость Бату утихла, сменившись зародившимся в душе страхом – ведь гибель сородичей наблюдали оставшиеся покоренные, еще пятьдесят тысяч воинов. Это против его двадцати пяти уцелевших монгольских всадников… А что мог всколыхнуть в их душе вид истребляемых? Чего теперь ждать от них?

Бату приказал отступить от брода и удалиться на стоянку в степь. Но уснуть наступающей ночью он не мог, справедливо не доверяя показной покорности кипчаков. Перед рассветом монгольская часть армии окружила давнего врага – и десять тысяч лучников обрушили на спящих град стрел! А когда колчаны их опустели, по мечущимся под обстрелом куманам ударили пятнадцать тысяч панцирных всадников, хороня в волжских степях ненадежную рать, что должна была принять на себя всю тяжесть западного похода. Лишь редким счастливцам каким-то чудом удалось проскочить сквозь смертное кольцо. Кому-то посчастливилось переправиться через брод и в ужасе поведать урусам и асутам о гибели их туменов да о предательском ударе монголов. Не поверили союзники их словам, но дозоры все же отправили – и те вскоре подтвердили слова перебежчиков о великом побоище. Эх, удачное было время перейти реку самим, да настигнуть врага в степи! Да только того уже и след простыл…

Ушли монголы от Итиля, прозвав его проклятой рекой. И более никто из Чингисидов уже никогда не вспоминал о «походе к последнему морю», и никто из них не вспоминал о битве на проклятой реке. Нет, потомки Тэмуджина старательно вычеркнули это поражение из собственной истории – да только память о нем в народе так и не была предана забвению. Наоборот, лишь обрастала сказочными и жуткими подробностями… И если монгольской матери нужно было очень сильно напугать непослушного малыша, ей лишь стоило вспомнить о злых великанах Урусе и Асуте, как маленький шкодник тут же притихал.

Эпилог

Январь 2189 г. от Рождества Христова

Открытый космос

Пассажирский шаттл «Нарва»

Разгонный левый прямой с подшагом правой и уклоном – и, выпрямившись, на скрутке корпуса заряжаю увесистый кросс по боксерскому мешку. Повтор – левый прямой с уклоном, акцентированный правый… Повтор – левый прямой с уклоном…

Несмотря на полный курс реабилитации после двух с небольшим месяцев лежки в капсуле «Погружения», на пик спортивной формы времен сдачи шестого ранга АРБ я пока не вышел. Поэтому практически все время вот уже недельного путешествия на Руян – недавно открытую планету на границе империи – провожу в зале единоборств спортивной зоны шаттла. И если бы не это, я, очевидно, сошел бы с ума от вынужденного бездействия и размеренного ритма жизни, и так доконавших меня за время восстановления. Конечно, места здесь не очень много, но шесть боксерских мешков висят в ряд у правой стены, пол застелен матами, а в углу свалены макивары, перчатки, шлемы и накладки на голени. Торцевая стена представлена ростовым зеркалом из полированного олова, на противоположной закреплены турники и брусья. Практически точно в таком же зале я в прошлом и занимался армейским рукопашным боем, так что на тренировках всерьез пробивает на ностальгию.

Работа ногами – левой обозначаю лоукик и тут же, с разножки, пробиваю хайкик правой на уровень головы. Старая корейская техника, но на спаррингах очень неплохо срабатывала – особенно если «прикормить» оппонента несколькими ударами подряд по нижнему уровню.

Ох, а этот получился особенно удачным! Гулкий, хлесткий – а мешок явственно подпрыгнул, зигзагами болтаясь на креплении! А все потому, что удалось четко визуализировать облик искусственного разума «Погружения», явившегося мне еще во время обороны крепости от половцев. Нога будто сама пошла на цель…

Вот как он, зараза, сумел меня наколоть?! И ради чего? Имел свой интерес, чтобы пожить моими эмоциями, и потому не желал скорого провала? Тогда зачем позволил погибнуть?! Глупая смерть для такого человека, каким был Андрей Урманин… Впрочем, так, как ее принял я, ее принимают многие новички в первом же бою. И вообще, страшно даже вспоминать об этом… Но все же тогда почему он позволил мне уйти – банально наигрался?! Боюсь, ответа мне уже не узнать. И никогда не увидеть жену и детей, которых я по-прежнему воспринимаю как реальных, живых людей, даже краткое воспоминание о которых вызывает столь сильную душевную боль…

А еще, как бы я ни гнал от себя эти мысли, мне не хватает ощущения риска и опасности, что давала мне жизнь в Тмутаракани. Военных походов, схваток, понимания собственной значимости как первого воеводы, ни с чем не сравнимого чувства, когда ведешь в бой сотни и тысячи людей… Без всего этого моя настоящая жизнь кажется эрзацем того, что я потерял. Безопасным и оттого безвкусным…

Впрочем, так или иначе я по-настоящему рад, что предостережение «погибнешь в этом мире, погибнешь в настоящем» – не сбылось!

Очнулся, как миленький очнулся в капсуле, в компании двух неизменно дежурящих здесь же сотрудников проекта – техника капсулы и медика. И хорошо, что по итоговым результатам искусственный разум дал мне едва ли не высший балл – видать, в качестве компенсации за вранье! Как сейчас помню голограмму с результатами.

Общий рейтинг достигнутых показателей: 97 %.

Влияние прогрессивных технологий: 17 %.

Использование «послезнания»: 100 %.

Жизнеспособность основанного государства (Тмутараканское царство): 64 %.

Прогноз на историческое развитие по завершении проекта…

Ну тут я помню в общих чертах.

Битва при Манцикерте завершилась разгромом левого фланга сельджуков, контратакованного резервом аланов и гвардией клибанофоров. Часть турецкого войска оказалась в окружении и была полностью уничтожена, основные же силы своей армии Алп-Арслан увел в горы. После султан отправил повторное посольство к базилевсу с предложением мира на условиях полного возвращения Византии захваченных ранее армянских земель. Роман Диоген принял условия противника, возродив систему пограничных укреплений в Армении. Алп-Арслан же высвободил силы для дальнейшей борьбы с Фатимидами.

Смерть Андроника Дуки привела к военному мятежу его отца, Иоанна Дуки. Евдокия Макремволитисса, верная мужу, была насильно пострижена в монахини, а ее старший сын Михаил был провозглашен базилевсом. Новоиспеченному императору присягнули франкские наемники, Иоанн Тарханиот, объявленный Диогеном изменником, и часть его войска, ушедшего от Хилата. Однако в битве у Никеи в ноябре 1071 года Роман Диоген наголову разбил мятежников, пленил пасынка и казнил Иоанна Дуку. Тарханиот принял смерть в бою. После чего законный император с триумфом вступил в Константинополь, вернув жену и сыновей из монастыря – и, наоборот, заставив принять постриг старших сыновей Константина и Евдокии.

Род Диогена правил империей до 1187 года. Его сыновья Никифор и Лев отвоевали Сирию у сельджуков, но были остановлены Фатимидами в Палестине. Одновременно в Италии шла кровопролитная война с норманнами, подорвавшая военный потенциал империи. И хотя юг Апеннинского полуострова и Сицилия временно перешли под контроль Византии, в 1103 году папа Пасхалий II, союзник Боэмунда Тарентского, провозгласил объединенный поход верных католиков против схизматиков. Итальянские, немецкие и французские феодалы объединили силы и в нескольких тяжелых сражениях уничтожили византийское войско – в битве при Каннах пал и император Лев Диоген. Его преемник, базилевс Никифор Диоген, сумел остановить вражеское вторжение только в Эпире – к этому моменту первичная цель похода была достигнута, а европейцы понесли в битвах тяжелые потери. Неоценимую помощь ромеям оказали аланы, чья конница сокрушила франкских рыцарей у Диррахия. А вот венецианцы, все более склоняющиеся к католической Европе, формально объявили нейтралитет, но негласно оказывали помощь армии феодалов. Адекватный ответ не заставил себя ждать – Никифор отменил условия «золотой буллы» Василия Болгаробойца, лишив бывших союзников любых торговых привилегий.

Очередная военная катастрофа настигла византийцев в 1176 году в битве у Дамаска – Мануил Диоген, правнук Романа, потерпел сокрушительное поражение от многочисленного войска Салах ад-Дина. Сирия навсегда была потеряна для Константинополя, а держава Айюбидов на долгие годы стала главным врагом Восточной Римской империи.

Вскоре после смерти Мануила в 1185 году начался развал империи – его сыновья Андроник и Никифор начали гражданскую войну за трон. Андроник победил и казнил брата, чем настроил против себя народ, и через год заговорщики убили его в его собственных покоях. К власти пришла династия Ангелов, начавших править страной в худших традициях семьи Дука – и результат не заставил себя ждать: восстание в Болгарии, вторжение мусульман в Армению, потеря восточных фем Малой Азии… А в 1204 году очередным витком борьбы за власть в Константинополе воспользовались венецианцы, собрав большое войско из обедневших европейских рыцарей. Дожи Республики Святого Марка стремились убрать одного из главных конкурентов на море, а многочисленные отпрыски обнищавших феодалов рассчитывали получить свою долю легендарных богатств Константинополя.

Династия Ангелов пала во время осады столицы, пал бы и сам город. Но в марте венецианский флот был сожжен внезапной ночной атакой русов Тмутаракани. Михаил, младший брат царя Алексея и прямой потомок царя Ростислава по мужской линии, а также родственник династии Диогенов по женской, пришел заявить свои права на византийской престол. После уничтожения кораблей противника его русско-аланская дружина высадилась в Феодосийской гавани и, объединившись с варангой и гвардейскими полками клибанофоров, дала решающее сражение католикам у внешних городских стен. Битва длилась весь день и закончилась победой восточных христиан.

Народ Константинополя триумфально возвел Михаила на престол Восточного Рима. Заключив «вечный» мир с Болгарией, он реорганизовал армию, провел ряд важных реформ по ослаблению налогового гнета Ангелов и одновременно изъял земли и богатства у их приспешников. После «русский» базилевс сосредоточился на войне с Айюбидами. Она длилась двадцать лет с переменным успехом, до самой смерти Михаила – но ромеи так и не сумели окончательно выдавить мусульман из Малой Азии. А сын Михаила и болгарской царевны Анны Лев заключил мир с давним врагом, приступив к созданию мощной оборонительной системы на границе своих восточных владений.

В одиннадцатом – двенадцатом столетиях Тмутаракань планомерно набирала мощь. Таврия была закрыта валом и рвом, соединившим Русское и Сурожское моря, а для их защиты греческие инженеры возвели мощную крепость Гордая. Крымские степи стали внутренней областью государства, а печенеги полностью подчинились царям из рода Ростислава. Часть их позже расселили в донских степях на его правом побережье, для защиты от куманов, а междуречье Дона и Днепра в их южном течении было целиком освоено за двенадцатое столетие. Плодородные и безопасные степи, одинаково пригодные для распашки земли и разведения скота, стали домом для бегущих от княжеских междоусобиц русов, принявших подданство Тмутаракани. Люди больше не боялись нападения кочевников или воев враждебных князей, не страшились голода – одна семья могла прокормить и десять, и двенадцать детей. Всего за три поколения пустующие земли покрылись десятками весей, деревень и маленьких городков, а военная мощь Тмутаракани выросла в разы.

Союз Алании и русского царства не привел к объединению государств, но правящие семьи трижды заключали браки, так что к началу тринадцатого столетия престолы Тмутаракани и Магаса занимали потомки одновременно и Дургулеля, и Ростислава. И когда с востока подступил новый грозный враг, русы и ясы выступили против него единым фронтом.

Первая схватка случилась в 1222 году. Тогда Джэбэ и Субэдэй пытались обойти неприступный Дербент узкими горными тропами, но когда монгольские тумены уже вышли на плоскогорье, их встретила объединенная рать русичей и аланов – и разгромила врага. А в 1236-м союзники пришли на помощь половцам, не покорившимся монголам, и в великой битве у Итиля остановили и повернули вспять огромную орду Батыя.

Именно эту битву мне и показал «разум» перед моим пробуждением в капсуле…

– Андрей, поспаррингуем?

От воспоминаний меня отвлек Влад – крепкий чернявый парень чуть ниже меня ростом, открытый и располагающий к общению. Выпускник Открытого императорского университета, как и я, только учился курсом младше. Заочно мы были знакомы, но в универе общались мало. А тут оба получили назначение на Руян – только я в качестве чиновника по особым поручениям, а Влад в качестве специалиста по изучению местной флоры и фауны. Кто на что учился… Как оказалось, мой невольный спутник также увлекается рукопашной. И, сойдясь на почве общего интереса, мы уже несколько раз проводили спортивные схватки, оставившие после себя приятное удовлетворение. Собственно, для меня это были самые яркие эмоции за все время после «погружения». И честно сказать, мне всерьез не хватало настоящего боя, ощущения бешеного выброса адреналина в кровь, когда ставишь на кон собственную жизнь. Поэтому даже тренировочным спаррингам я был очень рад – тем более что Влад парень крепкий и неуступчивый, а уровень рукопашной подготовки у нас примерно одинаковый.

– Да, конечно!

Зеркально отразив радушную и довольную улыбку товарища, я развернулся к углу зала, где был сложен спортивный инвентарь…

Уиу! Уиу! Уиу! Уиу! Уиу!

По ушам резко ударил рев баззеров. Ряд коротких, частых звуков, чье значение я вызубрил на тщательном предполетном инструктаже.

Боевая тревога.

Сноски

1

Джавахети – историческая область на юге Грузии, в верховьях реки Куры.

2

Севаст – византийский титул, аналогичный древнеримскому «августу», изначально являлся одним из императорских титулов. В описываемые времена звание «севаст» присваивалось высшей знати как знак благоволения базилевсов, Баграт Четвертый был одним из первых, кто его получил. До «севаста» византийцы присваивали ему также титулы куропалата и нобилиссима.

3

Агаряне – в данном случае речь об одном из используемых грузинами и византийцами прозваний турков-сельджуков. Но в целом агаряне нередко отождествлялись христианами как враждебный народ, пришедший с востока покарать людей за их грехи. Так, агарянами называли и татаро-монголов Батыя.

4

Ахалкалаки (переводится с грузинского как «новый город») – в описываемое время город-крепость, построенная Багратом на господствующей высоте в междуречье Паравани и Киркхбулаки (названия современные). В реальной истории азнаури Джавахети укрепились в городе и три дня отражали штурмы сельджуков, но в итоге крепость пала из-за незавершенности отдельных участков стены.

5

Пардус – так на Руси именовали снежных барсов и леопардов.

6

Тао, или Тао-Кларджети – историческая область на юго-западе Грузии, именуемая также Картвельское царство. В описываемое время примыкала к границам Византии и являлась одним из политических и культурных центров новообразованного грузинского государства.

7

Картли, или Шидо-Картли – историческая область на востоке Грузии, граничила с царством аланов.

8

Картлис цховреба – сборник грузинских летописей.

9

Варины – самое западное племя полабских славян, входящее в союз ободритов; местом его обитания был полуостров Вагрия. В 1138 – 1139 гг. варины завоеваны саксами, после чего полностью онемечены. В описываемое время князь варинов Круто был лидером союза ободритов, также именуемого Вендской державой.

10

Старигард, Старый город – столица варинов. Современный Ольденбург-ин-Хольштайн в Германии.

11

Карл Великий, величайший король франкской державы (и будущий император Запада), с 772 по 804 г. вел кровопролитную войну с саксами, пытаясь их покорить. Саксы хоть и терпели поражения в крупных битвах, но, как только их землю покидало войско Карла, тут же восставали, уничтожая франкские гарнизоны. Чтобы завершить покорение буйного и строптивого племени, Карл вступил в союз с давним врагом саксов, ободритами. И князь Дражко, правитель последних, разгромил нордальбингов (северных саксов) в битве на Свентане в 798 г.

12

Покорение франками саксов не принесло мира между союзом племен ободритов и их старым врагом. Междоусобица в землях саксов в итоге вылилась в очередной конфликт, и славяне захватили город Кокаресцем, убив в нем всех мужчин. Оттон I Великий, первый император Священной Римской империи, вступился за подданных и разбил ободритов в битве у реки Раксы в 955 г.

Ополчение славян было в основном пешим, а армия Оттона, наоборот, состояла преимущественно из опытных всадников. Обе стороны имели примерно одинаковое количество воинов. Однако кавалерия саксов сумела форсировать реку и нанести бодричам тяжелое поражение на открытой местности.

13

В 983 г. лютичи, а вслед за ними бодричи подняли восстание против захватчиков, которые сочли земли западных славян завоеванными после походов Генриха I и Оттона I. Восставшим оказали военную помощь и датчане, система пограничных укреплений германцев была разрушена, практически все земли восточнее Эльбы (Лабы) были ими потеряны. Позже, напряжением всех имеющихся сил, германцам удалось остановить наступление славян, отбросить их и даже вернуть часть земель ободритов, в частности варинов. Но фактически немецкая колонизация была прервана на 200 лет.

14

В середине 11 в. союз племен лютичей (сами они называли себя велетами, или вильцами; название, данное соседями, переводится как «волки» и подчеркивает жестокость, лютость этих славянских племен) развалился, началась междоусобная борьба за лидерство. Проиграли племена доленчан и ратарей, которые в 1057 г. обратились за помощью к Готшалку, а заодно Бернхарду II Саксонскому и Свену Датскому. Их противники, хижане и черезпеняне, в итоге потерпели поражение и стали подданными Готшалка.

15

В описываемое время Варяжским на Руси называлось Балтийское море.

16

Описываемые события упоминаются в «Бертинских анналах».

17

Арабский хронист Ахмед аль-Кааф указывает, что Севилью (Испания тогда находилась под властью мусульман) в 844 г. штурмом взяли викинги-русы, ведомые братьями Рюриком и Харальдом. Также о нападении именно русов на Севилью писал аль-Якуби.

18

Несмотря на то что в летописях Синеус и Трувор были названы братьями Рюрика, нет никаких иных упоминаний о других сыновьях Годолюба, кроме Харальда (по другой версии – его брата из династии Скьёльдунгов*, то есть дяди Рюрика). В то же время имя Синеус можно перевести как «свой род» (швед. sine hus), а Трувор – как «верная дружина» (швед. thru varing). Таким образом, в летописи попали искаженные скандинавские названия сородичей-ободритов и прочих наемников-варягов, пришедших с Рюриком в Новгород.

* Скьёльдунги правили Хедебю – торговым городом, население которого первоначально состояло из полоненных славянских купцов и ремесленников Велиграда (датчане звали его Рериком). Их, в свою очередь, захватил и переселил Годфред, убийца Годолюба.

19

Кому-то может показаться удивительным тот факт, что захватчики-мусульмане в Средние века были гораздо веротерпимее, чем их радикальные современники и христиане некоторых конфессий. К примеру, после захвата Иерусалима арабами никто не запретил православным молиться, посещать богослужения и поклоняться святыням. Не был упразднен и Иерусалимский патриархат – в отличие от времен крестоносцев, вырезавших все население захваченного города и изгнавших православное духовенство. Возрожден патриархат был при завоевании Палестины турками в начале 16-го в.

20

Значение «воровства» на Руси было более широким, чем принято сейчас, и означало любой вид противозаконной деятельности, в том числе грабежи и убийства.

21

Застава – первая треть клинка сабли от рукояти к основе, сильная его часть. Основа, или изгиб – средняя, самая длинная часть сабли, перо – верхняя его треть, слабая часть. Сильный удар по заставе под углом 45 градусов вполне мог выбить клинок из рук противника.

22

В описываемое время византийцы называли скифами племена печенегов и огузов, вытесненные половцами к Дунаю. Оногурами же звали венгров, причем ромеи считали их одним из гуннских племен.

23

Писидия и Ликаония – южные области в центральной части Малой Азии.

24

Клибанофоры – то же самое, что и катафракты, ромейский термин. Как род войск был возрожден Никифором Фокой. Клибанофоры служили в столичных тагмах, были немногочисленны, но облачены в уникальный на тот момент доспех: стеганый поддоспешник, на который надевалась кольчуга, сверху ламеллярная броня, а сверху еще один стеганый кафтан-доспех, прикрывающий всадника до самых ног. Известна история стычки императора Алексея Комнина и трех норманнских рыцарей, чьи копья даже при таранном ударе не смогли пробить доспеха клибанофора, который был на базилевсе.

25

Кентабрийский круг – тактический прием конных лучников, строящихся кругом и на скаку ведущих обстрел врага. Таким образом, стрелы разят противника непрестанно: успевший «разрядиться» тут же меняется готовым спустить тетиву всадником.

Парфянский выстрел – тактический прием конных лучников, когда последние отступают, будучи развернуты к врагу спиной, подпускают его поближе, а после разворачиваются в седлах и стреляют назад в упор.

26

Речь идет об озере Ван.

27

Область на юго-востоке Италии.

28

Речь идет о вторжении в Болгарию венгерской армии короля Андраша I. Большой войны тогда не случилось: прибывший из столицы с войском базилевс Исаак I Комнин сумел договориться с соседями и заключить мир.

29

Римским морем, а иногда и Римским озером называли Средиземное море в годы наивысшего могущества Римской, а позже Византийской империй. Геркулесовы столбы – античное и греческое название Гибралтарского пролива.

30

Пойменные леса по берегам Дона и ныне существуют в Ростовской области, однако до построек Азовского флота Петром Первым и освоения региона в 18 в. они занимали значительно большие площади.

31

Кремны – древнегреческий полис, предположительно расположенный на территории современного Таганрога, в районе Каменной лестницы.

32

Каламита – древняя византийская крепость в устье Черной реки на Монастырской скале, возможно, готской постройки (изначально). В первом варианте представляла собой цитадель из четырех башен и служила местным жителям укрытием от нападения кочевников, одновременно прикрывая Херсонес с севера. Разрушена во время захвата хазарами Крыма, восстановлена в 1427 г. князем княжества Феодоро Алексеем.

33

Речь идет о миграции сирийцев в Италию во 2 – 4 вв. н. э. В свою очередь, Венеция зародилась на Адриатическом побережье Северной Италии как город на островах, где местные жители укрывались от набегов готов, гуннов и лангобардов.

34

Речь идет о башне Зенона, самой мощной в оборонительной системе Херсонеса, являющейся также ключевым узлом обороны южной стены. Была построена греками, но отремонтирована и укреплена на деньги базилевса Флавия Зенона, отсюда и название, данное учеными-историками. Башня имела высоту до девяти метров, а диаметр двадцать три метра, за ней располагались римские казармы, заключенные в отдельное кольцо стен. Таким образом, участок башня – казармы – цитадель был самым укрепленным и важным в обороне города.

35

Византийская империя позиционировалась как Восточная Римская – тем более что на пике ее могущества Италия находилась в составе Византии. И до седьмого века официальным государственным языком была латынь, да и в армии латынь долгое время оставалась языком подачи команд. Однако затем она уступила греческому языку, в то же время меняющемуся под влиянием как той же латыни, так и различных диалектов эллинистических провинций. В итоге для ведения документов, письма и общения аристократии использовался койне, или кафаревуса, то есть «очищенный язык». А вот простой люд говорил на ромайке, более распространенной и доступной для изучения.

36

Этерия – личная стража византийских императоров, телохранители. Этериотами становились лишь самые умелые и преданные варяги. По всей видимости, сама этерия является наследницей гетайров древних македонских царей.

37

Албанскими воротами называли Дербентский проход еще в античные времена, это название дал географ Клавдий Птолемей в связи с близостью древней кавказской Албании.

38

По легенде, крепость смогли взять лишь монголы, осаждавшие ее несколько лет. Все штурмы храбрый гарнизон отбил, и тогда захватчики решились на нестандартный ход, вызвав лавину с соседней с крепостью вершины. Сошедший снег и камни разрушили часть укреплений и погубили многих воинов, а в образовавшиеся проломы хлынули монголы, добившие остатки гарнизона.

39

До арабских завоеваний Дербент был центром распространения христианства среди местных народов, здесь также располагался патриарший престол кавказской Албании. В наше время на территории цитадели Нарын-кала обнаружены остатки христианского храма, позже превращенного в водохранилище.

40

В реальности Никону Печерскому хватило мужества пойти против воли великого князя Изяслава Ярославича, разгневанного пострижением в монахи своего придворного Ефрема и Варлаама, сына Иоанна, влиятельного боярина. Только заступничество великой княгини Гертруды (польской принцессы) спасло монашескую обитель от разгрома, но сам Никон был вынужден надолго покинуть лавру. Приют опальный монах нашел в Тмутаракани, где основал Богородичный монастырь (одно из вероятных местоположений – Зеленская гора в окрестностях современной Тамани). Старец поддерживал Ростислава Владимировича весь период его правления и покинул Тмутаракань лишь после его отравления в 1067 г. К слову, Никон считается одним из первых авторов русских летописей.

41

На самом деле соление сала и употребление его в пищу известно еще со времен Древнего Рима. В частности, со времен античности известен такой продукт, как лардо – вызревшее в мраморных ваннах сало, приготовленное с солью, розмарином и иными специями. Между прочим, лардо внесено в «Ковчег вкуса» – международный каталог традиционных продуктов питания, находящихся под угрозой исчезновения.

42

Андроник Дука действительно носил высокий чин протовестиария, буквально – начальника императорской гардеробной. Но на самом деле придворный в этом звании отвечал далеко не только за царские одеяния, но и сопровождал базилевса во время военных походов, а также мог принять командование частью войска в сражении.

Content

Роман Злотников, Даниил Калинин
Таматарха. Крест и Полумесяц

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Сноски