Раймон Арон

Опиум интеллектуалов

© Calmann-Lе́vy, 1955

© Перевод. Л. Боровикова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Религия – это вздох угнетенной твари, душа бессердечного мира, она также —дух бездуховного времени.

Это опиум народа.

Карл Маркс

Марксизм – это, конечно, религия, в самом нечистом значении этого слова. Со всеми самыми низшими религиозными формами жизни его, в частности, объединяет факт постоянного использования, по выражению самого Маркса, в качестве опиума народа.

Симона Вейль

Предисловие

За последние годы я написал несколько статей, имевших отношение не столько к коммунистам, сколько к «коммунизантам», тем, кто, не являясь членом партии, испытывает симпатию к советскому режиму. И я решил объединить эти статьи и написать к ним введение. Этот сборник вышел в свет под названием «Полемические заметки» (Gallimard, 1955, collection Essais), введение и стало этой книгой.

Я пытался объяснить поведение интеллектуалов, безжалостных к слабостям демократии, но снисходительных к самым ужасным преступлениям, лишь бы они совершались во имя хороших доктрин: левые силы, революция, пролетариат. Критика этих мифов привела меня к размышлениям о культе истории, затем я задумался о той социальной категории, которой социологи еще не уделяли вполне заслуженного ею внимания: это – интеллигенция.

Таким образом, данная книга обращается и к современному состоянию идеологий, называемых левыми, и к положению интеллигенции как во Франции, так и во всем мире. Была предпринята попытка ответить на несколько вопросов, обращенных к самому себе: почему марксизм снова в моде во Франции, экономическое развитие которой опровергло все его предсказания? Почему идеологии пролетариата и партии пользуются бо́льшим успехом там, где менее многочислен рабочий класс? Что заставляет интеллектуалов в различных странах именно так говорить, думать и поступать?

В начале 1955 года споры о правых и левых, традиционно правых и новых левых снова вошли в моду. Повсюду все задавались вопросом: к кому пристать, к прежним или современным правым? Я отвергаю эти категории. В Национальном собрании фронты разграничиваются по-другому, в зависимости от обсуждаемых проблем. В некоторых случаях различают, строго говоря, правые и левые силы: сторонники соглашательства с национализмом (тунисским или марокканским) представляют при желании левых, между тем как сторонники репрессий или существующего положения относятся к правым. Но не являются ли защитники полной национальной независимости левыми, а сторонники Европы, которые соглашаются с существованием наднациональных организаций, – правыми? С таким же основанием можно было бы поменять термины.

С точки зрения Советского Союза, «мюнхенский дух» встречается и среди социалистов, ностальгирующих о марксистском братстве, и среди националистов, неотступно преследуемых «немецкой опасностью» или безутешно горюющих о потерянном величии. Объединения голлистов, сторонников де Голля, и социалистов происходят под лозунгом национальной независимости. Но не зародился ли этот лозунг из единого национализма Морраса[1] или из якобинского патриотизма?

Модернизация Франции, развитие экономики представляют собой проблемы, которые внедряются в сознание нации. Проведение реформ наталкивается на препятствия, созданные не только монополиями или умеренными избирателями. А те, кто привержен прежнему образу жизни и архаичным способам производства, не всегда являются «крупными деятелями», они часто голосуют за левых. Используемые методы больше не создают блоки и идеологии.

Какой-нибудь кейнсианец, сожалеющий о либерализме, благосклонный к соглашению с тунисским или марокканским национализмом, убежден, что прочность атлантического альянса является лучшей гарантией мира. Я же в зависимости от того, как они относятся к экономической политике, Северной Африке или отношениям Восток – Запад, буду делить их на левых или на правых.

Какая-либо определенность во французских дискуссиях-перепалках может быть достигнута только при избавлении от двусмысленных понятий. Чтобы наблюдать за реальной жизнью, задаваться целями и констатировать абсурдность этих политико-идеологических смешений, которыми от чистого сердца легкомысленно играют революционеры и журналисты, желающие непременно добиться успеха.

По ту сторону борьбы мнений и меняющихся коалиций, вероятно, можно распознать несколько типов сознания. Каждый отдает себе отчет об избирательных предпочтениях… Но, заканчивая писать эту книгу, посвященную группе, к которой я отношу и себя, я склоняюсь к тому, чтобы разорвать все связи, но не для того, чтобы найти удовольствие в одиночестве, а для того, чтобы выбрать себе соратников среди тех, кто умеет бороться без ненависти, и тех, кто отказывается в борьбе на Форуме находить тайну человеческого предназначения.

Сен-Сигизмон, июль 1954.

Париж, январь 1955.

Часть I. Политические мифы

Глава 1. Миф о левых

Имеет ли еще смысл альтернатива правые и левые? Те, кто задает такой вопрос, немедленно становятся подозреваемыми. Но ведь Ален написал: «Когда меня спрашивают, имеет ли еще смысл разрыв между правыми и левыми партиями, между людьми правого и левого толка, в голову сначала приходит то, что человек, который задает этот вопрос, не относится к левым силам». Этот запрет не остановит нас, так как он, скорее, предал бы приверженность предубеждению, чем убежденность, основанную на разуме.

Левые силы, по мнению Литтре[2], – это «оппозиционная партия во французских палатах, партия, заседающая слева от президента». Но это не то же самое, что оппозиция. Партии чередуются во власти. Партия левых остается левой даже в том случае, если она формирует правительство.

Настаивая на важности двух терминов – правые и левые, – не ограничимся констатацией того, что технология политических сил стремится к тому, чтобы сформировать, отделившись от центра, два постоянно разделенных блока. Внушается существование либо двух типов людей с фундаментально противоположными отношениями, либо двух типов концепций, диалог между которыми будет постоянно продолжаться, несмотря на изменение терминов и институтов. Либо, наконец, двух лагерей, борьба которых составила бы хронику веков. Пожалуй, только в воображении историков можно представить себе эти два типа людей, философских воззрений, партий, историков, обманутых делом Дрейфуса или сомнительной интерпретацией избирательной социологии.

Между различными группами, относящими себя к левым, никогда не было глубокого единства. Из поколения в поколение меняются лозунги и программы. А имеют ли между собой что-либо общее те левые, которые сражались вчера с конституционным режимом, и те, кто сегодня утверждает себя в режимах народной демократии?

Мифы из прошлого

Франция проходит через этап антагонизма правых и левых. В то время как эти термины до Второй мировой войны изредка использовались в политическом языке в Великобритании, они уже давно были приняты в гражданском праве Франции. Левые имеют такой преобладающий приоритет, что умеренные или консервативные партии ухищряются снова применять некоторые эпитеты, заимствованные из словаря своих противников. Сталкиваются демократические, республиканские и социалистические убеждения.

Согласно распространенному мнению, два обстоятельства придают этому антагонизму исключительное значение. Концепция мира, которой придерживаются сторонники старого режима, была вдохновлена католическим воспитанием. Новое сознание, которое подготовило революционный взрыв, склоняется к принципам, аналогичным церковной, а также королевской власти. Партия движения с конца XVIII века и на протяжении большей части XIX века боролась одновременно с троном и алтарем, она склонялась к антиклерикализму, поскольку церковная иерархия покровительствовала, или казалось, что покровительствовала, Партии сопротивления. В Англии, где религиозная свобода была причиной и очевидной ставкой в Великой революции XVII века, передовые партии носили печать независимых, нонконформистов, радикалов, скорее христианского сектантства, чем атеистического рационализма.

Переход от старого режима к современному обществу произошел во Франции внезапно и жестко. С другой стороны Ла-Манша конституционный режим устанавливался постепенно, представительские институты вышли из парламента, происхождение которого восходит к средневековым ритуалам. В XVIII и XIX веках демократическая законность сменила монархическую, не устранив ее полностью, равенство граждан постепенно стерло различие сословий. Идеи, которые Французская революция разнесла бурей по всей Европе, независимость народа, осуществление власти в соответствии с правилами, избранные и независимые ассамблеи, устранение различий в правах личности – все это было реализовано в Англии даже раньше, чем во Франции, и при этом народ отнюдь не освобождался от цепей в прометеевском порыве. «Демократизация» там была общим достижением соперничающих партий.

Грандиозная или ужасная катастрофа или революционная эпопея разделила пополам историю Франции. Она, кажется, направила одну Францию против другой, из которых одна не смирилась, не желая исчезнуть, а другая без устали продолжала крестовый поход против прошлого. Каждая из них прошла через преобразование почти неизменяемого человеческого типа. С одной стороны взывают к семье, власти, религии, с другой – к равенству, разуму, свободе. Здесь уважают порядок, постепенно устанавливаемый на протяжении веков, там обучают верить в способности человека изменить общество в соответствии с достижениями науки. Правые – партия традиций и привилегий против левых – партии будущего и единомыслия.

Эта классическая интерпретация не является ложной, но она представляет собой ровно половину правды. На всех уровнях существует два человеческих типа (хотя все французы не принадлежат ни к одному, ни к другому): господин Омэ против господина священника, Ален и Жорес против Тэна и Морраса, Клемансо против Фоша. В некоторых случаях, когда конфликты носят особенно идеологический характер, по поводу законов об образовании, по делу Дрейфуса или отделения церкви от государства, оба блока стремятся сформироваться, и каждый из них претендует на истинность. Но как не подчеркнуть, что теория двух блоков в основе своей – из прошлого и призвана замаскировать беспощадные распри, раздирающие каждый из так называемых блоков. Это и есть неспособность, которую по очереди демонстрируют правые и левые, совместно управляя государством, что показывает политическая история Франции с 1789 года.

До упрочения Третьей республики, если не считать несколько месяцев между февральской революцией и июньскими днями 1848 года, левые были во Франции XIX века постоянной оппозицией (отсюда и происходит путаница между левыми и оппозицией). Левые силы противостояли реставрации, поскольку считали себя наследниками революции. Именно оттуда они извлекли исторические названия, мечту о прошлой славе, свои надежды на будущее, но они сомнительны, как и то огромное событие, на которое они ссылаются. Эта левая ностальгия обладает всего лишь мифическим единением. Она никогда не была единой, с 1789 по 1815 год ее было не больше, чем в 1848 году, когда крушение орлеанистской монархии позволило республике заполнить конституционный вакуум. Правые, и это известно, также не были едины. В 1815 году монархистская партия была разделена на ультрароялистов, которые мечтали о возвращении старого режима, и умеренных, согласных на статус-кво. Восшествие на престол Луи-Филиппа вынудило легитимистов на внутреннюю эмиграцию, а приход Луи-Наполеона не примирил орлеанистов и легитимистов, одинаково враждебных к узурпатору.

Гражданские разногласия XIX века снова воспроизвели конфликты, которые придали революционным событиям их драматический характер. Неудача конституционной монархии привела к полупарламентской монархии, а ее неудача – к республике, которая во второй раз выродилась в плебисцитную империю. Кроме того, сторонники Конституции, фейяны, жирондисты, якобинцы были безжалостно повержены, чтобы в конце концов уступить место коронованному генералу. Они не представляли собой не только группы, соперничающие за обладание властью, они не были согласны ни на форму правления во Франции, ни на полноту реформ. Монархисты, желавшие дать Франции конституцию, аналогичную английской, не соглашались с теми, кто мечтал об уравнивании в богатстве и во враждебности к старому режиму.

Нам неважно, почему революция пришла к катастрофе. Г. Ферреро в последние годы жизни любил рассуждать о различии между двумя революциями, революции конструктивной, которая была направлена на расширение представительства, на предоставление некоторых свобод. И революции деструктивной – вызвавшей крушение принципа легитимности и отсутствие легитимности смены власти. Такое различие вполне удовлетворительно для понимания. Революция конструктивная несколько смешивается с результатами событий, которые мы оцениваем положительно: представительная система, социальное равенство, личные и интеллектуальные свободы. К деструктивной революции относят ответственность за террор, войны, тиранию. Нетрудно представить монархию, которая сама по себе постепенно, с отступлениями вводит главное из того, что, нам кажется, и было творением революции. Но идеи, вдохновлявшие ее, строго говоря, несовместимы с монархией, они расшатывали систему сознания, на которой покоился трон, они вызвали кризис легитимности, следствием которого стал большой страх и террор. В любом случае факт состоит в том, что старый режим рухнул сразу, почти не защищаясь, и что Франции понадобился целый век, чтобы прийти к другому режиму, принятому большинством нации.

Социальные последствия революции стали очевидными и необратимыми с начала XIX века. Уже было невозможно отказаться от отмены законов о привилегиях, от Гражданского кодекса, от равенства людей перед законом. Но выбор между республикой и монархией был еще не окончательным. Демократические устремления не были связаны с парламентскими институтами; бонапартисты подавили политические свободы во имя демократических идей. Никто из крупных писателей Франции в это время не признал левые силы, объединенные единой волей, которая охватила всех наследников революции против защитников прежней Франции. Партия движения – это противоположный миф, которому не отвечала даже избирательная реальность.

Клемансо выступил против исторической очевидности: «Революция – это блок», когда республике уже было обеспечено существование. Это заявление отмечало собой конец вчерашних распрей между левыми. Демократия примирилась с парламентаризмом, принцип заключался в том, что всякая власть исходит от народа, и на этот раз всеобщее избирательное право способствовало защите свобод, но не возвышению тирана. Либералы и эгалитаристы, умеренные и экстремисты больше не имели причин воевать и уничтожать друг друга: цели, которые заявляли различные партии, были в конце концов достигнуты одновременно. Третья республика – режим конституционный и в то же время народный. Она закрепляла законное равенство при всеобщем избирательном праве и неправомерно выдавала себя за славного наследника в блоке революции.

Но в тот момент, когда консолидация Третьей республики положила конец внутренним распрям левой буржуазии, возник раскол, носивший латентный характер еще со времени заговора Бабёфа, а может быть, и с момента зарождения демократической идеи. Левые против капитализма пошли вслед за левыми протестующими – против старого режима. А совпадали ли цели этих новых левых, объявивших народную собственность на средства производства и организацию государственной экономической деятельности, с целями вчерашних левых, восставших против королевского произвола, привилегированных порядков и цеховых интересов?

Марксизм дал формулу, которая сразу обеспечила преемственность и отметила собой разрыв между прежними и новыми левыми силами. Четвертая республика наследовала Третьей, пролетариат сместил буржуазию. Буржуазия разорвала цепи феодализма, вырвала народ из пут местных сообществ, личной преданности, религии. Но люди, лишенные преград и традиционной опоры, чувствовали себя беззащитными перед бесстрастными рыночными механизмами и всемогуществом капиталистов. Пролетариат смог бы завершить освобождение и установить человечный порядок на месте хаоса либеральной экономики.

В зависимости от стран, школ и обстоятельств подчеркивался освободительный или организаторский аспект социализма. Они настаивали то на разрыве с буржуазией, то на преемственности Великой революции. В Германии до 1914 года социал-демократия охотно демонстрировала безразличие в отношении собственно политических ценностей демократии и не скрывала осуждения, несколько презрительного, относительно положения, принятого французскими социалистами, решительными защитниками всеобщего избирательного права и парламентаризма.

Конфликт между буржуазной демократией и социализмом во Франции обнаружил такой же контраст, как и конфликт между различными группами левой буржуазии: его отрицают тем горячее, чем с большей силой он проявляется в действительности. До недавнего времени, вероятно, до Второй мировой войны, левые интеллектуалы редко толковали марксизм буквально и допускали радикальную оппозицию между пролетариатом и всеми приверженцами прошлого, включая буржуазных демократов. Философия, с которой они себя соотносили, была философия Жореса, сочетавшая элементы марксизма с метафизикой идеализма и предпочтения реформам. Коммунистическая партия развивалась быстрее в фазах народного фронта или патриотического сопротивления, чем в фазах тактики «класс против класса». Многие из поддерживающих компартию желают видеть в ней наследника движения Просвещения, партии, которая снова взяла на себя задачу других фракций левых сил, но с бо`льшим успехом.

Однако общественная история ни одной другой страны Европы не имеет таких трагических эпизодов, как июньские дни Коммуны 1848 года. Социалисты и радикалы триумфально победили на выборах 1924 и 1936 годов, но были неспособны править вместе. В день, когда партия социалистов была окончательно интегрирована в правительственную коалицию, коммунисты стали главной рабочей партией. Периоды блока левых, альянс неклерикальных сил и социалистов в период дела Дрейфуса и законы отделения церкви от государства – это период кризисов, которые решительно повлияли на мышление Алена, – менее характеризуют Францию, чем раскол между буржуазией и рабочим классом, который вскрыли события 1848, 1871, 1936 и 1945 годов. Единство левых в меньшей степени есть не отражение французской реальности, а скорее ее камуфляж. Потому что оно было неспособно достигнуть своих целей без 25 лет потрясений, Партия движения после всплеска борьбы выработала два принципа: добро и зло, будущее и прошлое. Потому что ей не удалось объединить рабочий класс и нацию, буржуазная интеллигенция мечтала о левых, которые объединили бы представителей Третьей и Четвертой республик. Эти левые вовсе не были мифической силой. Перед выборами они иногда объединялись. Но так же, как революционеры 1789 года объединялись только задним числом, когда реставрация отторгла в оппозицию жирондистов, якобинцев и бонапартистов, точно так же радикалы и социалисты реально объединились только против неуловимого врага, реакции, и уже в анахроничных битвах, когда они были преданы секуляристами.

Распад ценностей

В настоящее время, особенно во время Великого кризиса 1930 годов, доминирующей идеей левых стало то, что студенты, приехавшие из Африки и Азии в университеты Европы или Соединенных Штатов, привезли с собой отпечаток марксизма, правда, несколько догматичного. Левые выдают себя за антикапиталистов и сочетают в одном неопределенном синтезе народную собственность на средства производства, враждебность к концентрации экономической власти у монополистов, недоверие по отношению к рыночным механизмам. Теснить ряды влево – keep left – на единственно правильном пути, ведущем к национализации и контролю за равенством доходов.

В Великобритании это выражение за последние 20 лет приобрело некоторую популярность. Может быть, марксизм, который несет с собой антикапитализм, внушает историческое ви́дение левых, как воплощающих собой будущее, которые совершили бы свержение капитализма. Может быть, приход к власти лейбористов в 1945 году выразил накапливающееся озлобление во фракции непривилегированных против правящего класса. Совпадение между желанием социальных реформ и бунтом против правящего меньшинства создает ситуацию, которая порождает и развивает миф о левых.

На континенте решающий опыт века являет очевидный двойной раскол в среде правых и в среде левых, созданный фашизмом, или национализмом и коммунизмом. В остальной части света решающим опытом становится распад политических и социальных ценностей левых. Видимость идеологического хаоса получается из столкновения и замешательства между непосредственно европейским расколом и переоценкой европейских ценностей в обществах за пределами западной цивилизации.

Не без опаски используются термины, заимствованные из политического словаря Запада в конфликтах внутри наций, принадлежащих к другим сферам цивилизации, даже и особенно тогда, когда борющиеся партии умудряются ссылаться на западные идеологии. В различных ситуациях идеологии склонны к приданию противоположных значений их исходным смыслам. Те же самые парламентские институты выполняют функцию либо движения, либо консервации в зависимости от общественного класса, который их основал и ими управляет.

Когда добропорядочные офицеры, выходцы из мелкобуржуазных семей, разлагают парламент, манипулируемые восточными паша́ми, и ускоряют захват национальных ресурсов, где в это время находятся левые или правые? Офицеры, которые приостанавливают конституционные гарантии (другими словами, устанавливают диктатуру сабли), не могут называться левыми. Но плутократы, которые еще недавно служили электоральным или представительным институтам, теперь удерживают свои привилегии, больше не заслуживают этого славного эпитета.

В странах Южной Америки или Восточной Европы не раз воспроизводилось то же сочетание авторитарных средств и социально прогрессивных целей. В подражание Европе они создали парламенты, ввели избирательное право, но массы оставались неграмотными, а средний класс слабым: либеральные институты неизбежно были монополизированы «феодалами» или «плутократами», крупными собственниками и их союзниками в государстве. А диктатура Перона, поддерживаемая descamidos (безрубашечниками), которую позорит крупная буржуазия, привязанная к своим привилегиям и к парламенту, ею созданным и защищаемым, она правая или левая? Политические, социальные и экономические ценности левых, которыми отмечены последовательные этапы развития, находятся на конечном отрезке пути признания в Европе, в других местах остаются радикально распавшимися.

Впрочем, это не значит, что такой распад не был замечен теоретиками политики. Греческие авторы описали две типичные ситуации, при которых возникают авторитарные движения, которые нельзя отнести ни к правым аристократам, ни к левым либералам: «прежняя тирания» – это современница перехода между патриархальными обществами и городскими и ремесленными обществами. А «тирания современная» происходит из борьбы заговорщиков внутри демократий. Первая чаще бывает военной, а вторая – гражданской. Одна опирается на группировку растущих классов, мелкую буржуазию городов, она отвергает господствующие институты и умело пользуется к собственной выгоде крупными группами, «семьями». Вторая в старинных городах собирала в неустойчивую коалицию «богачей, взволнованных угрозой грабительских законов» и самых бедных граждан, которых средние классы лишили средств к существованию, принеся в жертву кредиторам. В индустриальных обществах ХХ века подобная коалиция объединяет крупных капиталистов, на которых наводит ужас социализм, промежуточные группы, считающие себя жертвами плутократов и пролетариата, защищаемого профсоюзами, представителей самых бедных трудящихся (сельскохозяйственных рабочих или безработных) и, наконец, националистов и активистов всех общественных групп, которых раздражает медлительность парламентских действий.

В ХIХ веке история Франции дает примеры подобных распадов. Наполеон закрепил социальные завоевания революции, но он заменил ее монархией, ослабленной и веротерпимой, личной властью, настолько же деспотичной, насколько эффективной. Гражданский кодекс и диктатура не были больше несовместимы с веком буржуазии, как и пятилетние планы и тирания с веком социализма.

Хотелось придать конфликтам Старой Европы какую-то идеологическую чистоту, объяснить «фашистские революции» высшими формами реакции. Вопреки очевидности отрицается, что коричневые демагоги были смертельными врагами либеральной буржуазии так же, как и социал-демократы. Революции правых оставляют у власти тот же капиталистический класс и ограничиваются заменой полицейского деспотизма на более тонкие категории парламентской демократии. Какова бы ни была роль, которую сыграл «крупный капитал» в пришествии фашизма, искажается историческое значение «национальных революций», когда их приводят к разновидности своеобразной реакции или к государственной суперструктуре монополистического капитализма.

Однако если рассматривать одну крайность – большевизм и другую – франкизм, то первую несомненно нужно назвать левой, а вторую – правой: первый заменил собой традиционный абсолютизм, он ликвидировал прежний правящий класс, создал коллективную собственность на средства производства. Он пришел к власти при поддержке рабочих, крестьян и солдат, истосковавшихся по миру, хлебу и праву на землю. Второй пришел на смену парламентскому режиму, он финансировался и поддерживался привилегированными слоями (крупными собственниками, промышленниками, церковью, армией), он одержал победу на полях сражений гражданской войны благодаря марокканским войскам при участии карлистов и благодаря, наконец, немецкой или итальянской интервенции. Большевики относят себя к левой идеологии, рационализму, прогрессу, свободе, франкисты – к контрреволюционной идеологии, семье, религии, власти.

В любом случае антитеза далека от определенности. Национал-социализм мобилизовал массы не менее угнетенных людей, чем те массы, которые откликнулись на призыв социалистических и коммунистических партий. Гитлер получал деньги от банкиров и промышленников, некоторые руководители армии видели в нем единственного человека, способного вернуть Германии ее величие, но миллионы людей поверили в фюрера потому, что они больше не верили в выборы, партии, парламент. При развитом капитализме угроза кризиса в сочетании с моральными последствиями проигранной войны восстановила ситуацию, аналогичную первичной индустриализации. Это контраст между очевидной слабостью парламента и экономическим застоем, возможность восстания крестьян, обремененных долгами, и рабочих, потерявших работу, безработных интеллектуалов, ненавидевших либералов, плутократов и социал-демократов – всех, кто, по их мнению, извлекает выгоду из ситуации статус-кво.

Сила притяжения партий, считающих себя тоталитарными, проявляется или каждый раз рискует проявиться в трудных обстоятельствах, когда появляется диспропорция между представительными режимами и потребностью правительства в индустриальном обществе народных масс. Попытка утверждения политических свобод силой не пропала и после Гитлера и Муссолини.

Национал-социализм становился все менее консервативным по мере своего продвижения во власти. Армейские командиры, выходцы из известных семей, позже оказались подвешенными на мясницкие крюки рядом с лидерами социал-демократии. Управление экономикой постепенно улучшалось, партия старалась соответственно своей идеологии видоизменить Германию, а при возможности и всю Европу. При слиянии партии и государства, при устранении независимых организаций, при преобразовании партийной доктрины в единую национальную идею, при жестокости методов и чрезмерной власти полиции – не напоминает ли гитлеровский режим власть большевиков больше, чем в мечтах контрреволюционеров? Похоже, правые и левые или псевдоправые фашисты и псевдолевые коммунисты объединились в тоталитаризме.

Можно возразить, что гитлеровский тоталитаризм является правой силой, а сталинский тоталитаризм – левой, под предлогом того, что первый заимствует идеи у контрреволюционного романтизма, а другой – у революционного рационализма, что один считает себя особым, национальным или расовым, а другой – универсальным начиная с единственного класса, избранного историей. Но тоталитаризм, прикидывающийся левым, и через тридцать пять лет после революции воодушевляет великую русскую нацию, обвиняет космополитизм и поддерживает деспотию полиции и мракобесие, другими словами, он продолжает отвергать либеральные и личные ценности, которые движение Просвещения пыталось противопоставить деспотии властей и мракобесию церкви.

По-видимому, более приемлемой была бы аргументация, которая присвоила бы революционному пароксизму и необходимости индустриализации единую национальную идею государства и террора. Большевики – это якобинцы, добившиеся успеха благодаря стечению обстоятельств, они расширили пространство, подвластное их воле. Так же, как Россия и страны, привлеченные новой верой, экономически отстают от Запада, секта, убежденная в воплощении дела прогресса, должна положить начало своему правлению, обрекая народы на нужду и тяготы. Э. Бёрке (и он тоже) думал, что якобинское государство представляло собой агрессивную диктатуру против традиционных режимов, что война между этими последними и революционной идеей была неизбежной и беспощадной. Ослабление коммунистического пыла, подъем уровня жизни в будущем помогут преодолеть великий раскол. После этого обнаружится, что методы отличались больше, чем результат.

Оглядываясь назад, было признано, что левые, восставшие против старого режима, преследовали многочисленные цели, которые не были ни противоречивыми, ни едиными. С помощью революции Франция раньше других стран добилась социального равенства и в документах, и в текстах законов. Но падение монархии, устранение политической роли привилегированных законов на протяжении целого века продлило нестабильность всех французских режимов. Однако ни во Франции, ни в Англии в период между 1789 и 1880 годами регулярно не соблюдались ни личные свободы, ни конституционный характер власти. Партия либералов, более озабоченная юридически habeas corpus (законом о неприкосновенности личности), свободой прессы, представительными институтами, чем монархической или республиканской формой государства, представляла собой беспомощное меньшинство. Великобритания ввела всеобщее избирательное право для мужчин только в конце века, но она не знала и подобия плебисцитарного цезаризма, граждане не боялись ни произвольных арестов, ни цензуры или захвата газет.

Можно ли сказать, что подобное явление в настоящее время разворачивается перед нашими глазами? И не истолковывается ли конфликт методов как конфликт принципов? Развитие индустриального общества и вовлечение масс – это общеизвестные факты. Контроль, а иначе государственное управление производством, участие профессиональных организаций – профсоюзов – в публичной жизни, законная защита рабочих составляют программу-минимум социализма нашего времени. Там, где экономическое развитие достигает достаточно высокого уровня, где демократическая идея и практика глубоко укоренены, там метод либерализма позволяет привлечь народные массы, не жертвуя свободой. И наоборот, там, где, как в России, экономическое развитие отстает и где государство, оставшееся на стадии абсолютизма, было не приспособлено к вызовам века, революционная команда, однажды пришедшая к власти, должна была ускорить индустриализацию и насилием принудить народ одновременно и к жертвам, и к обязательной дисциплине. Советский режим носит отпечаток мышления якобинцев и нетерпимости сторонников планового хозяйства. Он будет приближаться к демократическому социализму по мере того, как будет нарастать идеологический скептицизм и «обуржуазивание» народа.

Но даже если это описывать в относительно оптимистической перспективе, примирение левых коммунистов и левых социалистов будет перенесено на неопределенное будущее. Когда коммунисты перестанут верить в универсальность своего предназначения? Когда развитие производительных сил позволит ослабить политическую и идеологическую суровость? Бедность удручает миллионы человек, но одна идеология, которая обещает в будущем изобилие, еще на протяжении века будет нуждаться в монополии на гласность, чтобы скрыть зазор между мифом и реальностью. Наконец, примирение между политическими свободами и планированием экономики еще более затруднительно, чем примирение, достигнутое в конце века между социальными завоеваниями и политическими целями Французской революции. Парламентское государство в теории и на практике согласовывается с буржуазным обществом: а совместимо ли общество плановой экономики с каким-либо государством, кроме авторитарного?

И не возвращают ли левые силы в результате своего развития диалектически еще более худшее угнетение, чем то, против которого они восстали?

Диалектика режимов

Левые силы сформировались в оппозиции, определившись согласно своим идеям. Они разоблачали общественный порядок, несовершенный, как и вся человеческая жизнь. Но однажды левые силы одержали победы, став ответственными за существующее общество, а правые, оказавшиеся в оппозиции, став контрреволюцией, без труда доказали, что левые представляли собой не свободу против власти или народ против привилегированного класса, но одну власть против другой, один привилегированный класс против другого. Чтобы узнать изнанку или цену триумфальной революции, достаточно выслушать полемику ораторов вчерашнего режима, возникшую в памяти или восстановленную в спектакле неравных представлений, полемику консерваторов начала XIX века и сегодняшних либеральных капиталистов.

Общественные отношения, устанавливаемые на протяжении веков, чаще всего завершаются бо́льшей гуманизацией. Неравенство закона о положениях между членами различных слоев общества не исключает взаимного признания. Оно оставляет место для настоящих обменов. Оглядываясь назад, воспевается красота человеческих отношений, превозносятся добродетели верности и порядочность, которые противостоят холодности отношений между теоретически равноправными людьми. Бойцы Вандеи сражались за свое миропонимание, но не за свои оковы. По мере удаления во времени события снисходительно делается акцент на противоречии между прелестью вчерашних сюжетов и сегодняшним страданием народа.

Контрреволюционная полемика сравнивает постреволюционное государство с государством монархическим, человека, оставленного без защиты на произвол богатых и власти, с французами, полями и городами, которые старый режим объединял в общины с общечеловеческими задачами. Потому, что государство Комитета общественного спасения, Бонапарт или Наполеон брали на себя решения многих проблем, они были в состоянии требовать от нации большего, чем Государство Людовика XVI, – это очевидный факт. Никакой легитимный правитель XVIII века не мог бы и мечтать о подъеме масс. Устранение личного неравенства влекло за собой одновременно и бюллетень для голосования, и воинскую повинность, а военная служба была всеобщей задолго до права на всеобщее голосование. Революционер настаивает на свержении абсолютизма, участии представителей народа в обсуждении законов, конституции вместо произвола, вместе с непрямыми выборами и самими исполнительными органами. Контрреволюция напоминает, что власть в недавнем прошлом, в принципе абсолютная, была на самом деле ограничена обычаями, привилегиями стольких промежуточных сословий, неписаными законами. Великая революция (и вероятно, все другие революции) обновила идею государства, но она ее, в сущности, омолодила.

Социалисты приняли сторону контрреволюционной полемики. Устраняя разнообразие личного статуса, из различий между людьми они оставили существовать только деньги. Аристократия потеряла политические позиции, престиж и в значительной степени экономическую основу своего общественного слоя, земельную собственность. Но под предлогом равенства буржуазия монополизировала казну государства. Одно привилегированное меньшинство заменили другим. А что получил от этого народ? Более того, социалисты стремились объединиться с контрреволюционерами в критике индивидуализма. И они тоже с ужасом описывали «джунгли», в которых отныне живут люди, потерянные среди миллионов других людей, в битвах одних против других, все одинаково подчиненные случайностям рынка, непредвиденным скачкам конъюнктуры. Пароль «организация» заменяет или добавляется к паролю «освобождение», организация, осознанная коллективизмом экономической жизни, чтобы избавить слабых от господства сильных, бедных – от эгоизма богатых, саму экономику – от анархии. Но та же диалектика, которая отмечала переход старой Франции к буржуазному обществу, в худшем виде воспроизводится в переходе от капитализма к социализму.

Устранение трестов, крупных концентраций средств производства в частных руках – любимая тема левых. Они вступаются за народ и порицают тиранов. Современная картинка представляет монополистов как сеньоров, эксплуатирующих простых смертных и противостоящих интересам народа. Решение, предлагаемое левыми партиями, состоит не в расформировании трестов, а в передаче государству неограниченного контроля над некоторыми отраслями промышленности или предприятиями. Приведем классическое возражение: национализация не ликвидирует, она часто подчеркивает негативные стороны экономического гигантизма. Технико-бюрократическая иерархия, в которую вовлечены трудящиеся, не изменяется при перемене, внесенной статусом собственности. Директора национальных заводов «Рено», а также угледобывающей промышленности Франции не менее способны внушить правительству решения, благоприятные для своих предприятий. Действительно, национализация устраняет политическое влияние, в котором упрекали промышленных магнатов, действующих в тени. Средства воздействия, которые теряют управляющие трестами, возвращаются к хозяевам государства. Ответственность последних стремится к усилению по мере того, как уменьшается ответственность владельцев средств производства. Когда государство остается демократическим, оно рискует одновременно и расширяться, и ослабевать. Когда к власти приходит та или иная команда, она восстанавливает государство и заканчивает тем, что сосредотачивает в своих руках экономическую и политическую мощь: претензии на это левые всегда предъявляли монополистам.

Современная система производства представляет собой иерархию, которую мы будем называть технобюрократией. Высший ранг здесь занимает скорее организатор, или менеджер, чем инженер, или, собственно говоря, технарь. Национализация в таком виде, в котором она реализована во Франции, Великобритании или в России, не защищает трудящегося от начальства, потребителя против монополиста. Такая национализация устраняет акционеров, членов административного совета, финансистов – тех, чье участие в собственности скорее теоретическое, чем практическое, или тех, кто при операциях с документами может влиять на судьбу предприятий. Мы не пытаемся здесь определять результат, преимущества и недостатки такой национализации, ограничимся лишь констатацией того, что в этом случае реформы левых заканчиваются изменением распределения могущества между избранными, они не возвышают бедного или слабого и не принижают богатого или сильного.

В западных обществах технобюрократическая иерархия ограничена производственным сектором. Она обеспечивает работу множеству малых или средних предприятий. В сельском хозяйстве сохраняется несколько состояний (землевладелец, фермер, издольщик), в системе распределения существуют гиганты и карлики: большие магазины и угловые молочные. Структура западных сообществ довольно сложна: выходцы из докапиталистической аристократии, семьи, богатые на протяжении нескольких поколений, частные предприниматели, крестьяне-собственники с разнообразными общественными отношениями и независимые группы. Миллионы людей могут существовать помимо государства. Расширение технобюрократической иерархии означало бы ликвидацию этой сложности, никакой человек не подчинялся бы никому другому, поскольку все были бы подчинены государству. Левые пытаются освободить индивида от возможности ближайшего порабощения, они могли бы, в конце концов, приучить его к юридически более отдаленному порабощению справа, фактически повсеместной зависимости от администрации. Однако чем больше пространство общества, завоеванное государством, тем меньше у него шансов стать демократическим, так сказать, объектом мирного соревнования между относительно автономными группами. А в тот день, когда все общество можно было бы сравнить с единственным гигантским предприятием, высокопоставленные начальники вряд ли стали бы зависеть от одобрения или неодобрения нижестоящей толпы.

По мере такой эволюции пережитки традиционных отношений, местные сообщества становятся не столько тормозом демократии, сколько препятствием для поглощения индивидуума безмерной бюрократией – бесчеловечным монстром, порождением промышленной цивилизации. Отныне исторические иерархии, ослабленные и очищенные с течением времени, кажется, меньше могут поддерживать прежнюю несправедливость, чем снимать препятствия абсолютистских тенденций социализма. Против безликого деспотизма последнего консерватизм становится союзником либерализма.

Таким образом, оптимистичное представление истории, освобождение которой ознаменовало бы завершение, заменилось на пессимистичное представление, согласно которому тоталитаризм, порабощение душ и тел, стал бы концом движения, начавшегося устранением сословий и закончившегося отменой всякой независимости личностей и групп. Советский эксперимент поощряет этот пессимизм, к которому в XIX веке уже склонялись светлые умы. Токвиль с невыносимой ясностью показал, к чему может привести непреодолимое стремление демократии, если представительные институты были сметены нетерпением масс, если чувство свободы, по природе аристократичное, начало угасать. Такие историки, как Якоб Буркхардт и Эрнест Ренан, опасались цезаризма «низкой» эпохи, более того, они не надеялись на примирение людей, живущих в это время.

Мы не придерживаемся ни одной, ни другой точки зрения. Неизбежные преобразования технических или экономических структур, расширение роли государства не содержат в себе ни освобождения, ни порабощения. Но всякое освобождение несет в себе опасность новой формы порабощения. Миф о левых создает иллюзию, что историческое движение, ориентированное на счастливый результат, собирает все накопленное каждым поколением. Настоящие свободы благодаря социализму добавились бы к формальным свободам, выдуманным буржуазией. На самом деле, история подчиняется диалектике. Не в том смысле, какой коммунисты сегодня придают этому слову. Режимы не являются противоречащими друг другу, не обязательно переход от одного к другому происходит с разрывом связей или с насилием. Но в рамках каждого режима другие считаются угрозами, нависшими над людьми, и, исходя из этого, те же самые институты меняют свое значение. Борясь против плутократии, обращаются к всеобщему избирательному праву или к государству; против наступающей технократии стараются сохранить местные или профессиональные автономии.

В одном данном режиме речь идет о достижении разумного компромисса между почти несовместимыми требованиями. Признаем гипотетически усилия, направленные на равенство доходов. В капиталистической системе налоговая система содержит в себе один из инструментов для сокращения разрыва между богатыми и бедными. Этот инструмент, не лишенный эффективности с тех пор, как прямой налог, справедливо распределяемый и накапливаемый, как и национальный доход, собираемый с каждого человека, стал достаточно высок. Но начиная с некоторой точки, изменяющейся в зависимости от страны, взимание налогов вызывает сокращение поступлений и мошенничество и истощает спонтанное накопление. Следует согласиться на некоторую меру неравенства, неразделимого с самим принципом конкуренции. Надо признать, что налог на наследство ускоряет распыление крупных состояний, но не разрушает их радикально. И нет безграничного продвижения в направлении равенства доходов.

Начинает ли человек левой ориентации, разочарованный сопротивлением реальной жизни, желать полностью планируемой экономики? Но в таком обществе возник бы другой тип неравенства. Теоретически сторонники планирования экономики были бы в состоянии сократить неравенство в любой мере, которая показалась бы им подходящей: но какая мера показалась бы им соответствующей и коллективным интересам, и их собственным? Ни опыт, ни психологическое правдоподобие не дадут благоприятного ответа по причине эгалитарности («уравниловки»). «Планировщики» предложат целый диапазон зарплат, чтобы мотивировать каждого работника: было бы невозможно удержать работников одной чрезмерной строгостью. Левые протестуют против такого равенства, какое есть в оппозиции, и против того, что капиталисты занимаются созданием богатства. В тот же день, когда они оказываются во власти, они должны примирить необходимость максимального производства с заботой о равенстве. Что касается «планировщиков», они, вероятно, будут оценивать свои услуги не менее, чем их предшественники – капиталисты.

Кроме значительного увеличения коллективных ресурсов, которое располагается где-то за историческим горизонтом, каждый тип режима допускает только некоторую дозу экономического равенства. Можно подавить какое-то неравенство, связанное с определенным способом развития экономики, автоматически перестроив ее под другой тип режима. Предел «уравниловки» доходов определен тяжестью социальной сферы, человеческим эгоизмом, но также коллективными и моральными требованиями, не менее законными, чем протесты против неравенства. Также справедливым для роста промышленного производства является вознаграждение самых деятельных и наиболее одаренных[3]. Абсолютное равенство в такой стране, как Англия, не смогло бы гарантировать меньшинству, поддерживающему и обогащающему культуру, условий творческого существования[4].

Социальные законы, приветствуемые левыми и которые почти полностью одобряет общественное мнение, в настоящее время находятся в пассивном состоянии, но они не могли бы бесконечно расширяться, не задевая другие, также законные, интересы. Семейные пособия, финансируемые, как во Франции, налогами на зарплату, благоприятствуют отцам семейств в ущерб молодым и неженатым, другими словами, в ущерб людям самого продуктивного возраста. А надо ли левым больше заботиться о том, чтобы уменьшить страдания, или стоит подумать об ускорении экономического прогресса? В этом случае коммунистов нельзя отнести к левым. Но в эпоху, озабоченную вниманием к уровню жизни, левые не-коммунисты должны беспокоиться о том, чтобы ускорить рост общественного продукта, как это в недавнем прошлом было при капиталистах. Это ускорение не менее сообразовано с благосостоянием людей, чем с коллективным процветанием. А еще социальная сфера сопротивляется идеальной воле, но также обнаруживает противоречие между различными лозунгами, «каждому по потребностям» и «каждому по труду».

В Англии дотации на продовольствие в сочетании с косвенными налогами привели к перераспределению трат внутри семьи. Согласно статистике, приведенной в журнале «Экономист» от 1 апреля 1950 года, семья из четырех человек, имеющая минимальный доход в 500 фунтов стерлингов в год, получала в среднем 57 шиллингов в неделю и платила 67,8 различных налогов и взносов в социальные службы. В частности, они платили налог 31,4 шиллинга за напитки и табак. Исходя из этого, политика социальных прав и налоговой системы рискует отказаться от самой себя. Сокращение расходов и налогов государства, может быть, имело бы в 1955 году смысл, противоположный тому, который оно имело в 1900 году. «Единственный смысл» в политике – это большая иллюзия, торжество одной идеи есть причина всех бед.

Люди левой ориентации совершают ошибку, когда защищают авторитет своих идей: о коллективной собственности или системе полной занятости следует судить по их эффективности, но не по моральному воодушевлению их сторонников. Они совершают ошибку, придумывая фиктивную преемственность, считая, что будущее всегда лучше прошлого, а партия изменения, всегда имея доводы против консерваторов, может стать преемницей всех достижений и заботиться исключительно о новых завоеваниях.

Каким бы ни был режим, традиционным буржуазным или социалистическим, никогда не будут гарантированы ни свобода мысли, ни человеческая солидарность. И только левые, всегда верные самим себе, говорят не о свободе или равенстве, а о братстве, то есть любви.

Идея и реальность

В западных странах в той или иной мере присутствуют различные направления правой-левой оппозиции, которых мы разделили из соображений анализа. Левые повсюду сохраняют некоторые характерные черты борьбы против старого режима, повсюду они отличаются заботой о социальных правах, полной занятости, национализации средств производства, повсюду они опорочены суровостью сталинского тоталитаризма, на который они ссылаются, но не осмеливаются полностью отрицать. Повсюду медлительность парламента и нетерпение масс вызывают риск разделения политических и социальных ценностей. Но слишком велика разница между странами, где эти смыслы перепутаны, и теми странами, где единственный смысл управляет дискуссиями и созданием фронтов. Великобритания принадлежит к последней категории, а Франция к первой.

В Великобритании легко удалось сделать фашизм смешным. Уильям Джойс[5] был разоблачен во время событий при альтернативе сплоченность или предательство (он выбрал предательство). Руководители профсоюзов убеждены, что они принадлежат к национальному сообществу и могут улучшить условия рабочих, не отрекаясь от традиций и не порывая с преемственностью конституционной жизни. Что касается коммунистической партии, неспособной к выборности ни одного своего депутата, она действует либо подрывной деятельностью, либо агентурой, занимает несколько важных должностей в профсоюзах, подсчитывает единомышленников или симпатизантов своей «марки» среди интеллектуалов, но не играет серьезной роли ни в политике, ни в прессе. Левые еженедельники вполне влиятельны. Они великодушно примиряются с другими – континентальными или азиатскими – благодетелями Народного фронта или Советами; они и не помышляли бы протестовать против них в старой Англии.

В отсутствие фашистской или коммунистической партии идейные дискуссии относятся к реальным конфликтам: в социальном плане, между эгалитарными устремлениями и общественной иерархией, унаследованной от прошлого; в экономической сфере – между коллективистской тенденцией (коллективная собственность, полная занятость, контроль) и предпочтением рыночных механизмов. С одной стороны, эгалитаризм против консерватизма, с другой – социализм против либерализма. Консервативная партия хочет остановить на достигнутом месте перераспределение доходов, партию либералов, интеллектуалов неофабианцев, но хотела бы идти и дальше. Консервативная партия разрушила механизм управления, который либерализм отладил во время войны, либеральная партия задается вопросом: хотела бы она частично восстановить капитал во власти?

Ситуация казалась бы более ясной, если было бы три партии вместо двух. Либерализм тори готов к дискуссиям. Среди людей, принадлежащих к умеренным левым (к тем, кого мы стали бы так называть во Франции), люди разума и реформ не желают отдавать свои голоса социалистам, склонным к этатизму. Сознание левых – не конформистское, которое не смешивается с миропониманием левых социалистов, оставаясь без представительства.

Исчезновение либеральной партии как политической силы вызвано частично историческими обстоятельствами (кризис Ллойд Джорджа после Первой мировой войны), частично избирательным режимом, который безжалостно устраняет третью партию. Но это имеет также историческое значение. Основа либерализма – уважение личных свобод и мирных методов правительства – больше не является монополией одной партии, потому что она стала благом для всех. Когда больше ставят под сомнение право на религиозные заблуждения или на политические разногласия, нонконформизм, так сказать, исчерпал свою функцию, потому что выиграл партию. Моральное вдохновение английских левых, вышедшее из секуляризованного христианства, отныне имеет целью и выражением социальные реформы, лейбористская часть которых приняла на себя инициативу или ответственность. В одном смысле левые XIX века одержали чересчур полную победу: либерализм больше не является их собственностью. В другом смысле левые отстали от событий: появившаяся рабочая партия выполняет требования непривилегированного класса.

Лейбористы одержали в 1945 году победу, масштаб которой их удивил. На протяжении пяти лет они могли создавать законы по своей воле и широко использовали это право. Англия 1950 года наверняка сильно отличается от Англии 1900 или 1850 годов. Неравенство доходов пятьдесят лет назад было больше, чем в любой другой стране Запада, а теперь оно меньше, чем в любой стране на континенте. Родина частной инициативы отныне предлагает почти завершенную модель социального законодательства. Если бы во Франции было введено бесплатное здравоохранение, были бы заметны доказательства разумности теории и системы. Промышленный сектор был национализирован, сельскохозяйственные рынки заорганизованы. Но каковы бы ни были достоинства сделанного, Англия узнаваема. Условия жизни и работы пролетариата стали лучше, но не изменились фундаментально. Дипломатия лейбористов, успешная в Индии, считается неудачной на Ближнем Востоке и не отличается, по сути, от дипломатии правительства консерваторов. Так что же это, социализм?

Рассмотрим ситуацию с двух сторон. Со стороны лейбористов, особенно среди интеллектуалов, задаются вопросом: что же делать? Со стороны консерваторов вернули доверие и не сомневаются, что старая Англия, как и в прошлом веке, импортировала суть континентальных революций, вовсе не проливая крови и не жертвуя опытом, накопленным веками.

«Новые фабианские опыты»[6] выявили отныне желание бороться как против богатства, так и против бедности. Они хотят уменьшить накопление богатства, которое позволяет состоятельному человеку жить не работая. Есть желание расширить общественный сектор, чтобы сделать возможным сужение диапазона зарплат. Поскольку частный сектор занимает бо́льшую часть экономики, там зафиксированы самые высокие уровни заработной платы. Но государство потеряло бы самых лучших своих работников, если бы согласилось заменить их управляющими национализированных предприятий, получающих намного меньшую зарплату, чем управляющие частных предприятий. Если ликвидировать прежний класс управляющих, это заметно ослабило бы еще сохранившийся аристократический характер английского общества.

Эти исследования относятся к нормальному развитию доктрины. Воплотив самую большую часть своей программы, лейбористы задались вопросом: какова цель настоящего этапа, консолидация или новое продвижение? Умеренные левые близки к тому, чтобы открыто согласиться на консолидацию и объединение с просвещенными консерваторами, которые также ставят экономические вопросы исторического значения. Как избежать инфляции, когда в эпоху полной занятости профсоюзы свободно ведут переговоры с нанимателями? Как поддержать гибкость экономики и предпринимательскую инициативу? Как ограничить или сократить взимание налогов? Где найти капитал для инвестиций в предприятия с сомнительным будущим? Короче, каким образом свободному обществу удачно внедрить определенную долю социализма, всем гарантировать безопасность, если не ограничить восхождение по карьерной лестнице наиболее одаренным и не замедлить распространение коллективной собственности?

Вполне возможен диалог между теми, кто разочарован недостаточностью реформ лейбористов, и теми, кто опасается их продолжения, между теми, кто желает уменьшения неравенства и увеличения доли коллективной собственности, и теми, кто хочет приложить усилия и вознаградить рост производительности, между теми, кто относится с доверием к «внешнему контролю», и теми, кто хочет восстановить работу рыночных механизмов. Правящий класс охотно согласился пожертвовать частью накопленных богатств и своей властью. Этот правящий класс сохраняет аристократический стиль, но продолжает искать согласия с теми, кто воплощает «неопределенное будущее». Правые, может быть, и вовсе не любят новую Англию, где левые завоевывают позиции. Кто с практической точки зрения, а кто и с энтузиазмом, но все согласились с этим. Когда Уинстон Черчилль, анализируя «Дорогу к рабству» Ф. Хайека на народном собрании, намекнул на неизбежность «гестапо» при управляемой экономике, он никого не пугал, а вызвал бурный смех у своих избирателей. Может быть, через десятки и сотни лет восторжествует эта пророческая истина, которая в тот момент была только аргументом в избирательной кампании. Политическая идея в Англии вполне современна реальной жизни. Такого нельзя будет сказать о политической идее во Франции.

Идеологический хаос в современной Франции связан со смешением различных смыслов, согласных принять левую и правую оппозицию, такое смешение само по себе повинно во многих делах. Во Франции лучше сохранились доиндустриальные структуры, чем в странах британского или скандинавского типа. Конфликт старого режима и революции там так же актуален, как и конфликт либерализма и лейборизма. Но идея опережает будущее и уже разоблачает риски технической цивилизации, тогда как французы далеки от получения материальных благ.

В западных департаментах Франции доминирующим остается конфликт между консерватизмом, связанным с религией, и светской, рационалистской партией движения с эгалитарной тенденцией. Правые – это католики, они не отделяют себя от привилегированного класса, левые в основном представлены профессиональными политиками, мелкой и средней буржуазией. Социалисты, кажется, сменяют радикалов, а также самих коммунистов в некоторых партиях центра и юга Франции.

Другие департаменты представляют собой французский аналог слаборазвитых стран. В южной части долины Луары некоторые малоиндустриальные районы с отсталым сельским хозяйством сохранили структуру частной собственности. Там охотно голосуют за местную знать и среднюю буржуазию и есть много избранников от Объединения демократических и независимых левых, а также от коммунистов то ли по причине левых традиций, то ли вследствие медлительности экономического развития.

Третий тип образуют промышленные регионы, крупные городские образования. В них с 1948 до 1951 года успешно соединились Объединение французского народа (RPF) и коммунисты, этому альянсу почти не сопротивлялись социалисты, конкурирующие с коммунистами. Народно-республиканское движение (MRP) потеряло самую большую часть своих избирателей в пользу RPF или умеренных.

Разнородность общественных структур нашла свое отражение в разнородности партий. Если судить по ответам анкет проведенного опроса, избиратели-коммунисты показывают в основном стремления, которые в Англии выражаются в левом секторе лейбористов. Но если правда, что многие избиратели-коммунисты относятся к беванистам (доктрина, высказанная в 50-х годах Нейлом Беваном, в которой защищается государственный контроль за экономикой в противоположность полной национализации. Некоторые рассматривают лейбористскую партию Британии как наследницу беванизма. – Прим. перев.), то здесь необходимо поскорее призвать к объяснениям, чтобы не возникло только одно-единственное. Почему французские избиратели часто приходят в замешательство, которого благополучно избегают британские, немецкие или бельгийские выборщики? Близкое расположение трех структур – западных, слаборазвитых регионов и современных городов – по крайней мере позволяет начать такое объяснение.

Вполне вероятно, что в протестантских странах коммунизм представляет себя наследником буржуазной и рационалистической революции. Он вербует сторонников в регионах с медленно развивающейся экономикой, которые часто бывают с традиционно передовыми взглядами по причинам, сравнимым с теми, которые заявляют о своем успехе в Азии или в Африке. Коммунисты разжигают конфликты между издольщиками, фермерами и собственниками, они возбуждают наиболее неблагоприятные притязания, используют недовольство, которое создает стагнацию. Наконец, в промышленных частях страны в его ячейки приходят люди из рабочего класса, соблазненные революционной партией из-за неудач реформистских профсоюзов и социалистической партии. Эти неудачи, в свою очередь, среди других являются причиной устойчивой низкой производительности в отсталых провинциях и сопротивлением докапиталистических элементов в самых динамичных регионах.

Такой же общественной разнородностью объясняется предел развития партии при миллионах избирателей коммунистов. В наименее развитых сельскохозяйственных районах есть много крестьян-собственников и представителей мелкой буржуазии, враждебно настроенных против красных, и такая партия недовольных объединяет довольно значительное меньшинство. Желание поддержать определенный образ жизни является решающим для всех слоев населения, поэтому в департаментах промышленной цивилизации примиряются с коммунистами намного больше трети избирателей.

Группы Объединения французского народа также были достаточно разнородными, как и группы компартии, и по той же самой причине. Там, где выжила память о борьбе между старым режимом и революцией, между церковью и светской школой, эти группы смешиваются с объединениями реакционных или умеренных, они забирают сторонников у классических правых и у Народно-республиканского движения (MRP). В городах северной части страны были объединения разного типа, сегодня они объединяются как с левыми социалистами, так и с MRP, с радикалами или с умеренными. Сочетание антикоммунизма с традиционным национализмом напоминает об идеологии партий, называемых правыми революционерами, которые пытаются заимствовать у левых их политические ценности.

Социалистическая партия и фракция MRP мечтали создать в начале Второй мировой войны что-то типа лейбористской партии, но их покинули потенциальные сторонники. Эту неудачу они объясняли прошлым, борьбой между церковью и революцией, и она все еще остается: хаос коммунизма и передового социализма обманывает все еще многих рабочих, а привычка к привычному образу жизни склоняет многих буржуа к консерватизму. «Французский лейборизм» обречен так и оставаться в воображаемом мире.

Нигде правая и левая оппозиция не были настолько авторитетными, как во Франции, но нигде они не были настолько неоднозначными: французский консерватизм выражается в идеологическом факте. Многие любят говорить, что Франция пережила в свою великую эпоху уникальную тему всех битв века. Левые мысленно представляют себе одномерную историю, в которой святой Георгий одержал победу над драконом. Но те, кто не хочет больше знать ни правых, ни левых, иногда переносятся в своем воображении в рационализированное общество, в котором «планировщики» экономики устранили бы нищету, но также фантазию и свободу. Политическая мысль во Франции является устаревшей или утопичной.

И политические поступки также стремятся отделиться от настоящего. План общественной безопасности, который применялся во Франции, заблаговременно является коммерческим механизмом с запоздалым экономическим развитием. Францию преследуют ошибки стран, индустриализация которых развивается при имитации зарубежных моделей. Импортируя какие-то машины, заводы, есть риск смешать наиболее благоприятное техническое оснащение, рассчитанное инженерами с экономическим оптимумом, изменяющимся в зависимости от среды. Современная налоговая система достигает эффективности только тогда, когда налогоплательщики принадлежат к той же сфере, к какой принадлежат законодатели и управленцы. На предприятиях, не имеющих бухгалтерского учета, таких, как сельскохозяйственные, коммерческие или ремесленные, вероятно, никакая система налогообложения не может быть успешной.

Во Франции любят хвалить капитализм. Но где капиталисты, которых стоит похвалить? Может быть, это несколько крупных создателей заводов или торговых сетей, наследники Ситроена, Мишлена или Буссака? Предпринимательские семьи Лиона или севера, благонамеренные католики? Или высокопоставленные сотрудники промышленных предприятий, частные или общественные руководители? Крупные деловые банки, некоторые из которых контролируются государством? Руководители малых и средних предприятий, среди которых есть и управляемые интеллектуально, а также другие искусственные пережитки прошлого? Капитализм Маркса, Уолл-стрит или колониальных афер предлагает наилучшую цель для негодования, которое этот капитализм разнообразит и сеет повсюду, эта буржуазия, которая охватывает более половины нации, если к ним добавить кандидатов в штатные должности.

Во Франции совершенно невозможно определить, кто является левым антикапиталистом или левым кейнсианцем и антимальтузианцем. Но при одном условии: не встраиваться в схему правые-левые или в марксистские схемы и обнаруживать разнообразие споров, сохраняющих актуальность, разнообразие структур, которые составляют современное общество, разнообразие проблем, следующих из этого, и необходимые методы действия. Историческое сознание обнаруживает это разнообразие, идеология его скрывает даже тогда, когда рядится в мишуру исторической философии.

* * *

Левые вдохновлены тремя идеями, не всегда противоречивыми, но чаще всего отличающимися: свобода против деспотии властей и за безопасность личности, организация для того, чтобы заменить традицию стихийным порядком или анархией – личные инициативы, а рациональным порядком – равенство против привилегий по рождению и богатству. Организатор левого движения становится более или менее авторитарным потому, что свободные правительства действуют медленно и сдерживаются сопротивлением национальных (если не националистических) интересов или предубеждений потому, что только государство способно реализовать свою программу, иногда империалистическую, поскольку «планировщики» стремятся располагать огромным пространством и ресурсами. Либеральные левые восстают против социализма, потому что они не могут не констатировать разбухания государства и возврата деспотизма, на этот раз бюрократического или анонимного. Против национального социализма они придерживаются идеала интернационализма, который не стал бы требовать оружием триумфа веры. Что касается эгалитарных (уравнительных) левых, создается впечатление, что они приговорены быть в постоянной оппозиции против богатых и обладающих властью то в качестве соперников, а то и разоблачителей. Так каковы же истинные левые, вечно левые?

Может быть, «леваки» (гошисты), в основном редакторы журнала Esprit, дадут нам непроизвольно ответ на этот вопрос. Они посвятили специальный номер «американским левым» и честно признали трудности восприятия заокеанской реальности, которая соответствовала бы этому европейскому термину. Американское общество не знало ничего похожего на борьбу против старого режима, там нет рабочей или социалистической партии, а две традиционные партии подавили попытку создания третьей – прогрессистской или социалистической партии. Принципы американской Конституции или экономической системы никогда не ставятся серьезно под вопрос. Политическая борьба мнений чаще всего имеет технический, а не идеологический характер.

Исходя из этого, можно рассуждать в двух аспектах. Или, можно сказать, в аспекте одного из американских сотрудников журнала: «Соединенные Штаты всегда были социалистической нацией в том смысле, что они улучшили условия жизни обездоленных классов и обеспечили общественное правосудие»[7] (А.-М. Роз). Или, как этого желали бы хорошие социалисты Европы, «создание лейбористской партии – первое условие любого преобразования американского общества», или они заявят, что «создание социализма» в США есть «мировая настоятельная неотложная необходимость»[8]. Очевидно, французские редакторы склоняются к последнему направлению, принадлежа, в профессиональном плане, к «новым левым». Рабочая партия европейского типа единственная могла бы достигнуть целей левых сил. Средства, рабочая партия или планирование преобразованы в основные ценности.

Но после того, как предоставлено невольное доказательство предубеждения, когда наступает момент сделать вывод, один из редакторов внезапно забывает о конформизме интеллигенции: «Надо задаться вопросом, можно ли еще говорить о левых там, где больше не существует волнений… Потому что представитель левых сил, по крайней мере в глазах французов, это тот, который не всегда разбирается в политике своей страны. Тот, кто знает, что не существует мистической гарантии для будущего; это человек, который протестует против колониальных экспедиций, это человек, не допускающий жестокости ни против врагов, ни совершаемой в виде репрессий…»[9]. «…Можно ли говорить о «левых» там, где притупляется простое чувство человеческой солидарности к страдающим и угнетенным, которых прежде заставляли подниматься европейские и американские толпы на защиту Сакко и Ванцетти?»[10].

Если именно таков человек левых взглядов, враждебный ко всем видам ортодоксальности и открытый всем страданиям, значит ли это, что он исчез только в Соединенных Штатах? Или это левый коммунист, для которого Советский Союз всегда прав? Или левые – это те, кто борется за свободу для всех народов Азии и Африки, но не для поляков или восточных немцев? А может быть, в наше время побеждает язык исторических левых: дух вечно левых мертв, когда единственным смыслом является жалость сама по себе.

Глава 2. Миф о революции

Миф о левых подспудно содержит идею прогресса и внушает видимость постоянного движения. Миф о революции имеет один дополнительный и противоположный смысл: он питает ожидание разрыва с обычным ходом человеческих вещей. И это тоже, кажется, рождает размышление о прошлом. Все эти вещи, как нам представляется задним числом, подготовили Великую революцию, распространяя образ мышления, несовместимый со старым режимом, не заявляя и не желая апокалиптического крушения старого мира. Почти все дерзкие в теории философы проявляли ту же осторожность, что и Жан-Жак Руссо в роли советника государя или законодателя. Большинство проявляет оптимизм: разом отброшенные традиции, предрассудки, за один раз просвещенные люди выполнят естественные законы общества. Начиная с 1791 или 1792 года современники, включая философов, почувствовали последствия революции как катастрофу. С течением времени смысл катастрофы был утрачен, и стали вспоминать только величие события.

Среди тех, кто ссылается на Партию движения, одни пытаются забыть террор, деспотизм, череду войн, все кровавые перипетии тех героических и ярких дней, которые были причиной взятия Бастилии или праздника Федерации. Гражданские битвы, славные события или военные поражения были только случайным сопровождением революции. Непреодолимое стремление к освобождению духа и людей, к разумной организации сообществ, прерванное монархической или религиозной реакцией, продолжается, может быть, мирным путем, но в случае необходимости – с ограниченным использованием силы.

Другие же, наоборот, делают упор на взятие и ниспровержение власти. Они верили в насилие как в единственную возможность творить будущее. Приверженцы революционного мифа чаще всего поддерживают ту же систему ценностей, что и реформисты, они рассчитывают на тот же результат достижения мирного, либерального общества, подчиненного разуму. Но человек реализовал бы свое призвание и взял бы ответственность за свою судьбу, только пройдя через Прометеев подвиг – сам по себе ценность или необходимое средство.

Заслуживают ли революции столько чести? Люди, задумывающиеся об этом, – это не те люди, которые их делают. Те, кто их начинает, редко доживают до их завершения, если только они не находились в ссылке или в тюрьме. И являются ли революции символом человечества, хозяина самому себе, если ни один человек не узнал бы себя в творении, совершившемся из борьбы всех против всех?

Революция и революции

На языке, принятом у социологов, революция обозначается как внезапная замена насилием одной власти на другую. Если принять это определение, то мы отбросим несколько значений слова, которые создают неоднозначность или путаницу. При таком выражении, как промышленная революция, в памяти просто возникают глубокие и быстрые изменения. Когда говорят о лейбористской революции, вспоминается действительная или предполагаемая важность реформ, выполняемых британским правительством между 1945 и 1950 годами. Однако эти изменения не были ни жестокими, ни сопровождавшимися перерывами в законодательстве, они не представляли собой исторический феномен такого типа, как события с 1789 по 1797 год во Франции или с 1917 по 1921-й в России. И самое главное, лейбористское творение не было революционным в том смысле, в каком этот эпитет применяется к якобинцам или большевикам.

Но даже если отбросить эти крайние события, существует некоторая двусмысленность. Понятия никогда точно не отражают факты: пределы тех строго определены, ограничения этих колеблются. Можно насчитать множество случаев, когда эта неопределенность была бы легитимной. Пришествие к власти национал-социалистов было легитимным, а жестокость узаконена государством. Можно ли говорить о революции как о внезапности перемен, произошедших при изменении состава правительства и формы институтов, несмотря на легальный характер преобразования? С другой стороны, заслуживают ли pronunciamientos (военные мятежи) южноамериканских республик «звание» революции, если они заменяют одного офицера на другого, военную суровость на гражданскую или наоборот, когда происходит незаметный, но реальный переход от одного правящего класса к другому или от одного правительства к следующему? При перевороте, совершенном легально, отсутствует свойство конституционного разрыва. А при внезапной смене (вне зависимости от того, были кровавые столкновения или нет) одного правителя на другого, без перехода из дворца в тюрьму, конституциональные изменения не происходят.

И совсем необязательно догматически отвечать на эти вопросы. Определения не бывают истинными или ложными, а лишь более или менее полезными или подходящими. И не существует (если только не где-то на небесах) вечной сущности революции: это понятие служит нам для того, чтобы уловить некоторые явления и уложить их в своей голове.

Нам кажется разумным приберечь термин «Государственный переворот» либо для изменения конституции, объявленного незаконно обладателем власти (Наполеон III в 1851 году), либо захвата государства группой вооруженных людей вне зависимости от того, повлек ли за собой этот захват (кровавый или нет) приход к власти другого правящего класса иного режима. Революция заключает в себе больше, чем «уйди прочь, а я займу твое место». Наоборот, приход Гитлера остается революционным, хотя его законно назначил канцлером президент Гинденбург. Применение жестокости последовало быстрее, чем то, что предшествовало приходу к власти, и сразу же стало недоставать некоторых юридических особенностей революционного феномена. С точки зрения социологии обнаруживаются главные особенности: осуществление власти меньшинством, которое безжалостно устраняет своих противников, создание нового государства, мечта преобразовать нацию. Такие словесные споры, сведенные к самим себе, имеют лишь скромное значение, но очень часто вербальная дискуссия вскрывает глубину споров. Вспоминается, что в Берлине 1933 года борьба мнений, так любимая французами, относилась к теме: это была революция или нет? Они благоразумно не задавались вопросом, можно ли было при этой кажущейся или законной маскировке обращаться к прецедентам Кромвеля или Ленина. Скорее, они с яростью отрицали, как это сделал один из моих собеседников во Французском обществе философии в 1938 году, что благородный термин «Революция» можно применить к таким прозаическим событиям, как те, которые произошли в Германии в 1933 году. И однако, требуется ли что-то большее, чем изменения людей, правящего класса, конституции, идеологии?

Какой ответ дали французы Берлину в 1933 году на один такой вопрос? Одни могли бы ответить, что законность назначения 30 января, отсутствие волнений на улицах представляли собой большую разницу между становлением Третьего рейха и республики 1792 года или коммунизма в 1917 году. В конце концов, неважно, как распознать два типа одного или двух различных видов.

Другие отрицали, что национал-социализм совершил революцию, потому что они считали его контрреволюционным. Мы вправе говорить о контрреволюции, когда восстанавливается старый режим, когда к власти возвращаются люди из прошлого, когда идеи или институты, которые новые революционеры принесли с собой, устранили вчерашние революционеры. Есть еще множество крайних случаев. Контрреволюция никогда полностью не является реставрацией, и всякая революция отрицает только часть предшествующего ей и поэтому представляет несколько свойств контрреволюции. Но ни фашизм, ни национал-социализм не являются полностью или в основном контрреволюционными. Они воспользовались несколькими формулами консерваторов, особенно аргументами, которые те использовали против идей 1789 года. Но национал-социалисты ополчились на религиозные традиции христианства, на общественные традиции аристократии и буржуазного либерализма: «немецкая вера», управление массами, принцип вождя являются чисто революционными смыслами. Национал-социализм не замечен в возврате к прошлому, он порывал с другим таким же радикальным явлением, как коммунизм.

На самом деле, когда говорят о революции, когда задаются вопросом, какой именно внезапный и жестокий захват власти достоин вхождения в храм, где восседали на троне 1789 года во время Июльской революции «десять дней, которые потрясли мир», более или менее осознанно ссылаются на две идеи: революции, которые наблюдаются во множествах стран – кровавые, обычные, не оправдывающие надежд, – не относятся к революции при условии, что они ссылаются на идеологию левых, гуманистическую, либеральную, эгалитарную, они совершаются только при условии завершения разрыва существующих отношений к частной собственности. В историческом плане обе эти идеи являются обычными предрассудками.

Всякое внезапное и жестокое изменение режима приводит к разрушению судеб и к несправедливому краху состояний, ускоряет движение имущества и элит, но не обязательно убирает новую концепцию права собственности. В соответствии с идеями марксизма устранение частной собственности на средства производства составляет основную идею революции. Но ни в прошлом, ни в наше время крушение тронов или республик, захват государства активным меньшинством не всегда совпадали с потрясением юридических норм.

Нельзя считать неразделимыми жестокость и ценности левых: обратное больше приблизило бы нас к правде. Революционная власть есть по определению власть тираническая. Она осуществляется вопреки законам, она выражает волю более или менее многочисленной группы, она остается равнодушной к той или иной части народа. Тираническая фаза продолжается достаточное время в зависимости от обстоятельств, но ей никогда не удается создать экономику – или, более точно, когда тирании удается избежать, то начинаются реформы, а не революция. Взятие и осуществление власти насилием предполагает конфликты, которые не удается разрешить ни переговорами, ни компромиссом, или, другими словами, происходит поражение демократических процедур. Революция и демократия есть понятия противоречивые.

Отныне одинаково неразумно осуждать или воодушевлять идеей революций. Люди и группы, будучи таковыми, как они есть – упорствующими в защите своих интересов, рабами действительности, редко способны на жертвы даже тогда, когда эти жертвы обеспечат будущее. Они скорее склонны колебаться между сопротивлением и уступками, чем мужественно выбрать решение (Людовику XVI не удалось встать во главе своих армий, чтобы увлечь за собой крайних реакционеров или сторонников компромисса), – революции, вероятно, останутся неотделимыми от развития общества. Слишком часто правящий класс предает общность, за которую он несет ответственность, отказывается понять требования нового времени. Реформаторы времени Мэйдзи[11], Кемаля Ататюрка изгнали отживший правящий класс, чтобы обновить политический и общественный порядок. Они не смогли бы выполнить свое дело в короткий срок, если бы не расправились с оппозицией и не навязали силой те принципы, которые большая часть нации должна была отвергнуть. Правители, которые отбрасывают традиции и законность для того, чтобы модернизировать свои страны, не все являются тиранами. Петр Первый, император Японии были законными правителями, когда они взялись за задачу, сравнимую с задачей Кемаля Ататюрка и, с другой стороны, с задачей большевиков.

Паралич государства, обветшалость элит, застарелость институтов власти делают иногда неизбежной, иногда желательной необходимость прибегнуть к жестокости меньшинства. Человек разумный, особенно человек левых взглядов, должен был бы предпочесть терапию хирургии и реформы – революции, так же как он должен отдавать предпочтение миру перед войной и демократии перед деспотизмом. Революционное насилие может ему иногда показаться сопровождением или необходимым условием изменений, соответствующих его идеалу. Насилие нельзя назвать благом само по себе.

Опыт, который иногда извиняет применение тирании, показывает также разницу между нестабильностью власти и изменением общественного порядка. Франция XIX века пережила больше революций, но ее эволюционные изменения были не такими быстрыми, как в Великобритании. Более века назад Прево-Парадоль[12] сожалел, что Франция время от времени позволяла себе роскошь революций, но была неспособна провести реформы, о которых договорились бы ее лучшие умы. В настоящее время слово «революция» снова в моде, и кажется, что страна попала в ту же самую колею.

Соединенные Штаты, наоборот, на протяжении двух веков сохранили нерушимость своей конституции. Она для них с течением времени приобретает некоторый священный смысл. Тем не менее американское общество не перестает постоянно и быстро трансформироваться. Экономический прогресс, общественное перемешивание происходило без потрясений в рамках конституционных структур. А некогда аграрные республики стали самой мощной индустриальной державой мира без изменений в законодательстве.

Колониальные цивилизации, вероятно, подчиняются другим законам, чем цивилизации с долгой историей на небольшой части суши. Конституционная неустойчивость есть скорее признак болезни, чем здоровья. Режимы, являющиеся жертвами народных восстаний или государственных переворотов, демонстрируют при своем крушении не моральные пороки – они чаще бывают более гуманными, чем победители, – но политические ошибки. Они были неспособны либо предоставить место оппозиции, либо сломить сопротивление консерваторов, либо дать дорогу реформам, способным успокоить недовольных или удовлетворить честолюбивых. Такие режимы, как в Великобритании или в Соединенных Штатах, пережили ускорение истории, продемонстрировали высшую добродетель, созданную одновременно из постоянства и гибкости. Они сохранили традиции, обновляя их.

Прогрессивные интеллектуалы наверняка признали бы, что рост числа государственных переворотов в странах Южной Америки является признаком кризиса и искажением прогрессистского духа. Может быть, они сознались бы, хоть и не без брезгливости, что конституционная непрерывность в течение XVIII века была для Великобритании или США большой удачей. Охотно можно было бы признать, что приход к власти фашизма или национал-социализма доказывает, что те же самые средства – насилие, всемогущество одной партии – не плохи и не хороши сами по себе, но могут привести к ужасающим результатам. Можно было бы поддержать надежду или стремление к революции только подлинной, той, которая не имела бы в виду замену одной власти на другую, но намеревалась бы ниспровергнуть или по крайней мере очеловечить все власти.

К сожалению, в истории нет примера революции, соответствующей пророчеству марксизма или гуманистическим надеждам. Революции, которые совершались, относились к уже описанным типам: первая русская, Февральская, революция, отмеченная крахом династии, подорванной противоречиями между традиционным абсолютизмом и прогрессом идей, истощенной неспособностью царя и последствиями нескончаемой войны. Вторая русская, Октябрьская, революция – это захват власти партией решительного вооруженного меньшинства вследствие дезорганизации государства и стремления народа к миру. Немногочисленный рабочий класс принял важное участие особенно во второй революции, в гражданской войне, в вооруженных действиях против крестьян, решительно настроенных против революции. В Китае еще более малочисленный рабочий класс не был главной силой коммунистической партии. Ее корни были в деревне, там она рекрутировала солдат, там готовила свои победы: кадры для партии чаще поставляли интеллектуалы, чем рабочие заводов. Шествие социальных классов, по очереди несущих факел революции, не больше чем исторические картинки для детей.

Революция типа марксистской так и не была совершена, потому что сама ее идея была мифической: ни развитие производительных сил, ни «созревание» рабочего класса не готовят крушение капитализма рабочими, сознающими свою миссию. Революции, которые ссылаются на пролетариат, как и все революции прошлого, связаны с жестокой заменой одной элиты на другую. И они не представляют никакой особенности, которая позволила бы обозначить их как конец предыстории.

Притягательность революции

Великую революцию во Франции считают национальным наследием. Французы любят слово «революция», поскольку они тешат себя иллюзией продлить или возродить былое величие.

Писатель Франсуа Мориак, который вспоминает неудавшуюся «христианскую и социалистическую революцию», на следующий день после освобождения уклонился от требований доказательства и уточнения. Но само это выражение вызывает эмоции, воспоминания или мечты, но ничто не может ее определить.

Совершённая реформа кое-что меняет. Кажется, что революция способна все изменить, хотя неизвестно, что она изменит. Для интеллектуала, ищущего в политике развлечения, предмет веры или тему для размышлений, реформа скучна, а революция действует возбуждающе. Одна прозаична, другая поэтична. Одна происходит как творение функционеров, а другая – творение народа, восставшего против эксплуататоров. Революция прерывает обычный порядок и заставляет думать, что наконец-то все возможно. Полуреволюция 1944 года оставила у тех, кто ее пережил (с правильной стороны баррикад), ностальгию по временам, связанным с надеждой. Они сожалеют о лирической иллюзии и не решаются ее критиковать. Другие – люди, события, Советский Союз или Соединенные Штаты Америки – именно они ответственны за разочарования. Увлеченные идеями и безразличные к институтам, критикующие без всякого снисхождения к частной жизни, но бескомпромиссные в политике и к разумным рассуждениям, французы по преимуществу являются революционерами на словах, но консерваторами на деле. Но миф о революции не ограничивается Францией и французскими интеллектуалами. Мне кажется, что он пользуется большим авторитетом, чаще заимствованным, чем первородным.

Сначала они пользуются преимуществами притягательности эстетического модернизма. Художник обвиняет обывателя, марксист – буржуазию. Они могли бы считать себя соратниками в битве против одного и того же врага. Художественный и политический авангарды иногда мечтали о совместном приключении ради того же самого освобождения.

На самом деле, в XIX веке объединения двух авангардистских течений происходили не чаще, чем их расхождения. Никакая из больших литературных школ не была в качестве таковой связана с левой политикой. Виктор Гюго, отягощенный годами и славой, в конце жизни официально воспевал демократию; прежде он, правда, восхвалял упраздненное прошлое и никогда не был революционером в современном смысле этого слова. Среди самых крупных писателей некоторые были реакционерами (Бальзак), другие убежденными консерваторами (Флобер). «Проклятые поэты» были не кем иным, как революционерами. Импрессионисты в столкновении с академизмом вовсе не мечтали о том, чтобы привлечь к ответственности общественный порядок и рисовать голубей для сторонников торжества социальной революции.

Со своей стороны социалисты, теоретики или практики, не всегда примыкали к системе ценностей литературного или художественного авангарда. Леон Блюм на протяжении многих лет, а может быть, даже всей своей жизни рассматривал Порто-Риша[13] как одного из самых крупных писателей своего времени. В литературном авангарде Revue Blanche он был одним из немногих, кто склонялся к партии революции. Создатель научного социализма имел в искусстве классический вкус.

И мне кажется, что на следующий день после Первой мировой войны завязался альянс двух авангардов, символом которых во Франции был сюрреализм. В Германии литературные кафе, экспериментальные театры и оригинальные произведения частично были связаны с левыми экстремистами, а часто и с большевиками. И все в один голос заявляли о художественном договоре, об этическом конформизме, тирании денег. Они так же обижались на христианский порядок, как и на капиталистический. Но это единение не было продолжительным.

Через десять лет после русской революции в жертву возрождения неоклассического стиля были принесены архитекторы-модернисты. А еще я слышу Жана-Ришара Блока[14], заявлявшего с верой новообращенного, что возвращение к колоннам на самом деле ознаменовало художественный упадок, но наверняка и диалектический прогресс. В Советском Союзе лучшие представители литературного или художественного авангарда были устранены до 1939 года. Живопись была выровнена под Салон французских художников пятидесятилетней давности, музыканты должны были множить согласованные ряды и заниматься самокритикой. Тридцать пять лет назад Советский Союз превозносили за смелость, за то, что там интересно работали кинематографисты, поэты и режиссеры, а сегодня на Западе выставляются любимцы современного искусства, включая тех, кто был доведен до нищеты из-за непонимания публики, – и родину революции объявляют очагом истинной реакции.

Прежде Луи Арагон прошел путь от сюрреализма до коммунизма и стал самым дисциплинированным из активистов, готовый или «ругать», или «воспевать» французскую армию. Бретон остался верным своей молодости и всеобщей революции. Обращаясь к академизму и буржуазным ценностям, Советский Союз устранил разницу между освобождением духа и всемогуществом партии. Но к какому историческому понятию следует примкнуть, когда обе «реакции» противостоят друг другу? Из-за этого писатель был доведен до одиночества или сектантского существования. Художник имеет возможность вступить в партию и пренебречь социалистическим реализмом.

Объединение двух авангардов происходило по недоразумению или в связи с исключительными обстоятельствами. От неприятия конформизма присоединились к партии бунтовщиков, но завоеватели редко пользуются победой. Правящий класс, появившийся после потрясения, жаждет стабильности и уважения. Он любит колонны, истинный или ложный классицизм. У него обнаруживается сходство между неважным вкусом викторианской буржуазии и плохим вкусом настоящей советской буржуазии, и та и другая полна гордыни, а их успехи – только материальные. Поколение капиталистов или менеджеров, прошедшее этап первоначальной индустриализации, требовало солидной мебели и импозантных фасадов. Личность Сталина также объясняет крайние формы мракобесия, принятые в Советском Союзе.

Советский Союз, может быть, через несколько десятилетий откроет свободное поприще для исследований Парижской школы. А пока он объявляет искусство декадентским и извращенным, его же потом будет отвергать и Гитлер. Настоящее новшество – это случай Фужерона[15]: затронутый политической милостью один из художественных авангардистов пытается создать академизм, соответствующий его вере.

Авторитет морального нонконформизма происходит из того же самого недоразумения. Группа литературной богемы ощущала свою связь с ультралевыми. Активные социалисты отвергали буржуазное лицемерие. В конце XIX века либертарианские идеи – свободная любовь, право на аборт – были распространены и в среде политически прогрессивных слоев. Подобные пары считали делом чести не представать перед гражданскими властями, и слово «компаньонка» звучит лучше, чем жена или супруга, в котором ощущалась буржуазность.

«Мы изменили все это». Брак, семейные добродетели превозносятся на родине революции, развод и аборт остаются легальными при некоторых обстоятельствах. Но официальная пропаганда с ними борется, призывает людей подчинять свои удовольствия или страсти превышающим их интересам, интересам самого общества. Бо́льшего не могли бы потребовать и традиционалисты.

Историки несколько раз подчеркивали склонность революционеров к добродетели, свойственной как пуританам, так и якобинцам. Эта склонность определяет тип революционеров-оптимистов, которые требуют и от других такой же непорочности. Большевики тоже охотно порицают развращенность. Развратник, с их точки зрения, подозрителен не потому, что он пренебрегает общепринятыми правилами, но потому, что предается порокам, потому, что он слишком много времени и сил посвящает бесполезной деятельности.

Возрождение семьи – это совсем другой феномен. Он отмечает возврат к повседневной жизни, разрушенной навязчивыми политическими идеями. Институты семьи чаще всего выживают в потрясениях государства и общества. Поколебленные крушением старого порядка, эти институты восстанавливаются по мере того, как устанавливается новый порядок и победившие элиты начинают верить в себя и в будущее. Разрыв традиций иногда оставляет наследие освобождения. В Европе авторитарные структуры семьи были частично связаны с авторитарной структурой Государства. Та же самая философия побуждает гражданина признавать избирательное право и право на счастье. Каким бы ни было будущее коммунизма в Китае, большая семья будет там существовать и дальше, как она существовала на протяжении веков. А освобождение там женщин, вероятно, является определенным достижением.

Критика моральных условностей служит связующим звеном между политическим и литературным авангардом, и кажется, что атеизм связывает метафизику мятежа с политикой революции. Еще мне кажется, что последняя пользуется заимствованным авторитетом; ее считают виновной в упразднении гуманизма.

Марксизм развился начиная с критики религии, которую Маркс унаследовал от Фейербаха. Человек сравнивается с Богом, перенимая его совершенства, которыми он вдохновляется. Бог вовсе не является создателем человечества, он всего лишь кумир воображения. На этой земле люди должны пытаться достигнуть совершенства, которое они сами спроектировали и которое пока еще ускользает от них. Почему такая критика обязательно должна была привести к революционной необходимости?

Революция не смешивается с сутью действия, она всего лишь условие. Всякое действие на самом деле есть отрицание данного состояния, но в этом смысле реформы не меньшее действие, чем революция. События 1789 года внушили Гегелю одну из идей, которая стала революционным мифом: насилие на службе разума, если только не считать борьбу между классами ценностью самой по себе, усилие, чтобы отторгнуть пережитки и построить общество, соответствующее нормам духа, – это не требует внезапного разрыва с прошлым и гражданской войны. Революция не есть неизбежность или призвание, она – нечто среднее.

В самом марксизме содержатся три принципа, расходящиеся с революцией: бланкистская концепция взятия власти небольшой группой вооруженных людей, которые, став хозяевами государства, преобразуют ее институты; эволюционная концепция: будущее общество должно «вызреть» внутри существующего общества до того момента, когда последнее охватит окончательный и спасительный кризис; и наконец, принцип перманентной революции: рабочая партия постоянно усиливает давление на буржуазные партии, она использует реформы, на которые соглашаются последние, чтобы «подложить мину» под капиталистический порядок и подготовить одновременно и свою победу, и наступление социализма. Эти три принципа оставляют необходимость существования жестокости, но второй принцип, менее всего соответствующий темпераменту Маркса и лучше согласованный с марксистской социологией, откладывает момент разрыва на неопределенное будущее.

В каждую эпоху конкретно рассматриваемое общество обнаруживает отчетливые элементы времени и стилей, которые легко можно было бы объявить несовместимыми. В Великобритании в наше время существуют монархия, парламент, профсоюзы, бесплатное здравоохранение, воинская повинность, национальные угледобывающие общества, Королевский военный флот. Если исторические режимы совпадали с сутью того, что мы им приписываем, может быть, революция была бы неизбежной, чтобы переходить от одного к другому. Переход от несовершенного капитализма к приблизительному социализму, от аристократического и буржуазного парламентаризма к ассамблеям, где заседают представители профсоюзов и партий народных масс, теоретически не требует, чтобы люди уничтожали друг друга. Это решают обстоятельства.

Исторический гуманизм – человек в поисках самого себя через последовательность режимов и империй – приводит к культу революции только через догматическое смешение постоянного вдохновения и некоторого технического действия. Выбор методов происходит не из философских размышлений, но из опыта и мудрости, по крайней мере классовая борьба, чтобы выполнить свою историческую миссию, не должна громоздить трупы. Почему примирение всех людей должно происходить вследствие победы только одного класса?

Маркс прошел путь от атеизма до революции с помощью исторической диалектики. Многие интеллектуалы, не желающие ничего знать о диалектике, тоже пойдут от атеизма к революции не потому, что она обещает примирить людей или разрешить тайну истории, а потому, что она разрушает убогий и ненавистный мир. Между литературным и политическим авангардом есть соучастие ненависти, испытываемой против установленного порядка или беспорядка. Революция пользуется авторитетом мятежа.

Слово «мятеж» сейчас в моде, как и слово «нигилизм». Его используют так охотно, что в результате не знают, что оно точно означает. Интересно, подписалось бы большинство писателей под формулой Андре Мальро: «Именно обвиняя жизнь, я нахожу главное достоинство мысли, а всякая мысль, которая оправдывает мир, обесценивается, как только она есть что-то другое, кроме надежды». Конечно, в ХХ веке легче обвинить мир, чем оправдать его.

Метафизика и мятеж отрицают Бога, существование которого религия и спиритуализм традиционно относили к основам ценности или морали. Метафизика заявляет об абсурдности мира и жизни. Исторически мятеж разоблачает любое общество или современное общество. Мятеж часто приводит к новому обществу, но ни он, ни разоблачение не приводят неизбежно к революции или к ценностям, которые должны воплотить дело революции.

Тот, кто объявляет о судьбе, которую готовит людям мир, лишенный смысла, иногда объединяется с революционерами потому, что негодование или ненависть приводят совсем к другому видению, потому, что разрушение в конце концов успокаивает только разочарованное сознание. Но так же логично, что это рассеет иллюзии, навязываемые неисправимыми оптимистами, которые продолжают бороться с социальными симптомами человеческого несчастья, чтобы не измерять глубину страданий. Такой бунтовщик видит в самом действии результат бесцельности судьбы, а другой мятежник замечает в нем лишь недостойное развлечение, не желая видеть суетности своего состояния. Триумфально шествующая сегодня партия революции обременяет своим презрением наследие Кьеркегора, Ницше или Кафки, свидетелей буржуазии, которое не утешилось со смертью Бога, потому что оно осознает свою собственную смерть. Революционер, не бунтовщик, обладает превосходством и смыслом: это – историческое будущее.

Бунтовщики, и это правда, восстают против установленного порядка. Они видят только договоренность или лицемерие в большинстве запретов и социальных императивов. Однако некоторые все-таки утверждают ценности, обычно принятые в их среде, тогда как другие восстают против своего времени, но не против Бога или судьбы. Русские нигилисты середины XIX века именем материализма и эгоизма на самом деле присоединились к буржуазному и социалистическому движению. Ницше и Бернанос[16], – второй, думая, а первый, провозглашая смерть Бога, – являются настоящими нонконформистами. Они оба, один от имени предчувствуемого будущего, а другой – представляя идеализированный образ старого режима, говорят не о демократии, а о социализме, о власти масс. Они враждебны или безразличны к подъему уровня жизни, к развитию мелкой буржуазии, к техническому прогрессу. Они испытывают ужас перед пошлостью, низостью, которые несут с собой электоральные и парламентские практики. Бернанос выдвигает обвинения против безбожного государства, этакий болтливый Левиафан.

Со времени поражения фашизма большая часть интеллектуалов мятежа и революции свидетельствует о безупречном конформизме. Они не порывают с ценностями общества, которое приговаривают. Французские колонисты из Алжира, корсиканские функционеры из Туниса не испытывают уважения к туземным народам и не задумываются о равенстве рас. Но правый интеллектуал во Франции не осмелился бы развивать философию колониализма, так же как русский интеллектуал не развивает теорию концентрационных лагерей. Сторонники Гитлера, Муссолини или Франко вызывают возмущение потому, что они отказались преклоняться перед современными идеями, демократией, равенством людей, классами и расами, экономическим прогрессом, гуманитарностью и пацифизмом. Революционеры 1950-х годов иногда вызывают страх, но никогда не устраивают скандалов.

Сегодня нет ни одного христианина, даже реакционера, который осмелился бы сказать или подумать, что уровень жизни народных масс для него не имеет значения. Христианин левых взглядов – христианин, который выказывает смелость или свободу, менее христианин, чем тот, который согласился поглощать самую сильную дозу идей, популярных в среде профанов. Но христианин-«прогрессист» придерживается идеи изменения режима или улучшения материального благосостояния людей для независимого распространения христианских истин. Послание Симоны Вейль[17] не является левым, само оно – нонконформистское и призывает к истинам, которые уже отвыкли слышать.

Напрасно искать в современной Франции двух настолько разных философов, какими были сторонники старого режима и рационализма. Современные активисты, кроме тех, кто пережил фашизм, являются братьями-врагами. Социализм перенимает основные идеи буржуазии: освоение естественных ресурсов, преобладающая забота о благе и безопасности всех людей, отказ от неравенства рас и положений, религия – личное дело каждого. Советское общество, вероятно, содержит в основе своей системы ценности, противоположные западному обществу, но теперь эти два мира начинают взаимное сближение, чтобы столкнуть свои общие ценности. Борьба мнений о форме собственности и планировании экономики обнаруживает меньше намерений, чем технических средств.

Мятежники или нигилисты упрекают в современном мире одних за то, что они есть такие, какие они есть, а других за то, что они неверны самим себе. Вторые сегодня более многочисленны, чем первые. Самая живая полемика развязалась не между одними и другими, но между интеллектуалами, согласными с сутью дела. Но, чтобы разорвать друг с другом, им не надо иметь противоположные цели, достаточно, чтобы они расходились во мнении о священном слове «революция».

Бунт и революция

Обмен письмами и статьями между Альбером Камю, Жан-Полем Сартром и Фрэнсисом Шансоном[18] сразу же принял характер знаменитой ссоры. У нас нет намерений отмечать их выпады или подчеркивать неправоту, мы пытаемся уловить преломление в сознании каждого великого писателя мифа о революции на протяжении седьмого года холодной войны.

Метафизические позиции собеседников достаточно близки. Бог умер, и мир не дает человеческой авантюре никакого смысла. Без сомнения, анализ нашего положения не в «Бытии и Ничто», не в том, что есть в «Мифе о Сизифе» или в «Чуме» (эти книги Камю не сравнимы между собой). Но там утверждается в совершенно разных стилях одно и то же желание правдивости, тот же отказ от иллюзий или лицемерия, даже то же самое столкновение с миром и вид активного стоицизма. Позиция Сартра по отношению к последним проблемам и позиция Камю не должны были сталкиваться.

Когда они выражают свое одобрение и неодобрение (второе чаще, чем первое), они обнаруживают похожие ценности. Оба они – гуманисты, оба желают облегчения страданий, освобождения угнетенных, оба борются с колониализмом, фашизмом, капитализмом. Когда речь заходит об Испании, Алжире или Вьетнаме, Камю не совершает никакого преступления против прогрессизма. Когда Испания вошла в ЮНЕСКО, он написал замечательное письмо протеста. А вхождение в эту же организацию Советского Союза или советизированной Чехословакии встретил молчанием. И он тоже, в сущности, принадлежит к благонамеренным левым.

По крайней мере его мысли не сильно изменились со времени «Бытия и Ничто». Сартр же не рассматривает историю как становление разума. Он не призывает ни к какой революции, к ее онтологическому смыслу. Бесклассовое общество не решит тайну нашего предназначения, оно не примирит ни сущность и существование, ни людей друг с другом. Экзистенциализм Сартра исключает веру во всеобщность истории. Каждый погружен в историю и выбирает свой проект и своих соратников вместе с риском ошибок. Камю легко подписался бы под такими предложениями.

Но почему же разрыв? Кажется, есть единственный вопрос, по поводу которого в западном мире навсегда расстаются братья, товарищи и друзья: какое положение занять по отношению к Советскому Союзу и к коммунизму? Диалог принимает патетический накал не тогда, когда собеседники имеют что-то одно заданное, а другие отказывают им во вступлении в партию Ленина, Сталина или Маленкова. Достаточно того, что не-коммунисты по-другому объясняют их отказ присоединиться к партии, что одни называют себя не-коммунистами, другие антикоммунистами, что одни обвиняют Ленина в то время, как другие со всей суровостью обрушиваются на Сталина из-за того, что в СССР уничтожаются люди, они считают себя его беспощадными врагами.

Во время полемики Жан-Поль Сартр еще не совершил путешествия ни из Вены, ни из Москвы. Он мог еще писать: «Будь я подводник, шифровальщик или стыдливый симпатизант, откуда вы знаете, что это меня они ненавидят, а не вас? Мы не собираемся превозносить ненависть, которую вызываем. Я вам честно говорю, что сожалею о такой враждебности, иногда я начинаю завидовать вам из-за глубокого безразличия, которое они к вам питают»[19]. Он совершенно не отрицал жестокостей советского режима, концентрационных лагерей. Время Rassemblement Democratique Revolutionnaire (RDR) – Революционно-демократическое ралли[20], – это время отказа двух блоков и усилия, чтобы начертать третий путь, еще продолжалось достаточно долго. Камю заявлял не менее ясно, чем Сартр, о колониальной эксплуатации или позоре франкизма. Они оба, свободные от всяких партий, тут и там обвиняют все, что, по их мнению, достойно обвинения. Но в чем же разница? Говоря просто, ответ будет такой: Камю выбрал бы скорее Запад, а Сартр – Восток[21]. Говоря на уровне политической мысли, Сартр упрекает Камю в том, что тот объявляет себя в неучастии: «Вы порицаете европейский пролетариат потому, что он публично не осудил Советы, но осуждаете также правительства Европы, поскольку они одобряют вступление Испании в ЮНЕСКО; в таком случае я вижу для вас только одно решение: Галапагосские острова». Предположим, что желание удержать равновесие и заявить с той же суровостью о несправедливостях, которые, конечно же, существуют в обоих мирах, не приводит ни к какому чисто политическому действию. Камю не был человеком политики. Сартр тоже, и оба они действуют пером. Каково же альтернативное решение о Галапагосских островах после конца RDR? «Мне кажется, наоборот, единственный способ прийти на помощь рабам там – это вступить в их партию здесь».

Это рассуждение напоминает высказывание реакционеров или пацифистов во Франции между 1933 и 1939 годами, которые упрекали людей левых взглядов за то, что они выпускали манифесты и собирали публичные демонстрации в защиту преследуемых евреев. «Занимайтесь лучше вашими делами, – говорили они, – и не выносите сор из дома. Лучший способ прийти на помощь жертвам Третьего рейха – это уменьшить страдания жертв кризиса, колониализма или империализма». На самом деле, такое рассуждение – фальшивое. Ни Третий рейх, ни Советский Союз не были полностью безразличны к мировому мнению. Протесты еврейских организаций мира, вероятно, внесли вклад в ослабление антисионистской кампании и к мерам против космополитов, под прикрытием которых евреев с другой стороны железного занавеса снова стали преследовать. Широкая пропаганда в Европе и Азии против сегрегации в Соединенных Штатах помогает тем, кто пытается улучшить условия жизни негров и предоставить им права, обещанные Конституцией.

Оставим реальные результаты этих двух позиций. Почему различие, по-видимому, в нюансах вызвало столько страстей? Сартр и Камю – не коммунисты и не «атлантисты», оба признают существование несправедливости в обоих лагерях. Камю хочет разоблачать и одних, и других, Сартр выступает только против одних, западного мира, не отрицая существования других. Наверняка нюанс, но тот, который ставит под сомнение всю философию.

Камю порицает различные аспекты советской реальности. Коммунистический режим кажется ему абсолютно тираническим, который вдохновляет и оправдывает философия. Он упрекает революционеров за то, что они отрицают вечные ценности, всю высшую мораль в классовой борьбе и разнообразии эпох, он обвиняет их за то, что они живых людей приносят в жертву мнимо абсолютному благу, концу истории, понятие о котором противоречиво и в любом случае несовместимо с экзистенциализмом. То, что один не отрицает, а другой разоблачает концлагеря, было бы почти неважно, если бы один не придавал своему разоблачению значения разрыва с революционным «проектом», тогда как другой отказывается порывать с «проектом», к которому он не примыкает.

В своей книге «Мятежный человек» Камю анализировал идеологическую эволюцию от Гегеля к Марксу и Ленину, нестыковки между некоторыми предвидениями, содержащимися в работах Маркса, и течением событий. Анализ не показал ничего такого, чего нельзя было легко обнаружить прежде, но он был в некоторых моментах трудно оспоримым.

Книга Камю, а также «Письмо директору Temps modernes» являются уязвимыми. В книге основные мотивы аргументации теряются в плохо связанных между собой исследованиях, стиле написания и морализаторском тоне, почти не позволяют увидеть философскую строгость. Письмо претендовало на то, чтобы заключить экзистенциалистов в рамки очень простых альтернатив. (Сартр имеет все козыри ответить, что марксизм не исчерпывается пророчеством и методикой, но содержит в себе и философию.) Несмотря на все это, Камю ставит этим не меньше решительных вопросов, на которые Сартр и Шансон отвечают с трудом.

– Да или нет, – спрашивал он, – вы признаете в советском режиме исполнение революционного «проекта»?

Однако честный и одновременно смущенный ответ Фрэнсиса Шансона звучит так: «Вовсе не субъективное противоречие мешает мне четко высказаться о сталинизме, а трудности дела, которые, кажется, помогут мне сформулировать мнение: сталинское движение по всему миру не кажется мне подлинно революционным, но оно единственное, которое заявляет о себе как о революционном и собирает под свои знамена, особенно у нас, большую часть пролетариата. А значит, мы одновременно и против него, потому что мы критикуем его методы, и за него, поскольку мы не знаем, не является ли подлинная революция химерой и не надо ли, чтобы революционная затея сначала прошла свой путь там до того, как сможет наладиться какой-то более человечный социальный порядок, но, если недостатки этого предприятия выявятся в социальном контексте, в итоге будет предпочтительно его просто и честно уничтожить». Не заметно, чтобы Камю пожелал «честно и просто уничтожить затею» (допустим, что эта формулировка имеет смысл). Такое признание неведения похвально, но удивительно со стороны философа по призванию. Поступок в истории требует, чтобы на него решились, ничего не зная твердо, или по крайней мере, чтоб утвердились в решении больше, чем в знании. Всякое действие в середине ХХ века предполагает и влечет за собой принятие решения относительно советского режима. Устраниться от принятия позиции по отношению к советскому строю – значит избежать ограничения исторического существования, даже если при этом все ссылаются на историю.

Единственным оправданием, писал Камю, захвата власти, коллективизации, террора, тоталитарного государства, построенного именем революции, была бы уверенность подчиниться необходимости торопить исполнение конца истории. Однако экзистенциалисты не смогли бы ни подписаться под этой необходимостью, ни поверить в конец истории. На это Сартр отвечает: «Имеет ли история смысл, спрашиваете вы, имеет ли она конец? Для меня этот вопрос не имеет смысла, так как история вне человека, который ее делает, всего лишь абстрактное и застывшее понятие, о котором нельзя сказать ни как о конце, ни о том, что она его не имеет, и проблема состоит не в том, чтобы знать свой конец, а в том, чтобы дать его истории… Нет спора о том, существуют или нет высшие ценности истории: они просто замечают, что они у нее есть, они провозглашаются посредством человеческих поступков по историческому определению… И Маркс никогда не говорил, что история будет иметь конец: как он мог это сделать? Ведь тогда человек однажды останется без целей. Он только говорил о конце предыстории, то есть о цели, которая будет достигнута в рамках самой истории и будет преодолена, как и все цели». Таков ответ, и Сартр его знает лучше, чем кто-либо, несколько пренебрегая правилами честной дискуссии. Нет сомнений, что мы придаем смысл истории своими действиями, но как выбрать этот смысл, если мы неспособны определить универсальные ценности или понять их в целом? Решение не относится ни к вечным правилам, ни к универсальным ценностям и исторической всеобщности, а является случайным, и не оставляет ли оно людей и классы в состоянии войны без того, чтобы потом решить проблему между воюющими?

Гегель утверждал соответствие между диалектикой понятий и исторической последовательностью империй и режимов, Маркс со своим бесклассовым обществом заявлял о решении тайны истории. Сартр не может, не хочет возобновить в онтологическом смысле понятие конца истории, связанного с абсолютным разумом. Но в нем он воспроизводит, в политическом плане, эквивалент. Однако, если История есть конец предыстории, социалистическая революция должна представлять собой существенное своеобразие по сравнению с прошлым, должна отметить собой разрыв течения времени, преобразование общества.

Сартр заимствует, говорит он нам, у марксизма, между пророчеством и методикой, некоторые чисто философские истины. Эти истины, появляющиеся в текстах молодого Маркса, кажутся мне критикой формальной демократии, анализом отчуждения и утверждения срочной необходимости разрушить капиталистический порядок. Эта философия, возможно, содержит пророчество: пролетарская революция будет совершенно другой по сравнению с революциями прошлого, только она позволит «очеловечить» общество. Эта хрупкая версия не является грубой, рассчитанной на концентрацию предприятий и пауперизацию масс, которую отвергли события XIX века. Но она остается абстрактной, формальной, неопределенной. Но в каком смысле захват власти одной партией означает конец предыстории?

Резюмируя, можно сказать, что эта мысль лишена новизны. В местах, которые вызвали гнев Temps modernes, она кажется банальной и благоразумной. Если мятеж обнаруживает солидарность с угнетенными и необходимость жалости, революционеры сталинского типа на самом деле предают сам дух мятежа. Вынужденные подчиняться законам истории и действовать для приближения конца, одновременно и неизбежного, и благотворного, они затем становятся бессовестными палачами и тиранами.

Из этих рассуждений невозможно извлечь никакого правила поведения, но критика исторического фанатизма побуждает нас выбирать из множества обстоятельств, в зависимости от случайности и опыта. Скандинавский социализм не является универсальной моделью и не претендует на это. Такие понятия, как призвание пролетариата, повторное отчуждение, революция, точно свидетельствуют, кроме того, об их притязании: боюсь, что они сделают еще меньше для того, чтобы ориентироваться в пространстве ХХ века.

За пределами Франции и аристократического квартала Сен-Жермен-де-Пре такую полемику мало кто поймет. Ни интеллектуальные, ни социальные возможности этой полемики не заданы ни в Великобритании, ни в США, где диспуты проходят без безумных страстей о социологии и экономике Маркса, где спорят о важных делах, отмечающих этапы развития науки. Они безразличны к философии Маркса, как начальной, так и зрелой, а также к критике товар-фетиш Гегеля, более естественной в других текстах и сочинениях Энгельса. С тех пор как они отстранились от гегельянства, вопрос о соответствии советской революции истинной революции теряет всякий смысл. Революционеры во имя идеологии создали определенный режим. Мы знаем о нем достаточно хорошо, чтобы не желать его дальнейшего распространения. Этот отказ не обязывает нас желать ни «честного и простого уничтожения затеи», ни борьбы пролетариата, ни мятежа угнетенных.

Согласие с существующим несовершенным режимом, следовательно, делает нас согласными с несправедливостью и жестокостью, от которых не избавлено никакое время и никакая страна. Настоящий коммунист – это тот, кто соглашается с советской реальностью в том контексте, который эта реальность диктует. Настоящий западный человек – это тот, кто полностью согласен с нашей цивилизацией только в смысле свободы, которая позволяет ему критиковать и дает шанс улучшить свою жизнь. Объединение части рабочих в коммунистическую партию сильно влияет на ситуацию, в которой французский интеллектуал должен выбирать. Неужели революционное пророчество, провозглашенное столетие назад одним молодым философом, восставшим против сонной Германии и ужасов первых лет индустриализации, поможет нам понять ситуацию и сделать разумный выбор? А мечтать о революции – это способ изменить Францию или бежать из нее?

Является ли ситуация во Франции революционной?

Говорят ли французские интеллектуалы о желании революции – христианской, социалистической, голлистской, коммунистической, экзистенциальной, – потому что они более чувствительны к содроганиям истории, потому что они чувствуют наступление времени великих катаклизмов?

В течение двух лет, предшествовавших Второй мировой войне, этот вопрос был актуален. Но при этом немедленно добавляли, что гитлеровская угроза запретила французам – нет, не ссориться – в этом ничего не смогло бы им помешать, но сразу же контролировать их ссоры и силой. Освобождение сопровождалось квазиреволюцией, которую сторонники и противники согласились считать неудачной. В 1950 году во Франции неоднократно задавались вопросом: не находимся ли мы накануне социального взрыва, имея 50% избирателей коммунистов или сторонников де Голля, теоретически враждебных режиму? Через несколько лет консерватизм казался чуть более стабильным, но не поддержанным слабыми попытками экстремизма или воинствующими заявлениями.

Франция узнала, что такое псевдореволюции, в 1940 и 1944 годах, завершение которых означало возврат к институтам, людям и к практике Третьей республики. Поражение заставило парламент подписать в июле 1940 года акт об отречении. Составная команда – несколько перебежчиков из республиканского сектора смешались с доктринерами от правых сил или молодыми людьми, жаждущими действовать, – попыталась установить авторитарный, но не тоталитарный режим. Освобождение ликвидировало эту попытку и привело к власти другую команду, такую же составную в смысле кадров и идей. Против Виши эта команда ссылалась на республиканскую легальность, то завязывая отношения с последним правительством вчерашнего режима, то взывая к национальной воле, воплощенной в Сопротивлении. Чаще всего заявляли о своей исходной революционности и замысле: она обосновывала свою легитимность не на выборах, но на чем-то типа мистических полномочий – народ узнавал себя в одном человеке, – освобождение намеревалось обновить государство, а не только восстановить республику.

Революция исчерпала себя в очищении, реформы, называемые структурными (национализация), предлагались в программах Народного фронта, и, наконец, некоторые законы (общественная безопасность) продолжили предшествующую эволюцию и не требовали потрясений. Что касается текстов и конституционной практики, традиции, или, лучше сказать, дурные привычки, с легкостью взяли верх над попытками возрождения. Парламент и партии Четвертой республики показали, что они так же ревностно относятся к их исключительному праву и так же враждебны к сильной исполнительной власти, как парламент и партии Третьей республики. В 1946 году все партии, и особенно три крупные, обвинялись в монолитности. В 1946–1947 годах радикальные и умеренные объединились против них, извлекая выгоду из популярности, которой обладал генерал де Голль, и непопулярности, которую вследствие инфляции и плохого социального положения связывали с министрами Временного правительства. Сегодня менее монолитные партии, кроме коммунистической, на большинстве выборов разъединились. Монолитность была теперь не большим реальным злом, чем раздоры внутри партий, чего нет сегодня.

По традиции парламентская демократия во Франции отличается слабостью исполнительной власти, способностью Национального собрания против своей воли поддерживать нестабильные и непоследовательные правительства. Поражение и освобождение создали возможность ниспровергнуть эту традицию. Когда генерал де Голль попытался использовать вторую возможность, он потерпел поражение. То, что эти внешние события позволили, французская политика, предоставленная самой себе, не допустит.

Можно считать, что поражение Ралли (RDR) произошло прежде всего из-за тактических ошибок. Если «освободитель» оставался у власти в 1946 году и становился во главе движения против первой Конституции и еще если несколько месяцев после его отставки, он вступил в борьбу накануне первого референдума, победа, одержанная без него против блока социалистов-коммунистов, могла бы считаться его победой. Он мог бы навязать Конституцию, отличную от той, которая была бы одобрена на втором референдуме. Может быть, в 1947–1948 годах после муниципальных выборов, а также после выборов в законодательные органы июня 1951 года, если бы согласились на объединение списков кандидатов, можно было бы если не добиться безусловной власти, то создать министерство и провести реформы. Надо было допустить невероятную оплошность, чтобы привести к распаду 1952 года. А предпочел бы президент RDR в глубине души бесспорное поражение сомнительному успеху? Ограниченная власть, которой он мог добиться, позволила бы ему только частичные, обманчивые меры: протест, отсутствие ответственности оставляют, может быть, самые яркие воспоминания.

Но недоразумение с самого начала скомпрометировало попытку. Разом избавившись от страха перед коммунизмом, большинство избирателей, общественники и даже избранные голлисты пожелали правительство, аналогичное правительству Раймона Пуанкаре. Руководители были более амбициозными, чем массы. Они отказывались от компромисса, который последние наверняка одобрили бы.

Каковы бы ни были события, способствовавшие поражению революций 1940 и 1944 годов, неудача RDR объясняется действием консервативных сил. Французы были недовольны, но не хотели выходить на улицы. Трудности со снабжением, инфляция вместе с угрозой коммунизма с 1946 по 1948 год усиливали недовольство масс. Начиная с 1949 года население стремилось обрести привычный образ жизни. Рабочие промышленных предприятий в большинстве своем были враждебны режиму, который лишил их привычного уровня жизни и морального участия в сообществе, на которое они рассчитывали. Политическая среда рабочих, вступление в коммунистическую партию руководителей профсоюзов поддерживают атмосферу классовой борьбы, не провоцируя неминуемого восстания.

Революции чаще возникают от отчаяния или надежды, чем от неудовлетворенности своим положением. Давление, которое испытывает Франция из-за рубежа, делает взрыв еще менее вероятным. В парламентской игре правые извлекают выгоду из электоральных сил коммунистической партии. Если бы она не подчинялась Москве и если бы она честно сотрудничала с социалистами, Народный фронт заставил бы взорвать консервативную республику, которая обязана своему возрождению при явном парадоксе ненавистному врагу.

По крайней мере в самом ближайшем будущем было две тактики, между которыми революционеры должны были выбирать – отвлечь рабочих от влияния коммунистов или создать совместный фронт (национальный или народный) левых сил, коммунистов или объединенных не-коммунистов, одна тактика отнюдь не лучше другой. Сила партии коммунистов соответствует слабости социалистической партии. Когда последняя начинает терять свою активность и сторонников из рабочих рядов, ей удается объединить значительную часть пролетариата, и эти два явления взаимосвязаны, но, скорее, первое – это причина, а второе – следствие. Но как выбраться из порочного круга? Какие необыкновенные реформы оторвали бы миллионы избирателей левого толка от партии, в которой они черпают надежду? Сомнительно, что достаточно энергичного премьер-министра и развития экономики, чтобы социальный климат вдруг бы изменился. По крайней мере для этого необходимо время.

Защищаемый «сталинизацией» рабочего движения от революции левых сил, оберегаемый слабостью социалистической партии от нетерпения, связанного с реформами, французский консерватизм был защищен до настоящего времени атлантической солидарностью против последствий его собственных ошибок. С 1946 по 1949 год американская помощь позволила не применять драконовских мер, которые потребовал кризис из-за отсутствия внешней поддержки. Интеграция в международную систему, какой бы необходимой она ни была, рискует подавить волю к проведению реформ.

С точки зрения многих наблюдателей в 1946 году (я был одним из них), парламентаризм, существовавший во Франции, казался странным образом неподходящим к холодной войне, к коммунистическому расколу, к требованиям наполовину управляемой экономики. Не стоит забывать о положении Франции в мире. Начиная с «македонской гегемонии»[22] власти больше не заботились об улучшении институтов в Афинах. В этой части империи Александра Македонского или Римской империи, в этом славном городе перестала существовать политическая жизнь.

Такое сравнение справедливо лишь частично. Соединенные Штаты, не обладающие большими талантами, не желают создавать собственную гегемонию. В Европе и Африке Франция сохраняет свою чисто политическую ответственность. Приход к власти Мендес-Франса и сенсационные события в Северной Африке сказались на последствиях американского отказа содействовать Франции в Индокитае. Поражение в Дьенбьенфу[23] вызвало в парламенте отставку сторонников войны.

Как могло случиться, что с 1930 по 1939 год не было возмущений против слабости и слепоты правительства Франции? Накануне войны уровень промышленного производства оставался на 20% ниже уровня 1929 года. Французская армия в 1940 году вынуждена была практически одна противостоять немецкой армии. За десять лет, совершив целую серию невероятных ошибок, наши правители спровоцировали или пережили упадок экономики и распад системы союзничества.

Нет уверенности в том, что внешняя политика Четвертой республики является лучшей, чем внешняя политика Третьей республики периода ее упадка. Мы отдали наши лучшие силы Индокитаю, той мировой зоне, где у нас нет больше ни интересов, ни возможностей действовать, для многолетней войны, которую мы могли только проиграть, но не выиграть.

В Европе наша дипломатия до 1950 года ухитрилась замедлить восстановление Западной Германии, необходимого и ожидаемого с того момента, когда Россия начала советизацию Восточной Европы, скорее, чтобы воспользоваться ситуацией и скрепить примирение, навязанное обстоятельствами. Начиная с плана Шумана[24] наша дипломатия перешла к другой крайности. Мы слышали, что Италия и страны Бенилюкса собираются создать федеральную республику, что-то типа общего государства. И Федерация Шести становится грандиозной целью, которую провозгласили наши представители. Но как создать Европу, не разрушив Французский союз. И поддержит ли большинство во Франции и в парламенте этот федералистский проект?

Важные решения, от которых зависит мир или война, не принимаются в МИДе на набережной Орсэ. Вероятный крах нашей дипломатии больше не повлечет за собой таких катастрофических последствий, как 20 лет назад. До 1939 года французы имели основания быть недовольными своими правителями потому, что у них еще была точная цель: избежать войны, не потеряв независимости. Сегодня этого минимума общности интересов больше не существует. Большинство высказывается в пользу Европы с ее еще неопределенными границами и за режим собственной страны. С этого времени, когда речь заходит о Европе с четкими границами – о Союзе Шести, – о федеральной или псевдофедеральной Европе, французы разделяются так же, как они разделяются по поводу перевооружения Федеративной Республики, освобождения Восточной Европы или реформ в Тунисе или Марокко. Французы согласны строго осудить неспособность режима установить единую политику. Они жалуются, что нет единой воли, но сильно ли они хотят найти ее?

Во внутренней политике первое десятилетие Четвертой республики было лучше, чем последнее десятилетие Третьей республики. Такое суждение, может быть, возмутит либералов, которые делают акцент на падение курса денежной единицы, усиление государственной бюрократии, развитие экономики, даже если оно влечет за собой инфляцию и стагнацию, пусть и сопровождаемую оздоровлением денежной единицы. Точно так же дефляция 1931–1936 годов, при которой необходимо было приложить усилия, чтобы поддержать обменный курс франка, подготовила социальный взрыв 1936 года и экономические ошибки Народного фронта.

И если речь заходит о сельском хозяйстве, промышленности, общественном законодательстве, страна еще меньше справлялась с этим. Не берусь сказать, что промышленное мальтузианство было окончательно устранено, что крестьяне признали необходимость модернизировать культурные процессы. Консервативный дирижизм[25] – защита в соответствии с принятыми интересами, сбой либеральных или административных механизмов, готовых усилить конверсию второстепенных предприятий, – продолжает свою борьбу. Несмотря на все это, поражение, оккупация, квазиреволюция 1944 года изменили многие привычки, сделав французов более снисходительными к изменениям, менее враждебными к рискам.

При улучшении жизнеспособности нации политический режим не является самым лучшим. Правительство более расколото, оно еще более слабое, чем в последние годы Третьей республики, оно в меньшей степени обладает способностью действовать во имя высших целей государства, никто не сможет одобрить Четвертую республику. Но было бы несправедливо говорить о расколе только интеллектуалов, надо говорить о расхождении взглядов французов с Францией, или граждан по отношению к государству. Оцепеневшее общество, идеологическое мышление – эти два явления только на первый взгляд противоречат друг другу, они создают систему. Меньше мыслящих людей присоединяется к реальности, большая их часть мечтает о революции. Но чем больше формируется реальность, тем больше умных людей видят свою миссию в критике и отказе от сотрудничества.

Силы обновления, вызревающие под слоем консерватизма, увеличение рождаемости, модернизация промышленности и сельского хозяйства открывают перспективу на будущее. Интеллектуалы примирились с Францией в тот день, когда страна стала более достойной идеи, которую они в ней видят. Но если это примирение не происходит или происходит очень медленно, взрыв, который революционеры делают желаемой профессией, который политические партии боятся в глубине души и готовят больше всего, взрыв, который внезапно сорвал бы повязку с глаз, стал теперь маловероятным, но возможным. С помощью чего-то типа неписаного закона республики Народное собрание передает свои полномочия одному человеку в тот момент, когда кризис достигает такой степени, что и режим, и парламентские игры становятся под угрозу. Этот закон, продливший дни Третьей республики, кажется, был перенесен и в Четвертую республику. Поражение в Индокитае открыло дорогу министерству Мендес-Франса[26].

Французы не были такими уже несчастными, чтобы восстать против своей участи. Национальное унижение они приписывали большей частью событиям, нежели людям. Не умеющие желать общего будущего, они пренебрегали надеждой, которая поднимает на бунт толпы. У них никогда не было мудрости обойтись без идеала. Задачи, которые им предстояло выполнить, их не волновали, если их не преображала какая-нибудь идеология. Идеологии поднимают на борьбу одних людей против других. Люди живут вместе при условии усмирения их противоречивых страстей посредством скептицизма. Скептицизм – вовсе не революционное понятие, даже если он и говорит на языке революции.

* * *

Так же, как понятие «левый», термин «революция» никогда не выйдет из употребления. Он также выражает ностальгию, которая будет длиться до тех пор, пока люди останутся недовольными своим обществом и не пожелают взяться за реформы. Не потому, что желание социального улучшения всегда (или логически) заканчивается желанием революции. Необходима также некоторая доля оптимизма и нетерпения. Революционеры известны ненавистью к миру, желанием катастрофы; чаще всего революционеры грешат излишним оптимизмом. Все известные режимы достойны осуждения, если их сводят к абстрактным идеалам равенства или свободы. И только революция, поскольку она является авантюрой, или революционный режим, потому что он соглашается на перманентное использование насилия, кажутся способными присоединиться к великой цели. Миф о революции служит пристанищем для утопической идеи, он становится мистическим неожиданным посредником между реальным и идеальным.

Само насилие скорее привлекает, завораживает, нежели отталкивает. Лейборизм, «скандинавское бесклассовое общество» никогда не пользовались таким успехом у европейца левых взглядов, особенно у француза, как русская революция, несмотря на гражданскую войну, ужасы коллективизации и большую чистку. Надо говорить «несмотря» или «по причине»? Иногда все происходит так, как если бы цена революции была скорее кредитом, чем дебетом.

Любой человек достаточно разумен для того, чтобы предпочесть мир войне. Это замечание Геродота надо было бы применить и к гражданским войнам. Романтика войны исчезла в болотах Фландрии, а романтика гражданской войны выжила в подвалах Лубянки. Время от времени стоит задаться вопросом, не соединяется ли миф о революции в конечном итоге с фашистским культом жестокости. В последнем акте пьесы Сартра «Дьявол и добрый Бог» один из героев Гетц восклицает: «Вот и начинается царство человека. Прекрасное начало. Пойдем, Насти, я буду палачом и мясником… На этой войне есть что делать, и я это сделаю».

Будет ли царство человека царством войны?

Глава 3. Миф о пролетариате

Марксистская эсхатология, учение о конце света, отводит пролетариату роль всеобщего спасителя. Выражения, используемые молодым Марксом, не оставляют сомнения в иудео-христианском происхождении мифа о классе, избранном за его страдания для искупления грехов человечества. В миссии пролетариата, конце предыстории благодаря революции, царстве свободы без труда, узнается тысячелетняя идея: Мессия, разрыв традиций, Царство Божье.

Марксизм не пострадал от таких сравнений. Возрождение в какой-то научной форме вековых верований, обольстившее умы людей, оторванных от веры. Миф может показаться прообразом истины, а также современной идеей воплощения мечты.

Восхищение пролетариатом в таком качестве не является универсальным явлением. Скорее всего, в этом можно увидеть знак французского провинциализма. Там, где царствует «новая вера», скорее партия, чем пролетариат, создает объект культа. Там, где есть лейборизм, рабочие заводов, ставшие мелкими собственниками, больше не интересуют интеллектуалов, которые больше не интересуются их идеологией. Улучшение положения рабочих разрушает образ их несчастий и избавляет от попытки насилия.

Говорит ли это о том, что умствования по поводу пролетариата и его призвание отныне ограничиваются только странами Запада, которые колеблются в выборе между притягательностью советского режима и приверженностью к демократическим свободам. Хитроумные споры вокруг пролетариата и партии, которым предоставляют колонки изданий Temps modernes и Esprits, напоминают те диспуты, которые вели в начале ХХ века борцы и теоретики в России и Германии. В России они теперь идут по пути, указанному властью, в Германии они обескровлены из-за отсутствия бойцов. Но между странами, обращенными в коммунизм, и западными странами, где развитие производства преобразовало «проклятьем заклейменных» в разумных членов профсоюза, платящих членские взносы, существует еще больше половины человечества, желающих обрести уровень жизни западных стран, но обращающих взор на верящих в коммунизм.

Определение пролетариата

Идут горячие споры по поводу точного определения понятия, может быть, самого распространенного в политическом языке этого класса. Но мы не будем вступать в дискуссию, которая в каком-то смысле не содержит вывода. Ничто не доказывает, что существует заранее очерченная реальность и единственный названный класс. Дискуссия еще менее нужна потому, что все знают, кого в современном обществе называть пролетариями: наемных работников, использующих ручной труд на заводах. Почему часто затруднительно дать определение рабочему классу? Никакое определение четко не очерчивает границы этой категории. С какой ступени рабочей иерархии рабочий начинает считаться относящимся к пролетариату? Является ли работник ручного труда в сфере обслуживания пролетарием, хотя он получает свою зарплату у государства, а не у частного предпринимателя? А наемные работники в торговле, которые работают руками с предметами, изготовленными другими? И нам неважны догматические ответы на такие вопросы: не совпадают различные критерии. В зависимости от того, как рассматривать природу ремесла, способ и результат вознаграждения, образ жизни, можно включать или не включать тех или иных работников в категорию пролетариата. Механик в гараже, наемный работник, работающий руками, находится не в том положении и не имеет тех перспектив в обществе, что занятый на монтажном конвейере заводов «Рено». Не существует сути пролетариата, которой обладали бы некоторые наемные работники, есть категория, центр которой определен, но границы размыты.

Эта трудность разграничения не вызвала бы столько яростных споров. Доктрина марксизма приписывала пролетариату единственную миссию – преобразовать историю, говорили одни, преобразовать человечество, говорили другие. Но как миллионы рабочих заводов, рассеянные на тысячах предприятий, могут стать предметом такого предназначения? И откуда второе исследование, не о разграничении, но о единстве пролетариата?

Не стоит труда утверждать, что между работниками ручного труда в промышленности существуют общие черты, и материальные и психологические: рост доходов, распределение трат, образ жизни, отношение к профессии или к работодателю, ощущение ценностей и т. д. Эта общность, объективно вполне уловимая, является лишь частичной. Французские пролетарии с некоторых сторон отличаются от пролетариев английских и похожи на своих соотечественников. У пролетариев, живущих в деревнях или в маленьких городках, может быть больше общего со своими соседями, чем с рабочими больших городов. Другими словами, однородность пролетарской категории, по всей очевидности, несовершенна, и еще она, вероятно, более ярко выражена, чем однородность у других слоев общества.

Эти простые замечания объясняют, почему между пролетариатом, который изучает социологию, и пролетариатом, имеющим миссию преобразовать историю, неизбежно имеется различие. И чтобы заметить это различие, модный сегодня метод заключается в обращении к марксистской формулировке: «Пролетариат станет или не станет революционным». «Именно отказываясь от своего отчуждения, пролетариат становится пролетариатом» (Фрэнсис Шансон)[27] «Единство пролетариата – это его отношения с другими классами общества, короче, это его борьба» (Ж.-П. Сартр)[28]. Начиная с того момента, когда он определяется своим главным стремлением, пролетариат приобретает субъективное единство. Неважно количество физических пролетариев, участвующих в этом стремлении: борющееся меньшинство легитимно воплощает весь пролетариат в целом.

Значение, которое Тойнби[29] извлекает из слова, вызывает новую двусмысленность. Промышленный рабочий – это только пример, один среди тех людей, многочисленных в эпоху распада, которые чувствуют себя чужими в существующей культуре, бунтуют против установленного порядка и восприимчивы к призывам пророков. В античном мире рабы и изгнанники слушали голоса апостолов. Среди рабочих промышленных предместий марксистская проповедь собрала миллионы приверженцев: безработные тоже пролетарии, такие же как полуварварские народы, живущие на периферии цивилизации.

Мы оставим в стороне последнее определение, согласно которому самое сосредоточенное национальное меньшинство больше заслужило бы звание пролетариата, чем промышленные рабочие. И наоборот, определение Жан-Поля Сартра приводит нас к основной теме. Но почему пролетариат имеет уникальную миссию в истории?

Выбор пролетариата отражен в текстах молодого Маркса знаменитыми формулировками: «Класс, скованный радикальными цепями, класс буржуазного общества, который не является классом буржуазного общества, — это такая сфера, которая имеет универсальный характер вследствие ее универсальных страданий…» Дегуманизация пролетариев, выключенных из всех других сообществ, делает из них людей, и только людей, в универсальном смысле этого слова.

Это та самая идея, которую в различных формах используют философы-экзистенциалисты, и особенно Мерло-Понти: «Если марксизм отдает пролетариату привилегию, это происходит потому, что, согласно внутренней логике его положения, вследствие образа его менее решительного существования, помимо всех мессианских иллюзий, пролетарии, которые «совсем не боги», но только они в состоянии изменить человечество… Пролетариат, призванный рассматривать свою роль в существующем историческом созвездии, идет к признанию человека человеком[30]…», «Положение пролетариата таково, что он отстраняется от индивидуальных черт не идеей и отвлеченными понятиями, но в действительности и течением самой своей жизни. Только он есть универсальность, разносторонность идеи, только он реализует свое самосознание, которое философы в своих размышлениях лишь слегка обрисовали»[31].

Презрение, которое с удовольствием испытывают интеллектуалы к профессиям в сфере торговли и промышленности, всегда казалось мне недостойным. А те, кто смотрит с высоты положения инженеров или руководителей производства и может узнать в рабочем у станка или у ленты конвейера универсального человека, покажутся мне симпатичными, но странными. Ни разделение труда, ни повышение уровня жизни ничего не вносят в эту универсализацию.

Понятно, что пролетарии, рассматриваемые Марксом, то есть те, которые работают по двенадцать часов в день, которых не защищают ни профсоюзы, ни социальные законы, которые подчиняются неумолимо твердым зарплатам, не выделяются по отличительным признакам в своем несчастье. Но это не рабочий Детройта, Ковентри, Стокгольма, Биянкура или Рура, который напоминает не универсального человека, а гражданина своей страны, члена партии. Философ имеет право желать, чтобы пролетарий не вписался в существующий порядок, приберегая себя для революционных действий. Но не стоит в середине ХХ века ставить вопрос об универсальности работника промышленности. В каком смысле французский пролетариат, разделенный между соперничающими организациями, может быть назван «единственной подлинной интерсубъективностью»[32]?

Следующий этап рассуждения стремится подтвердить эсхатологию марксизма, но является не более убедительным. Почему пролетариат должен стать революционным? Если ограничиться неопределенным смыслом последнего слова, можно сожалеть, что рабочие Манчестера 1850 года и Калькутты настоящего времени реагируют на ситуацию каким-то подобием бунта. Они осознают, что являются жертвой несправедливой организации. Все пролетарии не ощущают, что являются эксплуатируемыми или подавляемыми. Крайняя нужда или унаследованная от предков покорность судьбе подавляет это ощущение, а повышение уровня жизни и гуманизация отношений его смягчают. Оно, вероятно, никогда полностью не исчезнет даже при навязчивой пропаганде коммунистического государства, пока оно связано с положением наемного рабочего в структуре современных промышленных предприятий. Нельзя делать вывод о том, что пролетариат как таковой является стихийно революционным. Ленин с прозорливостью констатировал безразличие рабочих к своему предназначению, отношению к реформам hic et nunc (здесь и сейчас). Теория партии, авангарда пролетариата, наверняка возникла из осознанной необходимости увлечь массы, которые стремятся к лучшей участи, но не хотят Апокалипсиса.

В марксизме молодого Маркса революционное предназначение пролетариата проистекает из требований диалектики. Пролетариат – это раб, который победит своего хозяина, но не ради себя самого, а ради всех. Он – свидетель жестокости, которую еще совершит человечество. Маркс провел всю оставшуюся жизнь в поисках подтверждения посредством экономического и социального анализа истинности этой диалектики. Ортодоксальный коммунизм тоже, хоть и не без труда, настаивает на революционном предназначении пролетариата. Оно выражается глобальной интерпретацией, которую он считает неоспоримой. Упор на самом деле переносится на ценность партии. Однако ни существование, ни революционная воля партии не подлежат сомнению. Вначале они выражали свою приверженность партии потому, что она воплощала собой класс, продвигаемый на роль коллективного спасителя. В самой партии тем более задаются вопросом о классе, так как товарищи приходят из всех классов.

Кроме того, французские философы, которые желают считать себя революционерами, отказываются вступать в коммунистическую партию и тем не менее утверждают, что нельзя «воевать с рабочим классом и не стать врагом всех людей и самого себя»[33]. Промышленный рабочий середины ХХ века больше не является человеком, доведенным до неприглядного состояния, нет ликвидации всех классов и всех особенностей. Но тогда как эти мыслители оправдывают миссию, которую они ему доверяют?

Людям, хорошо владеющим языком, темы представляются примерно такими. Промышленный рабочий не может осознать своего положения, не бунтуя; бунт – это единственная человеческая реакция на признание нечеловеческих условий. Работник не отделяет свою участь от судьбы других; он видит со всей очевидностью, что его несчастье – коллективное, а не индивидуальное, связанное со структурами всей системы, а не с намерениями капиталистов. Также и пролетарский бунт стремится к организации, к тому, чтобы стать революционным под управлением партии. Пролетариат формируется в класс только по мере того, как он обретает единство, а оно может произойти только в результате его оппозиции по отношению ко всем остальным классам. Пролетариат – это его борьба против общества.

Жан-Поль Сартр в своих последних произведениях исходил из истинно марксистской идеи, что пролетариат объединяется только в противостоянии с другими классами, и делает вывод о необходимости организации, то есть партии. Он неявно, незаметно путает пролетарскую партию с коммунистической партией и, таким образом, поворачивает в пользу последнего аргумента, который доказывает только необходимость партии для того, чтобы защитить интересы рабочих. Впрочем, неизвестно, этот аргумент подходит для французского пролетариата 1955 года, для пролетариата два века назад или для всех пролетариатов всех капиталистических режимов?

Вернемся к обычным рассуждениям. Если мы условились называть пролетариями рабочих промышленных предприятий, то каковы факторы их положения, против которых они восстают? А кто такие те, кого революция собирается низвергать? И в чем конкретно состоит приход «депролетаризированного» рабочего класса? И от чего победившие рабочие были отчуждены вчера и отличаются ли они от сегодняшних рабочих?

Освобождение идеальное и реальное

Пролетарий, говорит Маркс, и ему эхом вторят писатели, «отчужден». Он не имеет ничего, кроме силы своего труда, который он сдает внаем на рынке собственнику средств производства. Он обязан выполнять мелкие задачи и получает за свой труд зарплату, которой едва хватает для того, чтобы содержать себя и свою семью. Согласно этой теории, именно частная собственность на средства производства является высшим началом, подавлением и эксплуатацией. Лишенный прибавочной стоимости, присваиваемой только капиталистами, рабочий, таким образом, не в состоянии заявить о своем человеколюбии.

Эти марксистские темы остаются на заднем плане размышлений. И их трудно воспроизвести такими, какие они есть. Суть доказательства в «Капитале» – это понятие, по которому заработная плата, как любой товар, будет иметь стоимость, определяемую нуждами рабочего и его семьи, а значит, повышение зарплат на Западе опровергает его без возражений. Или же, если оно интерпретировалось в более широком смысле, постоянная нужда рабочих зависит от коллективной психологии, а в этом случае само понятие нас больше ничему не учит. В середине ХХ века на свою зарплату рабочий в Соединенных Штатах мог купить себе стиральную машину или телевизор.

Во Франции почти не изучали «Капитал», и писатели редко цитируют его. Это забвение экономических теорем Маркса, ослабляющее анализ рабочего отчуждения, значит меньше, чем констатация очевидного факта: несколько претензий рабочих не имеют ничего общего с интересом к частной собственности. Они существуют точно такими же, когда средства производства принадлежат государству.

Перечислим основные претензии: 1) недостаточность вознаграждения; 2) чрезмерная длительность работы; 3) полная или частичная угроза безработицы; 4) озабоченность, связанная с техникой труда или заводской административной организацией; 5) опасения навсегда оставаться простыми рабочими и не иметь перспективы профессионального роста; 6) сознание стать жертвой фундаментальной несправедливости либо потому, что режим отказывает работнику в справедливой части национального продукта, либо потому, что он отказывает ему участвовать в управлении экономикой.

Марксистская пропаганда стремится распространить сознание фундаментальной несправедливости и подтвердить это теорией эксплуатации. Эта пропаганда не имеет успеха ни в одной стране. Там, где неотложные требования в большей степени удовлетворяются, привлечение к ответственности режима становится бесплодным радикализмом.

Марксистская интерпретация пролетарских несчастий не может показаться пролетариям правдоподобной. Жестокость наемного труда, бедность, техническая отсталость, жизнь без будущего, угроза безработицы: почему не выставить за все это счет капитализму, потому что это неопределенное слово означает одновременно и производственные отношения, и способ распределения? Даже в тех странах, где реформаторство продвинулось намного дальше, в Соединенных Штатах, например, где в основном распространены частные предприятия, существуют предрассудки, враждебные по отношению к прибыли, подозрения, всегда готовые вылиться в бунт, что капитализм или акционерные общества эксплуатируют своих рабочих. Марксистская интерпретация связывает будущее с обществом, к которому невольно обращаются взоры трудящиеся.

На самом деле, известно, что уровень зарплат на Западе зависит от производительности труда и распределения прибыли между инвестициями, военными затратами и потреблением, распределением прибыли между классами. Распределение прибыли в режимах советского типа является не более уравнительным, чем в капиталистических или смешанных режимах. Наиболее значительной инвестиционная часть является в странах по другую сторону железного занавеса. Там экономическое развитие направлено в основном на рост мощи страны в большей степени, чем на повышение уровня жизни. И нет доказательств того, что коллективная собственность более благоприятна для роста производительности труда, чем частная собственность.

Уменьшение продолжительности рабочего времени оказывается сравнимым с капиталистическим. Угроза безработицы, наоборот, остается одним из зол всякого режима не столько частной собственности, сколько рынка. По крайней мере она не устраняется коренным образом при колебаниях конъюнктуры и не связана с перманентной инфляцией, любая свободная экономика наемного труда несет в себе риск безработицы, по крайней мере временной. И не надо отрицать этой невыгодной стороны, надо, насколько возможно, сокращать ее.

В том, что касается трудностей промышленных работ, психологи технического производства проанализировали его многочисленные причины и особенности. Они разработали методы, способные уменьшить усталость или однообразие труда, сократить жалобы, интегрировать рабочих в подразделения завода или целиком в производство. Любой режим, либо капиталистический, либо социалистический, может применять или не применять эти методы. Слабое развитие частной собственности в этом отношении ставит под вопрос режим и призывает многих рабочих и интеллектуалов требовать применения обучения, связанного с науками о человеке, с целью социальной безопасности.

А зависят ли шансы продвижения по службе от режима? Ответ не слишком приятный: сравнительные исследования мобильности недостаточно совершенны для категорических суждений. В основном подъем по карьерной лестнице тем выше, чем больше процент профессий, не связанных с ручным трудом. Экономический прогресс сам по себе является фактором мобильности. Сглаживание сословных предубеждений в странах буржуазной демократии должно было бы ускорить обновление элит. В Советском Союзе ликвидация бывшей аристократии, скорость строительства промышленных предприятий сильно повышает шансы такого продвижения.

Наконец, протест против режима как такового логически называется революцией. Если капитализм, определяемый по частной собственности на средства производства и рыночным механизмам, есть источник всяческих зол, то реформы становятся предосудительными, достойными осуждения, поскольку они рискуют продлить существование ненавистной системы.

Исходя из этих суммарных и обычных замечаний, различаются две формы освобождения рабочих, или конца отчуждения. Первая, никогда не завершаемая, состоит из многих, в том числе частичных мер: вознаграждение рабочих повышается одновременно с увеличением производительности труда, социальные законы защищают семьи и стариков, профсоюзы свободно спорят с работодателями об условиях труда, расширение системы обучения повышает шансы продвижения по карьерной лестнице. Назовем такое освобождение реальным: оно выражается в конкретных улучшениях положения пролетариата, при нем остаются недостатки (безработица, трудности внутри предприятия) и иногда, при более или менее сильном меньшинстве, бунт против основ режима.

Революция советского типа предоставляет абсолютную власть меньшинству и превращает многих рабочих или сыновей рабочих в инженеров или комиссаров. А сам пролетариат, то есть миллионы людей, занятые ручным трудом, освобожден ли он?

Уровень жизни не вырос внезапно и в странах народной демократии Восточной Европы; скорее, он понизился, новые правящие классы, вероятно, еще не успели направить в свою пользу национальный продукт в такой степени, как старые. Там, где существовали свободные профсоюзы, теперь есть органы, подчиняющиеся государству, функция которых состоит в том, чтобы вдохновлять на трудовые усилия, но не на требования. Риск безработицы исчез так же, как и свободный выбор профессии или места работы, выборы руководителей профсоюзов и управляющих. Пролетариат больше не отчужден потому, что в соответствии с идеологией он обладает средствами производства, в том числе и государственными. Но он не свободен ни от рисков ссылки, ни от трудовых книжек, ни от власти управленцев.

Можно ли сказать, что такое освобождение, которое мы называем идеальным, является иллюзорным? Мы не станем полемизировать на эту тему. Пролетариат, говорим мы, склонен объяснять структуру всего общества в соответствии с марксистской философией: он считает себя жертвой хозяина даже тогда, когда в значительной степени является жертвой несовершенств условий производства. Но такое суждение может быть ошибочным, хотя может быть и справедливым. При свержении капиталистов, замененных государственными управленцами, при внедрении плановой экономики все становится понятным. Несправедливость в вознаграждении объясняется большим неравенством в должностях, снижением потребления при увеличении капиталовложений. Пролетарии, по крайней мере большинство из них, легче принимают управляющего фирмой Zeiss, назначенного государством, чем хозяина Packard’а. Они не протестуют против лишений, потому что видят их необходимость для светлого будущего. Те, кто верит в бесклассовое общество на историческом горизонте, чувствуют себя связанными с великим делом, которое будет создано ценой их жертв.

Мы называем идеальным освобождение, которое марксисты называют реальным, потому что так его определяет идеология: частная собственность будет причиной всякого отчуждения наемного работника вместо того, чтобы стать индивидуализированной с помощью служб работодателя. Она станет всеобщей при советском режиме, при ее коллективном участии, свободной, потому что будет подчиняться необходимости, которую воплощают планы индустриализации, соответствующие требованиям истории, управляемой суровыми законами.

Кто обвиняет капитализм как таковой, предпочитает плановую экономику с политической жестокостью, противопоставляя ее рыночным механизмам с их непредвиденными чередованиями кризисов. Советизация уже вошла в историю. Она хочет, чтобы ее судили меньше за то, что она есть, чем за то, чем она будет. Медлительность подъема уровня жизни во время первых пятилетних планов объясняется не доктриной, но необходимостью увеличения военно-экономической мощи Советского Союза, который все время находится под угрозой. Идеальное освобождение вне фазы социалистического строительства будет все больше напоминать реальное освобождение.

Никакие теоретики большевизма даже представить не могли до взятия власти, что профсоюзы будут повиноваться социалистическому государству. Ленин уловил опасность в том, что государство, называющее себя пролетарским, повторяет ошибки буржуазного государства. И он заранее осудил независимость профсоюзов. Крах экономики после Гражданской войны, военный способ управления, принятый Троцким и большевиками, чтобы противостоять врагам, заставили забыть о либеральных идеях, которые они провозглашали прежде.

Без сомнения, сегодня они заявили, что требования, забастовка, оппозиция к власти больше не имеют смысла, поскольку государство стало пролетарским. Критика бюрократии остается разрешенной, необходимой. В узком кругу, согласно учению об эзотерике, рассматривают расширение права критиковать тогда, когда развитие социалистического строительства позволит ослабить дисциплину. При режиме, не подвергающемся сомнению, такие профсоюзы, как британские или американские, защитят интересы рабочих от требований управленцев. Необходимые требования постепенно будут выдвигаться к руководству профсоюзов всех промышленных объединений и будут обречены на обязательное выполнение.

Признаем на время даже этот оптимизм: должны ли были страны Запада, которые прошли в XIX веке этап развития, соответствующий этапу первых пятилетних планов, принести в жертву реальное освобождение мифу об идеальном освобождении? Там, где капиталистический или смешанный режим скованы в своем развитии, люди обращаются все к тем же аргументам, что и в слаборазвитых странах: безусловная власть одной группы, хозяйки государства, она единственная может сломить сопротивление феодалов или крупных собственников и ввести коллективное накопление. Там, где продолжается экономическое развитие или уровень жизни достаточно высок, зачем пролетариям реальные свободы (если пока есть частичные) приносить в жертву полному освобождению, которое странным образом смешивается со всемогуществом государства? Может быть, оно дает ощущение прогресса тем рабочим, которые не имеют опыта профсоюзов или западного социализма. С точки зрения немецких или чешских тружеников, которые знают реальные свободы, полная свобода всего лишь мистификация.

Соблазн идеального освобождения

Когда пролетариат в большинстве своем следует за вождями, нацеленными на реальное освобождение, интеллектуалов левого толка одолевают глубокие сомнения. Может быть, они бессознательно разочарованы отношением рабочих, привлеченных более доступными преимуществами, чем грандиозными задачами. Художники и писатели почти не размышляют о британском лейборизме или шведском синдикализме, и они имеют право не уделять свое время исследованию достижений, во многих отношениях замечательных, которые тем не менее не привлекают внимания великих умов. В Великобритании руководители лейбористского движения, рабочие по своему происхождению, выказывают обычно больше скромности, чем управляющие, пришедшие из интеллектуальных профессий. Исключение составляет А. Беван[34]; он также был окружен интеллектуалами и секретарями профсоюзов, являющимися его первыми противниками.

Во Франции все происходит по-другому, где более влиятельные профсоюзы имеют секретарей, принадлежащих партии, где реформы проходят бесплодно. Там возникают противоречия, которые раздирают и восхищают экзистенциалистов, левых христиан, прогрессистов: как отделить себя от партии, воплощающей собой пролетариат? Как присоединиться к партии, более озабоченной служить интересам Советского Союза, чем интересам французского рабочего класса?

Говоря проще, проблема имеет разные решения. Если считать, что Советский Союз представляет вопреки всему дело пролетариата, то сторонники вступают в партию или сотрудничают с ней. А если, наоборот, считать, что реальное освобождение имеет лучшие шансы в западном лагере или что раздел территории Европы предлагает единственный шанс миру, а Франция географически находится на стороне стран буржуазной демократии, в этом случае ищут возможности избавить профсоюзы от влияния тех, кто честно находится на службе у Москвы. Наконец, можно искать среднюю линию прогрессизма внутри, а нейтралитета вне страны, не порывая с Западом. Ни одно из этих решений не требует метафизических умствований, ничто не превращает интеллектуала во врага пролетариата. Но при одном условии: решение должно быть принято в соответствии с исторической обстановкой, без ссылки при этом на марксистское пророчество.

Желание быть солидарным с пролетариатом свидетельствует о хороших чувствах, но вовсе не помогает ориентироваться в мире. В середине ХХ века не существует мирового пролетариата. Если вступить в партию русского пролетариата, приходится сражаться с американским пролетариатом, который объединяет по меньшей мере несколько тысяч коммунистов, неквалифицированных рабочих негров или мексиканцев, чтобы считать их за американский рабочий класс. А если вступить во французские профсоюзы с засланными коммунистами, они противостоят немецким профсоюзам, почти единым в противостоянии коммунистам. Но, если ссылаться на голосование большинства, Франция должна была бы стать в 30-е годы социалистической, в 50-е годы – коммунистической, а Англия осталась бы лейбористской.

Миллионы рабочих, занятых ручным трудом на заводах, не имеют стихийно единой воли или единого желания. В зависимости от стран и обстоятельств они выбирают насилие или уступки. Истинный пролетариат определяется не опытом, прожитым рабочими, но исторической доктриной.

Почему же философы, желающие найти конкретные факты, в середине ХХ века, после Второй мировой войны, находят их в марксистском пророчестве о пролетариате, именно во Франции, стране, в которой насчитывается больше крестьян и мелких буржуа, чем пролетариев? Путь Сартра к подобию коммунизма кажется диалектическим, содержит переориентацию «за» или «против». Человек склоняется к тому, чтобы считать разные «проекты» в конечном результате бесплодными. Радужное видение бесклассового общества следует за описанием «скользкого» общества, как у натуралистических романистов политический оптимизм охотно сочетается с описанием человеческих низостей: голубой цветочек будущего на навозе настоящего.

Экзистенциальный психоанализ как марксистская критика идеологий разоблачает доктрины, обнажая их грязные интересы, которые скрывались под словесным благородством. Такой метод рискует привести к чему-то вроде нигилизма: почему наши собственные убеждения кажутся нам более чистыми, чем убеждения других? Обращение к изъявлению воли, индивидуальной или коллективной, в стиле фашизма, находило выход во всеобщем отрицании. «Пережитая интерсубъективность» пролетариата или исторический закон находит выход в другом.

Наконец, философия экзистенциалистов – это моральное вдохновение. Сартра неотступно преследовала мысль об истинности, коммуникации и свободе. Любая ситуация, парализующая приход свободы, противна предназначению человека. Подчиненность одного человека другому искажает диалог между типами сознания, равными потому, что являются равно свободными. Этический радикализм в сочетании с незнанием общественных структур предрасполагает его к словесной революционности. Ненависть к буржуазии обращает его к обычным реформам. Пролетариат не должен входить в сделку с «негодяями», которые сильны своими правыми достижениями. Таким образом, философ, исключающий любую «всеобщность», снова вводит в обиход призвание рабочего класса, не осознавая противоречия, менее преодолимого, чем скрываемого.

Вдохновение христиан-прогрессистов носит иной характер, а дело их совести иногда даже трогательное. Оно не подходит для не-католиков, чтобы для тех не было обвинений в лицемерии или фанатизме. Меры, принятые против священников-рабочих, потрясли христиан, они также были использованы людьми, безразличными к религии, которые воспользовались случаем, чтобы подорвать авторитет церкви и, главное, вернуть ее к сотрудничеству с коммунистами, взывая к людям, проницательность, но не духовные качества которых поддерживают споры.

Первый факт, исходя из которого понимаешь положение христиан-прогрессистов, – это связь между большим числом французских пролетариев и коммунистической партией.

Так, автор «Jeuness de l’Eglise» («Молодость церкви»)[35] пишет: «Вы могли бы учитывать только влияние церкви, делающей добро для всех, и мы имеем в среде рабочих только нечто внешнее, удобное, но абстрактное и искаженное. Но мы также, чего бы это ни стоило, должны идти до конца. До конца, который ознаменовал бы собой, так сказать, органичную связь коммунизма со всем миром рабочих».

Почему эта связь является органичной? Автор книги не приводит исторических объяснений: слияние со временем профсоюзов с Народным фронтом, сопротивление, подрывная деятельность для освобождения – это причины, которые, истолковываемые буквально, объяснили бы все и повсюду. Коммунистическая партия совершила почти научное «открытие причин угнетения рабочего класса». Она организует этот класс по-другому, с упором на жестокость «для действий, отдаленный успех которых сто`ит больше, чем немедленные и частичные результаты». И наконец, коммунизм мог бы предоставить рабочему люду «философию, о которой Жан Лакруа писал с большой проницательностью, что – это постоянная философия пролетариата»[36].

«То, что мы ищем, – пишет далее Jeunesse de l’Eglise, – мы ищем страстно потому, что, если мы его не найдем, мы в отчаянии пойдем ко дну – это новая историческая сила, святая, хранимая от всех грязных делишек прошлого, способная выполнить то, о чем другие только думают и используют эгоистично. Но эта сила действительно существует: в ней мы видим насыщенность, рост потенциала по мере того, как события приближали нас к народу. Единственное, что достойно нашей надежды, – это мир рабочих… Нет, рабочие – не сверхчеловеки, не святые, и они иногда проявляют слабость перед мерзостями, когда великие сего мира подают пример, превращая их в добродетели. И тем не менее, несмотря на это, они несут в себе молодость нового мира – нового по сравнению с тем, который разлагается на наших глазах, но который через века и через пространства догонит цивилизацию, где деньги и капитал еще не все скупили и развратили»[37].

«Рабочие несут в себе молодость мира, коммунистическая партия с ними органично связана, но «продвижение вперед рабочих возможно только по планам и благодаря средствам, которые подсказывают рабочим условия их существования и борьбы, их борьбы»[38]. Отныне они, без колебаний, делают вывод: «рабочий класс снова станет христианским – мы в этом твердо уверены – но это будет только после того, как он сам, своими возможностями и направляемый имманентной философией, которую он несет в самом себе, завоюет человечество»[39]. И еще: «Человечество благодаря рабочему движению скоро обретет новую молодость»[40].

Мне кажется полезным показать чисто интеллектуальные ошибки, обнаруженные в этих текстах, ошибки, которые стали обычными в некоторых кругах. Согласиться, что такой марксизм, каким его проповедуют коммунисты, то есть научное объяснение страданий рабочих, это значит смешивать физику Аристотеля с физикой Эйнштейна или «Происхождение видов» Дарвина с современной биологией. Марксизм сталинистов, который левые христиане наивно принимают на веру, присваивает режиму как таковому ответственность за угнетение и бедность. Он приписывает частной собственности или рыночным механизмам все зло, от которого страдает рабочий класс. Эта так называемая наука – не что иное, как идеология.

Марксизм также никакая не «имманентная философия пролетариата». Наемные рабочие заводов, может быть, и считают владельцев средств производства эксплуатирующими общество в целом. Обвинение частной собственности, непонимание причин бедности, приписывание капитализму всех преступлений – рабочие иногда предъявляют такие общие обвинения, которые весьма поощряет коммунистическая пропаганда. Но утверждение, что только революция позволяет освободить рабочий класс – очень далекое от выражения имманентной идеи пролетариата, – оно принадлежит учению, в котором коммунистам никогда не удавалось полностью убедить рабочие массы.

Марксизм не только не является наукой о страданиях рабочего, коммунизме и имманентной философии пролетариата, марксизм – это философия интеллектуалов, которые соблазнили группы пролетариата, а коммунизм использует эту лженауку для достижения собственной цели – взятия власти. Сами рабочие не думают, что они избраны для спасения человечества. Они больше всего мечтают о продвижении в сторону буржуазии.

Из этих двух ошибок проистекает и третья – о борьбе классов и наступлении нового мира. Мы не собираемся обсуждать добродетели, которые левые христиане приписывали рабочим: мы признаем свое неведение. Когда мы читаем, что рабочий класс – это настоящий народ, своей любовью к свободе однажды, сознательно или бессознательно, в меньшей степени отойдет от церкви, чем от структур и той видимости, в которую буржуазия облекла ее. Когда мы читаем, что «большая часть мужчин и женщин народа… верны Нагорной проповеди», мы не пытаемся этого ни отрицать (доброта простых людей общеизвестна), ни одобрять – миф об избранном классе явно смешивается с Писанием.

Католики имеют право верить, что режим коллективной собственности или планирования более благоприятен для людей, чем режим, называемый капиталистическим. И это есть мнение о невежественном доводе, который можно принимать или отвергать. Они имеют право думать, что история будет эволюционировать к режиму, имеющему свои преимущества, признавать его как факт, к борьбе общественных классов за распределение национального дохода или организацию общества. Если наступление социализма они называют смыслом истории, если они преобразуют власть партии коммунистов в освобождение рабочих, если они сравнивают духовные ценности с борьбой классов, тогда они становятся марксистами и напрасно пытаются совмещать христианскую ересь с католической правоверностью.

А то, что очаровывает христианина, пусть и бессознательно, в рабочей среде и марксистской идеологии – это предрассудки, эхо религиозного опыта: пролетарии и борцы, как и первые верующие в Христа, живут в ожидании нового мира; они остаются чистыми, открытыми добродетели потому, что не эксплуатировали себе подобных. Класс, который несет молодость человечества, восстает против прежней гнили. Левые христиане остаются субъективно католиками, но оставляют религиозное дело за пределами революции. «Мы не боимся: мы уверены в нашей вере, уверены в нашей Церкви. И мы, кроме того, знаем, что Церковь никогда долго не противостояла настоящему прогрессу человечества… Если рабочие однажды приходят говорить с нами о религии или даже просят совершить обряд крещения, мы начнем, я думаю, с того, что спросим их, размышляли ли они о причинах страданий рабочих и участвуют ли они в битвах, которые ведут их товарищи для всеобщего блага»[41]. Сделан последний шаг: евангелизацию подчинили революции. Прогрессисты стали «марксистами» в то время, когда они решили христианизировать рабочих.

Католическая вера совместима с симпатией к передовым партиям, к рабочим движениям, к планированию, она совместима с марксистским пророчеством потому, что последнее видит в историческом становлении путь к спасению. Освобождение, к которому стремятся коммунисты, согласуется с объективным Писанием. Несмотря на цену, которую придется заплатить, оно (освобождение) не является нелегитимным и в некоторых случаях предпочитает революционную жестокость медленному продвижению реформ. Но идеальное освобождение не кажется условием всякого прогресса и отмечает первый этап искупления только в чисто религиозной интерпретации событий. Коммунисты, со спокойной душой представляющие себя атеистами, воодушевлены верой: они только намерены разумно организовать разработку природных ресурсов и жизнь в целом, они стремятся к управлению космическими силами и обществом для того, чтобы разгадать тайну истории и обратить размышления на превосходство человечества, вполне довольного собой.

Идеальное освобождение очаровывает левых католиков в той мере, в какой оно выражается в терминах, заимствованных из христианской традиции. Оно обольщает экзистенциалистов потому, что им кажется, будто пролетариат предлагает мистическое сообщество философам, которых неотступно преследует одиночество сознания. Идеальное освобождение очаровывает и одних и других потому, что оно сохраняет поэзию неведомого, будущее и абсолют.

Обыденность реального освобождения

Христиане-прогрессисты, в точном смысле этого слова, не слишком многочисленны во Франции. Еще меньше их за ее пределами. Многие французские католики являются гошистами – левыми. Но речь идет именно о французском явлении. Что касается революционной фразеологии философов-экзистенциалистов, у нее нет аналогов ни в одной из стран Запада. Можно было бы сделать вывод, что ностальгия по идеальному освобождению, презрение к реальному освобождению меньше характеризует атмосферу Франции, чем Парижа.

Несмотря ни на что, я не уверен, что это явление не имеет смысла даже за пределами квартала Сен-Жермен-де-Пре. Попытка идеального освобождения – это возмещение разочарования, которое вызывает реальное освобождение. Эта попытка ограничена узким кругом, но я боюсь, что разочарование будет расширяться. Рабочие западных стран присоединяются к числу мелких буржуа, и они не принесли обновления цивилизации, скорее, они способствовали распространению обесцененной культуры. Настоящая фаза может быть переходной и не может не оттолкнуть интеллектуалов.

Теоретики рабочего движения разработали в XIX веке три системы, которые можно было бы, упрощая, назвать так: система революции, система реформы и система революционного синдикализма. Первая удалась в России и в Китае, вторая – в большинстве западных стран, а третья – нигде. Последняя, наиболее привлекательная на взгляд многих, допускала революцию на рабочем месте, совершенную самими сознательными рабочими, гордыми своим классом и отказавшимися подчиняться патернализму капиталистов или смешиваться с мелкой буржуазией. Но нигде рабочие не брали на себя управление производством. По-другому и быть не могло.

Технический прогресс расширил роль исследовательских бюро и администрации, от инженеров потребовалось повышение профессионализма и компетенции, сократилось число простых операций, но увеличилось количество рабочих со специализацией, для которых достаточно было нескольких недель обучения.

Но что могло бы означать управление производством самими производителями? Выборы управляющих? Регулярные консультации производственных комитетов или общих собраний служащих? Подобная практика была бы абсурдной или незначительной. Было задумано современное переустройство предприятия, распределение прибыли, справедливые способы вознаграждения. Подавление наемного труда, о котором время от времени говорят демагоги, было возможно только в символическом смысле. Если договориться называть зарплату фиксированным вознаграждением, то рабочий заводов «Рено», рабочий Горьковского автозавода больше не являются наемными рабочими. А так как революция не происходит на предприятии, она перебрасывается в политику, профсоюзы и партии. В британских профсоюзах рабочие входят в круг большой и мирной администрации, руководители которой часто заканчивают свою карьеру в палате лордов или в совете директоров угольной промышленности или энергетики. А не было ли реальное освобождение английского пролетариата делом их собственных рук? В каком-то смысле да. Лейбористская партия не поднималась без борьбы, она была и осталась финансируемой и поддерживаемой трейд-юнионами. Но они и есть те самые рабочие, большинство которых вполне пассивны и не хотят брать на себя ответственность ни внутри национальных компаний, ни внутри частных. Рабочие, профсоюзные лидеры которых стали министрами, вряд ли с меньшим пылом требуют увеличения зарплат как у правительства Эттли, так и у кабинета Черчилля. Лейбористское министерство – это их министерство почти в том же смысле, что и министерство сэра Уинстона: в обоих случаях рабочие признавали себя причастными к власти, которая морально не отделяет себя от остального общества.

Стирание исторических барьеров между классами, может быть, в большей степени завершено в других странах. Обозреватели говорили по поводу, например, Швеции, бесклассового общества, в котором сближаются образы жизни одних и других и смягчается понимание принадлежности к единому классу.

Было бы невероятным лицемерием со стороны тех, кто оплакивает обездоленность пролетариата, отвергать результаты, достигнутые социализмом без доктрины. Может быть, в наше время стоило бы ставить себе более высокую цель. Но если это так, то у них нет права удивляться молчанию интеллектуалов, которые связали свои надежды с рабочим движением.

Что нам постоянно повторяют редакторы Esprit? Что пролетариат – это носитель универсальных ценностей и его борьба, исходя из этого, является борьбой всего человечества. Откуда такие формулировки, которые смущенно выражают неопределенные чувства? Мы должны быть «благодарны Марксу за то, что он дал нам понять, что развитие философии связано с продвижением пролетариата, который ведет себя как носитель ценностей, которые превыше его самого». «По всем рассуждениям, продвижение вперед рабочего класса – это событие, которому сегодня нужно содействовать, чтобы учиться рассуждать»[42]. «Если пролетариат – носитель будущего, то, несомненно, мера его освобождения будет мерой освобождения для всех, а не свержения власти, которая заменила бы тиранию денег диктатурой обожествленного труда»[43].

А что такое «продвижение рабочих», в котором участвует (как он нас в этом убеждает) профессор философии? Повышение уровня жизни, усиление рабочих профсоюзов, общественное законодательство, гуманизация производственных отношений – да. Эти реформы не выводят рабочих в первые ряды. Рабочий, имея дело с материалами, занимается каждодневным трудом и может быть защищен от мерзостей тех, кто живет в словесном мире. Технический прогресс рабочего не «продвигает», он заменяет ручной труд машинным и физические усилия новыми знаниями. Ручной труд опускается ниже по социальной лестнице не из-за недостатков капитализма или социализма, но вследствие исторического детерминизма и внедрения прикладных наук в производство.

В определенном смысле продвижение рабочих – дело реальное. То время, когда неквалифицированные рабочие, отстраненные от всяких знаний, замкнутые в мелкие сообщества без всяких коммуникаций, остававшиеся чужими в историческом опыте, – это время прошло. Теперь люди умеют читать и писать, они живут вблизи крупных метрополий, сильные мира сего с ними заигрывают, чтобы править от их имени. Но – неизвестно почему – время народных масс – это также время империй, крупных хищников и заговоров. Убийства императоров или шефов полиции в темных углах дворцов происходит в ту же эпоху, что и триумфальное шествие Нюрнбергского процесса или первомайских демонстраций в Москве. Сила рабочих организаций вызывает нарастающую пассивность рабочих, взятых в отдельности. И с одной, и с другой стороны железного занавеса собственно рабочая культура угасает по мере того, как пролетарии «обуржуазиваются» и жадно потребляют ужасную литературу так называемой популярной прессы или социалистического реализма.

Более того, формулировки «продвижение рабочего класса», «тирания денег» и «цивилизация труда» достаточно двусмысленны. Можно догадаться о желаниях тех, кто их использует. Почему бы людям не отдать лучшее, что у них есть, в коллективное пользование, для блага идеала? Рискуя быть обвиненным в цинизме, я не думаю, что какой-либо социальный порядок мог бы довериться добродетели или бескорыстию граждан. Для того чтобы добиться максимальной производительности труда, сторонники плановой экономики давно установили неравенство заработных плат и даже прибыли: советский директор оставляет для себя бо́льшую часть фондов, в которых накапливаются излишки прибыли предприятий.

Возмущения против денег приводят к антикапиталистической и антибуржуазной литературе начиная со знаменитых страниц молодого Маркса. Одновременно левые приняли идеалом универсальные удобства, отвергнутые мыслителями, хранящими верность аристократическим цивилизациям. Враги современного мира, такие как Леон Блуа, Бернанос, Симона Вейль, вправе разоблачать власть денег. Но прогрессисты, возмущенные тем, что машинам не удалось за два века победить многовековую бедность, что классы и пролетарские нации не могут похвастаться равномерным распределением богатств, на что рассчитывают они? Если они не надеются на мгновенное преобразование прежнего человека, они должны лелеять надежду на чудесное увеличение доступных благ и в результате этого обещать самым энергичным, самым амбициозным возместить земные блага. Планирование, коллективная собственность подавляют некоторые формы выгоды, но не жадность ко всем удовольствиям этого мира. Короче, желание денег. Современная экономика, социалистическая или капиталистическая, неизбежно является монетарной экономикой.

Во всяком обществе существует меньшинство, безразличное к деньгам и готовое посвятить себя большинству в революционных партиях, но чаще всего это бывает при режимах, едва вышедших из революции, чем в устоявшихся режимах. Это меньшинство особенно слабое в цивилизациях, где на первое место ставится временный успех, успех в делах. Общественная природа мятежна по отношению к желаниям идеологов. Запрет, введенный для членов коммунистической партии, получать зарплату, более высокую (партминимум), чем зарплата рабочих, не продержался дольше всплеска энтузиазма. В процессе выполнения пятилетних планов к соцсоревнованиям прибавилась старая формулировка времен НЭПа: «Обогащайтесь». Коммунисты имеют право совмещать наслаждения и власть. Элита, объявляющая себя пролетарской, в компенсацию за услуги, которые она оказывает обществу, считает нормальным жить, как вчерашние аристократы. Возможно и даже вероятно, что советские граждане возмущены привилегиями своих директоров не меньше, чем американские граждане привилегиями своих капиталистов.

Но, скажут мне, ведь в Советском Союзе деньги не правят потому, что богатые не обладают властью. И это правда, они не обладают властью, связанной с богатством: правящий класс относит себя к партии и к идее. С точки зрения правящего класса, легитимность, о которой говорят подчиненные, имеет меньше значения, чем форма осуществления власти. С другой стороны железного занавеса и экономическая и политическая мощь находятся в одних и тех же руках, а со стороны Запада эти власти распределены между солидарными и соперничающими группами. Распределение власти есть первое условие свободы.

Революционеры от идеализма приписывают рабочему классу сверхчеловеческую миссию – покончить с настоящим злом индустриальных обществ. Но у них нет смелости заявить, что пролетариат по мере своего неизбежного «обуржуазивания» теряет свои добродетели, которые были доверены его призванием.

Неудовлетворенность, которую оставляет реальное освобождение, обыденная мудрость свободного синдикализма приводят к тому, что интеллектуалы становятся восприимчивыми к обаянию идеального освобождения. Реальное освобождение рабочего в Великобритании или в Швеции представляется им скучным, как английское воскресенье, а освобождение советского рабочего – чарующее, как прыжок в будущее или катастрофа. Хотелось бы, чтобы телевизионные приемники сняли с освобожденных пролетариев Москвы ореол мучеников.

* * *

Создается впечатление, что экзистенциалисты подпишутся под формулировкой Фрэнсиса Шансона: «Призвание пролетариата не в истории, оно должно преобразовать историю»[44]. Клод Лефорт также заявляет: «Потому что намечена основная цель – уничтожение эксплуатации – политическая борьба рабочих может только потерпеть поражение, если не добьется успеха»[45]. За неимением точного определения слова «эксплуатация», зададимся вопросом: с какого момента неравенство доходов или трудовой договор между предпринимателем и наемным рабочим начинает заключать в себе эксплуатацию? Это предложение двусмысленно. Каким бы ни было значение, которое ему приписывается, оно – ложное: пролетариат одержал частичный успех, но этот успех никогда не был полным. Ничто не указывает на то, что промышленные рабочие имеют задачу преобразовать историю.

Но что же указывает, по мнению философов и христиан, на такое уникальное предназначение? Страдание, которое свидетельствует о социальной несправедливости и человеческих бедах. Обездоленность пролетариата стран Запада в наше время должна затронуть нечистую совесть привилегированных слоев общества. А как по поводу того «прокаженного меньшинства», ставшего стыдом и символом нашего времени, – евреев, уничтоженных Третьим рейхом, а также троцкистов, сионистов, космополитов, жителей стран Балтии или Польши, преследуемых по велению генерального секретаря Коммунистической партии, узников концлагерей, обреченных на медленную смерть, чернокожих в Южной Африке, перемещенных лиц, неквалифицированных рабочих в Соединенных Штатах или во Франции? А если несчастье вызывает призвание, то сегодня оно перейдет к жертвам расовых гонений.

«Противоречие» между наемными рабочими в промышленности и предпринимателями – это то самое противоречие, которое в ХХ веке коммунизм все больше эксплуатирует в развивающихся странах потому, что в странах капитализма пролетариев не так уж много и они недостаточно революционны. Он добивается других успехов, когда разжигает национальные страсти и требования народов, над которыми в недавнем прошлом господствовали белые. ХХ век – это в бо́льшей степени время колониальных или национальных войн, чем классовая борьба в классическом смысле этого слова.

А то, что пролетарии как таковые менее склонны к жестоким действиям, чем нации, борющиеся за независимость, расы, которые считают низшими, этот факт легко объясним, если забыть школьные учения. Промышленные наемные рабочие подчиняются дисциплине труда. Иногда в период первоначального накопления капитала они восставали против машин или против своих хозяев, безработицы и дефляции. Такие бунты подвергают опасности ослабленные государства и правителей, готовых к отступлению. Организованные рабочие находятся под двойным подчинением – производственной системы и системы профсоюзов. Производительность одной и другой растет одновременно, производство создает больше товаров, а профсоюзы переводят все возрастающую часть в распоряжение наемных рабочих. При этом рабочие неизбежно смиряются со своим положением. А руководители профсоюзов без больших обид соглашаются с обществом, которое не отказывает им в участии во власти или в распределении прибылей.

Крестьяне недовольны крупными землевладельцами потому, что хотят обладать землей, и они другим путем прибегают к жестким мерам. Именно в деревне и ради владения землей режим собственности имеет действительно решающее значение. Чем лучше развивается современная промышленность, тем менее важен статус собственности. Ни на Кировском заводе, ни на «Дженерал моторс» нет ни одного пролетария. Различия касаются набора управляющих и распределения власти.

Если предположить, что «преобразование истории» что-то означает, то наименее способным выполнить это представляется мне рабочий класс. Революции в индустриальных обществах изменяют идею о том, что работники смиряются со своим положением и с теми, кто ими управляет. Они преобразуют отношения между двойной иерархией: с одной стороны, технико-бюрократической системой, а с другой – профсоюзами и политикой. Результатом крупных революций ХХ века было подчинение последних бюрократической системе.

В Третьем рейхе и советской России руководители рабочих организаций передавали приказы государства наемным рабочим, но, кроме того, они не пересылали государству требования рабочих. Хозяева власти на самом деле считали себя облеченными полномочиями всей нации или расы. Члены Политбюро – избранники истории. Из-за того, что генеральный секретарь партии считает себя вождем пролетариата, несколько западных философов одновременно находят законными те действия, которые они разоблачали при капитализме: усиленная экономия, сдельная оплата труда и т. д. Они одобряют запреты, которые заклеймили бы, если бы демократы признали себя виновными. Рабочие Восточной Германии, забастовавшие против повышения норм, стали предателями своего класса. Если Гротеволь[46] не ссылался бы на Маркса, он стал бы палачом пролетариата. Замечательное свойство слова!

Тоталитарные режимы устанавливают единство технической и политической иерархий. И неважно, приветствуют их или проклинают, в этом видят только положение, пренебрегая вековым опытом. Свободные общества Запада, где есть разделение властей и светское государство, представляют собой особенность истории. Революционеры, мечтающие о всеобщем освобождении, ускоряют возвращение к обветшалому деспотизму.

О политическом оптимизме

Левые, революция, пролетариат – эти модные понятия являются запоздалыми репликами великих мифов, которые в недавнем прошлом питали политический оптимизм – прогресс, разум, народ.

Левые, охватывающие все партии, расположенные на одной стороне полушария, которым приписывают постоянные цели или вечное призвание при условии, что будущее ценится больше, чем настоящее, и что направление становления обществ будет раз и навсегда определенным. Миф о левых предполагает прогресс, он поддерживается историческим видением, не проявляя при этом одной и той же доверчивости: левые никогда не перестанут сталкиваться с ней, преграждая дорогу правым, никогда не побежденным и не обращенным в другую веру.

Из этой борьбы с неясным исходом миф о революции принят к сведению как неизбежность. Он разобьется только силой сопротивления интересов или классов, враждебных «светлому будущему». По-видимому, революция и разум противоположны друг другу: разум взывает к диалогу, а революция к насилию. Дискуссия может окончиться убеждением другого, а если отказываются от дискуссий, то берутся за оружие. Но насилие было и остается последним прибежищем определенной рационалистской нетерпимости. Те, кто знает форму, в которую должны облекаться институты, раздражаются на слепоту себе подобных, они приходят в отчаяние от слова и забывают, что те же самые препятствия, которые сегодня воздвигает человеческая природа индивидуумов или коллективов, снова возникнут и завтра, ставя в тупик революционеров и хозяев государства перед альтернативой компромисса или деспотизма.

Миссия, приписываемая пролетариату, меньше свидетельствует о вере, чем о доблести, в недавнем прошлом приписываемой народу. Верить в народ – это значит верить в человечество. Бесчеловечное положение указывало бы на спасение для всех. И народ, и пролетариат – оба символизируют истину простодушных, но народ юридически остается всеобъемлющим и понимает до определенного предела, что сами привилегированные классы тоже включены в общность – пролетариат, – это класс, один среди других, он побеждает, устраняя другие классы, и смешивается со всем обществом только после окончания кровавой битвы. Тот, кто говорит от имени пролетариата, по прошествии веков снова получает рабов, борющихся против хозяев. Он больше не ждет постепенного прихода естественного порядка вещей, но рассчитывает на последний бунт рабов ради устранения рабства.

Эти три понятия содержат разумное объяснение. Левые – это партия, которая не покоряется несправедливости и которая поддерживает против оправдания власти право совести. Революция – это лирическое или чарующее событие (особенно в воспоминаниях), часто неизбежное, которое было бы весьма досадным, если пожелать его для себя, чем все время осуждать: ничего не доказывает, что правящие классы усвоили свой урок – ни то, что они могли бы отстранить недостойных правителей, не преступая законов, ни то, чтобы призвать на помощь вооруженных людей. Пролетариат в смысле массы рабочих, созданной на промышленных предприятиях, не принял никто, кроме одного интеллектуала, родом из Германии, бежавшего в Великобританию в середине XIX века с миссией «изменить историю», но в ХХ веке пролетариат меньше представляет огромный класс жертв, чем когорту тружеников, которых организуют управляющие и окружают демагоги.

Эти понятия перестают быть разумными и становятся мифическими вследствие одной интеллектуальной ошибки.

Чтобы установить преемственность левых на протяжении времен или скрыть разделение левых в каждую эпоху, забывают диалектику режимов, перенос ценностей от одной партии к другой, возвращение права либеральных ценностей против планирования и централизма, необходимость установления всех противоречивых целей, и в том числе мудрого компромисса.

Исторический опыт ХХ века показывает частоту и причины революций индустриальной эпохи. Ошибка состоит в том, что революции приписывают логику, которой у нее нет, в ней видят конец движения, соответствующего разуму, от нее ждут благодеяний, несовместимых с сущностью события. И бесспорно, только после взрыва общество возвращается к миру и надеется, что результат будет позитивным. И средства остаются теми же самыми, противоположными преследуемым целям. Жестокость одних против других есть отрицание, иногда необходимое, но всегда очевидное, взаимное узнавание, которое должно объединить членов одного общества. Но, искореняя другие мнения и традиции, жестокость рискует разрушить фундамент мира между гражданами.

Пролетариат не может не требовать и не добиваться себе места в сообществах нашего времени. В XIX веке появился козел отпущения индустриальных обществ: экономический прогресс на Западе сделал из него самого свободного раба, имеющего наилучшее вознаграждение в истории, а авторитет несчастья должен был переместиться на меньшинства, более обездоленные, чем он. Обслуживающий машины, солдат революции – пролетариат как таковой никогда не был ни символом, ни получающим прибыли, ни правителем какого бы то ни было режима. И только благодаря мистификации на службе интеллектуалов пролетарским окрестили тот режим, власти которого ссылаются на марксистскую идеологию.

Эти ошибки имеют общее происхождение оптимизма в мечтах, соединенного с пессимизмом в реальности.

Они испытывают доверие к левым, которые всегда вербуют одних и тех же людей на службу одним и тем же делам. Они не перестают ненавидеть вечно правых, защищая свои гнусные интересы, и бывают неспособны расшифровать знаки наступающего времени. Руководители левых располагаются в середине иерархии, они мобилизуют тех, кто внизу, чтобы изгнать тех, кто наверху, они являются полупривилегированными, а представляют непривилегированных до самой победы, которая сделает их привилегированными. Из этих банальностей мы не извлечем урока цинизма: ни политические режимы, ни экономические системы не являются равноценными. Но здравый смысл требует не преобразовывать двусмысленные слова, плохо определяемое сборище людей, присваивая левым славу, которая принадлежит только идеям. Но так часто устанавливается деспотизм, ссылающийся на свободу, которую опыт призывает скорее сравнивать с созданием партии, чем с их программой, и избегать верности убеждениям или приговора без суда и следствия в этой сомнительной битве, где язык скрывает мысли или каждое мгновение предаются ценности.

Будет неверным ждать избавления от триумфальной катастрофы, несправедливо приходить в отчаяние от победы в мирных битвах. Жестокость позволяет мчаться без остановок, она высвобождает энергию, благоприятствует развитию талантов, но она также разрушает традиции, которые ограничивают авторитет государства, она воспитывает вкус и привычку к силовым решениям. Необходимо время, чтобы излечить зло, завещанное революцией, даже тогда, когда оно лечит зло свергнутого режима. Когда рухнула легитимная власть, группа людей, а иногда даже один человек, берет на себя ответственность за всеобщую судьбу для того, чтобы, как говорят приверженцы, революция не умерла. На самом деле, в борьбе всех против всех один вождь должен нести ее, чтобы первым установить всеобщее благо и безопасность. Но почему событие, так похожее на войну, устраняет диалог, открывает возможности потому, что оно отрицает все нормы, и это должно принести надежду человечеству?

Бредовый оптимизм – назначение пролетариата для решения уникальной задачи, недостойной других классов. Считается, что в каждую эпоху одна нация более других способна стать творцом. По формулировке Гегеля, мировой разум по очереди воплощается в разных нациях. Последовательность Реформации, буржуазная, а затем социальная революции могут интерпретироваться следующим образом: в Германии XVI века, Франции XVIII и в России ХХ века проявились инструменты разума. Но такая философия не присваивает никакой общности политической или моральной добродетели сверх всеобщих законов. Есть исключительные личности, но нет исключительной общности.

Классы еще меньше, чем нации, поддаются дискриминации избранных и отверженных. Или классы охватывают такие же огромные сообщества, как массы промышленных рабочих, и в этом смысле они больше принимают участие своими страданиями, чем их желанием участвовать в исторической судьбе, или же они смешиваются с меньшинством завоевателей, аристократов или буржуа с намерением совершить творение своим созидательным трудом, но не с намерением что-то преобразовать. Пролетариат, подчиненный строгой заводской дисциплине, при замене хозяина не изменяет природу человека и особенности общества.

Это и есть центральная часть спора. Исторический оптимизм, окрашенный пессимизмом, требует глубоких изменений издавна установленных законов общества. Он считает возмутительными те, которые есть сейчас, и, в сущности, хочет установления тех законов, которые будут. Таким образом, он рассчитывает на партию прогресса, на насилие, на особенный класс, чтобы провести этот прогрессивный или внезапный переход к царству свободы. Постоянно разочаровываясь, он сам себя приговаривает к разочарованию потому, что особенности социальной структуры, против которой он негодует, кажутся незыблемыми.

Можно гордиться всеобщим голосованием, а не правом рождения, чтобы назначать политических вождей, и, скорее, можно присвоить государству, чем отдельным людям, управление средствами производства: свержение наследственной аристократии или капиталистов не изменяет сути общественного порядка потому, что оно не изменяет сущности homo politicus.

Каждое мгновение существованию городов угрожает внутреннее разложение или внешняя агрессия. Чтобы противостоять внешнему нападению, города должны быть укрепленными. А чтобы противостоять внутреннему распаду, власть должна поддерживать солидарность и дисциплину граждан. Теоретик неизбежно, без иллюзий, склоняется к одному мнению о политике. Человек ему представляется неуверенным и героическим, он никогда не считает свою участь достойной, мечтает о власти и престиже. Суждение общее и частичное, но неоспоримое в заданных границах. Но любой, кто вступает в политическую битву и страстно желает редкостного блага, тот имеет склонность к тому, чтобы поколебать основы республики, чтобы удовлетворить свои амбиции и отомстить счастливому противнику.

Ни общественный порядок, ни сила государства не представляют единственной цели политика. Человек есть также существо моральное, а коллективность есть понятие человечное только при условии участия в нем всех. Но основные императивы переживают все смены режимов: homo politicus не приобретает чудесным образом исключительную заботу о народном благе или мудрость, чтобы удовлетворить самого себя местом, полученным случайно или по заслугам. Неудовлетворенность, которая мешает обществам «кристаллизоваться» в случайную структуру, желание чести, воодушевляющее и великих созидателей и низких интриганов, продолжат волновать город, который левые собираются преобразовывать, революция строить, а пролетариат завоевывать.

Предполагаемая победа левых, революции и пролетариата вызывает столько проблем, которые будут ими решаться. Если устранить привилегии аристократов, будет позволено существовать только авторитету государства или тем, кто получает от него свои должности. Права рождения, исчезая, уступают место карьере тех, кто имеет деньги. Разрушение местных сообществ усиливает исключительные права центральной власти. Две сотни функционеров занимают места двухсот семей. Когда революция подавила уважение к традициям, распространила ненависть к привилегированным, массы готовы склониться перед саблей вождя в ожидании дня, когда успокоятся страсти, они восстановят легитимность и вернут влияние советам разума.

Три мифа: о левых, о революции и пролетариате – в меньшей степени опровергаются их поражением, чем их успехом. Левые отличались от старого режима свободой мысли, использованием науки при организации общества, отказом от прав наследования: они явно выиграли партию. И сегодня речь больше не идет о том, чтобы все время двигаться в одном направлении, но о том, чтобы уравновесить планирование и инициативу, справедливое вознаграждение для всех и побуждение к труду, могущество бюрократии и права личности, экономическую централизацию и сохранение интеллектуальных свобод.

В западном мире революция позади, но не впереди нас. Даже в Италии и во Франции больше нет Бастилии, которую надо разрушить, и аристократов, которых надо вешать на фонарях. А отдаленная революция, еле видимая на горизонте, имела бы целью усиление государства, подавление интересов, ускорение социальных перемен. Против старого идеала общества, с устойчивыми нравами и законами, и левые, и правые середины ХХ века согласны на перманентную революцию, которую расхваливает американская пропаганда и в которой обвиняют (в другом смысле) советское общество. Консерватизм в стиле Бёрка[47] ограничен узким кругом интеллектуалов, которые намереваются тормозить, но не экономический прогресс, а разложение извечной морали.

Несомненно, расстояние, отделяющее осуществление от предвидения, является огромным. Общества, рационализированные наукой, больше не являются мирными, теперь они не кажутся более рациональными, чем вчерашние общества. Если правда, что единственной несправедливости достаточно, чтобы отметить гнусность, в наше время нет ни одного режима, который не был бы опозорен. Можно рассчитать процент индивидуальной прибыли ниже минимума приличия, надо сравнить распределение доходов и методы господства больше века назад и теперь и убедиться, что рост коллективных ресурсов создает в обществе меньше неравенства, делает их менее тираническими. Они все еще остаются подчиненными старой неотвратимости труда и власти и внезапно, на взгляд оптимистов, неприемлемыми.

Когда мы наблюдаем исполнение Конституции или экономической системы, создается впечатление, возможно ложное и безусловно искусственное, что продолжают править случай, или прошлое, или безумие. Образы жизни людей кажутся абсурдными тем, кто принимает за идеал царство технического разума.

При этом разочаровании интеллектуалы отвечают рефлексией или бунтом. Они пытаются обнаружить причины различия между вчерашней мечтой и реальностью и вновь возвращают себе эти мечты, проектируя их на совсем иную, сегодняшнюю реальность. В Азии эти мифы продолжают ковать будущее, каковыми бы ни были иллюзии, которых они придерживаются. В Европе эти мифы неэффективны и оправдывают скорее устное возмущение, чем действенное.

Разум поддерживает все, что он обещал, и, более того, он не изменил сути коллективизма. Скорее для того, чтобы ограничить долю бунтующего человека в прогрессе, приписывает странному творцу – истории могущество, которым ни партии, ни классы, ни насилие не обладают. Всё вместе при поддержке времени, но не приведет ли такой переход к тому, что рационализм, ностальгия по религиозным истинам будут продолжать надеяться?

Часть II. Обожествление истории

Глава 4. Люди церкви и люди веры

Марксизм больше не занимает почти никакого места в культуре Запада, даже во Франции и в Италии, где большая часть интеллигенции открыто связана со сталинизмом. Напрасно мы бы искали экономиста (достойного этой профессии), который смог бы охарактеризовать марксиста в точном смысле этого слова. В «Капитале» один заметит предвосхищение кейнсианских истин, другой увидит экзистенциальный анализ частной собственности или капиталистического режима. Никто не отдаст предпочтение категориям Маркса перед категориями буржуазной науки, когда речь идет об объяснении современного мира. Кроме того, напрасно искать известного историка, произведения которого ссылались бы или исходили из диалектического материализма.

И действительно, ни один историк и ни один экономист не думали бы точно так, если бы не существовало Маркса. Экономист приобрел понимание об эксплуатации или цене человеческого труда в экономике капитализма, в чем по справедливости надо отдать должное Марксу. Историк больше не осмелился бы закрывать глаза на бедственное положение, в котором находятся жизни миллионов людей. У них больше нет иллюзий понимания общества, когда пренебрегают организацией труда, технологией производства, отношением между классами. Это еще не значит, что из этого можно прийти к пониманию разновидностей искусства или философии начиная с понимания вещей.

Марксизм остается актуальным в своей исходной форме при идеологических столкновениях нашего времени. Осуждение частной собственности или капиталистического империализма, убежденность в том, что рыночная экономика и правление буржуазии клонятся к своему закату при наступлении социалистического планирования и власти пролетариата, – с этими фрагментами, вырванными из учения Маркса, согласны не только сталинисты или симпатизанты, но и огромное большинство тех, кто считает себя прогрессистами. Так называемая передовая интеллигенция даже в англосаксонских странах, где никогда не читали «Капитал», почти непроизвольно согласна с этими предубеждениями.

Опередивший в научном плане, более актуальный, чем прежде в идеологическом плане, марксизм, именно такой, как его в настоящее время истолковывают во Франции, появился раньше любой исторической интерпретации. Люди никогда не переживали таких катастроф, которые потрясли Европу в ХХ веке, не задаваясь вопросами о том, каковы эти события – трагические или величественные. Сам Маркс исследовал законы, по которым действует, поддерживается и трансформируется капиталистический режим. Войны и революции ХХ века выявили только, что в своей теории Маркс меньше доказал, чем внушил. Ничто не мешает сохранить слова «капитализм», «империализм», «социализм» – для обозначения реальностей, ставших совсем другими. И эти слова позволяют не только ненаучно объяснять ход истории, но приписать ему заранее установленные значения. Таким образом, катастрофы превратились в средства спасения.

В поисках надежды на протяжении эпохи отчаяния философы находят удовлетворение в катастрофическом оптимизме.

Непогрешимость партии

Марксизм сам по себе представляет синтез: он соединяет главные темы прогрессистской мысли. Он ссылается на науку, которая гарантирует конечную победу. Он превозносит технику, которая перевернет вековечный образ жизни обществ. Он делает своим вечное стремление к справедливости, он берет реванш за обездоленных. Он утверждает, что детерминизм управляет процессом исторической драмы, но эта необходимость – диалектическая, она содержит противоречие между режимами, следующими друг за другом, жестокий разрыв при переходе от одного режима к другому и конечное примирение между внешне противоречивыми требованиями. Пессимист поначалу, оптимист в результате, марксизм распространяет романтическую веру в плодотворность потрясений. Каждый характер, каждый тип разума обнаруживает свой аспект учения в соответствии со своими собственными предпочтениями.

Такой синтез всегда был более соблазнительным, чем строгим. Те, кто не проявляет благосклонности, с трудом признают совместимость между внятным характером исторической всеобщности и материализмом. Они понимали конечное совпадение между идеальным и реальным на протяжении такого же длительного периода времени, в котором сама история приходила к развитию сознания. Метафизический материализм, так же как и исторический материализм, делает странным, если не противоречивым, такое сочетание необходимости и прогресса. Отчего такое возвеличивание в мире, связанном с естественными силами? Почему история, развитие которой управляется производственными отношениями, должна привести к бесклассовому обществу? Почему это учение и экономика приводят нас к уверенности, что утопия реализуется?

Сталинизм усложняет внутренние трудности марксизма, делая акцент на вульгарном материализме и, более того, удаляя всю картину исторической эволюции. Священная история, которую марксизм высвобождает из серости общеизвестных фактов, проходит от примитивного коммунизма к социализму будущего: поражение частной собственности, эксплуатация, борьба классов были необходимы для развития производительных сил и восхождения человечества к высшей степени мастерства и сознания. Капитализм ускоряет собственную гибель, накапливая средства производства вместо справедливого распределения благосостояния. Ситуация, при которой произойдет революция, будет беспрецедентной: огромное количество жертв, незначительное число угнетателей, чрезмерно возросшие производительные силы и т. д. По ту сторону этого перелома идея прогресса станет актуальной. После пролетарской революции для социального развития больше не потребуется политической революции.

Во время немецкой социал-демократии и II Интернационала теория саморазрушения капитализма перешла к сущности догмы. Эдуард Бернштейн[48] был обвинен в ревизионизме Всемирным съездом Интернационала потому, что он засомневался в ключевых аргументах этой теории (сплочение). Но догматизм не простирается дальше теории и стратегии, которые за тем следовали (революции в смысле диалектики капитализма). В повседневных действиях внутренние идейные разногласия каждой партии или между национальными партиями остаются легитимными: тактика не относится к священной истории. Она больше не проходит даже в сталинском режиме.

Революция 1917 года в России, поражение революции на Западе создали непредвиденную ситуацию, которая сделала неизбежным пересмотр доктрины. Остаются относительные понятия о структуре истории. Но поскольку пролетарская партия впервые победила там, где не выполнялись условия зрелости капитализма, и признано, что развитие производительных сил не предопределило ни единого шанса революции. Продолжают провозглашать, что шансы революции сокращаются по мере развития капитализма. Пришлось смягчить тезис: революция производится в форме революций, которые разгораются по воле многочисленных обстоятельств. Движение, которое идет от капитализма к социализму, сливается с историей партии большевиков.

Другими словами, чтобы примирить события 1917 года с доктриной, надо было отбросить идею, что история проходит одни и те же этапы во всех странах, и заявить, что русская партия большевиков была достойна пролетариата. Взятие власти партией (или национальной партией, ссылающейся на русскую партию) представляет собой воплощение подвига Прометея, с помощью которого угнетенные сбрасывают свои цепи. Каждый раз, когда партия завоевывает государство, революция развивается даже в том случае, если пролетарии во плоти не узнают себя в своей партии и революции. При III Интернационале это и есть определение мирового пролетариата и русской партии большевиков, которая представляет собой первичный объект веры. Сталинский или маленковский коммунист – это прежде всего человек, который не видит разницы между созданием Советского Союза и причиной революции.

История партии есть священная история, которая завершится искуплением человечества. Но каким образом партия могла принимать участие в бессилии, присущем невежественным творениям? Любой человек, даже большевик, может ошибаться. Партия определенного типа не может ошибаться, поскольку она провозглашает и творит правду истории. Однако действия партии приспосабливаются к непредвиденным обстоятельствам. Члены партии, одни и другие, преданные ей, выступают либо против принимаемого решения, либо против решения, которое должно будет принято. Такая внутрипартийная борьба мнений правомерна при условии, что они не предъявляют обвинения делегации пролетариата в партии. Но когда партия разделена по вопросам большой важности, например, коллективизации сельского хозяйства, одного из решений партии, то есть, с одной стороны, пролетариат и правда истории, а с другой – побежденная оппозиция, которая предала священное дело. Ленин никогда не ставил под сомнение свою миссию, которая в его глазах не отделялась от революционного призвания рабочего класса. Абсолютный авторитет, которым обладает небольшая группа или единственный человек в качестве «авангарда пролетариата», решает противоречия между абсолютной ценностью, которая все ближе привязана к партии и к поворотам действий, вовлеченных в бессистемную историю.

Партия, которая всегда права, должна каждое мгновение определять верную линию между сектантством (групповщиной) и оппортунизмом. Но где располагается эта верная линия? На равном расстоянии между рифами оппортунизма и сектантства. Но эти два рифа по происхождению расположены относительно этой верной линии. Она выходит из порочного круга только по декрету власти, который определяет одновременно и законы, и ошибки. И этот декрет бывает обязательно деспотичным, он принимается человеком, который самовластно рассекает границы между индивидуумами и группами, осуществляет разрыв между миром, который подвешивает правду непредвиденных двусмысленных решений интерпретатора, назначенного властью.

Изначально каждая экономическая система определялась режимом собственности. Эксплуатация трудящихся при капитализме вытекала из частной собственности на средства производства, эксплуатация вызывала бедность, а развитие производительных сил постепенно ограничится промежуточными группами. Революция могла бы возникнуть во время этого процесса, а задачей социализма стало бы справедливое распределение плодов накопления капиталистов. Однако революция 1917 года имела целью навязать эквивалент капиталистического накопления, а тем временем в Европе и Соединенных Штатах, несмотря на предвидения вульгарного марксизма, уровень жизни народных масс стал выше, а новые средние классы заполнили пустоту в рядах прежних сословий, открывших дорогу техническому прогрессу.

Эти хорошо известные факты не опровергают коммунистическую интерпретацию истории. Можно ссылаться на философские рассуждения, чтобы характеризовать социально-экономические системы режимов собственности даже в том случае, если уровень жизни меньше зависит от этого режима, чем от производительности труда. Эти факты заставляют вводить различие между тонким, или эзотерическим, смыслом и вульгарным, грубым смыслом слов.

Мы увидели пример такого различия относительно двух вариантов – идеального и реального освобождения. Рабочий заводов «Форд» является эксплуатируемым, если эксплуатация, по определению, связана с частным присвоением средств производства и прибылей предприятия. Рабочий Путиловского завода «свободен», если, работая в коллективе, он перестает, по определению, быть эксплуатируемым. Но «эксплуатация» американского рабочего не исключает ни свободных выборов председателей профсоюзов, ни дискуссий по поводу зарплаты, ни повышенного вознаграждения. «Освобождение» русского рабочего не исключает ни внутренних паспортов, ни огосударствления профсоюзов, ни зарплат, намного меньших, чем у западных рабочих. Советские руководители знают, что капиталистическая эксплуатация не предполагает ни нищеты трудящихся, ни сокращения части национального дохода, которую им возвращают. Чем больше различий между тонким и грубым смыслом слов, тем меньше вероятность, что правители могут публично признать истинность такого различия. Они пытались вынужденно предложить массам такую картину мира, где бы совпадал тонкий и грубый смысл. Рабочий Детройта, Ковентри, Бийянкура в соответствии с московской пропагандой будет обездоленным, а рабочий Харькова или Ленинграда будет пользоваться таким благосостоянием, которое неизвестно даже на Западе. А так как Советское государство пользуется монополией в средствах массовой информации и пропаганде и так как оно запрещает «свободным пролетариям» пересекать границы, умышленно ложная картина мира с разной степенью успешности внушается миллионам людей.

Та же самая дискриминация между тонким и грубым смыслом проводится в отношении множества терминов. Всякая победа, даже военная, коммунистической партии – это победа мира. Социалистическая страна, по сути своей, мирная, а капитализм – это результат капиталистических противоречий. Война как таковая не является неминуемой, но она несправедлива, когда не приводит к победе социализма, то есть коммунистической партии. С одной стороны, в грубом смысле слова, мир означает отсутствие войны. Но в Кремле или в политбюро французской партии знают эзотерическую доктрину мира и войны. Однако они чаще всего пользуются в целях пропаганды словом «мир» в его грубом смысле, чтобы польстить пацифизму народных масс[49].

Это различие двух смыслов объясняет любопытное обвинение, которое сталинизм предъявлял на протяжении своих последних лет оценке объективности. Рассматривать факты сами по себе, без ссылок на доктрину, – значит совершить буржуазную ошибку. Однако, если законно сводить разрозненные данные вместе, это не значит присваивать фактам значение, которое им противоречит, под предлогом более глубокого понимания. Усиление полиции не означает ослабления государства, а недостаточная роль профсоюзов на предприятии не приближает социализм. А те, кто хочет рассматривать грубые данные, организацию власти, отношения работников и нанимателей, идут по пути ереси.

Никто не знает, до какого предела простирается безусловная власть партии. В эпоху Жданова – Сталина вождь пресек борьбу мнений относительно теории наследственности, сформулировал теорию искусства, вмешивался в лингвистику и говорил истины о прошлом и будущем. Но никогда «историческая правда» не была такой мятежной в буквальном толковании. Имя Троцкого было стерто из анналов революции, и, таким образом, создатель Красной Армии попал в небытие.

Диалектики, ответственные за речевое выражение политики с помощью многочисленных пропагандистских громкоговорителей, делают различие между подлинной доктриной и идеологиями, используемыми для того, чтобы обольстить или завоевать какой-либо класс или нацию. Доктрина как таковая полагает, что любая религия – это суеверие, но провозглашает свободу вероисповедания. Часто в пропаганду за мир выступает митрополит, демонстрируя единение православных церквей. Доктрина отвергает национализм и считает бесклассовое общество универсальным. Когда речь идет о победе над гитлеровской агрессией, оживляются воспоминания об Александре Невском или Суворове, превозносятся добродетели великого русского народа. Более тридцати лет назад[50] завоевания царской армии были империалистическими, а теперь они считаются «прогрессивными» по причине превосходства цивилизации, устанавливаемой русскими войсками, и революционного будущего, обещанного Москвой. Не является ли единственной миссией великого русского народа идеология, умело используемая в качестве мотивов целесообразности для психотерапевтов или в качестве одного элемента доктрины?

Неспособные определить понятие правоверности, преданные люди признают строгую дисциплину в манере говорить и, по-видимому, достаточно большую свободу в манере думать. М.С. Милош[51] проанализировал причины и системы оправдания примкнувших или колеблющихся интеллектуалов в странах народной демократии. Интеллектуалы Польши или Восточной Германии имеют опыт жизни в советской реальности. У них есть выбор между подчинением, безнадежным сопротивлением или эмиграцией. А интеллектуалы Запада имеют свободу.

Мотивы согласия и содержание веры зависят от той или иной личности: настоящая общность между верующими – это церковь, но не идеи или чувства. Настоящие коммунисты признают, что партия русских большевиков и партии, которые ссылаются на нее, воплощают дело пролетариата, которое сливается с социализмом.

Это проявление веры не исключает самых разнообразных интерпретаций. Один думает, что партия – это посредник, необходимый для ускоренной индустриализации, который отомрет с ростом уровня жизни. Другой считает, что социализм призван для всемирного распространения и что Запад будет неизбежно завоеван или преобразован не потому, что он морально или духовно на более низком уровне, но потому, что он исторически приговорен. Один придерживается социалистического накопления как самого главного и идеологического бреда для жалкой поддержки творения, которому приказывает разум. Другой придерживается противоположной «логократии» (власти слова) в качестве провозвестника новых времен: механистические общества, потерявшие веру в Бога, будут объединены под ярмом светской теологии.

Оптимисты или пессимисты, возбужденные бесконечным ожиданием или смирившиеся с бесчеловечной судьбой – все эти верующие находятся в авантюрной ситуации в масштабе личности, партия которых берет на себя ответственность. Они знают о существовании концлагерей, обесценивании культуры, но они отказываются отречься от клятвы преданности, ссылаясь на грандиозность замысла. И пусть человек в истории примет по отношению к своему времени определенную дистанцию на достаточный период времени, нужный историку: наши предки (?) покорятся, и, может быть, с благодарностью, почему бы с сегодняшнего дня не подражать мудрости наших потомков? Между активистом, который наивно каждый день воспринимает истину партии, и тем, который объективно знает мир, снимающий покровы смысла, существует много посредников.

Такая неуловимая правоверность от этого не становится менее властной, завоевательной. Она увеличивает авторитет марксистских идей могуществом факта: партия – это хозяин советского государства и огромной империи. Но те, кто ссылается на идеи, не преклоняясь перед фактами, колеблются с самого начала, то склоняясь к порицанию факта от имени идеи, то оправдывая факт самой идеей. Сталинист не всегда знает точно, во что он верит, но он твердо знает, что партия большевиков или президиум ВКП(б) обеспечили историческую миссию. Это верование могло показаться шутовским в 1903 году, странным – в 1917 году, сомнительным – в 1939 году. С этого времени оно посвящено богу войны. Какая другая партия была бы достойна воплотить дело мирового пролетариата?[52]

Революционный идеализм

Победа всегда подвергает испытанию революционное сознание, которое идеализм выставляет против установленного порядка и становится, в свою очередь, привилегированным. Общество после этапов лирики и жестокости возвращается к повседневной жизни. Даже если бы он не был захвачен Сталиным и не начал заниматься индустриализацией, режим, построенный большевиками, разочаровал бы верующих.

И за пределами государства, и внутри его происходят колебания между двумя положениями: или, несмотря ни на что, поддержать новый режим, верный своему призванию, двигающемуся к намеченной цели, или же разоблачить разницу между тем, что заявляли пророки до взятия власти, и государством, которое построили бюрократы. С другой стороны железного занавеса первое положение подкупает больше, чем второе: разочарование выражается не в отказе, но с помощью психической сдержанности. Это оправдывается необходимостью отказа слиться с идеальным. С западной стороны железного занавеса, наоборот, особенно во Франции, среди интеллектуалов часто встречается второе положение.

Революционеры-несталинисты представляют себе революцию, которая порвала бы с капитализмом так же радикально, как и сталинизм, но обошлась бы без бюрократического вырождения, примитивного догматизма и полицейского беспредела. Они представляют разнообразие троцкизма, если согласиться, что этим термином марксисты обозначают то, что они приветствуют события 1917 года и критикуют с переменной силой некоторые аспекты советского режима. Троцкисты намерены принять Советский Союз для борьбы с капиталистическими государствами. Враждебно настроенные к миру буржуазии, который дает им свободу жить и выражать свое мнение, они тоскуют по другому миру, который их безжалостно изгонял и который, издали очаровывая, обращает их мечты и судьбы к пролетариату.

Революционеры-несталинисты с самого начала укрепления сталинской диктатуры не играли никакой важной политической роли. В парижских кругах они занимают первые места, а экзистенциалисты Жан-Поль Сартр и Морис Мерло-Понти придают вид философской респектабельности революционному идеализму, которому трагическая судьба Троцкого и сталинская действительность, кажется, уже вынесли приговор.

Христиане или рационалисты, бунтующие в поисках революции, вновь обращаются к писаниям молодого Маркса, так же как протестанты, духовные цели которых не удовлетворяла церковь, снова перечитывали Евангелие. «Экономико-политическая рукопись», «Введение в критику философии права» Гегеля, «Немецкая идеология» содержат оригинальное послание, которое призывает экзистенциалистов одновременно и держать дистанцию по отношению к советскому режиму, и ничего не менять в критике капитализма.

Такой образ мышления Humanisme et Terreur («Гуманизм и Террор») воспроизводится очень часто. Сотрудники журнала «Эспири» или «Там Модерн» во многих случаях приводят аргументы, которые для большинства содержат рассуждения, разработанные Мерло-Понти. Умозрительные построения Сартра по поводу пролетариата содержат только один из пунктов доказательства.

Если говорить по сути, то это примерно следующее. Марксистская философия на самом деле – окончательная истина с двойным смыслом. Она указала на необходимые условия «гуманизации» общества. Она начертала путь, идя по которому можно было бы достигнуть «окончательного решения проблемы сосуществования», то есть пролетарской революции. И только «подлинная интерсубъективность», «универсальный класс», пролетариат, организованный в партию, мог бы уничтожить капитализм и освободить всех людей, освобождая самого себя.

И нельзя ни отказаться от этой философии, ни перешагнуть через нее, надо спросить себя с полным правом, действительно ли пролетариат под управлением коммунистической партии сможет выполнить миссию, которую ему приписывала философия. Достаточно сильны причины, ставящие под сомнение верность Советского Союза под руководством Сталина пролетарскому гуманизму. Но никакой класс, никакая партия, никакая личность не смогут заменить пролетариат: а неудача пролетариата была бы неудачей всего человечества. В советском лагере могут согласиться на отсрочку прощения, они откажут в ней буржуазным демократам или капиталистам, которые понемногу сохраняют преимущества свободы и фактически скрывают насилие – колониализм, безработицу, низкую зарплату – под лицемерной идеологией.

«При ближайшем рассмотрении марксизм – никакая не гипотеза, которая завтра может быть заменена другой; это простое изложение условий, без которых не будет ни человечества в смысле взаимоотношений между людьми, ни разумности истории. В одном смысле – это не философия истории, это Философия истории, и отречься от нее – значит поставить крест на историческом разуме. После этого останутся только мечты или авантюры»[53]. Этот текст, невероятный по догматизму и наивности, является откровением. Он выражает убеждение многих интеллектуалов по всему миру: марксизм смешивается с Философией истории, – и это уже окончательно.

В чем же состоит, по мнению нашего автора, эта окончательная правда? Она не включает в себя ни главенства производственных отношений, ни плана исторического развития; она содержит две основные идеи: надо обратиться к прожитому опыту, чтобы оценить политико-экономические системы, а взаимное узнавание есть свойство чисто человеческого сообщества.

Эти две идеи приемлемы при условии, если рассеять двусмысленность первой идеи и заметить формальную природу второй. Действительно, критика идеологий, которая может ссылаться на Маркса, – это есть опыт политического сознания. И было бы стыдно оправдывать капитализм как модель образцовой конкуренции или парламентских режимов выдумкой самоуправления. Из этого не вытекает, что человек ничего не значит вне своей социальной роли, что межличностные отношения впитывают жизни всех и каждого. Под прикрытием одной приемлемой критики Мерло-Понти вскользь касается отрицания превосходства внутренней жизни.

Отделенное от философии, понятие узнавания не является ни более точным, ни более конкретным, чем понятие свободы. Но каковы требования такого узнавания? Какая разнородность будет совместима с узнаванием? Ни один из этих вопросов не находит ответа в Humanisme et Terreur.

Идея и слово «узнавание» скорее приходят из философии Гегеля, чем из творений молодого Маркса. В этой философии узнавание определяется, исходя из диалектики хозяина и раба, из войны и труда. Предположим, что Мерло-Понти воспринял эту диалектику и тоже рассчитывает на технический прогресс и всеобщее государство, чтобы там положить конец. В отличие от Маркса, у него нет глобального понятия истории. Марксистская критика развивалась в функции от идеи истории и человека, высказанной заранее для истины: реальность не соответствовала идее, что человек в философии, по Гегелю, мог стать самим собой. При этом меньше задавались вопросом о цели, чем о пути и средствах. Маркс посвятил свою жизнь не только рассуждениям на философские темы, но и анализу экономики и общества, чтобы в этом распознать путь разума через смешение событий. Феноменологическая доктрина, которая описывает опыт каждого, но не знает, ведет ли смена множества обществ к прогрессу человечества, должна придать содержание понятию узнавания. Несмотря ни на что, она не позволяет ни судить о настоящем, ни определить будущее.

Все сложные общества отличались незаконным распределением власти и богатства, соперничеством индивидуума и групп за обладание благами, цитируя нашего автора, скажем, «могущество одних и покорность других». Если этим утверждается радикальное устранение неравенства и соперничества, если власть одних не должна больше требовать подчинения других, тогда постреволюционное государство требует преображения социального положения всех. Таким образом, молодой Маркс размышлял над концом различия между субъектом и объектом, существованием и сущностью, природой и человеком. Но по той же самой рациональной идее выводится и ограничивается философским словарем и тысячелетняя мечта или религиозное ожидание конца времен.

И наоборот, если оставаться на земле, следует уточнить и структуру государства, и экономики, которые обеспечили бы это взаимное узнавание. Маркс писал больше века назад, в эпоху зарождения пролетариата, когда текстильные предприятия символизировали современную промышленность, когда общество своими выступлениями было почти неизвестно. Он мог приписать все зло частной собственности и рыночным механизмам и присваивал коллективной собственности и планированию несравненные добродетели, не думая об опыте времен. Назвать сегодня Советский Союз по воле Маркса «радикальным решением проблемы сосуществования» – все равно что назвать колонизацию желанием христианизации язычников.

Каким образом революции удалось бы сразу изменить положение пролетариев? Каким образом она положила бы начало эпохе взаимного узнавания? При переходе от философского плана к социологическому появился выбор из двух вопросов: или определить установки по отношению к одной идее: если рабочий «отчужден» и работает как частное лицо, это отчуждение исчезнет в тот день, когда все рабочие благодаря коллективной собственности и планированию будут непосредственно служить коллективности, то есть всеобщности. Или же грубо рассматривать типы людей при разных режимах, их уровень жизни, их права, обязанности, дисциплину, которой они подчиняются, перспективы карьерного роста, открывающиеся перед ними. Такая альтернатива подводит нас к альтернативе идеального и реального освобождения, в эзотерическом и грубом смысле. В тонком смысле, в России больше нет классов, потому что все работники являются наемными, включая Маленкова, а значит, по определению эксплуатация исключена. В грубом смысле каждый режим имеет некоторый вид несправедливости, некоторый тип власти и никогда не приведет к полной гуманизации жизни.

Какой из этих ответов выбирает господин Мерло-Понти? Ответ тонкого типа, но с использованием трех, а не одного критерия: коллективная экономика, стихийность масс, интернационализм. К сожалению, два критерия из трех слишком неопределенны, чтобы произвести какое-либо суждение. Массы никогда не бывают полностью пассивными, а их поступки никогда не являются полностью стихийными. Массы, которые бурно приветствовали Гитлера, Муссолини или Сталина, подвергались пропаганде, а не чистому принуждению. Преобладание в Восточной Европе коммунистических партий благодаря присутствию Красной армии – это выражение верности или карикатура на интернационализм?

Принимая без критики предрассудки интеллигенции, философ полагает, что частная собственность на средства производства несравнима с взаимным узнаванием людей. Как и многие передовые мыслители, он наивно согласен с прошлой удалью и не обращает внимания, что опыт не делает большого идеологического различия между двумя видами собственности, когда речь идет о крупных промышленных предприятиях. Американские «корпорации» не менее отличаются от того понятия, что Маркс называл частной собственностью, чем советские заводы.

Этих критериев недостаточно, чтобы отметить различие между революционным идеализмом и сталинским реализмом: закрепление неравенства, продолжение террора, неистовство национализма не входят в число ценностей, которые революция должна выдвигать. Новым заявлением философ делает из этих сомнений и тревог парадоксальное заключение. Разве можно обвинять Советский Союз, раз неудача задуманного дела есть неудача марксизма, а значит, самой истории? Восхитимся этим образом мышления, таким типичным для интеллигенции. Сначала исходили из узнавания человека человеком, прошли через революцию, присвоили пролетариату, и только ему одному, революционную способность, неявно подписались под притязаниями Коммунистической партии самой представлять пролетариат, и когда, в конце концов, с разочарованием увидели творение сталинистов, то даже не поставили под вопрос ни один из предшествующих этапов, не спросили себя ни об узнавании, ни о миссии пролетариата, ни о способах действия большевиков, ни о власти, которая внедряет тотальное планирование. Если революция, совершенная от имени марксизма, выродилась в тиранию, вина не будет возложена ни на Маркса, ни на его интерпретаторов. Ленин будет прав, и Мерло-Понти тоже, но история будет виновата, или, скорее, там не будет истории, и мир представляет собой бессмысленную сумятицу.

Почему высшее испытание и марксизма, и истории происходит в середине ХХ века и смешивается с советским опытом? Если пролетариат не выступает в роли всеобщего класса и не берет на себя ответственность за людей, почему вместо того, чтобы прийти в отчаяние за будущее, не признать, что философы ошибались, приписывая заводским рабочим уникальную миссию? Почему «гуманизация» общества не станет всеобщим и всегда незавершенным творением человечества, неспособного устранить различие между реальностью и идеей и неспособного смириться с этим? Почему захват власти партией, сохраняющей монополию государства, был бы необходимым введением к этой неопределенной задаче?

Так впадают в ошибку, которую Маркс имел своей окончательной заслугой разоблачить: осуждать общества за их идеологию, а не за то, что они делают для людей. «Это окончательная заслуга марксизма и прогресс западного сознания, научившегося сталкивать идеи с социальной деятельностью, которую они должны были активизировать, нашу перспективу с перспективой нашего ближнего, нашу мораль и нашу политику». Лучше не скажешь… Но почему революционеры отказались от такого столкновения?

Процессы и признания

Крупные процессы, которые прошли в 1936–1938 годах по обвинению соратников Ленина и которые воспроизводились в государствах-сателлитах со времени раскола Тито, показались многим обозревателям символом империи сталинизма. Сравнимые с процессами инквизиции, они выявляли правоверность, разоблачая еретиков. В этой исторической действенной религии правоверность касается интерпретации событий прошлого и будущего, а ереси сливаются с политическими уклонами, нарушениями дисциплины или ошибками в поведении. А поскольку в религии нет частной жизни, чистота души и добрые намерения, все отклонения от правого дела – это ересь и в то же время раскольничество.

Эти процессы, что бы о них ни говорили, не были тайными. От многочисленных свидетелей нам известно, каким образом добивались признаний. Физик Вайсберг, участник польского сопротивления Стипольский, американский инженер Воглер среди всех прочих составили подробный доклад о своих приключениях. Они описали методы, которыми во время большой чистки 1936–1937 годов, а также в Москву к концу войны, в Будапешт при венгерской народной демократии, привезли коммунистов или не-коммунистов признаваться в преступлениях, которых те не совершали. Эти преступления были иногда чистой выдумкой, а иногда преступной оценкой действительных поступков, но сами по себе их исполнители были невиновными.

Методы признаний не предполагали у обвиняемых даже смутного чувства вины, солидарности с системой между следователями и виновными. Техника выбивания признаний применялась к не-большевикам, социалистам-революционерам или к иностранным инженерам, а потом уже к оппозиционерам, впавшим в немилость. Она первоначально объяснялась обычными принципами своевременности. Хотели убедить массы, что соперничающие партии состояли из людей без стыда и совести, которые не останавливались ни перед чем, чтобы удовлетворить свою ненависть или амбиции. Хотели убедить людей в том, что капиталистические силы устраивают заговоры против родины трудящихся, что трудности социалистического строительства происходят из-за врагов и их злодеяний. Не одно советское правительство искало козлов отпущения, а все народы, находившиеся в трудной ситуации или испытавшие поражение, кричали о предательстве. Признание – большое достижение этой многовековой практики; жертва, на которую должен переноситься гнев толпы, сама признает справедливость наказания, в котором ее обвиняют.

Это объяснение не является исключением в случаях Зиновьева, Каменева, Бухарина. Дело революции и родины больше не отделяется от соратников Сталина с того момента, как вчерашние герои признаются, что они устраивали заговоры против партии, готовили или совершали саботаж или террористический акт и, наконец, налаживали отношения с полицией Третьего рейха. Все процессы содержали такие объяснения с видимой целью необходимости правительственной пропаганды. Средства, которыми добиваются признаний, аналогичны в различных случаях, но применительно к отдельной личности осуждаемых они бывают то более психологическими, то более физическими. Ничто не запрещает научно дозировать угрозы и обещания. Самые утонченные пытки возвращаются к элементарным принципам: Искусство просто, все дело в исполнении.

Но почему на Западе столько умствований по этому поводу? Оставляя в стороне цель чисток советского режима, к размышлениям приводят две темы. Не было ли у прокуроров, как у средневековых инквизиторов, чувства необходимости привести признание к правде даже в том случае, если они применяли жестокие методы? А эта правда, не отражала ли она «сюрреальность» происходящего, если приводимые факты не были верными? С другой стороны, не испытывали ли обвиняемые чувства виновности не в буквальном смысле, когда Бухарин мог бы готовить убийство Ленина, а Зиновьев принимал представителей гестапо, но в более тонком смысле, когда оппозиция была бы на самом деле предательством как и в представлении суда, так и в представлении обвиняемого?

Мы не будем анализировать психологию старых большевиков, распутывать то, что было сделано по принуждению, с ощущением больной совести, даже при желании последний раз послужить партии (в духе японских камикадзе). Нам важно обнаружить на этом особом примере двусмысленность неуловимой правоверности и революционного идеализма, представление исторического мира, общего для людей церкви, верующих людей и источник их похожих ошибок.

Правоверный сталинист – это тот, кто верил бы каждому слову свидетелей обвинения или самому обвинительному процессу? И существует ли такой сталинист? На самом верху властной иерархии его, конечно, нет. Сам Сталин, его соратники, судьи знают о том, что представляют собой признания, знают о сфабрикованных фактах. Члены партии, имеющие опыт чисток, присутствовавшие при создании дела против них самих или их друзей, с трудом сохраняют иллюзии по поводу правдоподобности этих россказней, которые взаимно подкрепляются, но не содержат истинных доказательств. Приведенные факты, скорее, способны вызвать скептицизм: странные террористы, которые создавали центры, но не совершали покушений, саботажники, которые руководили целыми отраслями экономики, а действовали по типу партизан. Можно ли поверить, что средний русский человек, не большевик, но признающий существующую власть, принимает за чистую монету этот детектив? Признаёт ли он по очереди, что кремлевские врачи – это убийцы в белых халатах, потому что они были несправедливо заподозрены? Нельзя исключить такой легковерности – она наблюдается и у некоторых французов. Я сомневаюсь, правда, что это распространенное явление. А ведь методы процессов маловразумительные. Если русские верят признаниям, они действительно способны поверить во что угодно. Бесполезно даже трудиться, чтобы переубедить их.

В любом случае правоверность не означает, что признания принимаются за истину: согласно такому определению, сам Сталин не является правоверным, а те, кто имеет доступ к секретным истинам, тоже исключаются из числа верующих. И чтобы не впадать в чистый цинизм, приближенные к партии круги должны прибегать к толкованиям, аналогичным «Делу Тулаева» Виктора Сержа, М. Кестлера, в разработанной и популяризируемой книге «Нуль и Бесконечность»[54]. Господин Мерло-Понти выразил это на языке феноменологии и экзистенциализма в «Гуманизме и Терроре», сурово критикуя Кестлера[55].

Принципы такой интерпретации просты: суд прав, считая оппозиционера предателем; после своего поражения оппозиционер может признать правоту своего соперника, победителя. Рассуждение, которое приводит к первому суждению, таково, что все революционеры неизбежно приходят к периодам сильных потрясений. Но тот, кто отделяется от партии и от человека, воплощающего дело, переходит в другой лагерь и работает на контрреволюцию. Бухарин, протестуя против аграрной коллективизации, представлял свои доводы крестьянам, которые отказывались вступать в колхозы, он помогал тем, кто саботировал программу правительства и, по сути, объединился с врагами, которые из-за рубежа пытаются ослабить родину революции. Логика оппозиции привела ее к защите и реставрации капитализма в деревне. Она действовала так, как если бы примкнула к лагерю контрреволюционеров, поскольку требовала от политиков учитывать их действия, а не намерения, она объективно предала партию и тем самым социализм. Этот метод, называемый «последовательностью доказательств», большевики использовали тем более охотно, что среди революционеров они выделялись культом партии. Абсолютная ценность, приписываемая последней цели, бесклассовому обществу, связывается с партией. Отделиться от нее и на словах и на деле, но не в намерениях – значит совершить непростительную ошибку.

При этом рассуждении соратник Ленина, который вступал в борьбу фракций, неспособен искренне соглашаться. Он, может быть, продолжает думать, что коллективизацию можно было бы провести по-другому, но у него больше нет платформы, нет перспективы. Между партией и ее действительным направлением становится невозможным никакое различие. Если только не пересмотреть всю систему мышления – последовательность доказательств, которая идет от социализма к Сталину, проходя через пролетариат и партии, – значит, надо согласиться с приговором истории, который решил вопрос в пользу того, которого он продолжает ненавидеть в самой глубине своей души. «Капитулируя», он, может быть, не ощущал, что отрекается от своего достоинства или что уступил из-за слабости. Ведь нет внутренней жизни, нет божественного суда, нет истории без революции и нет революции вне пролетариата, вооруженного партией, как нет больше партии вне сталинского направления. Отвергая свою оппозицию, не остается ли революционер, по сути, верен своему прошлому?

Эта ловкая интерпретация, на которой можно легко создавать множество вариаций, по сути своей, общая и для людей церкви и людей веры: и чем же они отличаются? Я отмечаю здесь три основных различия.

1) Правоверный чаще всего знает, что факты измышляются, но никогда не имеет права публично согласиться с этим. Он покоряется и должен покоряться общепринятой дисциплине. Идеалист сохраняет за собой право называть процесс «словесной церемонией» и более или менее определенно говорить, что факты существуют только в обвинительных актах и признаниях. Эта разница имеет существенное значение. Правоверный в глубине души знает о концентрационных лагерях; но на словах он знает только о «лагерях перевоспитания». Скажем еще, что один знает только факты, изложенные на языке системы, а другой знает голые факты.

2) У правоверного не больше уверенности, чем у идеалиста, в деталях событий. Он неохотно соглашается с исчезновением Троцкого, исключенного своим победившим соперником из анналов революции. Он не сомневается в «общих чертах» исторической интерпретации, которым его учит партия. А, по мнению активистов церкви, «общие черты» более или менее разработаны или точны. Но в них всегда понятны те же самые основные элементы: роль пролетариата и воплощение ее в партии, борьба классов (каждый из этих элементов ссылается на различные версии). История русской партии большевиков и братских партий – это действительно священная история. Один человек из Северной Кореи с религиозной серьезностью учит историю о конфликтах тенденций в коммунистической партии Болгарии[56]. Партия, возможно, воссоздает эпизоды прошлого, чтобы придать им более ясное значение для невежественных людей или потому, что с опозданием поняла их истинный смысл. В основном история, которую рассказывает партия, верна, от высшей истины до настоящей истины фактов.

Идеалист хочет, чтобы эта история была верна, но он в этом не уверен. Он согласен с отсрочкой помилования в Советском Союзе потому, что на него ссылаются в доктрине, которая, единственная, придает смысл истории. А так как он при рассмотрении опирается на голые факты, то видит, что они не отвечают его ожиданиям. Он не видит будущего для человечества, если партия лжет, и он не извлекает из этого уверенности, что партия говорит правду. И может быть, нет правды истории.

Правоверный переносит сомнения на детали, идеалист их переносит также и на самое основное.

3) Правоверный пытается как можно больше расширить объект своей веры, связывая случаи и происшествия с общими чертами рискованного события. Ему хотелось бы, чтобы инициативы личности, действия групп, перипетии битв были связаны с диалектикой классов и экономическими силами. Все события должны занять свое место в священной истории, центром которой является партия. Враги партии, как внешние, так и внутренние, будут действовать в соответствии с логикой единой и всеобщей борьбы. Случай представился, и Сланский будет обвинен в предательстве из-за своего буржуазного происхождения.

Идеалист тайно признает различие между «общими чертами» истории и обстоятельствами событий. Причем надо думать, что история закончится благополучно, а иначе будет представлять собой «бессмысленную сумятицу». В ожидании этого счастливого конца человек рискует быть вовлеченным в искушение обстоятельствами. Но какова должна быть линия в каждый момент времени? Никто не смог бы с уверенностью сказать об этом, а решение, добросовестно принятое сегодня, в будущем может оказаться преступлением. Однако намерения не имеют значения: завтра я буду беспомощен против приговора, вынесенного мне историей.

Догматизм правоверного, искренний или на словах, угрожает не коммунисту так же, как и уклонисту или ренегату. Если человек церкви придерживается универсальной истины, почему не принудить язычника исповедовать новую веру? Эта исповедь принимает форму автобиографии, составленной неверующим, которому навязаны категории и словарь верующего (так как доктрина отрицает внутреннюю жизнь, исповедь-признание касается его поведения). Американский инженер Воглер рассказывал о своем прошлом в тюрьмах Будапешта, как отцы иезуиты рассказывали о своем в тюрьмах Китая. Одни и другие должны рассматривать свою жизнь в категориях своего тюремщика, того, который сделает их виновными. Для того чтобы эта вина не вызывала ни малейшего сомнения, они вынуждены подбавить просто и хорошо сфабрикованные факты: якобы до того, как покинуть Соединенные Штаты, инженер встретил полковника, занимающегося шпионажем, верующие принимали участие в империалистическом заговоре, а сестры милосердия будут изобличены «в умерщвлении маленьких детей китайских пролетариев».

Идеалист не опускается до этого ужасного абсурда логики системы. И тем не менее положение идеалиста, представленное господином Мерло-Понти, кажется более неприемлемым, чем положение правоверного. Хотя большинство критиков плохо поняли аргументацию философа, их негодование (в интеллектуальном смысле) кажется мне оправданным.

О так называемом историческом правосудии

Всегда удивительно, когда мыслитель оказывается снисходительным к миру, который не переносит его, и безжалостным к тем, кто его уважает. Восхваление фанатизма не фанатиком, философия вовлеченности, которая ограничивается толкованием вовлечения других, но не вовлекается сама, оставляет странное впечатление несоответствия. Только либеральное общество с терпением относится к анализу судебных процессов, как это делает Мерло-Понти после Виктора Сержа и Кестлера: безразличие, демонстрируемое по отношению к либерализму, соответствует (если не обращаться к высшим максимам Христа) определенному виду отступления. И ведь не доверяют же людям, которые делают вид, что не верят в ценность того, что они делают. Почему же философ рассуждает так, как если бы свободу, в отсутствие которой он был бы приговорен к молчанию или подчинению, он считал бы не имеющей никакой цены?

Вся интерпретация истории, которую господин Мерло-Понти называет марксистской и которая внушает надежду на радикальное решение, основана на теории пролетариата. Однако эта теория пролетариата, уже сама по себе абстрактная, призывает к преимуществам революции в докапиталистических странах, где пролетариат представляет только слабое меньшинство населения. Почему китайская революция, осуществленная интеллектуалами вместе с крестьянскими массами, дает обещание, наполовину исполненное при современном пролетариате, «человеческого сосуществования»?

Сравнения между двумя типами режимов невольно кажутся проведенными недобросовестно. Принципиально мы увидели, что под предлогом стремления к «радикальному решению» советский режим пользуется преимуществом попустительства. Положение, которое символизирует формулу «подходить с разными мерками», трудно достижимо; если есть уверенность, что один из двух лагерей однажды добьется истины, то станет невыносимо, когда засомневаешься в верности советского государства революционному призванию. Правы те, кто вспоминает факты жестокости, которые отмечают историю Запада как историю всех известных обществ, но следует противопоставить методы принуждения, которые в настоящее время использует или особо внедряет каждый тип режима. Какими свободами располагают советские граждане и граждане западных стран? Какие гарантии предоставляются или изобличаются с одной или с другой стороны железного занавеса?

Если подавление свобод оправдывается другими заслугами советского режима, например, скоростью экономического прогресса, об этом еще надо говорить и доказывать. На самом деле, философ доволен легкостью аргументации: во всех обществах бывает несправедливость и насилие, а в советском обществе их, может быть, несколько больше, но величие цели запрещает их обвинять. И действительно, можно и должно простить революции преступления, которые были бы непростительны, если бы совершались в стабильных режимах, но сколько времени потребуется для прощения революции? Ведь спустя почти сорок лет после взятия власти продолжают применяться обвинительные законы в духе Робеспьера, когда же они устареют? Продление террора на несколько десятилетий, по меньшей мере, вызывает вопрос: с какого момента террор становится связан не с революцией, а с общественным порядком, созданным ею?

Метод последовательности доказательств, благодаря которому оппозицию можно обвинить в предательстве, влечет за собой непрерывность террора. Мерло-Понти множество страниц посвящает объяснению того, что Виктор Серж и Кестлер уже объяснили и в чем нет ничего таинственного: оппозиционер действует в определенных обстоятельствах как враг партии и, следовательно, в глазах правителей является предателем дела. Но такое приравнивание оппозиционера к предателю в крайнем случае должно было бы запретить всякую оппозицию. Жорж Клемансо ослабил правительство, которое он критикует, но, придя к власти, он ведет борьбу до победы. У большевиков всегда было две формулы: одна требовала монолитности, другая поощряла столкновение идей и тенденций, которые поддерживают силу партии (Ленин охотно использовал вторую формулу, когда для него появлялась опасность остаться в меньшинстве). В 1917 году ни Сталин, который до прихода Ленина занимал очень скромное положение, ни Зиновьев и Каменев, которые никогда не были сторонниками Октябрьского государственного переворота, ни в тот момент или после переворота не обвинялись в предательстве. Они не были обязаны признавать, что были на содержании Керенского или союзников по Первой мировой войне. Абсурдная система последовательности доказательств будет существовать до тех пор, пока не исчезнет столкновение намерений или по крайней мере не уйдет в тайны бюрократии, малых групп или единственного человека, может быть, хозяина партии, полиции и государства, единолично располагая жизнями и достоинством миллионов людей.

Что бы ни думал об этом философ, но возмущение вызывает не то, что он выражает на экзистенциально-феноменологическом языке старых формул революционных или террористических сект: кто не с нами, тот против нас, любая оппозиция – предатель, малейшее отклонение ведет в лагерь противников. Из-за этого считается нормальным продолжать террор именно с того момента, когда система мышления, присвоенная обладателями власти, завершается угнетением побежденных и восхвалением победителей. С тех пор как тот, кто «пишет» историю, становится одновременно и генеральным секретарем партии, и шефом полиции, исчезает и благородство борьбы, и риск. Владеющие властью хотят быть в то же время и глашатаями истины. На место революционного террора устанавливается цезарепапизм (правление, при котором глава государства выступает и главой церкви. – Прим. перев.): в этой бездушной религии оппозиционеры действительно становятся худшими еретиками, чем преступники[57].

Было признано, что в период революции обвиняемым отказывали в гарантиях, которые им были бы предоставлены в нормальные эпохи. Понятно, что Робеспьер устранил Дантона, а потом был устранен сам и что в обоих случаях чрезвычайные трибуналы привлекают к суду волю фракции. Юридическое оформление принятия решений вне судебных залов, мне кажется, отвечает озабоченности поддержать видимость непрерывности закона в процессе продолжающихся государственных потрясений. Трибуналы времен освобождения Франции были вынуждены забыть, что правительство Виши в 1940–1941 годах было законным и, вероятно, легитимным. Для того чтобы Верховный суд смог толково судить маршала Петена, он должен был задним числом устранить законность режима Виши и пересмотреть, переквалифицировать действия маршала в историко-юридической системе победившего голлизма.

Бесспорно, законодательство занимается определенным распределением благ и власти. Но из этого не следует, что либеральная юстиция солидарна с капитализмом. И что его беззаконие компрометирует ее ценность. То, что философ называет либеральной юстицией, – это то правосудие, которое было выработано на протяжении веков, со строгим определением правонарушений, правом подозреваемых на защиту и законами, не имеющими обратной силы. При либеральных формах исчезает суть правосудия, а революционное правосудие – это карикатура на него. Может быть, стоит признать, что в некоторых случаях чрезвычайные трибуналы неизбежны, но не надо представлять методы чрезвычайного времени так, как если бы они являлись другим правосудием, на самом деле они – просто их отрицание.

Если существующее государство гордится революционным правосудием, значит, оно больше не оставляет в безопасности ни одну личность, а диалектика признаний открывает дорогу большой чистке, когда миллионы подозреваемых признаются в воображаемых преступлениях. Революция и террор вполне совместимы с гуманными намерениями; перманентная революция и террор возникли в системе правления, создавшей их. Цель коммунистического насилия менее важна, чем органическая, постоянная, тоталитарная воля, призванная насилием на службу не пролетариям, но людям партии, так сказать, привилегированным.

Этот образ мысли правоверных так же, как и идеалистов, приводит к вердикту истории. Стоит представить Троцкого на месте Сталина, и роли предателя и судьи поменялись бы. Внутри самой партии только событие решительно вмешивается между соперниками. Победитель утверждает, что он прав: пусть так, но почему философ поддерживает это притязание? Перенося ту же перспективу в целом на историю, не было ли возможным провести коллективизацию сельского хозяйства, избежав депортаций и голода? Тот, кто разоблачал в 1929 году последствия, с тех пор действительно происшедшие из-за метода, которым руководство партии готовилось воспользоваться, не опровергнут конечным успешным результатом операции, если только этим однажды не провозгласить для всех, что цена человеческого «успеха» не имеет значения[58].

В каждый момент времени возможно несколько прочтений в зависимости от намерений действующих лиц, от обстоятельств прошлого или же от последовательности событий. Если те, кто имеет право в политике, являются безучастными к намерениям действующих лиц, можно найти еще несколько прочтений, согласно которым передаются мыслью в момент решения или, что полностью противоположно, интерпретируют решение, исходя из отдаленных последствий, между тем уже реализованных. Значительный человек – это тот, кто сопротивляется суду будущего, которого он не знал. Но историк пренебрегает этикой своей профессии, если он неопределенно углубится в течение времени. Творение Бисмарка не было приговорено трагедией Третьего рейха.

A fortiori (тем более) этот способ оценки становится скандальным, если суд живых людей прибегнет к ней против других живых людей. Интерпретация с помощью последствий в перспективе победителя завершается худшей несправедливостью. Ошибка стала бы задним числом предательством[59]. Ничего нет более лживого: моральная или юридическая оценка поступка не изменилась в процессе последующих событий. Заслуги или провинности людей, которые вызвали перемирие 1940 года, не отделяются от вызвавших их факторов. Если не хочется учитывать намерения, надо рассматривать преимущества и риски перемирия, преимущества и риски противоположного решения такими, какими они были в 1940 году. Тот, кто надеялся, что перемирие оставляло Франции лучшие шансы, без вреда союзническому делу, может быть, он ошибался. Его ошибка не превратилась в предательство в результате победы союзников. А тот, кто хотел перемирия, чтобы избавить страну от страданий или чтобы подготовиться к новой битве, не был предателем и не становится им. Тот же, кто хотел перемирия, чтобы перекинуться в другой лагерь, был предателем по отношению к Франции с того самого момента. С 1939 по 1945 год.

А если Германия захватила Францию, то голлисты были предателями, а коллаборционисты стояли у власти? Так оно и было на самом деле. Коллаборационисты и голлисты мечтали о двух разных, несовместимых Франциях, между которыми должны произойти битвы, проведенные в основном другими людьми. Событие было осуждено[60]. Одни и другие согласны с этим мнением, которое, впрочем, высказывает дело, чем право. Когда начинается смертельная борьба, больше не говорят о трибунале, но о типе оружия.

Борцы всегда имели тенденцию обсуждать поведение других в их собственной системе восприятия. Если бы коллаборционист думал, как голлист, он был бы, очевидно, нехорошим человеком. Признавать неопределенность принятых решений, множество возможных перспектив на неизвестное будущее еще не значит ни подавление беспощадных конфликтов, ни избежание обязательств, но означает взятие на себя ответственности без ненависти и при уважении достоинства противника.

Правоверные и идеалисты начинают с выделения поступка действующего лица, его намерений и обстоятельств; они ставят его на место в собственном прочтении событий. А так как они заявляют об абсолютной ценности их цели, обвинение, которое поражает других людей или побежденных, остается безграничным. И пусть они начинают обращаться к моменту принятия решения, и пусть рассматривают обстоятельства: останется все меньше места для произвольных интерпретаций. И пусть они признаются в неведении конца и частичной легитимности противоречивых дел: ведь при этом смягчается суровость догматизма, который рубит от имени истины.

Кто претендует на вынесение окончательного вердикта, тот шарлатан. Или история – это высший суд, и она вынесет приговор без аппеляции только в день Страшного суда. Или совесть (или Бог) осудит историю, и будущее не имеет никакого другого авторитета, кроме настоящего.

* * *

Тридцать лет назад доминирующей в Советском Союзе была школа от имени марксизма, там решали задачу анализировать инфраструктуру, развитие производительных сил и борьбу классов. Эта школа не ведала героев и сражений, она все объясняла глубинными безличными неумолимыми силами. С тех пор возникли нации, войны, новые генералы. В одном смысле речь там идет о счастливом отклике. Общее возрождение прошлого не должно отрицать ни детерминизма машин, ни инициативы людей, ни различных встреч, ни столкновений армий. Но повторение событий в коммунистическом представлении истории приводит к странному миру, где все объясняется непреклонной и вымышленной логикой.

В истории с преобладанием детерминизма сил, производственных отношений, борьбы классов, национальных и империалистических амбиций должна найти себе место каждая деталь событий. Каждому индивидууму присваивается роль, соответствующая социальной ситуации, каждый эпизод преобразуется в проявление конфликта или в необходимость, предусмотренную доктриной. Нет ничего случайного, и все представляет определенное значение. Капиталисты подчиняются один раз и навсегда одной сущности: Уолл-стрит и Сити устраивают заговор против мира и против страны социализма. А мир признаний в виновности, карикатура на историческое пространство социализма – это мир классовой борьбы и тайных служб.

Капитализм и социализм перестают быть абстрактными понятиями. Они воплощаются в партии, личности, бюрократии. Западные миссионеры в Китае – это агенты империализма. Люди есть то, что они делают. Значение их поступков проявляется в версии, которая становится обладателем истины. Зло не создается невольно, можно было бы переиначить высказывание Сократа, не потому, что намерения не-коммунистов являются извращенными, но потому, что они не принимаются в расчет. Только социалист, который понимает будущее, знает смысл того, что делает капиталист, и объясняет, что он (капиталист) объективно хочет зла, которое сам на самом деле вызывает. Ничто не мешает в конечном итоге приписывать обвиняемым поступки, которые иллюстрируют истинную сущность их поведения: терроризм или саботаж.

Была партия гегельянской диалектики, теперь перешли к романам черной серии: сочетание, которое так нравится интеллектуалам, даже самым крупным. Случайность, невнятность их раздражают. Коммунистическая интерпретация никогда не кончается неудачей. Напрасно логики будут напоминать, что теория, которая уклоняется от опровержений, избегает методичности правды.

Глава 5. Смысл истории

Две ошибки, с виду противоположные, но по сути связанные, оказываются источником обожествления истории. Люди церкви и люди веры поддаются возможности попасть в ловушку абсолютизма, чтобы затем довериться безграничному релятивизму.

Они выдают себя мыслью конечного или абсолютно законного момента истории: одни называют его бесклассовым обществом, а другие – узнаванием человека человеком. Одни и другие не подвергают сомнению безусловную ценность, радикальное своеобразие этого момента, будущего по отношению ко всему, что этому предшествовало. Это «привилегированное положение» придаст смысл единому целому.

Убежденные в том, что они заранее знают секрет незавершенной авантюры, они рассматривают сумбур вчерашних и сегодняшних событий с притязанием на суд, господствующий над конфликтами и самолично распределяющий восхваления и порицания. Историческое существование в его правдивой достоверности противостоит человеку, группам, нациям, борющимся за защиту несовместимых интересов или идей. Ни современник, ни историк не в состоянии безоговорочно признать правоту или неправоту одних или других. Не потому, что мы не различаем добро и зло, но мы не знаем будущего, и любое историческое дело вызывало беспорядки.

Бойцы преобразуют дело, для которого они рискуют жизнью, и имеют право не обращать внимания на двусмысленности нашего состояния. Доктринёры церкви или веры, которые оправдывают это преображение, в то же самое время оправдывают, какими бы они ни были, исступления фанатизма и чистки. Крестоносец социализма объясняет поведение других в соответствии с собственной идеей истории, и одновременно он больше не находит противника, достойного себя: он единственный, кто восстает против будущего, которое он воплощает, остальные это отставшие от времени или циники. Потому что он провозглашает универсальную истину одной исторической перспективы и дает себе право интерпретировать прошлое по своему усмотрению.

Объединенные ошибки абсолютизма и релятивизма в равной степени опровергаются логикой ретроспективного знания человеческих поступков. Историк, социолог, юрист извлекают смыслы из поступков, институтов и законов. Они не обнаруживают смысла во всем. История не является абсурдной, но никто из живущих не извлечет из нее самого важного смысла.

Множественность значений

Человеческие поступки всегда вразумительны. Когда они перестают быть таковыми, их исполнителей обвиняют в бесчеловечности, считают умалишенными, чуждыми своему виду. Но вразумительность не относится к исключительному типу и не гарантирует, что единое целое, каждый элемент которого сам по себе является вразумительным, кажется понятным наблюдателю.

Почему Цезарь перешел Рубикон? Почему Наполеон оголил правый фланг в битве при Аустерлице? Почему Гитлер напал на Россию в 1941 году? Почему спекулянты продавали франки после выборов 1936 года? Почему советское правительство постановило проводить коллективизацию сельского хозяйства в 1930 году? Во всех этих случаях ответ дается в зависимости от постановки цели – завладеть властью в Риме, привлечь левый фланг австрийско-русской армии, разрушить советский режим, извлечь выгоду из девальвации, устранить кулаков и увеличить долю товарного зерна. Цезарь стремился к диктатуре или царству, Наполеон или Гитлер – к победе, спекулянт хотел увеличить прибыль, а русское правительство – собрать продовольственные резервы для снабжения городов. Но последний пример уже показывает недостаточность отношения средства – цель. В крайнем случае можно сказать: «единственная цель – победа», или «единственная цель – выгода». При плановой экономике надо всегда выбирать между различными целями: усиленный рост производства в краткосрочный период мог бы помочь крестьянам-пролетариям, но они были враждебно настроенным классом к советскому режиму и удерживали значительную часть урожая.

Даже когда цель определена, интерпретация никогда не останавливается на единственном рассмотрении средств. А как понять поведение главнокомандующего, если не ясно ни одно из его решений относительно знаний, которыми он располагает, предполагаемых действий противника, расчетов возможностей одного и другого, если не воссоздать организацию армий и технику битв? При переходе от военного искусства к политике сложность увеличивается. Политическое решение, как и военное, объясняется стечением обстоятельств: авантюра Цезаря, Наполеона, Гитлера не раскрывает своего смысла, все расставляющего по местам в едином целом, которое защищает эпоху, нацию и, может быть, цивилизацию.

Небольшое расследование поможет углубиться по трем направлениям, оно содержит три измерения:

1) Определение средств и целей отсылает к знаниям действующего лица и к структуре общества. Цель – всегда только этап к последующей цели. Но даже если в политике власть есть единственная цель, придется уточнить тип власти, к которой стремится человек с амбициями. Методы восхождения к власти при парламентском режиме имеют мало общего с методами, эффективными при тоталитарном режиме. Амбиции Цезаря, Наполеона, Гитлера, каждого с его особенностями, объясняются только кризисом Римской республики, Французской революции и Веймарской республики.

2) Определение ценностей, необходимых для понимания человеческого поведения, потому что это поведение никогда не бывает строго утилитарным. Рациональный расчет спекулянтов характеризует активность, более или менее распространенную в зависимости от цивилизации, которая всегда ограничивается понятием хорошей жизни. Воин или работник, homo politicus или homo conomicus, в равной мере подчиняется религиозным, моральным или привычным верованиям, а их поступки выражают шкалу предпочтений. Общественный режим – это всегда отражение положения относительно космоса, города или Бога. Никакая коллективность не сведет ценности к общему знаменателю, богатству или власти. Авторитет людей или профессий никогда не измерялся исключительно деньгами.

3) Бесполезно определять силы, движущие Наполеоном при Аустерлице, однако вспоминают его болезнь при наступлении на Москву или при Ватерлоо. При рассмотрении неудачи личности, серии поступков исторического персонажа или поведения группы обращаются к состоянию или поступкам, к системе побуждений, являющихся результатом полученного воспитания или жизненного опыта.

Историк предпочтительно углубляется в первое направление, социолог – во второе, антрополог культуры – в третье, но каждый специалист нуждается в поддержке других. Историк должен освободиться от себя самого, сделать усилие, чтобы открыть для себя другого в его изменении. Но такое открытие предполагает некоторое единство между историком и историческими объектом. Если мир, в котором жили люди минувших времен, не имеет ничего общего с тем миром, в котором живу я, если оба этих мира не представляли собой определенного вида абстракции, как вариации на одну и ту же тему, тогда мир другого станет абсолютно чуждым для меня и потеряет всякое значение. Для того чтобы история целиком была понятной для меня, ныне живущие должны обнаружить родственную близость с умершими. Поиск смысла в данный момент анализа соответствует определению абстрактных элементов – побуждений, категорий, типичных ситуаций, символов или ценностей, – которые, являясь составными элементами человеческого сообщества, выполняют условия, необходимые для понимания поступков наблюдателями и исчезнувших цивилизаций историками.

Множество измерений, открытых для понимания, закрепляют не неудачу понимания, но разнообразие реальности. В некотором роде каждый фрагмент истории неисчерпаем. «Каждый человек несет в себе полный набор человеческого поведения». Может быть, только единственная общность при условии полнейшего понимания проявит сущность всех сообществ. Исчерпывающего анализа одной военной кампании было бы достаточно для гения, чтобы понять правила стратегии, изучения единственного города достаточно, чтобы выяснить для себя постоянные признаки всех структур. Но никогда не будет раскрыта тайна самого близкого и самого знакомого существа.

Другое множество появляется внутри каждого из человеческих измерений: установление событий, особая попытка понимания не встречает определенных границ ни в элементарном, ни в глобальном. Исходя из этого, смысл является неоднозначным, неуловимым, другим – по совокупности, которую он представляет.

Решение, принятое Гитлером в конце 1940 года, напасть на Советский Союз объясняется стратегической концепцией – победить Красную армию до того, как Великобритания будет в состоянии высадиться на Западе, политическим намерением – разрушить режим большевиков, привести славян к положению низшей расы и т. д. Такое намерение, в свою очередь, отсылает к интеллектуальному воспитанию Гитлера, к литературе, которую он поверхностно изучал и которая повествует об обстоятельствах конфликтов, происходивших много веков назад между славянами и германцами. Начиная с одного действия, далее продвигаются вглубь европейской истории, не заботясь о долге или обязанности остановиться. На Западе франко-немецкая война 1939 года приведет нас к Верденскому разделу, затем к появлению каролингской империи на развалинах галло-романской империи, а от нее к Римской империи и т. д.

Не больше можно найти и в документах или в непосредственном опыте, лишь исторический атом. Битва была начата тысячами или миллионами бойцов, каждый из которых пережил ее своим образом. Текст договора – физически – это вещь. А поскольку значение – оно множественное, одно значение – для тех, кто договор составлял, и для тех, кто применял, другое, может быть, для противников, которые подписали его с задними противоречивыми мыслями. Совокупность значений не принимается за единое целое, как битва, которую рассматриваю лично я, рассматривает историк или исторический персонаж.

Неопределенное отступление в двух направлениях содержит только исходно неопределенную тему. Человеческий характер событий, исключающий атомы, замкнутые в себе, никогда не навязывает срок расследования, проявляется также в совокупностях, обрисованных в реальности. Историк не собирает пылинки. Элемент и единое целое – это дополняющие понятия. Нет ничего более ошибочного, чем представлять ту тему и эту форму и еще элемент как данное, а единое целое (совокупность) как созданное. Битва при Аустерлице – это единое целое по отношению к действиям гренадера или к атаке кавалерии в центре поля битвы, это – событие по отношению к кампании 1805 года, как последнее – относительно наполеоновских войн.

Нет фундаментальной разницы между битвой при Аустерлице, кампанией 1805 года и наполеоновскими войнами. Могут сказать, что битву при Аустерлице можно охватить одним взглядом или взглядом одного человека, чего нельзя сделать с кампанией 1805 года или с наполеоновскими войнами. Но в таком случае битва на Марне скорее принадлежала бы к той же категории, что и кампания 1805 года, чем к категории битвы при Аустерлице. На самом деле, любое событие имеет отношение к продолжительности и протяженности, точно так же как и совокупность (единое целое). Для того чтобы высвободить основное противодействие, надо, чтобы событие было мгновенным или индивидуальным. Однако оно не является таковым.

Такая однородность исторических реконструкций не исключает различий, которые кажутся отчетливыми, когда их рассматривают в крайних сроках. По мере того как совокупности расширяются, их границы менее заметны и внутреннее единство менее отчетливо. Пространственно-временное единство битвы при Аустерлице, общность интересов между действиями, объединенными под этим названием, были очевидными для современников, такими же они остаются для историка. На высшем уровне единство не было уловлено теми, кто пережил его; связь между элементами является косвенной, неоднозначной. При расширении разрыва между человеческим опытом и восстановлением в представлении историка увеличивается риск произвольного толкования.

Поведение людей внутри армейской среды упорядочено системой организации и дисциплиной, а в случае необходимости – замыслом главнокомандующего. Поведение людей на поле боя связано со столкновениями замыслов: намерениями командующих, определяющих глобальные передвижения, замыслами бойцов, каждый из которых хочет смерти не собственной, а другого. Поведение первого типа исходит из регламентации или законности, которые, в свою очередь, определяются верой или прагматической необходимостью. Поведение второго типа не охватывает только столкновение сабель или обмен снарядами. Они относятся, как конфликты или игры, к типу встречных поведений, но и они тоже, по мнению некоторых, «упорядочены». Битвы редко уклоняются от заключения договора, организация всегда оставляет место для соперничества. Конституция закрепляет методы, по которым выбираются правители и законодатели. Она вызывает соперничество индивидуумов и групп для распределения мест или должностей, она старается предупредить насилие, внедряя правила.

Основное различие меньше разделяет категории поведения, чем идеальные и реальные совокупности. Идеальная – совокупность конституции и доктрины, реальная – совокупность, созданная людьми, которые правят в соответствии с этой конституцией или которые живут по этой доктрине. Историк или социолог имеют в виду иногда специфический смысл текста в идеальной системе конституции или доктрины, а иногда смысл, преломленный через сознание. Юрист или философ склоняются к пониманию произведений в их специфическом значении, историк – к пониманию в их физическом или социальном возникновении.

Эти две интерпретации не являются ни противоречивыми, ни исключающими одна другую. Связь между моментами философского умозаключения или юридической аргументацией является по определению разнородной к отношениям, которые установил историк или социолог. Она (связь) раскрывает свое значение только тому, кто согласен проникнуть в метафизическое пространство, или юристу.

Особый смысл пережит людьми в определенную эпоху, в коллективных сообществах, которые присоединялись к определенным верованиям. Ни один философ не обладал чистым разумом, ни один не отделен от своего времени и своей родины. Критические размышления не могут заранее ограничить права исторической или социологической интерпретации, если не вспоминать непримиримую неоднородность между особым смыслом и пережитым смыслом. По существу, изучением возникновений смыслов невозможно понять чисто философское значение или чисто художественное качество произведения. Состояние общества объясняет множественность свойств произведений, но никогда тайну шедевра.

Множественность значения, которое является результатом неопределенности совокупностей и различием между особым и пережитым смыслами, ведет к обновлению исторической интерпретации, она сначала предлагает защиту против худшей формы релятивизма, той, которая сочетается с догматизмом. Это начинается с непризнания особого смысла, со старания свести философские произведения к значению, которое они принимают в сознании не-философа. Пережитый смысл воспринимается по отношению к факту, названному доминантным, такому, как классовая борьба, и заканчивается, сведя человеческий мир к единому смыслу, объявленному историком. Множественность совокупностей, и идеальных и реальных, устраняет фанатизм, не признающий разнообразия ролей, которые играет индивидуум в сложном обществе, перекрещивания систем, в которые вписываются виды деятельности. Историческая реконструкция сохраняет незавершенный характер потому, что она никогда не выделяет всех отношений, не исчерпывает всех значений.

Это обновление интерпретации приводит к одному типу относительности: любознательность интерпретатора влияет на определение совокупностей и на особые смыслы. Характер этой относительности не является одним и тем же, смотря по тому, идет ли речь о событиях или о произведениях. События по отношению к действующим лицам всегда остаются теми же, какими они были, даже если развитие социологических знаний, обогащение категорий или расширение опыта допускают оригинальное понимание. Относительность особых смыслов зависит от природы отношений между произведениями, другими словами, историчности, свойственной каждому духовному пространству. Именно за пределами этой множественности, но без ее устранения случайно раскрывается единство смысла.

Исторические единства

«Философия истории полагает, что человеческая история не есть простая сумма сопоставляемых фактов – решений и индивидуальных приключений, идей, интересов, институций, но что она в каждое мгновение и в ее последовательности есть целостность в продвижении к привилегированному состоянию, которое придает смысл всей совокупности»[61]. История, конечно, не «простая сумма сопоставляемых фактов»; она – «целостность в каждое мгновение»? Элементы общества взаимосвязаны один с другим, они взаимно влияют друг на друга, они не представляют собой целостности.

Разделение между экономическими, политическими и религиозными фактами вводится понятиями ученого или необходимостью разделения труда. Первая информация, которая поражает непредвзятого наблюдателя, – это взаимозависимость. Историк не начинает ни со смежного расположения, ни с совокупности, но с нагромождения совокупностей и отношений: орудия производства, организация труда. Юридические формы собственности и обмена, институции, которые вытекают из экономической истории, затрагивают, с одной стороны, науку, которая медленно освобождается от философии и религии, а с другой стороны, государство, гаранта законов. Человек, который покупает и продает, возделывает землю, работает с машинами, остается, по существу, тем, кто верит, думает и молится. Взаимозависимость областей (сфер), которая вызывает сотрудничество дисциплин, позволяет предугадать на горизонте научной работы вид целостности. Сомнительно, что даже для простых обществ удастся выявить единый принцип, к которому можно было бы отнести всякий образ жизни и мышления. (Остается сомнение даже тогда, когда речь идет о человеческой жизни.) Сложные общества кажутся одновременно и однородными, и множественными: ни одна их часть не является изолированной, ни одна совокупность не представляет собой единой целостности однозначно определенного значения.

Но как можно преодолеть взаимозависимую целостность? Первой гипотезой является та, согласно которой область реальности или активности человека определила бы другие области реальности или другие активные действия. Производственные отношения представляли бы собой инфраструктуру, от которой зависели бы политические и идеологические институты.

В плане критики познания такая теория была бы немыслима, если бы она предполагала, что экономика определяет политику или идеи, на которые они не влияют (экономика и политика). Эта теория была бы, так сказать, противоречива и в любом случае несовместима с наивным наблюдением. Экономические факты как таковые не могут быть изолированы ни материально, ни интеллектуально. Они охватывают средства производства, науку и технику, производственные методы, то есть организацию труда, законодательство по собственности, разделение классов (которые также управляются численностью населения и разновидностью иерархии и авторитета). Взаимодействие элементов внутри экономических фактов не позволяет представить, что тот, кто может быть определяющим, не будет частично определенным. Взаимозависимость социальных областей или активности людей является очевидной.

С этого момента нельзя привязать к различию инфраструктуры и суперструктуры философскую досягаемость. Но где находится точная граница между одним и другим? Может быть, при исследовании коллективных сообществ удобно взять за отправную точку скорее организацию труда, чем религиозные вероисповедания. Как утверждать, a priori или a posteriori, что человек думает о мире соответственно области его работы, но что он, человек, не подвергается влиянию идеи, которая исходит из этого мира?

Человек или группа людей, чтобы выжить, должны бороться с природой, черпая из нее средства для своего существования. В этом смысле экономическая функция приобретает определенный приоритет. Но так как самые простые коллективные сообщества никогда не выполняют этой функции, не организуясь соответственно своему неумолимому вероисповеданию, этот приоритет не соответствует ни односторонней причинной связи, ни primum movens (первому побуждению).

Какова же эмпирическая дистанция этого приоритета? Каковы общие черты коллективных сообществ, достигших некоторой технико-экономической эпохи? Каковы различия между обществами, предшествующими эпохе паровых машин, электричества, атомной энергии, и последующими? Такие вопросы относятся к сфере социологии, а не философии.

А может быть, невозможно определить социальные типы соответственно доступным им средствам производства? Специалисты по протоистории или доисторическим периодам непроизвольно согласятся с концепцией такого порядка потому, что они классифицируют эпохи или группы людей в соответствии с используемыми в те времена орудиями или основной деятельностью. В том, что касается сложных обществ, то здесь выявляют неизменное значение технического состояния данного периода и этим прослеживают ситуацию, внутри которой располагаются политические и идеологические изменения.

Впрочем, не доказано, что экономический факт во все периоды истории будет доминантным. Макс Шелер внушает, что главенство крови, главенство силы, главенство экономики отмечают три крупных периода человеческой истории. Кровные связи скрепляют замкнутые сообщества до пришествия на историческую сцену наций и империй. Если предположить, что средства производства почти постоянные, события управляются прежде всего политикой. Поднимается сила и торопит государства, она пишет хронику славы и крови, в которой главнокомандующие всегда бывают на первых местах. В Средние века экономические события становятся решающими потому, что технология в своем постоянном изменении влияет на богатство индивидуумов и групп.

Из таких предположений вытекает не философская правда, но гипотетические обобщения. Они не противоречат той идее, что объем коллективных ресурсов определяет границы возможных изменений социальной организации.

Теория, касающаяся эффективности различных элементов в истории, приводит к достаточно размытым формулам, редко доказательным и никогда не способным исчерпать сложность отношений.

Ни одному виду явлений нельзя присвоить происхождения изменений или ответственности социальных структур. Никто не сможет утверждать, что изобретение электрических или электронных машин, использование атомной энергии не будут иметь влияния на утонченные формы литературы или живописи. Но никто не сможет также утверждать, что главное в литературном факте, живописи или политических институтах определяется технологией, статусом собственности или классовыми отношениями. Заранее не устанавливают границ действия причины не потому, что они исключительны или непреодолимы, но потому, что все перемешано: общество выражает себя в литературе так же, как и в производительности; микрокосм отражает все. Но он (микрокосм) будет уловимым только по отношению к разнообразным точкам зрения только тогда, когда человек полностью не определит сам себя единственным вопросом и когда общества не будут создаваться по одному глобальному проекту.

Так же и историк, в отличие от социолога или философа, ищет целостность в меньшей степени в особых причинах, чем в характеристиках исторической личности, нации, культуры. Но какие они, исторические индивидуумы? И можно ли уловить по прошествии времен особенность индивида?

Никто не отрицает реальности европейских наций в начале ХХ века. Но это реальность неоднозначна. Однородность языка и культуры в Великобритании, Франции или Испании далека от того, чтобы быть полной. Несколько национальностей, определяемых по языку, образу жизни или культуре, не имеют в середине ХХ века государства, которое принадлежало бы только им. Например, на национальные Государства, суверенные в своих правах, жизни граждан и решения правительства влияют внешние события. Если говорить на языке А. Тойнби, нация не представляет собой вразумительной сферы для изучения. Становление Франции не отделяется от становления Англии или Германии, оно не является выражением единой души или по крайней мере той, которая постепенно проявляется в диалоге и обмене. Если говорить в абстрактных терминах, по поводу исторических целостностей возникают три вопроса относительно степени их независимости, последовательности и оригинальности. Два последних вопроса особенно интересуют целостности национального типа, первый же имеет важное значение, когда мы переходим в сферы, понятные для Тойнби.

На эти три вопроса О. Шпенглер отвечает утвердительно. Каждую культуру можно было бы сравнить с организмом, который развивается по своим законам и идет неуклонно к своему концу, заключенному в нем самом, и не способным ничего получить извне из того, что изменяет его сущность. Каждый из организмов будет выражать свою душу, не сравнимую ни с какой другой, от своего рождения до смерти в своих многочисленных творениях. Эти утверждения далеко опережают факты. Ассимиляция культур в один организм, если только она сводится к нечеткому сравнению, выделяет неверную метафизику. Определение своеобразия каждой культуры с помощью любых наук, даже математики, и абсолютное непризнание накопления или прогресса в развитии знаний приводит к пренебрежению очевидными фактами. Отрицание влияния того, что культуры воздействуют друг на друга, является совершенно случайным в то время, как заимствование орудий производства, идей, институтов не подлежит сомнению. Взятое буквально, основное положение книги отрицает само себя: оно сделает невозможной попытку, которая ссылается на нее.

Арнольд Тойнби вносит нюансы в ответы на три вопроса. В начале его «Постижения истории» цивилизации представлены как понятные сферы в отличие от наций. По мере того как развивается творчество, обнаруживаются такие контакты между цивилизациями, что в конечном итоге между нациями и цивилизациями, по крайней мере для автономного развития, различие кажется скорее незначительным, чем принципиальным. Внутренняя связь цивилизаций скорее утверждается, чем доказывается. Тойнби охотно повторяет, что различные элементы цивилизации согласуются между собой и что их нельзя изменить, не повлияв на другие. Но этим он скорее доказывает взаимозависимость, чем гармонию. В каждую эпоху цивилизация поддерживает элементы, заимствованные из прошлого, но не современные, свойственные духу реальности. Цивилизация принимает институты или творения, созданные другими. Но где граница между античной цивилизацией и цивилизацией западного или восточного христианства? Каковы связи между христианством и техническим веком?

Тойнби с трудом выявляет внутреннюю связь цивилизаций потому, что он неточно объясняет особенность каждой из них. Так в чем же состоит, что определяет особенность цивилизаций? В соответствии с текстами следовало бы ответить: религия. В некоторых случаях незаметна такая особенная религия: какие трансцендентные верования отмечены в Японии, а какие в Китае? Когда это заметно четко, как, например, в двух европейских цивилизациях – западнохристианской и восточнохристианской, Тойнби никогда не удается выявить единый дух и веру, и из этого он выводит особые черты бытия или судьбу исторического индивида. Неизвестно, является ли внешнее преобладание религии связанным с причинным порядком или оно передает иерархию ценностей, установленных толкователем между различными видами человеческой деятельности. Когда в последнем томе своего произведения Тойнби внушает, что на историческом горизонте произойдет слияние цивилизаций и единой церкви, последователь Шпенглера превращается во внучатого племянника Боссюэ[62].

С тех пор как устранены два метафизических постулата Шпенглера – органицистская[63] метафизика культур, догматическое отрицание универсальности разума и истины, – больше не существует препятствия на пути человеческой целостности. Автономия развития, внутренняя связь, особенность цивилизаций существуют в общих чертах в фактах, но не так, чтобы обнаружить одно определенное значение. Цивилизации по своей природе не отличаются от других исторических индивидуумов, они более автономны и, естественно, менее связаны, чем совокупности низших измерений, более, чем смежное расположение, и менее, чем совокупность.

Этот отрицательный вывод присоединяется к суждению, которое могло бы быть подтверждено непосредственно. Это проистекает из истории, как из индивидуальной человеческой жизни: она не представляет собой ни реального, ни многозначного, эмпирически наблюдаемого единства. Поступки индивидуума вписываются в многочисленные совокупности. Наши мысли, вовсе не зацикленные на них самих, содержат в себе наследие веков. За время одной жизни обнаруживается единый неизменный стиль, который легче почувствовать, чем определить. Биографии, сводя события к личности, внушают относительное постоянство характера, или, говоря более нейтрально, метод противодействия, и создают эстетическое впечатление единства, так же как психологи или психоаналитики внушают неоднозначное единство судьбы, с которой каждый смиряется, поскольку многое испытал на себе. А то, что мелкий буржуа из Экса стал также художником Сезанном, – это опытный факт: целостность человека и художника не является иллюзорной, она почти не поддается разумению.

Элементы коллективной истории являются, хотя и в меньшей степени, связанными друг с другом, как и эпизоды судьбы отдельного человека. Коллективность понимается начиная с ее инфраструктуры: с организации труда до создания различных систем вероисповедания; пути понимания, может быть, не встречают непреодолимых препятствий, а также время от времени не обнаруживают необходимой последовательности.

Говоря другими словами, целостность смысла не рассматривается вне определения ценностей или иерархии человеческой деятельности. Марксисты, которые считают, что «экономический фактор» несет эту унификацию, смущенно смешивают главенство причины и главенство интереса, они каждый раз неявно призывают последнее, когда им показывают границы первого. Шпенглер представляет себе это единство значения, он делает его только правдоподобным с помощью биологической метафизики. И наконец, Тойнби намеревается найти эмпирическим путем эквивалент шпенглеровской доктрины: действительно, автономия, связь, своеобразие цивилизаций постепенно растворяются в процессе исследования. Если история, которую он прочерчивает, в конечном итоге сохраняет определенную структуру, это значит, что философ постепенно заменяется историком и что диалектика империй и церквей, обитель земная и обитель небесная, направляет и организует повествование.

По сравнению с Богом каждая жизнь представляет на самом деле целостность значения потому, что все то единственное, что важно, – это игра в диалоге творения и Создателя, в драме, где играется спасение души. Экзистенциальный психоанализ претендует на аналогичную целостность в выборе, который делает само по себе каждое сознание: целостность не относится к одному поступку – сознание всегда остается свободным измениться – оно есть целостность значения, которое приобретает целая жизнь, рассматриваемая наблюдателем, относящаяся к единственной проблеме, равнозначной проблеме спасения в философии атеизма. Все похождения людей на протяжении их жизни имеют лишь один смысл по мере того, как все вместе ищут путь к спасению.

Логика вновь обретает то, чему учит последовательность доктрин: философия истории есть секуляризация теологии.

О конце истории

Общественные науки совершают первое действие философии: заменить грубые факты, бесчисленные действия, которые предлагаются наблюдателю, непосредственно или в документах образом реальности, определяемой проблемой, самой по себе образующей некоторую деятельность: экономика – это управление, которое в борьбе с природой пытается обеспечить коллективному сообществу средства выживания и преодоления бедности; политика – управление, стремящееся к формированию сообщества, которое пытается организовать совместную жизнь людей, а значит, определять правила сотрудничества и управления.

Такое различие не является реальным. Любая деятельность, которая создает или увеличивает групповые ресурсы, содержит политику, поскольку она требует сотрудничества индивидуумов. Кроме того, политический порядок содержит экономический аспект, поскольку он распределяет благосостояние между членами сообщества, налаживая гармонические связи при совместном труде.

Формулы, которые философия истории вводит в моду, управляют природой людей и примиряют их между собой, отсылают к исходным проблемам экономики и политики. Определенное в политических и экономических терминах «привилегированное положение, которое придает смысл совокупности», смешивается с радикальным решением проблемы сообщества или, кроме того, с концом истории.

Общества никогда не бывают рациональными, где техника, связанная с прикладной наукой, является целесообразной. Культура придает общественной деятельности, институтам – семье, труду, разделению власти и авторитету – бесчисленные формы, соединенные с метафизическими верованиями или обычаями, освященными традициями. Различие между типами феноменов вводится в самые примитивные сообщества с помощью философии наблюдателя, но оно задано виртуально (потенциально), поскольку семья всегда подчиняется строгим и сложным правилам, в которых повседневные привычки никогда не исчезают случайно, а иерархия всегда подтверждается мировой концепцией.

Что касается нравов, разнообразие признается как опытный факт и не рассматривается, как будет определяться привилегированное состояние. Многочисленные формы семьи не осуждают идею естественного права, они обязывают поместить его на такой уровень абстракции, что эмпирически наблюдаемое разнообразие представляется обычным. Последний срок истории будет конкретно определен не положением семьи, но разнообразием, которое не будет противоречить правилам, неотделимым от основного человеколюбия.

Относительные верования в растения, животных и богов, так же как структура семьи и государства, влияют на производительные силы и отношения. Привилегированное положение, которое отметило бы конец экономической авантюры, должно было быть лишено всех «культурных» черт, всего того, что привязывало его к особому коллективному сообществу. Кроме того, настоящая вера повсеместно выражается в историческом языке и смешивается со случайными элементами.

В чем будет состоять это привилегированное положение и как оно могло бы отличаться от абстрактных ценностей, которые осуждают институты, но не представляют определенного институционального порядка?

Новый факт, который побуждает возобновить при рациональном согласии теологическую оценку конца истории, представляет собой технический прогресс. Все философы не вспоминают, по типу Троцкого, тот момент будущего, когда будет в такой степени царствовать изобилие, что проблема распределения решится сама собой, а также хорошее воспитание и уверенность в завтрашнем дне будут достаточны для ограничения с каждого взимания денежных средств. Но все должны представлять себе, что развитие науки и средств производства изменит одну из основных характеристик существования: коллективное благосостояние позволит дать одному, не забирая у другого. Кроме того, бедность большого количества людей не станет условием утонченной жизни некоторых. Человечество, в понимании лучших его представителей, не помешает существованию человечества для всех.

Изобилие не является недоcтижимым или абсурдным. Экономический прогресс, такой, каким его наблюдают на протяжении двух или трех веков, приблизительно измеряется ростом производительности. За один час работы рабочий производит все возрастающее количество благ. Такой прогресс является самым быстрым в перерабатывающей промышленности, менее быстрорастущим в сфере обслуживания (транспорт, торговля, обслуживание). В сырьевом секторе, кажется, с определенного момента он должен замедляться в своем развитии, если по крайней мере признать, что в сельском хозяйстве действует закон понижения производительности. Следовательно, изобилие требует ограничения роста населения. Предположим, что рост населения стабилизировался, а сельскохозяйственная продукция отвечает всем требованиям: изобилие еще потребует, чтобы были удовлетворены все пожелания доступа к промышленным товарам. Многие попытаются заметить, что эти желания по природе своей безграничны. Но предположим, что они неправы и возможно достигнуть насыщения второстепенных потребностей. В этом случае понятие желаний, по природе безграничных, должно быть отнесено к сфере обслуживания: но как могут быть удовлетворены желания в этой сфере, поскольку сюда же относится и досуг?

Но, даже умножая гипотезы – стабильность населения, насыщение вторичных потребностей, – проклятие труда еще не будет устранено. И надо будет разделить необходимую работу и равномерно распределить доходы, которые вопреки предметам роскоши остаются неравными.

Вернемся на землю, в реальность. Удовлетворение первичных потребностей и части вторичных не произошло ни в одном исторически известном обществе. Но в Соединенных Штатах эта цель уже не за историческим горизонтом. В этой стране, действительно, на одного жителя приходится намного больше обрабатываемой земли, чем в других странах: там малонаселенность облегчает приближение относительного изобилия. Американский опыт дает некоторую надежду на предвосхищение.

Кроме изобретений, настоящее время представляют революционеры, или атомная катастрофа, технический прогресс всем обещает обеспечить условия достойной жизни и поэтому возможность участвовать в культуре. И пусть химики «готовят» еду, а физики – заменители сырья, пусть электронные машины заменяют контролеров машин: такое обогащение будет не менее замечательным. Достижения, реализованные на заводах, помогут исключить рабство и тяжелый труд индустриального общества: таким, как его наблюдают в ХХ веке, экономический прогресс в передовых странах требует пропорционально больше служащих, чем рабочих. И общество служащих далеко не всегда примиряется с самим собой.

Стабильное состояние, о котором вспоминают некоторые социологи[64] постепенно выражает последний срок экономического прогресса таким, каким его представляют в результате современного опыта. Они не изменят суть «экономической проблемы», стоящей перед коллективными сообществами: необходимость вычесть у работников часть продукта их труда для вложения в производство, необходимость распределения должностей, в неравной степени заинтересованных и вознаграждаемых, необходимость поддерживать строгую дисциплину и уважение к технобюрократической иерархии. Углубляясь все дальше в утопию, надо понимать, что доля ручного труда будет уменьшаться, но что каждый будет проводить часть своего трудового дня или жизни на заводах. Таким образом, мы преодолеем границы исторического горизонта, не преодолев пределов человеческих возможностей. Но даже в этой крайней гипотезе некоторые требования, которым подчиняется сегодня экономическая жизнь, будут смягчены (в стабильном состоянии), речь больше не идет об ускорении увеличения производительности, но только о том, чтобы поддержать достигнутый уровень, но никакие требования не будут устранены.

В отличие от того, что происходило бы в режиме полного изобилия, «экономическая проблема» никогда не будет решена полностью. Доходы будут распределяться в денежном выражении, но не в виде груды добра, вознаграждение будет учитывать потребности, но некоторая премия за высокую производительность останется необходимой. К технико-интеллектуальному образованию будут допущены многие, но всегда будет существовать неравенство между людьми, зависящее от их способностей, должностей, которые они будут занимать в трудовом коллективе.

Стабильное состояние не приведет к радикальному решению «политической проблемы», которая сводится к примирению между равенством людей как таковых и неравенством их ролевых функций в сообществе. Отныне главная задача не будет отличаться от той, какая стоит на повестке дня сегодня: добиться меньшего, зная о большем, не испытывая принуждения и не теряя своего достоинства. Смягчение соперничества между людьми и группами для распределения национального дохода поможет отказаться от битв, вызванных их жадностью. Опыт тоже будет учитываться: требования неудовлетворенных своим благосостоянием часто бывают самыми горячими. Люди сражаются за роскошь, за власть или за идею с такой же страстью, как и за деньги. А их интересы примиряет не философия.

Если этим будет обеспечено надежное существование всех и каждого, коллективные сообщества больше не будут казаться предприятиями по эксплуатации, всегда находящимися под угрозой со стороны их соперников. Неравенства уровней жизни между нациями – признанный факт ХХ века – практически исчезнут. Но будут ли вырыты пограничные столбы? И почувствуют ли народы себя братьями? Теперь надо привязаться ко второй гипотезе, человечество больше не разделено на суверенные, но мирные нации благодаря аннулированию государств или приходу к власти всеобщей империи. Эта гипотеза не вытекает из первой, гипотезы абсолютного или относительного изобилия. Вражда между племенами, нациями или империями была в разной форме связана с враждой классов, хотя она не была простым выражением классов. Расовая ненависть переживет различия классов. Коллективные сообщества не перестанут сталкиваться друг с другом до тех пор, пока им не будет безразлична надежда на хорошую добычу. Желание власти не менее первобытное, чем стремление к богатству.

Было задумано «радикальное решение» политической проблемы как радикальное решение проблемы экономической. Можно даже снова найти эквивалент различия между «стабильным состоянием» и «абсолютным изобилием». При стабильном политическом состоянии внутри коллективов все будут участвовать в жизни городов, правители будут управлять, не прибегая к силе, а граждане станут подчиняться, не испытывая унижения. В результате мира между коллективными сообществами потеряют свою значимость границы и будут гарантированы права личности. А за абсолютное изобилие будет отвечать универсальность государства и однородность граждан, понятия, которые не являются противоречивыми, но которые находятся за пределами исторического горизонта. Они предполагают коренные изменения основных особенностей жизни в коллективе.

Технический прогресс зависит от развития науки, то есть от разума в применении к изучению природы. Он не приведет к относительному изобилию, если к этому мысленно не присоединить постоянство населения, то самое, что подразумевает преобладание разума над инстинктом. Технический прогресс не будет гарантировать мир ни между индивидуумами, ни между классами, ни между нациями, если мы не будем иметь в виду разнообразное взаимное узнавание людей в самой основе коллективного сообщества и их социальном разнообразии, другими словами, господстве разума у всех и каждого при попытке мятежа и насилия. Человечество на этой земле никогда не примирится с самим собой до тех пор, пока роскошь некоторых оскорбляет бедность очень многих, почти всех. Но увеличение ресурсов и уменьшение неравенства оставляют людей и общества похожими на самих себя, на иерархическое сокращение неравенства и на неустойчивое увеличение ресурсов. Победа над собственной природой позволяет, но не определяет доминирования разума над страстями.

Определенное таким образом понятие конца истории не смешивается ни с абстрактным идеалом (свобода, равенство), ни с конкретным порядком. Нравы, в широком смысле этого слова, не ставят задачу и не содержат решения. Режим, каким бы он ни был, всегда будет отмечен историческими случайностями (совпадениями). Между абстракциями отдельных и формальных ценностей и особыми свойствами каждого сообщества понятие конца истории помогает уточнить условия, с помощью которых можно достигнуть одновременного удовлетворения многочисленных требований, которые мы формулируем по отношению к обществу. Конец истории – это идея разума, она характеризует не отдельного человека, но усилия групп людей на протяжении времен. Она является «проектом» человечества, коль скоро оно хочет стать разумным.

История и фанатизм

Следуя по этапам исторической интерпретации, мы подошли к понятию конца истории (или предыстории), выражения которой, как, например, «привилегированное положение, которое придает смысл сообществу», являются более или менее формализованным эквивалентом. Предыдущий анализ позволяет нам углубить критику, которую мы прочертили в предыдущей главе о философии людей веры и людей церкви.

Было задумано радикальное решение проблемы жизни в сообществе, которая в нем существует, но, возможно, не реализуется. Но есть постоянная попытка подменить понятием разрешимых (решенных) противоречий либо абстрактную формулу – равенство, братство, – либо особую и прозаическую реальность.

Господин Мерло-Понти, как мы видели, совершает одну за другой эти две ошибки. Предоставленная сама себе идея узнавания так же бессмысленна, как и идеи свободы и братства, если только не требовать социальной однородности между теми, кто узнаёт друг друга: в этом случае узнавание было бы невозможным между солдатами и офицерами, рабочими и управляющими, общество как таковое стало бы бесчеловечным.

Чтобы придать значение понятию «узнавание», тот же автор прибегает[65] к критериям, одни из которых слишком конкретны (общественная собственность), а другие неопределенны (стихийность масс, интернационализм).

В сталинской философии «привилегированное положение» или «конечное» не растворяется в идеале, оно приходит в негодность в прозаическом событии. С точки зрения ортодокса, с того времени, как Коммунистическая партия отделена от власти, разрыв завершен и теперь они на пути к бесклассовому обществу. На самом деле, ничего не урегулировано, и та же самая необходимость накопления, неравного вознаграждения, побуждение к работе, дисциплина труда существуют и после революции. Но с точки зрения ортодокса, вся эта кабальная зависимость индустриальной цивилизации изменила смысл, потому что пролетариат победил и строит социализм.

Путая идеал или эпизод с целью, одновременно и будущей и священной, люди церкви и люди веры с безразличием или с презрением отвергают правила мудрости, гласящие, что государственные люди избраны для того, чтобы сделаться полезными сообществу, эгоизму и страстям индивидуума. Ограничение власти, равновесие сил, гарантии правосудия, построение политической цивилизации, медленно создаваемые на протяжении многих лет и никогда не завершаемые, они сражаются с этим с сомнамбулическим спокойствием.

Они согласны с абсолютным государством, якобы служащим революции, они теряют интерес к множественности партий, к автономии рабочих организаций. Они не возмущаются, что адвокаты давят на своих клиентов и что обвиняемые признаются в вымышленных преступлениях. А разве революционная справедливость не направлена на «радикальное решение проблемы сосуществования», в то время как «либеральное правосудие» применяет несправедливые законы?

Тот, кто начинает заниматься историей, не зная, к чему это приведет, иногда в нерешительности останавливается перед желаемым предприятием, цена которого была бы слишком высока. Люди церкви и люди веры пренебрегают этими сомнениями. Прекрасное завершение оправдывает ужасные средства. Моралист настоящего времени, революционер циничен в своем действии, он возмущается грубостью полицейских, бесчеловечным темпом производства, суровостью буржуазных судов, осуждением обвиняемых, вина которых не была доказана так, чтобы не оставалось никаких сомнений. Ничего, кроме полной «гуманизации», не утолит его жажды справедливости. Но как только он решается вступить в партию, такую же безжалостную, как и он сам, по отношению к установленному порядку, и вот он уже оправдывает от имени революции все, что недавно без устали разоблачал. Революционный миф перебрасывает мост между непримиримой моралью и террором.

Нет ничего более банального, чем эта двойная игра неумолимости и снисходительности. Обожествление истории в нашу эпоху – формирование, если не интеллектуальное происхождение. Под предлогом постижения смысла истории они не осознают рабства мысли и действия.

Множественность смыслов, которые мы приписываем поступку, раскрывает не бездарность, но границы нашего знания и сложность реальности. Именно при исследовании мира с помощью многозначной сущности у нас есть шанс добраться до истины. Знание является незавершенным не потому, что всеведение нам не грозит, но потому, что в объект исследования заложено изобилие значений.

Множество ценностей, которые мы рассматриваем, чтобы определить социальный порядок, не призывает к радикальному выбору. Оставим нравы чистому разнообразию. Ради идеалов требуют универсальной действительности. Экономические или политические системы располагаются между теми и этими. Они не такие неопределенно разнообразные, как привычки, и не подвержены становлению, как принципы прав человека. Они запрещают согласие на анархический скептицизм – все общества в равной степени отвратительны, и каждое в конечном итоге рискует по воле своего настроения; они обвиняют также притязания на обладание единственной тайной человеческого общества.

Решение «экономической проблемы» и «политической проблемы» является постижимым потому, что удается уточнить постоянные характеристики и одной, и другой. Но это постоянство не позволяет представить, что это решение никогда не выбивается из порядка необходимости осознанной свободы.

Конец истории в соответствии с данной в откровении религией может происходить при перевоплощении душ или по завету Бога. Относительное или абсолютное изобилие, умиротворение отношений между коллективными сообществами, добровольное подчинение граждан своим правителям поддается определению. Происходит столкновение реальностей, которые представляются нашим взорам на этом последнем сроке, когда оценивается разница между тем, что есть, и тем, что должно было бы быть. Благодаря этому сравнению есть возможность разумно выбрать, но при условии никогда не уподоблять объект нашего исторического выбора идее радикального решения.

Эта идея осуждает циничные или натуралистические идеологии, которые причисляют человека к животному и учат изучать его как таковое. Эта идея разрешает обвинять институты, которые сами отрицают гуманность людей. Она никогда не позволяет говорить, каким должен быть конкретно в данную эпоху общественный порядок и какими должны быть в данный момент наши обязательства.

Особая историчность политического выбора не основана ни на неприятии естественного права, ни на противопоставлении фактов ценностям, ни на чуждости одних другим великих цивилизаций, ни на невозможности вести диалог с тем, кто отказывается от дискуссии. Признаем высшие правовые принципы на протяжении истории, откажемся от диалога с собеседником, который хочет власти и насмехается, будучи застигнутым на месте преступления, – противоположности мнения, проигнорируем своеобразие культур, неспособных к взаимодействию. При этом политический выбор можно будет в какой-то степени отделить от особых, иногда разумных, но никогда не доказуемых обстоятельств того же типа, что научные истины или моральные императивы.

Невозможность доказательства дорожит несправедливыми законами общественной жизни и множеством ценностей. Надо приложить усилия для того, чтобы увеличить производство, создать власть, чтобы побудить к сотрудничеству соперничающих индивидуумов; эта неотвратимая необходимость отмечает собой разницу между историей, в которой мы живем, и концом истории, который мы задумываем. Не потому, что труд или подчинение как таковые противоречат человеческому назначению, они становятся таковыми, если рождаются по принуждению. Однако нет ни одного общества, ни одной эпохи, где бы насилие не находило себе места. В этом смысле политика всегда была меньшим злом, она будет продолжать быть такой до тех пор, пока люди будут теми, кто они есть.

То, что слывет за оптимизм, – это чаще всего эффект интеллектуальной ошибки. Дозволено разумно предпочесть планирование рынку: тот, кто ждет изобилия от системы планирования, ошибается насчет эффективности функционеров и доступности ресурсов. И вовсе не абсурдно предпочитать власть единственной партии медлительности парламентских обсуждений: тот, кто рассчитывает на диктатуру пролетариата, чтобы добиться свободы, ошибается насчет (отклика) противодействия людей и не понимает неизбежных последствий концентрации власти в руках нескольких людей. Можно преобразовать писателей в инженеров душ и поставить художников на службу пропаганде; тот, кто удивляется, что философы, узники диалектического материализма, или романисты, обслуживающие социалистический реализм, лишены таланта, ошибается насчет сути творчества. Никогда особый смысл великих произведений не находился под влиянием хозяев государства. Идолопоклонник истории усиливает опустошения не потому, что они воодушевлены хорошими или плохими чувствами, но потому, что они обладают ложными идеями.

Человеческая реальность в своем становлении имеет структуру, поступки встраиваются в совокупности, индивидуумы связаны с режимами, идеи организуются в доктрины. Нельзя приписывать поведению других или их мыслям значение, произвольно заключаемое из нашего прочтения событий. Последнее слово никогда не высказано, и оно не должно судить противников, как если бы наше дело сливалось с последней истиной. Правильное знание прошлого напоминает нам о долге терпимости, а ложная философия истории распространяет фанатизм.

* * *

Так следовательно, что означает в самом последнем анализе столько раз задаваемый вопрос: имеет ли история смысл? В первом приближении находится быстрый ответ. История является понятной, как поступки и творения людей на довольно длительном протяжении времен, что обнаруживается общий образ мысли и действий.

При втором приближении история также, со всей очевидностью, многозначна. Она понимает событие при его нахождении в совокупности (едином целом), создании, выделяя либо вдохновением создателя, либо значимостью творения для близкого или далекого наблюдателя. Смыслы так же многочисленны, как и направления любознательности, как и измерения реальности. Настоящий вопрос касается, по существу, своеобразия. Каждый момент истории имеет смыслы, а история в целом, может быть, имеет только один смысл.

Множественность, которую надо будет преодолеть, состоит из трех частей: множественность цивилизаций, режимов и действий (искусство, наука, религия).

Множественность цивилизаций будет преодолена в тот день, когда все люди будут относиться к одному огромному обществу. Множественность режимов в тот момент, когда будет организован коллективный порядок в соответствии с «проектом» человечества. И наконец, множественность человеческой деятельности в тот день, когда универсально приемлемая философия установит предназначение человека.

А будет ли в конечном итоге построено универсальное государство, соответствующее перманентным требованиям людей? Вопрос относится к будущим событиям, и мы не сможем категорично ответить ни да, ни нет. Достаточно того, что политическое становление имеет один смысл, состоящий в том, что человечество имеет призвание, что общества не только не следуют друг за другом, враждебные друг другу, кажутся последовательными этапами исследования.

Но разрешило бы это универсальное государство тайну истории? Да, по мнению тех, кто не видит другой цели, кроме рациональной эксплуатации планеты. Нет, в глазах тех, кто отказывается смешивать существование на Земле и спасение души. И каким бы ни был ответ, он относится к философии, но не к знанию прошлого.

В заключительном анализе история имеет смысл, который ей присваивает наша философия; воображаемый музей, если человек – создатель памятников, исчерпывает себя в создании невиданных прекрасных форм и картин; будет прогрессом, если бесконечное изучение природы возвышает человеческое над животным. Смысл, приданный философией исторической авантюре, определяет структуру особого становления, но он не определяет будущего.

Философ, а не историк знает то, что ищет человек. Историк, но не философ учит нас тому, что человек нашел, тому, что, может быть, он найдет завтра.

Глава 6. Иллюзия необходимости

«История имеет только один смысл: если признать логику человеческого сосуществования, которая делает невозможной любую авантюру, но которая по крайней мере, как при естественном отборе, устраняет тех, кто совершает отвлекающие действия по отношению к перманентным требованиям людей»[66].

До настоящего времени мы отодвигали вопрос детерминизма или предвидения, чтобы соединить его с вопросом последнего смысла: если предположить, что определено существование, соответствующее перманентным требованиям людей, должна ли этим быть провозглашена необходимая реализация?

Можно спокойно допустить, что будущее мы заранее предвидим, но оно будет противоположным «перманентным требованиям людей». Представим также, что мы знаем, какими должны быть отношения между людьми, но не можем утверждать или отрицать, что события сами собой устранят «авантюры, которые совершают отвлекающие действия».

Двойное значение слова «смысл» (sens) создает путаницу, поскольку иногда ищут или направление, в котором развиваются общества, или же привилегированное положение, которое реализовало бы наш идеал. Секуляризованная теология истории заявляет о соглашении между этой эволюцией и нашим идеалом. Они обязаны своей судьбой этому неразумному постулату.

Найдем ли мы при наблюдении эквивалент уловке разума, которая сдерживает страсти, чтобы достигнуть завершения? А непреодолимо ли стремление детерминизма интересов или экономических сил к рациональному сроку?

Случайный детерминизм

Вновь обратимся к примерам, которые мы привели в предыдущей главе. Цезарь перешел Рубикон, австрийские министры послали ультиматум Белграду, Гитлер отдал приказ начать операцию «Барбаросса»: каждое из этих действий понятно относительно замысла действующего лица и ситуации, в которой он находился. Распространенное объяснение, такое, каким оно внесено в повествование, выделяет мотивы и движущие силы, обстоятельства, которые подсказывали или навязывали решение. Иногда историк склонен говорить о причинах, когда он рассказывает о событии, освещая замысел ответственного персонажа или сложившуюся ситуацию. Но стоит поговорить о языке смыслов текста.

Ничто не мешает задать другой вопрос. А не могло ли быть другим решение Цезаря, как и австрийских министров и Гитлера? Здесь речь не идет о том, чтобы ставить под вопрос принцип детерминизма. Утверждение: состояние мира в момент А не позволяло моменту Б быть другим, чем оно было, оно остается внешним к чисто исторической проблеме. А были ли решения Цезаря, австрийских министров, Гитлера вызваны обстоятельствами? И если другие люди на их месте действовали бы по-другому, не значило бы это, что течение событий могло бы быть совершенно другим? И можно ли доказать, что последствия решения, принятого министрами или Гитлером, определены во времени таким образом, что, в конце концов, «все вернулось бы к тому же самому»? Если бы война 1914 года началась на пять или десять лет позднее, она имела бы тот же результат? А успех революции в России был бы связан с именем Ленина или Троцкого?

Мы сформулировали эти замечания в отрицательной форме (невозможно доказать, что…), сформулируем ту же идею в утвердительной форме. Событие, совершенное в результате действия одного человека, выражает его одновременно с ситуацией. Психология действующего лица отражает полученное им образование, влияние среды, но решение, принятое в данный момент, не было необходимым следствием образования или среды. А так как приход этого человека на соответствующий пост, на котором его поведение влияет на целое общество, также не было строго определено ситуацией, бесконечная последовательность событий происходит по инициативе индивидуума.

Политическая история, а также история войн и государств не является ни непонятной, ни случайной. Не так трудно понять битву, как военные установления или способы производства. Историки никогда не связывают с единственным случаем величие и упадок народов. Но военные поражения не всегда доказывают поражение империй: чужеземное вторжение разрушило процветающие цивилизации. И нет пропорциональной зависимости между причиной и следствием. События обнажают только случайный детерминизм, связанный не столько с несовершенством наших знаний, сколько с устройством человеческого мира.

Каждый раз, когда мы соотносим поступок относительно ситуации, нужно определить поле неопределенности. Если рассматривать его на длительном отрезке времени и в глобальной цивилизации, поле неопределенности сливается с человеческой способностью выбирать, желать, создавать. Среда бросает вызов, а общества утверждают или не утверждают силу принять его. Метафизика жизненного стремительного броска, индивидуумы или коллективные сообщества ограничиваются переводом того, что мы считаем понятием или образом. Судьбу общества объясняют не особыми добродетелями групп людей. А если мы хотим оценить определение этой судьбы, мы спрашиваем себя, какова вероятность того, что способности, необходимые для успешного ответа, проявят себя в другой раз, перед лицом того же вызова. Цивилизация, которая возникает от встречи среды и воли, сравнима со счастливым выигрышем в лотерею: редко случается, когда среда бывает милостива к человеку или этот человек в состоянии воспользоваться представившимся шансом.

Вероятностный аспект исторического объяснения становится более очевидным, если он размещается на более низком уровне. Положение Людовика XVI перед лицом финансового кризиса и Генеральных штатов, положение Гитлера в 1940 году перед Великобританией, продолжающей войну, и таинственным и грозным Советским Союзом не было заранее зафиксировано ситуацией. Другой человек мог бы создать фронт, использовать войска против парижских мятежников. Другой главнокомандующий несколько лет поддерживал бы на востоке нейтралитет, собирая силы, чтобы удерживать западные страны в мире. И поведение Людовика XVI, и действия Гитлера были вполне вразумительными. И один, и другой имели образ мышления, унаследованный от прежних монархий или свойственный демагогам, добившимся высшей власти. Но достаточно того, что никто не может отрицать, что король, случайно отмеченный по наследству определенным характером, способен действовать по-другому для того, чтобы решения Людовика XVI по отношению к ситуации частично принимали бы долю случайности. Достаточно того, что стратегия, в конце концов принятая Гитлером, являлась следствием расчетов, которые при другом диктаторе или при этом же, но по-иному сведущему в ситуации или подверженному влияниям, были бы иными для того, чтобы течение Второй мировой войны обрело бы внезапный, удивительный аспект.

Человек, который оказывается призванным принимать исторические решения, выражает общество или эпоху; но никогда политическая или военная судьба этого человека не бывает строго задана общественной системой, рассматриваемой в общих чертах. Падение монархии и революция открывали одаренному офицеру низкого происхождения безграничную перспективу. Карьера Бонапарта была типичной для своего времени. Но то, что человек, вознесенный на вершину власти, оказался именно Наполеоном Бонапартом, никто не мог бы даже предвидеть. Этот факт зависел от многочисленных причин, которые привели к остановке шара именно на этом номере, а не на другом. Восхождение Наполеона на трон – это розыгрыш среди других возможных в великой лотерее революций. А то, что Наполеон, властелин Франции, стал вести политику, выражавшую его уникальную личность, а не общие наклонности всех коронованных авантюристов, но многочисленные обстоятельства, служившие его амбициям, сказывается на развитии неопределенных последствий так, что по крайней мере Франция и Европа еще долго будут испытывать на своих институтах печать его гения.

Людям поступков нравится обращаться к своей звезде, они чувствуют себя игрушкой провидения, злого гения или неведомой и таинственной силы, как иногда называют случай. Они чувствуют, что рациональное действие только высчитывает шансы. Главнокомандующий, политик, спекулянт и предприниматель редко бывают в ситуации понимания, дающей право на строгое сочетание возможностей, имея в виду завершение. Они спорят и не могут не спорить. Противодействия противника никогда невозможно полностью предвидеть в тот момент, когда он разрабатывает план битвы, эпизоды которой зависят от успеха парламентских уловок. Они слишком многочисленны, чтобы их можно было пересчитать, биржевой игрок пренебрегает вмешательством общественных властей или политических событий, которые изменяют атмосферу финансовых кругов, предприниматель, составляющий программу капиталовложений, рассчитывает на период развития. Структурные признаки человеческих поступков – столкновение воли, необъяснимая сложность ситуаций, странность явлений, причины отклонений – разве они больше не известны в социологических теориях? И можно ли пренебрегать ими в историческом понимании? Когда понимание переносится на момент выбора, чтобы представить себе возможные варианты, оно снова пересматривает действующих лиц, восстанавливает события такими, какими они происходили, не в развитии необходимости, но в реальном фейерверке событий.

Вероятность этого все-таки не строго объективна: решения привязываются к ситуациям, от которых они отделяются, великие люди «выражают» их среду, последовательность никогда не бывает абсолютно отчетливой. Человеческому сознанию не удается расшифровать ситуации или исчерпать перечисление причин. Но расчеты вероятности, обращенные в прошлое, соответствуют перспективным представлениям о действующих лицах. Исторический мир сам по себе вычерчивает отличие последовательностей, различие между массивами данных (количество населения, средства производства, сопротивление классов) и инициативами личностей, между развитием необходимости и сутью событий, когда судьба не определена, крупные даты, отмечающие конец или начало эпохи, случайности, которые изменяют судьбу цивилизации. Структура истории очень похожа на случайную структуру, чтобы ее можно было применить к тому же самому образу мышления.

Эти формальные рассмотрения не имеют целью усилить роль великих людей или ответственность случаев. Невозможно догматическое отрицание этой роли или этой ответственности: в каждом случае надо задаться вопросом, в какой мере человек, выбранный политической лотереей, отметил своей печатью течение своего времени, если его неудача закрепила или вызвала распад государства, если событие отразило или изменило соотношение сил или развитие идей. Ответ никогда не будет белым или черным, необходимостью или случайностью: создание героя было подготовлено историей, даже если кто-то другой придал ему различные черты.

Историки склоняются к тому, чтобы то ли преуменьшить, то ли преувеличить значение непредвиденных обстоятельств или фактов столкновения. Эта их склонность не может быть поддержана философией. Она обнаруживает предубеждение или направление любознательности. Они не разрешают философски проблему, которая вытекает из опыта и не содержит универсально ценного решения. Почему поле творения, оставленное индивидуумам или случаям, будет во все времена и эпохи и во всех областях равно широким или равно узким?

События не могут быть понятными, когда их привязывают к намерениям или чувствам небольшого числа людей или даже одного человека. Даже если ему приписывают победу из-за наивысшей дальнобойности пушек или из-за гения генерала, такое объяснение не становится более или менее удовлетворительным для понимания. Может быть, как утверждают некоторые военные писатели, оружие и организация войск дают 90% успеха для победы, а остальные 10% приходятся на счет моральных качеств бойцов и таланта стратега. Здесь речь идет о вопросе факта, но не доктрины.

Есть опасение, что вмешательство разрозненных фактов – индивидуальных инициатив или столкновение последовательностей – сильно уменьшает вразумительность единого целого. Это опасение плохо обосновано. Даже если факты в своих деталях были бы другими, они все равно помешали бы понять общую совокупность. Понятна победа Наполеона, «если это была победа Груши́», понятна индустриализация с помощью иностранного капитала при прогрессивно либеральном царском режиме, опирающемся на класс крестьянских пролетариев, если бы не разразилась война 1914 года и если была бы устранена партия большевиков. Какова бы ни была вероятность ретроспективной реализации этих гипотез – строго говоря, какова бы ни была важность данных, которые надо было изменить с помощью идеи для того, чтобы сделать возможным реализацию событий, которые не произошли, – реальная история остается понятной. Победа Ленина была, может быть, неизбежным следствием Гражданской войны после крушения царизма и продолжения войны Временным правительством. Неизбежная в единственной ситуации победа большевиков не принесла бы, может быть, того, чего ожидал русский народ, или того, что было позволено, с наименьшими издержками, для построения современной экономики.

Историк, который описывает одну авантюру – карьеру Наполеона между 1798 и 1815 годами, карьеру Гитлера между 1933 и 1945-м, – все равно дает понимание единому целому. Он не допускает того, что в каждое мгновение господствует глобальный детерминизм. Он пытается отыскать глубинные причины того, что случилось в конце. Имперская попытка Наполеона потерпела крах потому, что французский базис был слишком узким, потому, что средства коммуникации и управления были неравными для такого предприятия, потому, что французская армия пробудила патриотизм народа по контрасту между идеями, которые она распространяла, и порядком, который она навязывала. Авантюра Гитлера была приговорена, потому что она создала коалицию Советского Союза с англо-саксонскими государствами. Такие приемлемые объяснения отмечают причины, сделавшие вероятным конечный крах, но не определяют заранее ни деталей, ни продолжительности авантюры и не исключают случайностей. Распад англо-австро-русского альянса мог бы спасти Наполеона в 1813 году, а разрыв между Советским Союзом и англосаксами спас бы Германию Гитлера так же, как был спасен Фридрих II при распаде англо-русского альянса[67]. (Исходя из многочисленных рассуждений, эти возможности были маловероятными и в 1813, и в 1944 году.) Секретные армии, создание атомной бомбы могли бы перевернуть судьбу мира (по другим рассуждениям, эта вероятность тоже была очень мала).

Последовательность массовых фактов, которые извлекают на некотором уровне поверх хаоса событий, не исключает роли личностей или столкновений. Вразумительное восстановление прошлого накладывается на реальность, оно пренебрегает принципами возможности и не задумывается о необходимости. Если задаваться вопросом о причинности, ответ всегда будет одним и тем же: принимая во внимание некоторые обстоятельства, наступившие тем временем последствия должны произойти с большей или меньшей вероятностью. (Если при бросании шара один из номеров будет значительно шире, чем остальные, он будет выпадать чаще.)

Детерминистская интерпретация и возможное видение исторического процесса являются в меньшей степени противоречивыми, чем дополнительными. Они показывают частичную правду одного, только передавая свою часть другому. Почему историк задним числом будет отрицать достоверность событий, в которых мы живем? Человек в истории не задается вопросом, является ли он рабом своей наследственности или своего воспитания, если только он способен оставить след своего пребывания на этой земле. И почему после всего этого он будет представлять фатальность, которую живущие на земле не осознают?

Теоретические предвидения

Исторические события можно предвидеть в той мере, в какой они могут быть причинно объяснены. Будущее и прошлое однородны: научные предположения не изменяют свойств, согласно которым они применяются к одному или к другому. Почему столько историков считают прошлое фатальным, а будущее – неопределенным?

Чаще всего нельзя предвидеть решение, которое примет индивидуум, между несколькими возможными, но разумным считается то, что было принято на самом деле, в соответствии с обстоятельствами, планами действующего лица, требованиями политики или стратегии. Ретроспективная интерпретация формулируется констатацией: «События произошли именно таким образом…», или предположением: «Этот повод был причиной поведения». Такое объяснение не позволяет узнать того, что произойдет завтра, по крайней мере оно не является достаточно абстрактным, чтобы его можно было применить к другим ситуациям. Если действие явилось результатом длительного расположения духа индивидуума или группы, если оно было вызвано обстоятельствами, прогноз становится непременно возможным потому, что интерпретация неявно скрывала причинное отношение.

Когда появилось это отношение, воспроизводится однородность прошлого и будущего, хотя оно часто будет скрыто в языковом выражении. А так как известен результат, событию без колебаний придают значение причины, забывая, что результат и причина вытекают из отбора и разделения. Пренебрегают факторами отклонения, которые могли бы вмешаться для необходимых последствий, дается то, что было ценным, как «все события, к тому же равнозначные». Начиная с 1942 или 1943 года можно было предвидеть поражение Гитлера, кроме того, оглядываясь назад, в этом замечаешь детерминизм: основные данные о ситуации делали выход из конфликта прогнозируемым потому, что, согласно вероятности, было необходимым. И должен был бы представиться случай – новые армии, распад большого альянса – для того, чтобы война приняла другой оборот. Всматриваясь в будущее, никто не осмелится исключить подобной переориентации.

Никогда не удастся предвидеть момент и варианты особой войны. Может быть, в 1905 или в 1910 году некоторые прозорливые люди заметили нагнетание кризиса, из которого возникла европейская война. Они не могли бы назвать ни определенную дату, ни последовательность событий, из-за которых она произойдет. Основополагающие данные ситуации в 1914 году не предполагали взрыва: также было бы интересно расспросить людей, которые в августе 1914 года начали войну, о событии, которое к этому времени не было больше определено европейской сплоченностью. Ее не было и в предыдущие годы, ее не было бы и в последующие годы, если бы начало войны удалось избежать в августе 1914 года.

Помимо такой прогнозируемости в неопределенные сроки или невозможности предвидеть в точные сроки можно ли установить причины, которые сделают неизбежными (но с переменной частотой) вооруженные конфликты между суверенными государствами? В настоящий момент нельзя догматически утверждать или отрицать возможность теории. Война кажется связанной со слишком большим количеством социальных явлений, чтобы можно было перечислить все явления, от которых она зависит. Общий факт состоит в том, что война отражает природу международных отношений. И надо было бы, вероятно, изменить суть этих отношений, чтобы устранить риск войны.

Характеристики населения – рождаемость, смертность, распределение по возрастам – очень удобны для лучшего прогнозирования: различных детерминантов (определяющих факторов) немного, они медленно меняют свое значение, на них почти не влияют внешние причины. Расчет, какими будут уже родившиеся возрастные категории, вперед на десять или двадцать лет содержит мало случайностей: формула «все явления к тому же однозначные» означает возможность отодвинуть вероятность военных катастроф, эпидемий, голода, а следовательно, внезапных изменений «надежды на жизнь». Демографическое прогнозирование на двадцать или пятьдесят лет является более проблематичным потому, что эволюция не всегда продолжается в одном направлении. При падении рождаемости – это видно на примере Франции – может последовать внезапный рост.

А по поводу экономического сектора, который чаще всего пытаются прогнозировать, можно сказать, что никакой метод или не будет полностью удовлетворительным, или не сможет достигнуть неоспоримых результатов. Краткосрочное прогнозирование в национальном плане предполагает знание основных переменных и изменений внутри системы. Такое прогнозирование редко содержит серьезные ошибки потому, что вне исключительных обстоятельств тенденция не меняется внезапно. Прогнозирование достигло бы полной точности только при известных в деталях бесчисленных схемах, по которым проходит продукция, а определимые переменные могут повлиять на общее движение товаров. Но такое прогнозирование осталось бы в любом случае неопределенным: согласно гипотезе, оно пренебрегает внешними нарушениями; человеческое поведение, особенно поведение предпринимателей, подчиняется коллективным и неожиданным реакциям доверия или недоверия.

Прогнозирование ситуации, с точки зрения логики, имеет тот же характер. В 1953 году специалисты не были согласны с надвигающейся американской рецессией и даже с обстоятельствами, которые ее вызвали. Дискутируют о природе и понимании теории положения: уязвимость, связанная с экономическим кризисом в состоянии полной занятости, будучи принятой, доказывает только, что переменная, которая приводит к перемене тенденции, будет всегда такой же, к какой не может быть применима математическая модель. Механизм снежного кома (автоматическое усиление расширения и спада) известен и, может быть, зависит от психологии потребителей, предпринимателей, министров, которая после рецессии постепенно восстанавливается. У каждого кризиса своя история. Взаимосвязь между всеми переменными экономической системы позволяет выбрать теорию, которая обнаруживает меньше упорядоченности, чем возможных последовательностей, между которыми события в каждом случае определяют то, что реализуется в данный момент.

Подтвержденное или опровергнутое краткосрочное или среднесрочное прогнозирование не вызывает принципиального вопроса. Скептицизм политиков так же неприятен, как и чрезмерная самоуверенность специалистов. Опытным путем будут известны пределы точности и уверенности предвидения, пределы, которые будут изменяться в зависимости от режимов.

Эти элементарные замечания приводят нас к проблеме, которая здесь очень важна: можно ли спрогнозировать эволюцию экономических режимов и переход от одного режима к другому? Можно ли доказать, что капитализм разрушится сам по себе, что социализм непременно сменит капитализм, особенно если не знаешь, когда и каким образом?

Непредвиденность американской ситуации за шестимесячный срок не означает непредвиденности исторического долгосрочного изменения. В зависимости от уровней события кажутся определенными при расчетных основаниях или подверженными бесчисленным влияниям. Может быть, оценка американского национального дохода через двадцать лет будет менее случайной, чем оценка показателя объема промышленного производства на двадцать месяцев вперед (хотя прогноз на срок до двадцати лет предполагает, что не произойдет никаких потрясений, что в период войны или революции вызывает серьезные оговорки). Остается узнать, относятся ли внутренние преобразования или крах режима к разряду ожидаемых фактов, так сказать, определяемых немногими причинами с заметными результатами.

Предположим, что режим, управляемый поисками выгоды и решениями, принятыми миллионами потребителей, достаточно неустойчив, он в этом не существует, он продолжается. Чтобы доказать его саморазрушение, надо сначала уточнить обстоятельства, в которых режим будет парализован, затем показать, что эти обстоятельства происходят вне независимости от режима. Закон, гласящий о конъюнктурном понижении нормы прибыли, представляет попытку этого порядка, но это в настоящее время не больше чем курьез. Эта попытка на самом деле предполагает, что прибыль будет отчисляться с одной прибавочной стоимости, другими словами, части стоимости, которая соответствует стоимости рабочей силы. Надо признать закон стоимость – труд, марксистскую концепцию заработной платы и прибавочной стоимости, согласиться с положением, по которому норма прибыли сокращается по мере того, как уменьшается часть переменного капитала. Формирование средней нормы прибыли помешало бы признать, что замена рабочего машиной сократит возможность прибыли. Столько необходимых предположений, чтобы примирить теорию с опытом, побуждают к отказу от самой теории.

Закон о конъюнктурном понижении нормы прибыли не позволит утверждать, что капитализм неизбежно разрушит сам себя. Влияния действительно стремятся замедлить понижение нормы прибыли (например, снижение стоимости товаров, необходимых для поддержания рабочего и его семьи). В рамках, очерченных «Капиталом» Маркса, объем прибавочной стоимости увеличивается при увеличении количества рабочих. Но неизвестно ни с какой скоростью уменьшается норма прибыли, ни какова минимальная норма, необходимая для выживания режима.

А то, что нет теории неизбежного краха капитализма, ничего не доказывает о его шансах на будущее. Теория обычно сводится к упрощенной модели. Без особого труда строятся модели непрерывной гармонии (либералы построили их много). Пессимисты с трудом создают модели, которые подтверждают их мрачные перспективы: если бы капитализм главным образом был определен противоречивой моделью, он никогда не стал бы существовать. Пессимисты – не теоретики, они историки, они видят впереди неизбежный упадок.

Таким образом, экономисты, которые говорят о созревании, полагают, что развитие американской экономики создало ситуацию, в которой полная занятость стала если и невозможной, то менее затруднительной. Маркс считал, что поиск прибыли – души и принципа системы – приводил к истощению источника прибыли. Еще недавно некоторые экономисты, наблюдающие исчезновение границ, замедление роста населения, сокращение выгодных капиталовложений по мере развития средств производства, были расположены к опасению, что отношение между малоприбыльной выгодой капитала и процентом прибыли было таким, что оно сохраняло постоянным процент безработицы.

Двадцать лет назад доктрина о созревании – современная версия саморазрушения капитализма – была в моде. Сейчас этого нет: развитие американской экономики склоняет к оптимизму. Понятно, что в определенный момент рыночный режим будет тормозиться сокращением количества выгодных капиталовложений. Возможности инвестиций, создаваемые техническим прогрессом, станут более редкими и более трудными для использования, чем обычные возможности начального периода индустриализации, создание автомобильных и железных дорог или автомобильных заводов. Даже при таком предположении экономисты не претендуют ни на пророчество, ни на вывод об апокалиптическом крахе капитализма, ни на неизбежность всеобщего планирования, но только на необходимость вмешательства общественных властей (понижение процента прибыли, государственных инвестиций)[68].

А подсказывает ли опыт, что рыночные механизмы будут вытесняться планированием по мере того, как капитализм достигнет зрелости? Российская экономика, по выражению прибыли на «душу» населения, «на одного рабочего», или при распределении рабочей силы между тремя сферами, примерно на полвека моложе, чем американская экономика, но российская подчиняется центральному планированию, а американская – нет. Распределение режимов в мире в середине ХХ века – это исторический факт, но не заслуга экономического периода[69].

Внутри самих экономических систем, которые остаются в основном капиталистическими, грозит ли развитию капитализма период зрелости? Есть аргументы в защиту этого положения: государство берет на себя ответственность за благосостояние и полную занятость, обязательную экономию (исключая бюджетную и самофинансирование), заменяющую личную и непосредственную бережливость, фиксированные цены, управляемые или гарантированные органами государственной власти, становящимися все более многочисленными и т. д. А то, что вмешательство государства развилось в ХХ веке во всех капиталистических странах, это не вызывает сомнения, но роль государства непропорциональна экономической зрелости стран. Национализация не является адекватным результатом технико-экономического развития, ее установление происходит при посредстве политики и демократических институтов. Социализация экономики являлась историей, различной для каждой нации, управляемой несколькими основными явлениями, среди которых всеобщее избирательное право, а также увеличение производительности и накопление твердой ставки капитала на крупных предприятиях.

Больше не наблюдается соответствия между технико-экономическим развитием и типом собственности. Ничто не позволяет утверждать, что гигантские предприятия, имеющие оптимальное техническое оснащение, должны быть в народной собственности, если только не рассматривать таким положение General Motors. (Впрочем, может быть, это было бы более идентичной интерпретацией глубокой мысли Маркса как социолога, но не как пророка: возникновение первых деятельных обществ вдохновит автора «Капитала» на замечания о новом капитализме.) Капитализм индустриальных баронов, качество текстильных фабрик в первой половине XIX века и заводов черной металлургии второй половины XIX века не были устранены, капитализм был подавлен другими формами, показавшимися полностью коллективными. Именно политика, но не техника определила обобществление управлений электрического и газового хозяйства Франции.

Другими словами, как объясняют прогнозирование саморазрушения капитализма в строгом значении, в этом случае такой прогноз не был подтвержден происшедшими событиями. Если его интерпретируют в более широком смысле и он включает в себя только последовательное «обобществление» (все возрастающее вмешательство государства, «национализированные» предприятия, даже когда они не станут принадлежать государству), и в этом случае прогноз верен, но он не устраняет действующих конфликтов.

Было бы неправильно полностью согласиться с последним объяснением, признать неопределенную эволюцию, идущую в единственном том же самом направлении. Промышленная концентрация не является простым явлением, так как технические требования или условия конкуренции будут безжалостно усилены. Укрупнение производственных единиц в некоторых секторах экономики является результатом прибыльности. В других секторах развитие будет идти, скорее, в противоположном направлении. А то, что электроэнергия дает большие возможности распространения – это общепринятое представление. Что касается финансовой концентрации больших корпораций, она, как мне кажется, больше зависит как от воли власти, так и от желания получить прибыль. Здесь концентрация финансов рождает свободную конкуренцию, а в другом месте – решения руководителей плановой экономики. Но она не выносит приговор ни одному режиму, ни другому.

Нам возразят, что мы пренебрегаем главным аргументом положения – «противоречиями капитализма». Наиболее часто упоминаемое противоречие противопоставляет производительные силы и производственные отношения. Что подразумевается под производительными силами? Совокупность ресурсов, которыми располагает коллективное сообщество, научные знания, промышленное оборудование, возможности организации, объем рабочей силы? В этом случае развитие производительных сил может означать несколько явлений: увеличение количества сырья и числа рабочих, подъем производительности благодаря развитию знаний или прикладных наук в промышленности, рост прибыли на одного рабочего или на душу населения благодаря открытию угольных месторождений или лучшей производительности труда. Производственные отношения, кажется, охватывают одновременно законное состояние собственности, отношения между участниками производства, распределение прибыли и сопротивление классов, являющееся следствием всего перечисленного. А что означает противоречие между этими двумя неоднозначными терминами?

Первое объяснение устанавливало бы, что законодательство по собственности начиная с определенного уровня развития техники остановит прогресс. Оно опровергнуто фактами: капиталистическое законодательство достаточно гибкое, чтобы позволить крупную концентрацию промышленной и финансовой собственности. Законодательство иногда может защищать традиционные предприятия за счет более эффективных производств. Но законодательство не является суровым: оно нигде не обрекает капитализма на гибель.

Услышим ли мы по поводу производственных отношений другой юридический вариант, нежели распределение прибыли, являющееся следствием отчуждения пролетариев от их инструментов производства? Если говорить проще: организация производства – это коллективное понятие, распределение прибыли – индивидуальное. И еще, противоречия существуют только на словах.

При переводе на обычный язык противоречие соответствует теоретическому варианту, который неизвестен буржуазным экономистам, низкому уровню потребления. В поисках выгоды предприниматели будут сокращать заработную плату рабочих за неимением рынка сбыта, будут накапливать средства производства за счет продуктов потребления и уровня жизни масс[70]. Исторически незаконное распределение прибыли в таких странах может создать излишние накопления, размещенные за пределами страны, и косвенно замедлять развитие производительных сил. В настоящее время режимы, называемые капиталистическими, знают, как с помощью налоговой системы изменять стихийное распределение доходов. Реальные зарплаты за долгосрочный период увеличиваются только благодаря производительности труда. Не видно никакой другой причины для обострения напряжения между промышленной системой и распределением доходов.

Но не потому, что мы хотим предложить оптимистичное видение капитализма, мирно развивающегося по направлению к более высокому уровню процветания для всех. Режим частной собственности и рынка, в сущности, нестабильны; в нем содержится риск депрессии и кризисные реакции, ведущие к структурным, часто необратимым изменениям. Технический прогресс неизбежно изменяет величину и организационные структуры предприятий и вследствие этого некоторые формы труда. Зрелый капитализм производит не массы обездоленных, которым нечего терять, кроме своих цепей, но множество мелких буржуа, рабочих или служащих, которые часто бунтуют против стоимости конкуренции. Мы не исключаем, что эволюция будет ориентирована на менее капиталистическую экономику, мы только утверждаем, что такое становление не подчиняется неумолимому детерминизму, который сам управляется противоречиями между несколькими простыми переменными. Даже на длительных временны́х этапах это становление представляет собой сложную историю, а не простую необходимость. Это не только может воззвать к противоречиям капитализма, чтобы провозгласить неизбежную победу партии, которая, между прочим, ссылается на социализм, но нельзя даже предсказать наступление социализма (в нечетком смысле этого слова).

Свойства будущего режима, согласно прогнозированию, являются более соответствующими строю, который мы называем капиталистическим, чем тому, который мы считаем социалистическим.

Исторические предвидения

«Противоречия» между капиталистическими государствами, а также между капиталистическими и колониальными странами не подлежат сомнению, если заменить этот ложно строгий термин нейтральным словом «конфликт». И можно ли из этого сделать вывод о неизбежности войн между капиталистическими странами?

В одном смысле формула почти очевидная: ни один век не избежал пламени войны. Если устранить прилагательное «капиталистический» и ограничиться утверждением «войны между государствами неизбежны», то не будет большой ошибки. Ближайшее будущее отнюдь не представляется более мирным, чем прошлое. Ошибка начинается с момента, когда акцент делается на капиталистическом характере государств, как если бы он создавал неизбежность кровавых столкновений.

И поиск выхода из узких мест, сверхприбыли, выгодных инвестиций не может настроить одни большие компании или нации против других. Свобода торговли означает конкуренцию, которая является видом конфликта, регулируемого скорее с помощью компромисса, чем посредством оружия. Эти конфликты становятся опасными для мира начиная с того момента, когда государства берут на себя ответственность за интересы частных компаний или сохраняют монополию в колониях или в зонах влияния. Тот, кто использует силу для устранения других стран от законной состязательности, становится действительно виновным в агрессии. Исключительные ситуации агрессии такого вида имеют тенденцию к исчезновению – в Африке некоторые метрополии с помощью различных административных методов обеспечивают себе незаконные преимущества. Никогда жизнь и смерть капиталистической экономики не зависела от этих второстепенных трений. И только солидарность (экономика одних стран бывает лучшим клиентом для других) должна в результате мудрых решений допустить соперничество. К тому же любой строй, включая коллективную собственность и плановую экономику, вызывает случаи конфликта с суверенными политическими единицами: в результате манипуляций Советского Союза обстоятельствами торгового обмена в Югославии появилось «социалистическое хозяйство». Вне зависимости от экономики, капиталистической или социалистической, самый сильный сохранит множество средств влияния на цены товаров для своей выгоды или оставит за собой право законного преследования конкурента. Никакой экономический строй не гарантирует мира, но одно это не делает войны неизбежными.

Противоречия между капиталистическими странами и странами Азии и Африки – это установившийся исторический порядок. Европейские империи Азии перестали существовать, а африканские расшатываются, время европейского доминирования заканчивается. Следует ли из этого непременная гибель капитализма?

При чтении книг по истории, в которых находят удовольствие марксисты сталинского направления, капитализм чаще определяется не как режим, характеризующийся частной собственностью на средства производства или рыночными механизмами, но как конкретная совокупность стран, экономика которых представляет несколько свойств этого режима, совокупность, в которую входят страны Западной Европы, Соединенные Штаты и Канада, британский доминион. Южная Америка, страны, недавно добившиеся независимости в Азии. В этой перспективе страны или подчиняются феодальным пережиткам, или являются жертвами империализма (даже если они формально являются суверенными) или уже капиталистическими. В результате Первой мировой войны Россия перешла в социалистический лагерь, в результате Второй к ней присоединились страны Восточной Европы и Китай. Теперь этот лагерь насчитывает восемьсот миллионов человек. В Азии и на Ближнем Востоке все чаще возникают восстания против империализма, к которым присоединяется местная буржуазия. Лишенный колониальных «сверхприбылей», капитализм приговорен к медленной смерти, если сосуществование продлится достаточно долго, и к трагической смерти, если разразится третья мировая война.

По поводу основных характеристик существующей ситуации не возникает никаких спорных вопросов между сталинистами и их противниками, но и одни и другие пользуются разными словарями и видят будущее под разными углами.

Если не желать попасться в ловушку слов, начнем с различия между упадком исторической совокупности, абсолютная или относительная сила которой уменьшается, и упадком режима, почти совершившегося внутри этой совокупности. Никогда уровень жизни рабочего класса не был таким высоким, как в «приходящей в упадок» Великобритании. Несмотря на две мировые войны, Западная Европа приближается больше, чем когда бы то ни было, к своим экономическим целям[71].

Чтобы сделать вывод о конце европейского доминирования в кризисе капитализма как экономического режима, надо смешать капитализм и империализм, утверждая, что режим, основанный на частной собственности и рыночных механизмах, не может действовать, если не располагает территориями, которые способствуют получению прибыли. Обладая колониями, буржуазная Европа потеряла средства для жизни. Никто не приводит свидетельства подобного типа. Индонезия принесла Голландии значительный процент прибыли (более 15%). Теперь Индонезия независима, а Голландия продолжает оставаться процветающей страной. Рабочий класс Британии теперь имеет более высокий уровень жизни, чем до войны, хотя Индии как колонии больше не существует.

Эти замечания не претендуют на решение спорных вопросов. Использование богатств Азии в прошлом веке способствовало индустриализации Европы (о точном размере этого вклада можно спорить). Функционирование международной системы, основанной на частной торговле, имеет все возрастающие трудности по мере того, как расширяется пространство, вычитаемое из мировой экономики. Возобновление обменов Восток – Запад не отменит результатов разрыва: чем больше страна будет зависеть от рынков сбыта, расположенных по другую сторону железного занавеса, тем больше она будет уязвимой от решений с политическими намерениями, принятых в Москве или в другой столице страны народной демократии. Для того чтобы можно было с уверенностью объявить либо о разрушении капиталистических обществ, либо об их преобразовании в социалистические, надо доказать, что данная ситуация имела только два выхода: победа социалистического лагеря или переход социализма в капиталистический лагерь.

Отсутствие продуктов питания или сырья было бы роковым для капиталистических обществ. Европа, может быть, заплатит слишком дорого в этом и следующем веке за сырье, купленное в независимых странах, а больше не в колониях (не было ли ухудшение «процента обмена» связано со «слабой степенью» освобождения Азии и Африки). Ни Европа, ни a fortiori Соединенные Штаты не подойдут к краю своей гибели потому, что советское правительство откажет им в сырье. В случае, когда будет происходить коммунистическая экспансия, когда зона мировой экономики станет суживаться или возникнет угроза новой мировой войны, приходит понимание, что правительства западных стран будут вынуждены уменьшить оставшийся сектор частной инициативы, особенно в том, что касается международных экономических отношений. Кроме того, эволюция не является непреодолимым феноменом: в 1954 году, может быть, временно эволюция в западных странах, а также в отношениях между странами идет в направлении ослабления дирижистских методов.

С точки зрения сталинистов, историческая совокупность, которую они называют капитализмом, характеризуется частной собственностью на средства производства и рыночными механизмами. Западные общества видят истоки своей цивилизации в множественности партий, представительских институтов, диалоге групп, борьбе мнений и идей, но никак не в характере собственности при множестве ее применений, ни в рыночных механизмах, этой простой технике в зависимости от полезных или рискованных случаев. Если обстоятельства вынудят ограничить часть этой техники и усилить административную роль, только экономисты увидят в этом отрицание, которое сдерживает экономику, соответствующую модели абсолютной конкуренции для высших западных ценностей, и они же увидят тень гестапо за спиной лиц, контролирующих налоговую систему или распределяющих продукты потребления.

Исторические обстоятельства подвергают опасности общества, называемые капиталистическими: достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться в этом. Русская армия находится в Веймаре, Китай призывает к большому крестовому походу «пролетариата», вполне вероятно дальнейшее распространение коммунизма в Азии. Мятеж против Запада, против более богатых народов, в недавнем прошлом народов-тиранов, склоняется к коммунизму в меньшей степени из-за симпатии к мало известному режиму, чем из-за единства по отношению к врагам. Никто не сможет сказать, когда прекратится распространение верований на службе фанатиков при поддержке огромных армий. Сформулированное таким образом предвидение имеет некоторое правдоподобие, но не научную ценность. Мы говорим о суждении, вполне сравнимом с тем, которое вчера относили к соответствующим шансам Третьего рейха и его противников. Прогнозирование в 1954 году является по-другому сомнительным, но его не было в 1942 или в 1940 году. Соперничество двух блоков продолжится на протяжении десятков лет, но без возможности развязывания третьей мировой войны. Нельзя больше заявить о неизбежности тотальной войны между двумя блоками, как и о тотальной войне между капиталистическими государствами. Может быть, это пределы нашего знания, но включенные в структуру исторической реальности.

Каково логическое значение утверждения, что третья мировая война разразится через десять или двадцать лет? Что некоторые убедительные факты – противостоящие интересы Советского Союза и Соединенных Штатов, характеризующие правящие классы и здесь и там, соперничество экономических режимов и т. д. – какими бы ни были люди, стоящие у власти, непредвиденные случаи, хорошие или плохие пересечения, – все это может, наверное, спровоцировать войну. Нет доказательств того, какой будет современная ситуация. Возможно, что шансы постепенно будут уравнены.

Что будет представлять собой по идее всеобщая третья мировая война или продолжение холодной войны, предвидение победителя ускользает от нашего понимания. Смешно доказывать необходимость западной победы наивысшим потенциалом американской индустрии и не менее неразумно основывать необходимость коммунистической победы на более быстром распространении советской экономики. Впрочем, конфликт за планетарное господство будет категоричным благодаря жестоким методам, а столько непредвиденных обстоятельств (Кто будет обладать инициативой? У кого будут лучшие дистанционно управляемые ракеты или лучшие самолеты?) произойдет, что никто, кроме специалистов гадания на кофейной гуще, не сможет разгадать тайну будущего. А может быть, конфликт будет разрешен только в результате долгого нового, может быть, никогда не окончательного равновесия, постепенно установившегося после незначительных битв и преобразования двух миров. И в этом случае от нас также ускользает вывод: каждый из миров знает свои собственные слабости лучше, чем недостатки другого. Одна из слабостей западного мира состоит в том, что она в какой-то степени доверяет прогнозу о неизбежном наступлении социализма и предоставлении врагу возможности убедиться в причастности к судьбе.

Прошлая историческая судьба есть только навсегда приобретенная концентрация наших поступков; будущая же судьба никогда не будет известна. Не потому, что наша свобода станет полной: ее границы будут определять наследие прошлого, человеческие страсти и коллективная зависимость. Ограничение нашей свободы не заставит нас заранее подчиняться отвратительным порядкам. Нет всеобщей неизбежности. Трансцендентность будущего для человека является со временем побуждением желать и гарантией того, что при любом положении дел не погибнет надежда.

О диалектике

Термин «диалектика» является двусмысленным, связанным с таинственными отголосками. Применительно к системе становления он приобретает два значения. Впрочем, мы понимаем под исторической диалектикой последовательность, под взаимным действием – причины и следствия со сроком действия, систему, отличающуюся от предыдущей системы. Впрочем, этим словом обозначается последовательность совокупностей, значительных сами по себе, переход от одной совокупности к другой, соответствующей невещественной необходимости.

Первый термин альтернативы пояснен ссылкой на марксистские темы. Развитие производительных сил будет сопровождаться концентрацией экономической мощи, оно влечет за собой увеличение все более бедного пролетариата, который будет организовываться в партию, непреодолимо посвятившую себя революции. В таком представлении историческое движение происходит из взаимодействия между причинами, отношения между которыми таковы, что мы неизбежно движемся от строя частной собственности к социалистической системе.

Причинная диалектика не поднимает никакой проблемы, которую мы бы не рассматривали на предыдущих страницах. И понятно, что экономика, основанная на частной собственности и рыночных механизмах, стремится к результатам, которые тем самым парализуют работу. На самом деле, никакая из распространенных версий этой теории не выдерживает критики. Капитализм изменяется с течением времени, он не разрушает сам себя. Роль конкуренции понемногу ограничивают скорее политическая демократия и идеология, чем техника или промышленность, они расширяют роль государственного администрирования. Ничто не доказывает, что эволюция будет продолжаться в том же направлении бесконечно и что партия или страна должны быть единственными, кто получает выгоду от этой исторической тенденции.

Второе значение диалектики, напротив, поднимает все остальные проблемы. Они кратко изложены в единственном вопросе: какова природа связи между двумя моментами истории? Связаны ли между собой две эпохи, два стиля, две цивилизации значащими отношениями или, самое большее, неоднозначными отношениями случайного детерминизма? Мне попытаются возразить, что этот вопрос в меньшей степени следует из философии и критики, чем из опыта. Нельзя заранее установить природу последовательности: посмотрим на прошлое, и вопрос разрешится сам собой. Действительно, эмпирические изыскания предполагают наличие теории: природа последовательностей является результатом внутренних свойств реальности.

Любой человеческий поступок является выбором между несколькими возможными, ожидаемыми ответами, не противоречащими ситуации: последовательность поступков понятна, но не необходима. Следовательно, если это привязывается к восстановлению события как такового, то история есть, по сути, разнообразие с выравниванием на протяжении времени. Но история как таковая не является ни прогрессом, ни упадком, ни бесконечным повторением тех же самых совокупностей. По меньшей мере только опыт способен показать, в какой степени или в каких областях события организуются либо в последовательном, либо в циклическом развитии.

В этом плане предвидения того же вероятностного характера, как и объяснения, возможны и легитимны. Если несколько раз обращали внимание на разложение режима, проанализировали причины этого разложения и если обнаруживаются в режиме одного и того же типа те же признаки болезни, то можно отважиться без уточнения даты сделать прогноз подобного развития с похожим завершением. Или, кроме того, мысленно можно продолжить частичную последовательность, причины которой предположительно продолжат действовать. На эти предвидения, когда речь идет о направленном или циклическом движении, влияет коэффициент неопределенности. Но тенденция может измениться на противоположную: огосударствление экономики, свидетелем которой мы являемся в ХХ веке, может быть, не будет иметь продолжения в ХХI веке. Развитие производительности, может быть, прекратится после военного краха или при безграничной экспансии бюрократии. Британская демократия показывает достаточно своеобразных возможностей для того, чтобы избежать заранее предрешенного разложения.

Последовательная смена творений в отличие от последовательности поступков содержит значение, которое возможно выделить из теории: отношение творений между собой на самом деле зависит от неминуемого окончания деятельности, выражением которой они являются.

Достижения науки организуются в единое целое в настоящем, в котором находят свое место и предыдущие достижения. Научная истина при последовательном приближении к ней является актуальной сегодня, как и в тот день, когда она была задумана в первый раз. Каким словом можно назвать такую историю науки именно в качестве науки? Накопление, прогресс, разработка? В любом случае ответ зависит от особого смысла научной сферы, но не от обстоятельств, в которых она развивается.

И только исследование прошлого позволит нам установить, каким образом на самом деле развивалась наука, в какое время благодаря какому человеку математическая или физическая теория была изложена в первый раз, когда прошел опытное испытание закон, выраженный математически. История науки в качестве последовательности поступков не имеет никакой привилегии по сравнению с историей других поступков. Но отношение между истинами, открытыми вчера, и актуальной системой зависит не от исторического расследования, а от философского анализа.

Взаимодействие ученых и институций, идей и экономических структур может способствовать взаимному объяснению сознаний и поступков, выразившихся в социальной области. Что касается науки, направление исследований, философская интерпретация результатов и ошибок становятся понятными с помощью разнообразных влияний или среды. Но такие виды объяснений никогда не смогут исчерпать значения конкретного творения в качестве творения. Обстоятельства объясняют, что были проведены поиски, но не было найдено верного решения. Эти обстоятельства не определяют открытия истины в том плане, в котором преимущество вооружения определяет победу армии. Обстоятельства не связаны с этим открытием, как военная ситуация 1941 года не связана с решением Гитлера начать операцию «Барбаросса». Верное решение проблемы или формулирование закона не является ни следствием причины, ни реакцией на ситуацию, оно возникает из способности суждения, имеющегося у историка как у исторической личности, которой события или благоприятствуют, или парализуют, ориентируют или уводят в другое направление, но не вынуждают[72].

В каждой специфической области различие между деяниями и творениями принимает другое значение. Аналог истины в искусстве есть качество. Говоря об особенностях искусства, шедевр невозможно объяснить именно таким образом. Актуальность шедевра может быть противоположна актуальности истины. Истина имеет значение во все времена потому, что у нее в определенном смысле есть единственное, навсегда приобретенное значение. А шедевр имеет значение на все века потому, что он имеет неисчерпаемое значение, потому, что для каждого времени имеет свой человеческий аспект.

Шедевры не врастают во все главное по типу научных предположений, и, может быть, каждый из них является в своем значении самым настоящим выражением личности – художника, школы или общества. Несмотря на их своеобразие, творения не меньше связаны друг с другом. Техник находит решения, заданные для задач, поставленных перед всеми архитекторами. Пропорции, форма, композиция Парфенона задают постоянные уроки, даже если каждое поколение по-другому интерпретирует его духовное послание. Тождественность поиска и средств создает между моментами живописи и архитектуры глубинное родство, которое освящает, единство особого мира и несравненное значение каждого творения и многозначные связи между различными произведениями.

Творения в их особом смысле появляются, с точки зрения историка-специалиста, как выражение сообщества, закон которого есть в меньшей степени имитация или борьба, чем диалог. Творец продолжает тех, которые были до него, даже когда в своей профессии он противостоит им. Объединение ученых, художников или философов никогда не отрывалось от общества, отражающего их стремления и конфликты, идеал или реальное существо. Это объединение больше не смешивается с обществом даже тогда, когда мыслители или созидатели считали себя на исключительной службе коллектива. Не потому, что религиозные или политические убеждения художника часто не вдохновляют усилия творца: когда творец достигает высокого качества, вписанного в особый мир, в котором действуют даже те, которые не осознали своей особенности. Скульпторы соборов вовсе не нуждались в том, чтобы принадлежать к сообществу художников и думать о понятии искусства.

О чем бы ни шла речь – о науке или искусстве, – история творений сильно отличается от истории событий: значение самой истории вытекает из характеров особой вселенной.

Отношение между двумя моментами истории наук может быть понято на схеме событий: открытие бывает случайным или необходимым, приписываемым одинокому гению или подготовленным работой коллектива. Или же это отношение понимается в плане значительных содержаний: открытие задним числом принимает вид рациональности. Не надо доказывать, что Ньютон неизбежно сформулировал бы закон всемирного тяготения именно в то время и в той форме, в которой он это сделал. Задним числом историк склоняется к тому, чтобы описать рациональное развитие фактов, известных благодаря закону, который ими управляет.

Развитие науки не относится к категориям случайного детерминизма, наука понятна сама по себе, ее не надо ни сводить к главному отношению, ни встраивать в главную совокупность. Смена последовательностей художественных стилей или философских школ соответствует пониманию, которое не достигает необходимости математического доказательства, но выходит за пределы возможности решения. Может ли предсказание будущего ссылаться на рациональность сверхчувственной вселенной?

Невозможно предвидеть ни становления науки, ни возникновения искусства. Из этого не следует предположения, что всеобщая история сравнима с историей одного из особых миров и с легитимностью предвосхищения. Но существует большее. В предыдущей главе мы показали двусмысленность исторической совокупности. Ссылка на единственный фактор предполагала бы одностороннее определение, которое непостижимо. Экзистенциальная совокупность является приблизительной и случайной. Единственная законная интерпретация совокупности, которая не отменяет ни случайный характер детерминизма, ни множественность значений, есть та интерпретация, которая привязана к единственной проблеме, относящейся к определяющей части человеческой судьбы. Если проблема содержит решения, каждое из которых есть необходимое условие следующей проблемы. А если, наконец, содержится радикальное решение, история становится совокупностью в смене последовательностей: привилегированное положение придаст смысл этой совокупности.

Такова на самом деле основная идея гегельянской системы. Параллелизм, допускаемый между диалектикой категорий и диалектикой обществ, придает смене режимов необходимость, аналогичную той, которая связывала категории друг с другом. История философии как таковая есть философия истории; идеи, которые люди создают себе из окружающего мира и из самих себя, представляют собой моменты становления духа. В конце концов, дух воспримет сознание природы и самого себя.

Философии истории различаются в зависимости от особого мира, который они принимают за образец. В сравнении с произведениями искусства различные цивилизации будут замкнуты каждая в своем своеобразии, но в бесконечном диалоге между собой. По сравнению с этапами науки цивилизации следуют друг за другом по законам неумолимой логики. В соответствии с диалектикой последовательность цивилизаций сравнима с последовательностью философских идей.

На самом деле, мы увидели, формально можно определить, самое большее, конечное состояние, а еще надо задать как гипотезу разумное призвание человечества. Это конечное состояние в череде обществ задним числом не обнаруживает необходимого порядка. Приблизительный порядок, который исходит из накопления документов и фактов, соответственно объясняется случайным детерминизмом, непредвиденными столкновениями между ситуациями и личностями, природной средой, притяжением коллективов и инициативой некоторых людей.

Чтобы провести долгое ученичество человечества через усилия к относительному изобилию, надо привести к бедности будущее коллективных сообществ. На протяжении веков средства производства мало изменились: можно ли отбросить в небытие возведение и гибель городов, дворцы, построенные счастливыми принцами, и гробницы, свидетельствующие о тщеславной верности завоевателя любимой жене? Можно остаться равнодушным к монотонному чередованию войн и мирных периодов, соперничающих государств и торжествующих империй, которые как сновидения проходят перед нами не раз и не два. Сведенная к предыстории социализма, священная история не удержит почти ничего из творений и авантюр, которые были для многих миллионов людей оправданием их пребывания на этой земле.

Заострим внимание на единственной смене последовательности режима: его понимают, но не считают необходимым. От цивилизации к цивилизации обнаруживают довольно грубые аналогии. Продолжительность периодов, якобы равнозначных, изменяется от одного к другому[73]. Империи возникают с опозданием или заблаговременно на несколько веков (если называть империями политические единицы, расположенные на огромных пространствах с множеством людей). Не все нации, принадлежащие к одной и той же совокупности, проходят одни и те же этапы развития. Некоторые даже пропускают те или иные периоды: Россия не прошла этапа буржуазной демократии, Западная Европа избежала эпохи сталинизма.

Так называемая диалектика общественной истории происходит из преобразования реальности в идею. Ужесточается каждый режим, ему приписывают единственный принцип, противопоставляют идею капитализма принципу феодализма или социализма. В результате считается, как если бы режимы были противоположными и что переход от одного к другому может быть сравним, как теза и антитеза. Здесь совершается двойная ошибка. Режимы являются различными, но не противоречивыми, а формы, называемые промежуточными, встречаются чаще и продолжаются дольше, чем «чистые» формы. Предположим, что принцип капитализма отличается от идеи феодализма, как ничто от бытия или учение Спинозы (спинозизм) от картезианства, ничто не гарантирует, что случайный детерминизм выполнит эту невещественную (сверхчувственную) необходимость. Предположим, что социализм примиряет феодализм и капитализм, как становление примиряет бытие и ничто, принятие синтеза не является ожидаемым так же, как ядерный взрыв или экономическая конъюнктура.

Согласно порядку событий, не происходит автоматического отбора, соответствующего нашим моральным требованиям. Поиск высшей понятности вразумительности при случайном детерминизме, при множественности императивов, противоречивых в настоящее время, является легитимным (обоснованным). Но этот поиск не предполагает акта веры, согласно которому будущее будет подчиняться велениям разума. Человечество завтра может быть сметено космической катастрофой так же, как каждый момент перо может выпасть из наших рук. Христианин надеется на свое спасение божьим милосердием. Но от кого неверующее человечество будет требовать гарантии своего коллективного спасения?

* * *

Революционеры имеют склонность преувеличивать и границу своей свободы, и возможности своей судьбы. Они считают, что при них заканчивается предыстория. Пролетариат, преобразованный своей борьбой, придаст человеческим сообществам новое лицо. Приподнятые своей верой над наставлениями мудрости, они ждут вечного мира от безграничной жестокости. Они провозглашают неизбежность своего триумфа, потому что дело, несущее в себе столько надежды, не может погибнуть. По прошествии времени, когда они берут на себя ответственность власти, поскольку природа коллективов с незапамятных времен утверждается посредством потрясений, разочарование подтачивает доверие. Все меньше верят бесклассовому обществу, они делают своей профессией больше думать о необходимости, чем играть людьми и их тщетным сопротивлением. Взывание к судьбе сначала было поддержкой оптимизма, потом оно становится алиби покорности безропотному подчинению.

Фанатики в своей надежде или в своем отчаянии, революционеры продолжают мудрствовать по поводу неизбежного будущего, того будущего, которое они неспособны описать и которое твердо намереваются провозглашать.

Никакой закон, человечный или бесчеловечный, не приводит хаос к какому-либо завершению, лучезарному или ужасному.

О господстве истории

History is again on the move – «История снова в движении»: это трудно переводимое высказывание Тойнби отвечает сильному, странному чувству, которое испытывал каждый из нас в определенный момент жизни. Я испытал это весной 1930 года, когда, посещая Германию, присутствовал при первых успехах национал-социалистов. Все снова было под вопросом, структура государств как равновесие сил в мире: непредсказуемость будущего показалась мне настолько же очевидной, как невозможность удержать status quo.

Историческое сознание не рождается вместе с катастрофами нашего времени. Буржуазная Европа, верящая в свою судьбу, в конце XIX века с такой суровостью применяла критические методы, как и сегодняшняя Европа, раздираемая на части. Она не знала всех метрополий, которые мы вытащили на свет из песков, она не завершила обзор умерших богов и поглощенных цивилизаций, она знала не больше, чем мы об особенностях каждого общества и гибельной участи, постигшей по очереди Афины, Рим и Византию.

Это знание чаще всего останется изолированным. Пятьдесят лет назад западные историки не стали бы утверждать, что национальные государства или парламентские режимы смогут избежать разложения, которое разъедает творения, воздвигнутые людской гордыней, как вызов против закона становления. Они верили либо в особенность авантюры, впервые базирующейся на научной теории, либо в отдаленность возможных спадов. Легко сказать, что никакому временному городу не грозит вечное существование, трудно пережить крах.

Судьба философских исторических систем в ХХ веке связана с событиями, свидетелями которых были мы сами. Они не видели Тридцатилетнюю войну, как и Пелопоннесскую или мировые войны 1914 и 1939 годов, но занимаются их причинами и последствиями. Они тайно стремятся найти в них смысл, но не в позитивном значении этого слова: основные факты, которые позволяют понять то, что произошло на самом деле. Смысл, который отвечал бы нашему ожиданию, позволил бы сознанию (совести) оправдать накопленные ужасы. Войны почти не вызывают негодования наблюдателя, который приходит к убеждению, что, порожденные капитализмом, они исчезнут вместе с ним. Битвы, сопровождающие борьбу государств и классов, будут не напрасны, если они проложат путь бесклассовому обществу. Обожествление Истории, возникшее из этой невысказанной тоски по будущему, которое оправдает эту необоснованную идею. Падение Рима побудило святого Августина не ждать от земных городов того, что принадлежит только Божьему Граду. Падение Европы побуждает наших современников вновь обратиться к марксистским предсказаниям, адаптированным к нашему времени методами действия Ленина и Сталина. Разве что подобно Тойнби они не станут идти по пути Шпенглера, чтобы, покружив несколько раз, присоединиться к упованиям святого Августина. Последний смысл этих своеобразных, но братских цивилизаций находится за пределами их самих: каждая из них оставляет в наследство вселенскую церковь, послание которой проходит через века и диалог которой с другими церквями обнаруживает последнее предназначение человечества, посвященное преклонению перед Богом.

История творится людьми, действующими в обстоятельствах, которые они не выбирают по своим вкусам или идеалам, своим несовершенным знаниям, поочередно претерпевающими принуждение среды или ликуя, склонившись под тяжестью старых привычек или вознесшись в духовном порыве. На первый взгляд история одновременно напоминает хаос событий и тираническую систему, каждый фрагмент которой значителен, и систему, лишенную смысла. Наука и философия истории хотя и по-разному, но пытались преодолеть противоречие между преднамеренным характером элементарного факта по отношению к действующим лицам и очевидной абсурдностью целого, между невещественным беспорядком на микроскопическом уровне и слепым законом судьбы.

Философские исторические системы типа марксистской упорядочивают хаос событий, сводя его к нескольким простым принципам объяснений, они связаны по времени с неизбежным движением выполнения человеческого предназначения. Классы подчиняются их интересам, индивидуумы – их страстям, но производительные силы и производственные отношения заставляют из этой беспорядочной смеси внезапно возникнуть последовательности неумолимых, но и благотворных режимов потому, что в них бесклассовое общество отметит свое завершение.

В этот момент возникает то, что мы называем обожествлением истории, карикатурой на историческое сознание. Оно учит нас уважению к бесчисленным непоследовательным фактам, множественности значений, которыми они обладают и которые им можно придать соответственно тому, как они связаны с современными действующими лицами, с устоявшимися традициями, с развивающимися последствиями. Обожествление истории дает себе право на постепенное замещение грубых фактов значениями, связанными с якобы окончательной системой интерпретации. Не завершая параноический процесс этого мира, есть риск взять на себя роль судей над побежденными, – государство как свидетель истины. Запад, в свою очередь, ощутил на себе влияние этого исступления: убежденные в полной порочности коммунизма, американские законодатели обвиняют коммунистов тридцатых годов как по приговорам пятидесятых годов. Обвиняемые в советских или китайских тюрьмах должны были написать их автобиографии, кандидаты на въездную визу в Соединенные Штаты вкратце рассказать о своей жизни. В Соединенных Штатах ответы касаются фактов, а автобиографии «капиталистов» по другую сторону железного занавеса должны объяснять факты в зависимости от значений, которые им придают палачи.

Историческое сознание устанавливает границы нашего знания. А в том, что наши взгляды обращаются в прошлое или пытаются прозреть будущее, мы не можем добиться уверенности, несовместимой с провалами в наших знаниях и еще с сущностью становления. Глобальные движения, которые мы выявляем из путаницы причин и следствий, действительно случаются, но нельзя сказать, что массовые причины определяют их заранее. Задним числом позволено забыть о случайном характере детерминизма. О нем невозможно забыть, когда его располагают впереди события.

Историческое сознание учит уважению к другому, даже когда мы боремся с ним. Свойство причин не измеряется свойством душ, мы не знаем выхода из нашей борьбы, каждый режим реализует порядок ценностей, примирение всех ценностей есть всего лишь идея, но не будущая цель. Обожествление истории, напротив, уверено, что действует в целях желанного будущего, видит и хочет видеть в другом только ненавистного врага, которого хочется устранить потому, что он неспособен либо желать добра, либо распознать его.

Последний смысл истории никогда не следует из единственного рассмотрения прошлого. Ни красота космоса, ни трагедии цивилизаций не дают ответа на вопрос, который мы обращаем к небу. Нельзя узнать человека, если не проследить за этапами его постепенных завоеваний, и тогда завтра нам будет преподан новый урок. Может быть, надо посмотреть на статуи пещеры Элефанта[74], чтобы понять своеобразие скульптур собора в Реймсе. Надо, конечно, увидеть «западную» жизнь Токио или Бомбея, чтобы избежать чар нашей псевдоочевидности. Не вступая в диалог с другим, мы не осознаем самих себя в нашем историческом бытии. Когда проводились последние опросы, диалог оставляет нас на той же точке неопределенности, что и монолог. Возрождение любого прошлого не раскрывает ничего больше из нашего предназначения, кроме исследования только нашего сознания. Опустевшие города, поглощенные лесами, героизм воинов, никогда не умиравших напрасно потому, что они перед лицом смерти подтверждали голоса пророков, провозвестников божественной кары или доброй вести, ярость толпы, невинность святых, усердие верующих, но ничего из того, что открывает нам историческое знание, не разрешает альтернативу Царства Божья и земных городов. Шпенглер и Тойнби наперед знали: один – то, что человек есть жертвенное животное, а другой – что человек создан, чтобы поклоняться Богу и объединиться с ним.

Если принять решение в пользу земной юдоли, неопределенность конца соответствует нашим желаниям, а неизбежный конец вытекает из него самого, потому что он являет собой род провидения. Представим отвлеченно условия, в которых уважение, присущее каждому, не было бы несовместимым с процветанием всех и каждого. Неизвестно, оправдает ли будущее это ожидание.

Каждое поколение склонно думать, что его замысел, без учета предыдущего, представляет собой последний замысел человечества. Такое тщеславие лучше, чем безразличие к задачам сегодняшнего дня, которые могли бы возникнуть из убеждения, что все замыслы в равной степени бесполезны. Это убеждение является в наше время не менее отягощенным возможностями фанатизма.

Исход борьбы между двумя огромными империями управлялся случайным детерминизмом, подробности которого от нас ускользают. Предположим, что частная собственность управлялась технологией производства и что рыночные механизмы должны быть однажды парализованы ростом накопленных капиталов или восстанием масс: прогнозируемый социализм не отождествляется с настоящей или будущей практикой советского строя. Частная собственность, отрицающая развитие производительных сил, действительно не признавалась как в Детройте, так и в Харькове. То, что представляет собой ставку в последовательности исторической борьбы, чаще всего избегает предвидения. Ретроспективное понимание решений, сосредоточенных в предназначении, не упускает случайный детерминизм, потому что сама реальность не подчиняется другой необходимости. Действие, обращенное в будущее, также принадлежит закону вероятности.

Законы, в соответствии с которыми одни режимы сменяли другие, сохраняют не больше правдоподобия в сталинской версии марксизма. Эта версия на самом деле допускает, что общества не проходят одни и те же периоды, что построение социализма не подходит к той же самой точке экономического развития и на следующий день взятия власти она подчиняется многочисленным непредвиденным обстоятельствам. Сталинизм, который любит ссылаться на всеобщую историю, в конце концов сводится к истории партии большевиков.

По мере того как понятие бесклассового общества обедняется, диалектика теряет обоснованность последовательных и последовательно преодоленных противоречий и необходимость причинной последовательности. Другая идея проникает в систему мышления человеческой деятельности, которая провозглашает триумф исторических событий как космических сил. Почему интеллигенции, овладевшей атомной энергией, а завтра и энергией солнца, не удается устранить случаи, которые столько раз меняли течение событий, и глупости, изменяющие облик общества? Два типа мышления чувствительны к марксистским посланиям – это христиане и выпускники политехнических школ: первые воспринимают их как отклик пророчества, а последние – как утверждение гордыни Прометея. Будущее выполнит человеческое предназначение потому, что человек сам выкует его.

Понятие действия было уже представлено в марксизме молодого Маркса. Своим действием пролетариат создает сам себя, изменяя природу. Своим действием пролетариат делает себя достойным своей миссии, свергая капитализм. Действия пролетариата включаются в диалектику режимов: созданный капитализмом рабочий класс восстает против социальных условий эксплуатации. Но победа не будет обретена до тех пор, пока формы будущего общества не созреют внутри прежнего режима. Акцент может быть сделан (в зависимости от интерпретаторов) либо на детерминизме, который управляет преобразованием структур, либо на восстании рабочего класса.

Замена партии классом, в принципе осуществленная Лениным до 1917 года, должна разрушить равновесие в пользу действия. С тех пор как больше не существует пропорционального соотношения между развитием класса и силой партии, шансы революции зависят намного больше от силы партии, чем от развития класса.

Продолжим ссылаться на законы истории, объясняющие дело так, как если бы партия была обязана исторической науке ясновидением и успехом. Большевистские руководители, как и все государственные деятели, несколько раз обманывались в своих самых важных предвидениях. В течение нескольких лет после 1917 года они верили в германскую революцию, они не верили в возвращение Чан Кайши в 1926 году, они не предусмотрели ни немецкого вторжения в 1941 году, ни будущей победы китайских коммунистов в 1945-м. Без сомнения, их противники были слепы намного больше, чем сами коммунисты, а полувековой итог производит впечатление. Каковы бы ни были некоторые их заслуги и обстоятельства, коммунисты не располагали для предвидения и действия никакой наукой, которая была бы неизвестна буржуазным мыслителям. Законы необходимой эволюции меньше служат для ориентирования, чем для оправдания их действий.

Не стоит читать «Капитал» или «Империализм, последняя стадия капитализма», чтобы отметить после 1918 года пересечение конфликтов между классами в западных странах, соперничество между крупными державами и восстание колониальных территорий Азии и Африки против Европы. Доктрина учит, что эти столкновения приведут к социализму, но она не уточняет ни где, ни каким образом. Марксистское учение ограничивается описанием ситуации, при которой человеческие действия пытаются внушить результат, который никакой объективный закон не может ни внушить, ни исключить. Теория выражает в понятиях предназначения, творения, чудесного или дьявольского, волю на службе Судьбы.

Партия взяла на себя ответственность за революцию, чтобы диалектика капитализма опоздала с реакцией и чтобы предотвратить реформирование профсоюзов. Кроме того, государство решило провести коллективизацию сельского хозяйства, которое было заброшено и вызвало противодействие миллионов кулаков. Марксистские министры образования и пропаганды непременно пытались реализовать с помощью декретов то, что в соответствии с их пониманием исторического материализма должно было бы стихийно помочь делу. Они решили посредством литературы и философии, действующих в рамках доктрины, направить социалистическое общество по пути расцвета. От этого с виду научного предположения, что искусство и мышление – суть функции исторической среды, – вскоре перешли к принципу деспотизма: общество как проявление государства навязывает политическую ортодоксию и экономистам, и писателям, и даже музыкантам. Потому что искусство, развращенное буржуазной цивилизацией, будет спасено социалистическим реализмом.

Человек как таковой, говорят нам, возродится духовно при изменении условий его существования. Использование типично капиталистических методов, приспособленных к извечному человеческому эгоизму, дополнительной зарплате и прибыльным отчислениям для администраторов, не свидетельствует о том, что из прежнего человека рождается новый. Подчеркнем еще раз, что правительство будет помогать исторической природе, инженерам человеческих душ ускорить развитие диалектики. Образование, пропаганда, идеологическое воспитание, кампания против религии, попытки всеми средствами сформировать новую личность соответственно идее, которая возникла от человека и из его положения на этой земле. На смену Марксу и его историческому материализму пришел Павлов со своей теорией условных рефлексов. Они думали, что религиозные чувства пропадут сами собой по мере того, как сократится разрыв между таким обществом, каким оно должно стать, и таким, какое оно есть в настоящее время. На самом деле, объяснение жизни исчерпывается теорией рефлексов не больше, чем материалистическая социология ответственна за пережитки прошлого или пробуждение веры в среде свободных пролетариев или удовлетворенных жизнью буржуа. Более того, неудача науки подготавливает деспотические действия. Министры, комиссары, теоретики, следователи, вооруженные методикой академика Павлова, попытаются сделать людей такими, какими они станут, если бы официальная философия была бы верна.

Судебные процессы показывают такое скатывание лженауки к тираническим действиям. Можно реконструировать историческую среду обвиняемых и судей, как мы и сделали в соответствии с понятием, одновременно абсолютистским и релятивистским: безусловное значение последней цели, истинности пояснительных понятий, понимания действий, отделенных от намерений исполнителей и обстоятельств в перспективе победителя. Но такая интерпретация, доведенная до конца, является безумной, и жертвы ее претерпевают страдания, не веря в нее. Обвиняемые вынуждены играть роль, к которой их вынудили. Они подвергаются угрозам, шантажу. У них вырывают признания, лишая их еды и сна; их заставляют признаваться по методу, схожему с тем, когда у собаки Павлова начинает выделяться слюна. Содержание признаний напоминает Гегеля – философам, а эксперименты по условным рефлексам – психологам. Неизвестно, в какой мере это смешивается в умах инквизиторов-экспериментаторов, но присутствуют желание, чтобы язычники или еретики признали истину и утверждение, как в последней инстанции, что обвиняемые в конце концов капитулируют потому, что все они более или менее подопытные обезьяны.

И вот мы уже далеки от исторического провидения, от непреклонных законов, которые будут управлять развитием авантюр. Но этапы, по которым переходят от иллюзий гордыни, верящей в обладание тайной будущего, к амбициям выковать его согласно своей доктрине, вполне логичны. Класс – это способ всеобщего спасения, некоторые люди, провозглашающие себя подлинными представителями, сводят остальное человечество к посредственностям, в обстоятельствах они видят только случайности, благоприятные или не очень для их предприятия. Перешедшие от оппозиции к власти, они с тем же непримиримым пылом занимаются построением социализма. Ликвидация кулаков или депортация национальных меньшинств становится всего лишь эпизодом, тягостным, но малозначительным для политики, устремленной к созданию Исторической Правоты.

Те, кто упоминает о господстве истории, мечтают, как мне кажется, о том, чтобы одни устранили вмешательство случайностей, крупных деятелей или столкновения, другие – чтобы перестроили общество в соответствии с их общим планом и отринули наследие неоправданных традиций, а кто-то еще, наконец, покончил с конфликтами, раздирающими человечество и связывающими его с трагической иронией вооружения. Обучение умению мыслить абсолютно противоположно: политика останется искусством безвозвратного выбора в непредвиденных обстоятельствах в зависимости от неполного знания. Большая часть духовных пространств и независимость деятельности обречет на тиранию любую попытку глобального планирования. Исследование физических явлений, благодаря развитию техники, постепенно рассеяло представление о космосе. И наоборот, надежда на обращение с историей возникла, кажется, из представления об общественном порядке или порядке становления, определенном законами, недоступными желаниям, или мятежам, индивидуумов. Революционеры представляют себе, что они будут управлять не некоторыми силами общества, но всеми.

Эта прометеевская амбиция является одним из интеллектуальных источников тоталитаризма. Мир воцарится на земном шаре только тогда, когда правительство обретет опыт, с уменьшением фанатизма и ростом сознания о непреодолимом сопротивлении, а революционеры согласятся, что нельзя ни переделать общество по определенному плану, ни установить единую цель для всего человечества, ни отказать сознанию в праве отказа от существования земной жизни.

Политика пока не раскрыла тайны того, как избежать насилия. Но насилие становится еще более бесчеловечным, когда оно считает, что служит истине – одновременно исторической и абсолютной.

Часть III. Отчуждение интеллектуалов

Глава 7. Интеллектуалы и их родина

Всякое общество прошлого имело собственных писарей, заседавших в общественных и частных учреждениях, своих писателей или художников, которые передавали или обогащали культурное наследие, имело своих экспертов, знатоков законов, юристов, предоставлявших в распоряжение князей или богачей знание текстов и искусство диспутов. Они имели ученых, которые раскрывали тайны природы и учили людей лечить болезни или выигрывать сражения. Из этих трех категорий знатоков никто органически не входит в современную цивилизацию. В нашей цивилизации представлено не меньше особенностей, которые влияют на численность и положение интеллектуалов.

Распределение людских ресурсов между различными профессиями изменяется по мере экономического развития: процент занятой рабочей силы в промышленности растет, а количество занятых в сельском хозяйстве уменьшается по мере увеличения объема сферы обслуживания, охватывающей множество профессий неравного достоинства, начиная, например, с конторского служащего до исследователя в лаборатории. Индустриальные общества включают в себя больше как в абсолютных, так и в относительных цифрах работников умственного труда, чем все известные общества в прошлом. Увеличивается сложность организации, технологии и административного управления при сокращении множества простых рабочих операций.

Современная экономика требует также, чтобы пролетарии умели читать и писать. По мере того как они выбираются из бедности, коллективы выделяют все возрастающие суммы на обучение молодежи: среднее образование становится более продолжительным, его получает все больше молодых людей в каждом новом поколении.

Три типа профессий не ручного труда: секретари, эксперты и литераторы – развиваются одновременно или же в одинаковом ритме. Бюрократия предлагает возможности трудоустройства секретарям низкой квалификации, а рабочая среда и организация промышленности требуют многочисленных экспертов и возрастающей специализации школ, университетов, возможностей развлечения или средств связи (кино, радио). Эти сферы требуют занятости литераторов, художников или технических работников слова или письма, обычных популяризаторов. Иногда вовлечение в работу в такие предприятия приводит к превращению просвещенного человека в посредственного эксперта: писатель становится rewriter (редактором). Увеличение числа должностей остается основополагающим фактом, который все признают, но которому не всегда придают значение.

Эксперты или просвещенные люди не всегда составляют своего рода республики, ревностно относящиеся к своей независимости. На протяжении веков мыслители и художники духовно не отделялись от духовенства, от тех, в чьи обязанности входило сохранять или комментировать верования церкви и государства. В социальном отношении они зависели от тех, кто обеспечивал им средства существования: церкви, могущественных или богатых людей, государства. Значение искусства, и не только положение художника изменялись вместе с изменением власти или возможностей образованного класса. Искусство, созданное верующими и для верующих, противопоставляется искусству для воинов и купцов.

Ученые в наше время имеют авторитет и притягательность, которые защищают их от давления церкви (исключения довольно редки и в общем смысле незначительны). Право свободного поиска, даже в сферах, затрагивающих догмы – происхождение человека, возникновение христианства, – отнюдь не оспаривается. По мере роста населения и исчезновения меценатов писатели и художники обретают в свободе то, что они рискуют потерять в обеспеченной жизни (а еще многие имеют возможность зарабатывать на жизнь ремеслом, сторонним для их творческой деятельности). Ни частные предприниматели, ни государство не платят, не требуя что-то взамен. Но кинокомпании и университеты почти не навязывают ортодоксальности вне своих студий или лекционных аудиторий.

И наконец, все политические режимы дают шансы тем, у кого есть талант владеть словом и мыслями. Это больше не главнокомандующий, сильный своим мужеством или любовными приключениями, добравшийся до трона, но оратор, подчинивший себе толпы, избирателей или конгрессменов, а также доктринер, разрабатывающий систему мышления. Конторские служащие и просвещенные люди никогда не отказывались легитимизировать власть, но в наше время эта власть нуждается в экспертах в области искусства слова. Теоретик и пропагандист объединились в одном человеке: генеральный секретарь партии выбирает доктрину, в то же самое время руководит революцией.

Об интеллигенции

Более многочисленная, более свободная, более авторитетная, более близкая к власти – такой представляется нам в наше время социальная категория, которую мы называем неопределенным термином «профессионалы умственного труда». Определения, присваиваемые им, в некотором смысле помогают обнаружить разнообразные черты этой категории.

Более широкое понятие определяется как работники не ручного труда. Во Франции никто не назовет интеллектуалом конторского служащего даже в том случае, если он окончил университет и получил лиценциат. Работая на предприятии в качестве исполнителя, обладатель университетского диплома может только печатать на пишущей машинке, которая служит ему орудием труда. А квалификация, требуемая для того, чтобы заслужить звание интеллектуала, возрастает вместе с количеством тружеников не ручного труда, то есть с экономическим развитием. В слаборазвитой стране обладатель какого бы то ни было диплома уже будет считаться интеллектуалом: представление, не лишенное истины. Молодой человек, приехавший из какой-нибудь развивающейся арабской страны, обучившийся во Франции, действительно приобретает, с точки зрения представителей своей родины, положение просвещенного человека. Сельский обладатель диплома напоминает западного писателя.

Вторая, менее распространенная оценка будет распространяться на экспертов, ученых, литераторов. Между конторскими служащими и экспертами граница довольно неопределенна: постепенно можно перейти из одной категории в другую. Некоторые эксперты, например врачи, остаются независимыми членами, как говорят, свободных профессий. Различие между «независимыми» и «наемными» работниками, иногда влияющее на способ мышления, является вторичным. Врачи, работающие в системе социального страхования, не перестают быть интеллектуалами (если они были таковыми) из-за того, что они получают зарплату. Каково же главное отличие, касающееся профессий не ручного труда? Инженер или врач, имеющие дело с неорганической природой или явлениями жизни, писатель или художник – со словами и образами – создают продукт в соответствии с идеей. В таком случае юристы или организаторы, оперирующие словами или людьми, будут принадлежать к той же социальной категории, что писатели и художники, хотя они больше приближаются к экспертам, инженерам или врачам.

Эта двусмысленность возникает из соединения, в понятии интеллектуалов, нескольких свойств, которые не всегда присутствуют одновременно. Чтобы прояснить это понятие, лучше всего рассмотреть очевидные случаи, а затем перейти к вторичным.

Романисты, художники, скульпторы, философы составляют свой узкий круг, они живут умственными занятиями. Если в качестве критерия взять ценность деятельности, то планка будет постепенно опускаться от Бальзака к Эжену Сю, от Пруста к авторам розовых или черных романов, к редакторам рубрик скандальных хроник в ежедневных журналах. Художники, которые творят, не перестраиваясь на новый лад, не внося новые идеи и формы, профессора на своих кафедрах, исследователи в лабораториях составляют научные и культурные сообщества. Уровнем ниже будут располагаться сотрудники прессы и радио, распространяющие чужие идеи, поддерживающие связь между избранными и широкой публикой. В этой перспективе в центре категории будут находиться творческие люди, а по границе плохо определенной зоны располагаются популяризаторы, которые перестают передавать идеи, а начинают вводить в заблуждение: думающие только об успехе и деньгах, рабы невзыскательных вкусов публики, они становятся равнодушными к ценностям, служить которым их призвала профессия.

Такой анализ имеет недостаток – он не учитывает два фактора: с одной стороны, социальное положение, источник доходов, а с другой стороны, теоретическую и практическую цель профессиональной деятельности. Вследствие этого Паскаля можно назвать крупным буржуа из парламентской семьи, а Декарта – рыцарем интеллектуалов. Нам бы и в голову не пришло поместить их в эти категории XVII века потому, что они были любителями. Но они были настолько же умны, насколько профессиональны, если рассматривать их способности или природу труда, но их нельзя социально определить по роду деятельности[75]. В современных обществах количество профессионалов увеличивается, а число любителей сокращается.

С другой стороны, профессор права кажется нам больше заслуживающим звания интеллектуала, чем адвокат, профессор политической экономики – больше, чем журналист, комментирующий динамику конъюнктуры. Причина состоит в том, что этот журналист обычно является наемным сотрудником на капиталистическом предприятии, значит, он является служащим? Но похоже, что это не так, поскольку в другом примере адвокат является представителем свободной профессии в то время, как профессор может быть назван служащим. Но профессор представляется нам бо́льшим интеллектуалом, потому что он не имеет другой цели, кроме поддержания, передачи или развития знаний ради знаний[76].

Такой анализ не позволяет догматически выбрать определение, он выявляет различные возможные толкования. Или можно придерживаться одной из основных характеристик индустриального общества – наличия экспертов – и называть интеллигенцией категорию людей, получивших в университетах, технических школах квалификацию, необходимую для пополнения кадров руководящих работников. Можно поставить на первое место писателей, ученых или художников, профессоров или критиков – на второе, популяризаторов или журналистов – на третье место, а практикующие врачи, юристы или инженеры выходят из категории по мере того, как они поддаются желанию извлекать выгоду и перестают заботиться о культурном развитии. В Советском Союзе склоняются к первому определению: техническая интеллигенция выдается за типичных представителей, там даже писателей называют инженерами человеческих душ. На Западе чаще используется второе, более узкое определение, ограниченное теми, «чья основная профессия – писать, учить, проповедовать, играть на сцене, заниматься искусством или гуманитарными науками»[77].

Термин «интеллигенция», кажется, впервые стал использоваться в России в XIX веке: те, кто окончил университеты и получил культурное образование западного типа, составляли немногочисленную группу, чуждую традиционным кадрам. Она пополнялась за счет младших сыновей из аристократических семей, сыновей мелкой буржуазии или даже из зажиточных крестьян. Вырванные из привычной среды, они чувствовали себя объединенными полученными знаниями и отношением, которое они занимали к установившемуся порядку. Научный склад ума и либеральные идеи способствовали также склонности интеллигенции к революции. Она чувствовала себя изолированной, враждебной национальному наследию, оказавшейся в безвыходном положении и склонной к жестокости.

В тех обществах, откуда современная культура исходит логично, постепенно, из исторического местного колорита, разрыв с прошлым был менее резким. Дипломированные специалисты не слишком явно отличались от других социальных категорий; они не безоговорочно отвергали многовековую структуру жизни в сообществе. Их чаще обвиняли и продолжают обвинять в разжигании революций, такое обвинение левый интеллектуал воспринимает как честь: без революционеров, решивших изменить настоящее, прежние злоупотребления властью продолжались бы еще долгое время.

В определенном смысле такое обвинение необоснованно. Неверно, что интеллектуалы как таковые враждебны по отношению к любому обществу. Китайские просвещенные люди защищали и прославляли государственную доктрину скорее с нравственной, чем с религиозной стороны, а она выдвигала их в первые ряды и встраивала в иерархию. Короли или князья, коронованные герои или разбогатевшие купцы всегда находили себе поэтов (не обязательно плохих), чтобы воспевать их славу. Ни в Афинах, ни в Париже, ни в V веке до новой эры, ни в XIX столетии нашей эры писатель или философ не входил непосредственно в партию народа, свободы или прогресса. Почитателей Спарты в большом количестве можно было встретить у стен Афин так же, как поклонники Третьего рейха или Советского Союза собирались в салонах или кафе левого берега Сены[78].

Все доктрины, все партии – традиционализм, либерализм, демократия, национализм, фашизм, коммунизм – имели и продолжают иметь своих певцов или мыслителей. Интеллектуалы каждого лагеря преобразуют мнения или интересы в теорию; по определению им недостаточно просто жить, они хотят осмысливать свое существование.

Тем не менее суть правды в банальном представлении, что социологи[79] в более изощренной форме воспринимают революционных интеллектуалов как профессионалов.

Интеллигенция никогда в теории и редко в действительности представляла собой замкнутое сообщество. Каждый привилегированный класс, который определяется знаниями или достоинствами умения мыслить, должен разделять веру в продвижение по социальной лестнице в соответствии с личными достоинствами и заслугами. Платон принадлежал к аристократической партии, но, несмотря на это, утверждал, что раб способен научиться математическим истинам. Аристотель не отрицал необходимости общественного рабства, но подорвал устои рабства. Он отрицал, что каждый занимал место, соответствующее его природе. Умирая, он освободил своих рабов, которые, может быть, вовсе не были рождены для рабства. В этом смысле человек умственного труда болезненно отказывается от правовой демократии, рискуя тем сильнее подчеркнуть аристократизм факта: его мысль доступна только меньшинству.

В зависимости от общества интеллигенция формируется по-разному. В Китае, кажется, система экзаменов позволяла продвигаться крестьянским сыновьям, хотя это бывало не слишком часто. В Индии первый ряд, занятый мыслителями, был вполне совместим с кастовым укладом и существованием каждого человека в том положении, в котором он был рожден. В современных обществах университетский диплом облегчает продвижение по социальной лестнице. В некоторых странах Южной Америки или Ближнего Востока путь к карьерному росту облегчают офицерские школы и служба в армии. И хотя в западных странах происхождение дипломированных специалистов было различным: студенты Оксфорда и Кембриджа до начала войны 1939 года набирались из узкого круга аристократов. Учащиеся высших учебных заведений Франции редко бывали выходцами из семей рабочих и крестьян, но часто из среды мелких буржуа, так сказать, в разрыве двух поколений – из народной среды – интеллигенция социально всегда представляла собой более широкую и открытую среду, чем правящий класс. Такая демократизация ведет к увеличению числа интеллектуалов, так как индустриальные общества нуждаются в новых кадрах и технических специалистах. Такое расширение рядов интеллигенции в Советском Союзе люди власти с удовольствием объясняли успехами социализма и эффективностью экономического развития. То же самое явление рискует поколебать демократические режимы, если сыновья мелких буржуа, окончившие университеты, вместо того чтобы примкнуть к системе ценностей и правительству, созданному прежним правящим классом, мечтают о его ниспровержении. Риск увеличивается из-за критического склада ума, так сказать, профессиональной болезни интеллектуалов. Они охотно осуждают свою страну и ее систему, противопоставляя существующую реальность скорее идеям, чем реальности в других странах, например, сегодняшнюю Францию собственной идее того, чем Франция должна быть, а не Франции вчерашней. Ни один человеческий институт не перенесет без ущерба подобное испытание.

Писатель или художник, интеллектуал – это человек идей, а ученый или инженер – человек науки. Они разделяют веру в человека и в разум. Культура, распространяемая университетами, оптимистична и рациональна: формы общественной жизни, доступные для критического исследования, выглядят скорее результатом случайной работы времени, выражением прозорливой воли или продуманного плана. Интеллектуал, профессиональная деятельность которого не требует размышлений об истории, легко выносит «установленному беспорядку» приговор, не подлежащий обжалованию.

Трудности начинаются с того момента, когда обвинения теряют реалистический характер. По логике вещей этот процесс можно разделить на три этапа. С помощью технической критики интеллектуалы ставят себя на место управленца или администратора и предлагают меры, которые уменьшили бы зло, о котором они сожалеют. Они соглашаются на неизбежные политические ограничения действия, издавна сложившуюся структуру коллективных сообществ, а иногда даже законы существующего режима. Они основываются не на идеалистических посылках, теоретической идее светлого будущего, а на результатах, достижимых с помощью здравого смысла или доброй воли. Моральная критика использует против вещей, какие они есть, смутное, но властное понятие вещей, какими они должны быть. Она разоблачает жестокости колониализма, отчуждение капитализма, противопоставление хозяев и рабов, возмущение нищетой по соседству с вопиющей роскошью. Даже если не знать о последствиях этого возмущения или о средствах его воплощения в действительность, моральные критики чувствуют, что не могут провозглашать его в качестве разоблачения или призыва перед лицом человечества, недостойного самого себя. И наконец, идеологическая или историческая критика обвиняет существующее общество от имени будущего строя, она обнажает несправедливости, зрелище которых оскорбляет человеческую совесть, причина которых существующий порядок – капитализм, частная собственность несут в себе неизбежность эксплуатации, империализм, войны, – критика вычерчивает образ абсолютно другого порядка, того, при котором человек исполнит свое истинное призвание.

Каждый из этих видов критики имеет свою функцию, свои достоинства, но каждому из них угрожает и свой вид деградации. «Техническим» критикам угрожает консерватизм: ни люди, ни неподатливые нужды общественной жизни не изменяются. «Моралисты» колеблются между отказом от факта и словесной непримиримостью: всем говорить «нет» – значит со всеми соглашаться. Где пролегает граница между несправедливостями, неотделимыми от существующего общественного устройства или любого мыслимого общества, и принуждением и несправедливостью, присущими индивидууму, относящимися к сфере этической оценки? Что касается идеологической критики, то она охотно играет на обеих сторонах. Она поучает одну половину мира, являясь моралистической, но выписывает индульгенцию самому настоящему революционному движению. Вина никогда не может быть удовлетворительно доказана, если дело рассматривается в американском суде. Репрессий никогда не бывает слишком много, если они направлены против контрреволюционеров. Эта система соответствует логике страстей. Сколько интеллектуалов пришли в революционную партию вследствие морального негодования только для того, чтобы в результате согласиться с террором и с самовластием государства!

Каждая страна склонна к той или иной критике. Британцы и американцы сочетают и техническую, и моральную критику, французы колеблются между моральной и идеологической критикой (диалог между бунтовщиками и революционерами является типичным выражением такой неопределенности). Может быть, моральная критика чаще всего является источником критики всех остальных видов, по крайней мере у интеллектуалов, чем они заслужили славу «поборников справедливости», и противников компромисса, также с менее лестной репутацией профессиональных словоблудов, игнорирующих суровую правду жизни и ограничения свободы действий.

Уже давно критика больше не является доказательством смелости, по крайней мере в наших свободных западных обществах. Народ предпочитает находить в газетах скорее аргументы, которые оправдывали бы его негодования и требования, чем выслушивать доводы, что в заданных обстоятельствах действия правительства не могли быть иными. Критикуя, уходишь от ответственности за неприятные последствия, которые повлекут за собой меры, которые в целом могли быть даже весьма благоприятными; они уклоняются от порочности исторических причин. Какой бы ни была жесткость полемики, оппозиционер вовсе не страдает от своей ереси (лженаучного учения). Подписание резолюции в защиту Розенбергов или против перевооружения Западной Германии, отношение к буржуазии как к банде гангстеров или постоянная позиция в пользу того лагеря, против которого Франция собирается защищаться, – все это не мешает карьере даже государственного служащего. Сколько раз привилегированные граждане устраивали овацию писателям, которые их бичевали. Американские бэббиты[80] во многом обязаны успеху Синклера Льюиса. Буржуа и их сыновья, которых вчера писатели клеймили обывателями, сегодня стали капиталистами, обеспечив успех мятежникам и революционерам. Успех приходит к тем, кто преображает прошлое или будущее: сомнительно, что в наше время будет возможно защитить без всякого ущерба умеренное мнение, что настоящее во многих отношениях не лучше и не хуже других времен.

Интеллигенция и политика

Когда рассматривают положение интеллектуалов в политике, складывается впечатление, что оно похоже на положение не-интеллектуалов. Та же смесь поверхностных знаний и традиционных предрассудков у профессоров или писателей, что и у коммерсантов или промышленников, у них обнаруживаются скорее эстетические, чем разумные предпочтения. Один знаменитый романист преследует своей ненавистью благонамеренную буржуазию, из которой вышел он сам, а другой, хотя его философия и несовместима с диалектическим материализмом, с пятнадцатилетним опозданием проявил приверженность к Советам, как и многие люди левых взглядов.

Когда речь идет об их профессиональных интересах, профсоюзы врачей, преподавателей или писателей отстаивают свои права в форме, не сильно отличающейся от формы борьбы рабочих профсоюзов. Кадры защищают иерархию, высшее руководство промышленности очень часто противостоит капиталистам или финансистам. Интеллектуалы на государственной службе считают чрезмерными ресурсы других социальных категорий. Штатные сотрудники с фиксированными доходами и государственные служащие склонны осуждать мотивы прибыли.

Позиция интеллектуалов объясняется также социальным происхождением каждого из них. Во Франции, чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить обстановку на факультетах – как у профессоров, так и студентов. Высшая нормальная школа придерживается в основном левых или крайне левых взглядов. В Институте политических исследований большинство профессоров и студентов – консерваторы или люди умеренных взглядов (умеренные в 1954 году как будто случайно были социалистами, представителями MRP или «революционерами mendesiens»). Это, конечно, сказывается и на наборе студентов. У каждого провинциального университета имеется своя политическая репутация. Чаще всего медицинские и юридические факультеты считались «более правыми», чем гуманитарные или естественно-научные. Среда, из которой выходят профессора, и уровень их жизни в каком-то смысле влияют на политические мнения.

Может быть, профессиональные соображения так же, как и социальное происхождение, играют в этом свою роль. Студенты Высшей нормальной школы на улице Ульм в 1954 году смотрели на политические проблемы в духе марксистской или экзистенциальной философии. Враждебно относящиеся к капитализму, озабоченные «освобождением пролетариата», они плохо знали и капитализм, и условия жизни рабочих. Студент, изучающий политические науки, меньше знает об «отчуждении» и больше о том, как функционируют политические режимы (примерно те же замечания можно отнести и к преподавателям, а не только к студентам).

Неизбежно работник умственного труда переносит в политическую сферу навык того мышления, который он приобрел в своей профессии. Прежние ученики в Политехнической школе во Франции придавали либерализму и плановому экономическому развитию большое значение, требуя от реальности невозможного соответствия схеме своего мышления. Занятие медициной не способствует оптимистичному взгляду на человеческую природу. Врачи, часто бывающие гуманистами, также заботятся о том, чтобы сохранить свой статус свободной профессии[81], и с некоторым скептицизмом относятся к амбициям реформаторов.

Подобного рода анализ следовало бы дополнить сравнением одних и тех же профессий в разных странах или различных специалистов внутри одной страны и постепенно перейти к социологии интеллектуалов. За неимением результатов подобных исследований невозможно отметить обстоятельства, которые решительно влияют на положение интеллектуалов, и выделить национальные особенности.

Положение интеллигенции определяется двойным отношением к церкви и к правящим классам. Отдаленной причиной противоположности между идеологическим климатом англосаксонских стран и ситуацией в латинских странах, очевидно, является успех Реформации и существование множества конфессий, с одной стороны, а с другой – могущество католицизма.

Средневековая Европа знала скорее клириков, чем интеллектуалов. Многие образованные люди объединялись в церковных учреждениях, среди которых были и университеты. Даже светские люди, профессора университетов не вступали в дискуссии со служителями установленной и признанной духовной власти. Постепенно формировались различные категории современной интеллигенции: юристы и чиновники зависели от монархии, ученые были вынуждены защищаться против догматических знаний за право свободного исследования, поэты и писатели, вышедшие из буржуазии, искали покровительство у великих, они могли жить своим пером и благосклонностью публики. Столетиями различные типы интеллектуалов – переписчики, эксперты, просвещенные люди, профессора – эволюционировали к светским знаниям, завоевавшим сегодня полное признание. Сочетание в одном человеке физика или философа и священника в наши дни воспринимается как курьез. Конфликт между духовенством и интеллектуалами или между духовной властью веры и властью разума приводит к некоторому примирению в тех странах, где Реформация прошла успешно. Гуманитаризм, социальные реформы, политические свободы не противоречили христианским посланиям. Ежегодный съезд британской лейбористской партии начинается с молитвы. Во Франции, Италии, Испании, несмотря на христианское демократическое движение, партии, опирающиеся на идеалы века Просвещения или социалистические идеи, по сути, противостоят церкви.

Отношение интеллектуалов к правящим классам носит двусторонний характер. Чем больше первые отдаляются от проблем, волнующих тех, кто правит, руководит, создает богатства, тем больше «делающие деньги» или прибыль дают волю ненависти или антипатии «труженикам слова». Чем больше привилегированные восстают против притязаний современных идей и убеждений коллективных сообществ и экономического прогресса, тем больше интеллектуалы склоняются к диссидентству. Кроме того, на их суждения о людях дела влияет то, насколько престижным в обществе считается быть человеком идей.

Благодаря двойному успеху Реформации и революции в XVI и XVII веках, британская интеллигенция не находится в перманентной борьбе ни с церковью, ни с правящим классом. Она регулярно поставляет из своих рядов нонконформистов, без которых ортодоксы в зародыше задушили бы всякую критику ценностей и институтов. Но британская интеллигенция была в своих спорах ближе к знаниям и фактическому опыту и менее склонна к метафизике, чем полемика интеллектуалов континентальной Европы, особенно во Франции. Деловые люди и политики в достаточной мере были уверены в себе, чтобы не испытывать по отношению к писателям или профессорам ни чувства неполноценности, ни явной враждебности. А интеллектуалы со своей стороны не были изолированы от богатых или могущественных людей, они заняли свое, пусть не первое, место в элите и вряд ли задумывались о полном ниспровержении существующего порядка. Они часто сами принадлежали к правящему классу. На требования реформ довольно быстро отвечала сама политико-экономическая система, что позволяло не ставить вопрос о ее сломе.

Во Франции на протяжении всего XIX века государственный строй никогда не был поддержан единодушно, еще долго продолжался спор традиций и революционных идей. Обычно интеллектуалы составляли оппозицию по привычке и тогда, когда парламентские институции оказывались подорванными монархией, и когда принципами демократии воспользовался Бонапарт, и когда республика казалась слишком благосклонной или слишком враждебной к социалистам.

Но любой кризис 1934 или 1940 годов вновь вызывал утихнувшие споры. В 30-х годах пошатнулась даже Великобритания. Но, столкнувшись с экономическим кризисом, британские или американские интеллектуалы испытали диссидентские искушения революции и миража советского рая. Но и коммунизм, и фашизм остались там маргинальными явлениями, тогда как во Франции они были в центре горячих дискуссий. И в который раз страна и ее повседневные проблемы были забыты ради споров по поводу идеологических бредней.

Термины, в которых мыслят политики, происходят из традиций каждой нации. Во всех западных странах можно найти одни и те же доктрины или те же самые идеологические смешения: консерватизм, либерализм, социальный католицизм, социализм. Но видоизменяется распределение идей между партиями[82], политические игры или философские основы не были одними и теми же. Экономический либерализм – свободная торговля, невмешательство государства в производство и в товарообмен – большей частью был связан с социальным консерватизмом во Франции, чем в Англии, он скорее стремился воспрепятствовать социальному законодательству, чем ликвидации отсталых предприятий сельского хозяйства и промышленности. С другой стороны Ла-Манша не было расхождения между демократией и либерализмом, парламентом и республикой. Идеи, может быть, аналогичные по своим последствиям, во Франции были выбраны из словаря философии утилитаризма, в англо-саксонских странах – в терминах абстрактного рационализма с якобинской интерпретацией прав человека, а в России – на языке гегельянских или марксистских традиций.

Если смотреть под другим углом зрения, интеллектуалы так же тесно связаны с национальным сообществом: они особенно остро переживают судьбу своей родины. Немецкая интеллигенция времен императора Вильгельма была в основном лояльна режиму. Университетские профессора, стоявшие на верхних ступенях иерархии элит, более высоких, чем деловые люди, меньше всего были революционерами. За некоторым исключением они безразлично относились к проблемам строя, монархии или республики, которые так страстно волновали их французских коллег. Осознание социальных проблем, которые в Германии стояли более остро, чем во Франции, толкало их на поиск реформистских решений в рамках империализма и капитализма. В университетах было мало марксистов, они в основном относились к маргинальной части интеллектуалов. Поскольку немецкие писатели и художники в отличие от Франции имели более низкий статус по сравнению с профессорами, они были менее интегрированы в правящий режим. Особенно типичен контраст между двумя странами: поддержка националистов большинством немецких преподавателей и склонность к левым силам большей части французских профессоров.

Позднее, при Веймарской республике, среди большей части интеллигенции возникло диссидентство, основой которого была квазиэстетическая враждебность по отношению к заурядному режиму, управляемому людьми из народа или мелкой буржуазией, и в основном унижение, которое стало причиной краха страны. Рабочий и крестьянин ощущают удар, нанесенный независимости и процветанию страны, интеллектуал более чувствителен к подрыву национального престижа. Он может считать, что его не волнует собственное благосостояние или сила (но сколько останется во Франции сталинистов, если бы у СССР было в десять раз меньше дивизий?), но почти никогда национальная слава, так как от нее частично зависит сила воздействия его творений. До тех пор пока его родина имеет сильную армию, он старается не замечать этой связи, но он едва ли смирится с неизбежным в тот день, когда дух истории, а вместе с ним и центр власти перемещается в другую интеллектуальную среду. Интеллектуалов больше страшит гегемония Соединенных Штатов, чем простых смертных.

Влияние национальной судьбы на взгляды интеллектуалов иногда проявляется в экономической сфере. На безработицу, замедление карьерного роста, сопротивление прежних поколений или иностранных хозяев бо́льшая часть интеллигенции реагирует с большей страстью, чем другие социальные категории, потому что она подпитывается более высокими амбициями и располагает более широкими возможностями действия. Она искренне негодует против несправедливости, бедности, притеснений, жертвами которых являются люди: и как не возвысить свой голос, когда это касается их самих.

Достаточно перечислить ситуации, при которых образованные люди чувствуют себя обманутыми, чтобы вновь обрести в ХХ веке революционную ситуацию. Великая депрессия, случившаяся через десять лет после поражения, в Германии выгнала на улицу десятки тысяч кандидатов на полуинтеллектуальные рабочие места: казалось, что единственный выход – это революция. Монополизация французами рабочих мест в Тунисе и Марокко вызывает горечь у арабских интеллектуалов, окончивших французские университеты, и ведет их прямо к мятежу.

Там, где прежние правящие классы – землевладельцы, богатые торговцы, вожди племен – приберегают для себя практически монополию на власть и богатства, образуется диспропорция между тем, что обещает рационалистская западная культура, и тем, что предлагает реальная жизнь, между устремлениями дипломированных интеллектуалов и их возможностями. Постепенно это вызывает страсти, которые обстоятельства направляют против колониального господства или против реакции в сторону национальной или марксистской революции.

Даже индустриальные общества Запада подвергаются опасности при объединении разочарованных экспертов и озлобленных интеллектуалов. Одни в поисках практического действия, другие, преследуя идею, объединяются против режима, виновного в неспособности пробудить или патриотическую гордость, или внутреннее удовлетворение от участия в великом общем деле. Может быть, результат их общей деятельности не будет отвечать ожиданиям ни технарей, ни идеологов. Последние купят относительную безопасность, вознося славословия власти, а первые успокоятся, воздвигая плотины для электростанций.

Рай интеллектуалов

Франция считается раем для интеллектуалов, а французские интеллектуалы слывут революционерами. Объединение этих фактов кажется парадоксальным.

Английский авангардный писатель, имя которого не знают члены парламента, пришел в восторг, когда, прибыв в Париж, поселился в квартале Сен-Жермен-де-Пре. Он сразу же увлекся политикой, скучное благоразумие которой на родине не привлекало его внимания. Борьба мнений велась с такой утонченностью, что это не могло оставить равнодушным английского интеллектуала. Последняя статья Жан-Поля Сартра – это политическое явление, по крайней мере оно было встречено как событие узким кругом, убежденным в своей значимости. Политические амбиции успешных романистов сталкиваются с литературными амбициями государственных деятелей. Последние мечтают писать романы, а первые хотят стать министрами.

Могут сказать, что это впечатление является поверхностным и этот рай предназначается для туристов. Меньшая часть литераторов зарабатывает на жизнь своим пером. Преподаватели, профессора лицеев или университетов влачат жалкое существование с незначительным жалованьем (более достойная жизнь доступна университетским семьям с двумя жалованьями). Ученые работают в плохо оснащенных лабораториях. Рассуждают о случае с интеллектуалом, известным и плодовитым писателем, который тем не менее посвящал свое перо малопонятной революции, но забывают тех, кого озлобляет контраст между доходами (незадекларированными) коммерсантов, хирургов или адвокатов и скромностью их собственной жизни.

Интеллектуалы не менее, чем другие французы, чувствительны к экономическим проблемам. Некоторые писатели представляют, что государственные издательства увеличат тираж их книг и что советская власть щедро предложит ученым то, что надо для работы, все то, что жалеет для них республика. С другой стороны Атлантики подобные специалисты печатного слова, которых не решаются назвать интеллектуалами, получают значительные прибыли[83]. Щедрость больших предприятий, которые конвертируют талант писателя в товар определенной стоимости, не заботясь о духовном качестве, благородство государства, единственного хозяина наук и искусств, может быть, внушает некоторую зависть интеллектуалам страны, которая слишком мала, чтобы ее капиталисты или государственная казна раздавали деньги с такой расточительностью.

Однако я сомневаюсь, что подобное объяснение затрагивает главное. Разница между зарплатой квалифицированного рабочего и университетского профессора во Франции достаточно велика и, вероятно, больше, чем в Соединенных Штатах. А то, что благородная деятельность (научные или философские книги) приносит меньше дохода, чем более подчиненное творчество (журналистика), этот феномен не является чисто французским. Посвятившие себя благородному творчеству – ученые, философы, романисты, пишущие не для широкой публики, – пользуются авторитетом и почти полной свободой. Почему так много интеллектуалов ненавидят или говорят, что ненавидят общество, которое дало им достойный уровень жизни, в том числе коллективную поддержку, не препятствовало их деятельности и провозглашало, что духовные творения представляют собой высшие ценности?

Идеологическая традиция левых рационалистов и революционеров объясняет термины, в которых выражается диссидентство французских интеллектуалов. Это диссидентство зависит от ситуации. Большинство интеллектуалов, интересующихся политикой, раздражены потому, что чувствуют, что их обманом лишили того, что им причитается. Бунтующие или благоразумные, они ощущают себя вопиющими в пустыне. Четвертая республика подчиняется неразумным директивам членов парламента, не имеющего общей идеи, противоречивым требованиям различных влиятельных групп, разочаровывает как верноподданных, так и бунтарей. Эта республика полна негативных достоинств, консервативна перед лицом меняющегося мира.

Не один только режим в ответе за очевидный разрыв между интеллектом и действием. Интеллектуалы кажутся более интегрированными в социальный строй, чем другие, потому что в среде парижан романист занимает равное или более высокое место, чем государственный деятель. Не особенно компетентный писатель имеет широкую аудиторию даже в том случае, когда рассуждает о том, чего, расхваливая, не знает. Такое явление немыслимо ни в Соединенных Штатах, ни в Германии, ни в Великобритании. Традиции салонов, в которых правят женщины или болтуны, живы и в век техники. Всеобщая культура еще позволяет приятно рассуждать о политике, она не защищает от глупостей и не подталкивает к определенным реформам. В этом смысле интеллигенция во Франции менее приспособлена к политическим действиям, чем в других странах.

В США, Великобритании и даже в Германии среди экономистов, управляющих банковской сферой и промышленностью, между ними и государственными людьми, между солидной прессой, университетами и управленцами ведется постоянный обмен идеями. В объединение крупных французских предпринимателей практически не входят экономисты, и до недавнего времени они были почти презираемы. Функционеры не нуждаются в советах профессоров, журналисты почти не общаются ни с теми, ни с другими. Ничто так не способствует национальному процветанию, как обмен знаниями и опытом между университетами, редакциями, управленцами и парламентом. Политические деятели, руководители профсоюзов, директора предприятий, профессора или журналисты не должны ни подчиняться партии, которая сохраняет монополию власти, ни отделяться друг от друга вследствие предубеждений и неведения. С этой точки зрения никакой правящий класс не организован так плохо, как во Франции.

Писатель не осуждает свое правительство за пренебрежение к образованию в сфере политических или экономических наук. Скорее, он стал бы обвинять американскую цивилизацию за то, что она пренебрегает просвещенными людьми и мыслителями, не привлекая интеллектуалов к роли экспертов. И наоборот, экономисты и демографы жалуются, что парламентарии и министры лучше понимают защитительные речи лоббистов, чем их беспристрастные консультации. В конце концов, те и другие объединяются, свободные и безответственные, опьяневшие от критики в интересах революции, которая для одних сводится к усилиям по увеличению производительности, а для других – к преобразованию истории. Команда Мендес-Франса собирает экспертов и просвещенных людей, чиновников Комиссии по национальным финансовым расчетам и господина Франсуа Мориака. Может быть, участие во власти уменьшит недовольство и тех и других.

Потеря власти, богатства и авторитета является общей для всех наций Старого Света. Франция и Великобритания вышли победителями из двух мировых войн в то время, как Германия была два раза раздавлена. Превосходство богатства на душу населения, преимущество военной мощи в Соединенных Штатах в любом случае добавляется к естественному преимуществу – размерам страны. Но, если бы не было двух войн ХХ века, Франция и Великобритания продолжали бы занимать ведущее положение в мире, легко финансировать импорт благодаря доходам от инвестиций за пределы страны. В настоящее время под угрозой своих границ со стороны континентальной империи они едва выживают без внешней помощи и чувствуют, что неспособны защищать себя сами, а разница между американской и европейской производительностью, по-видимому, скорее расширяется, чем уменьшается. Смогут ли европейцы простить последствия собственного безумия тем, кто нажился на нем, можно ли считать положение гегемона завидным? Даже если бы американцы вели себя безупречно, европейцы все равно завидовали бы их подъему, так контрастирующему с их собственным упадком. Слава богу, американцы были небезупречны.

Нормально, что лидера всегда будут обвинять. Великобританию никогда не любили во времена ее доминирования в мире. Британская дипломатия стала пользоваться авторитетом с конца Второй мировой войны, с того дня, когда она перестала принимать важные решения и оставила за собой роль критика. Она участвует в переговорах, использует право вето и извлекает выгоду из торговых отношений с социалистическим лагерем из-за почтения, которое внушает в Москве или в Пекине сила Америки. Несоответствие между реальными действиями Соединенных Штатов и их образом, который создался у европейцев, имеет другое объяснение. В основном американская дипломатия соответствует желаниям и неприятиям европейцев. Благодаря большим капиталовложениям она способствует экономическому восстановлению Старого Света, но она не сделала никакой попытки, чтобы освободить страны Восточной Европы, она отреагировала на северокорейскую агрессию, но не согласилась ни жертвовать, ни рисковать, чтобы, воспользовавшись военной победой, попытаться спасти Индокитай. И только два упрека можно выразить по поводу пересечения 38-й параллели (решение, которое сегодня можно еще оправдать), а непризнание правительства Пекина – ошибка, которую трудно понять.

В своей основе стратегия Соединенных Штатов не сильно отличается в действиях от того, что хотело бы видеть большинство европейцев, в том числе интеллектуалов. Каковы же претензии и глубокие мотивы таких притязаний? Я заметил три претензии при их возрастающей важности. Неотвязная мысль сопротивления коммунизму. Соединенные Штаты иногда прибегают к поддержке «феодальных или реакционных» правительств (впрочем, хорошо организованная пропаганда называет «марионетками» или «реакционерами» любого борца с антикоммунизмом). Во-вторых, обладающие арсеналом атомных бомб США становятся теоретически ответственными за возможную войну, внушающую ужас всему человечеству. Несколько месяцев назад в Праге господин Хрущев хвастался, что Советский Союз впервые испытал водородную бомбу: эту его фразу не стали воспроизводить мировые пресс-агентства. Советский Союз не меньше, чем Соединенные Штаты (а может быть, и больше), работает над испытанием ядерного оружия, он об этом меньше говорит. И наконец, – и эта причина кажется нам решающей, – Вашингтон обвиняют в том, что он допускает разделение мира на два блока, и в ужесточении такого разделения. Однако такое объяснение неизбежно отбрасывает европейские страны на второй план. Еще недавно от Парижа до Лондона свысока рассуждали о национализме интеллектуалов Центральной или Восточной Европы, но без какой-либо причины, их обвиняли в балканизации Старого Света. А сильно ли отличается национализм, который теперь обрел право гражданства в кругах французских левых? Нации, называемые великими, не более разумно реагировали на их унижение, чем так называемые малые нации еще вчера реагировали на свое внезапное возрождение. Ни один лозунг не пользовался бо́льшим успехом, чем выражение «национальная независимость», запущенное коммунистами. Однако не надо быть слишком проницательным, чтобы видеть участь Польши или Чехословакии или проследить судьбу известных интеллектуалов и чтобы сравнить военные ресурсы Франции с нуждами европейской безопасности. Французский интеллектуал, отказывающийся от любой коллективной организации дипломатии или вооруженных сил западных стран, является не менее анахроничным, чем польский интеллектуал, который между 1919 и 1939 годами ревниво требовал для своей родины свободу дипломатического маневра. А еще этот последний до 1933 года имел оправдание в виде слабости России и Германии.

Мы не слишком удовлетворены «обороной и славой» Европейского Оборонительного сообщества, намерения которого остаются лучше, чем ее институты. Против Европейской шестерки выставляются многочисленные и убедительные возражения. Понятно даже разумному защитнику интересов Европы, что американские вооруженные силы защитили бы их от советского вторжения даже без соответствующего договора и без размещения американского воинского контингента на берегах Рейна и Эльбы. Но интеллектуалов не трогают такие сложные аргументы – если Соединенные Штаты так необходимы для поддержания равновесия, тогда Атлантический пакт представляет собой самую простую форму, – они будут готовы к Европе, которая, по-видимому, обретет действительную независимость.

Они не испытывают чувств, незнакомых их соотечественникам. Человек с улицы неприязненно относится к слишком сильному союзнику и сожалеет о национальной слабости, испытывая тоску по прошлой славе и стремление к преобразованию мира. Но интеллектуалы должны умерить свои эмоции, должны демонстрировать решимость к постоянной солидарности. Вместо того чтобы выполнить эту направляющую задачу, они предпочитают, особенно во Франции[84], предавать свою миссию, разжигают низменные чувства толпы, предлагая ей мнимые оправдания. На самом деле, они неприязненно относятся к Соединенным Штатам, но это их личная ответственность.

В большинстве стран интеллектуалы являются бо́льшими антиамериканистами, чем простые люди. Некоторые тексты Жан-Поля Сартра[85] во время войны с Кореей, дела Розенбергов призывали антисемитов выступать против евреев. Из Соединенных Штатов сделали воплощение того, что ненавидели, а затем на этой символической реальности концентрировали безмерную ненависть, которую каждый в эпоху катастроф накапливал в глубине самого себя.

Почти единодушное отношение французских интеллектуалов к процессу над Розенбергами кажется нам показательным и в то же время странным. После трибуналов оккупационных государств и судебных процессов после освобождения очевидно, что французов нельзя причислить к обладающим тонким чувством справедливости. Великодушные интеллектуалы из «Там Модерн» или «Эспри» не были смущены чрезмерностью чисток, они были, скорее, из тех, кто упрекал временное правительство в отсутствии жесткости при репрессиях. На процессе советского типа они проявили сочувственное понимание. Почему в деле Розенбергов они являли такое же негодование, какое искренне испытали их деды во времена дела Дрейфуса? Последние были в ужасе от доводов государства, и «военное правосудие» поколебало их решимость принять участие в кампании[86]. Многие сожалели, что суд вынес приговор за совершенные действия в то время, когда Советский Союз был еще страной-союзницей, а не врагом. Длительное пребывание в тюрьме сделало исполнение приговора еще более жестоким и затронуло чувства многих. Но несомненно, легальный приговор суда требовал выражений сожаления или неодобрения (если согласиться с вердиктом суда присяжных), но не злобного изобличения моралиста. Однако вина Розенбергов была по крайней мере весьма вероятной. Коммунистическая пропаганда получила это дело только через несколько месяцев после процесса, когда руководители партии были сначала убеждены, что борцы, обвиненные в шпионаже при передаче атомных секретов, до конца отрицали участие в этих действиях, которые любой хороший сталинский суд посчитал бы законными. Пропаганде удалось представить судебной ошибкой приговор, суровость которого, повлиявшая на атмосферу в момент процесса, не учитывала их мнение в момент процесса. Успех кампании во Франции меньше объясняется заботой о правосудии или эффективности методов психотехники, чем желанием обвинить Соединенные Штаты.

Парадокс усиливается еще и тем, если подумать, что многие считают, что ценности, которые исповедуют Соединенные Штаты, вовсе не отличаются от тех, которые их критики не перестают провозглашать. Низкий уровень жизни рабочих, неравенство положений, экономическая эксплуатация и политическое подавление – таковы пороки общественного порядка, которые изобличает левая интеллигенция. Этому она противопоставляет повышение уровня жизни, сокращение различий между классами, расширение личных и профсоюзных свобод. Однако официальная идеология США и защитники Аmerican way of life (американского образа жизни) могут, не хвастаясь, утверждать, что их страна приблизилась к цели, может быть, больше, чем какая-либо другая.

Желают ли европейские интеллектуалы Соединенным Штатам полного успеха или поражения? Определенно, они обвиняют их, особенно за противоречия между идеей и реальностью, при которой черное меньшинство является примером привилегии и символа. Однако вопреки глубоко укорененным расовым предрассудкам дискриминация смягчается, а положение черных улучшается. Борьба в американских душах между принципом равенства людей и цветным барьером заслуживает понимания. На самом деле, левые европейцы питают к Соединенным Штатам неприязнь, особенно за то, что они добиваются успеха, не следуя методам, соответствующим любимой идеологии. Процветание, могущество и стремление к единообразию условий – эти результаты достигнуты скорее за счет частной инициативы и конкуренции, чем за счет вмешательства государства, другими словами, за счет капитализма, который всякий интеллектуал благородного происхождения считает своим долгом не понимать, но презирать.

Успех, достигнутый опытом, американское общество воплощает не с помощью исторической идеи. Простые и скромные идеи, которые США продолжают поддерживать, в Старом Свете вышли из моды. Соединенные Штаты остаются оптимистами на манер европейского XVIII века: они верят в возможность улучшить судьбу людей, они не доверяют коррумпированной власти, они тайно враждебно настроены к власти, к претензиям некоторых знать лучше рецепт спасения, чем обычный человек – common man. У них нет места ни для революции, ни для пролетариата, у них есть только экономическое развитие, профсоюзы и Конституция.

Советский Союз закабаляет, проводит чистки среди интеллектуалов, по крайней мере он принимает их всерьез. Именно интеллектуалы создали грандиозную и сомнительную доктрину для советского режима, из которой бюрократы сделали государственную религию. Еще в наше время, дискутируя о классовых конфликтах и производственных отношениях, они одновременно получают удовольствие от радости богословских дискуссий, строгого удовлетворения от научной борьбы мнений и упоения размышлениями об универсальной истории. Анализ американской реальности никогда не доставит удовольствий подобного свойства. Соединенные Штаты никогда не терзают своих интеллектуалов, чтобы вызвать у них волнующее очарование от террора; некоторым из них они временно предоставляют славу, сравнимую со славой кинозвезд или игроков в бейсбол, но большинство из них остается в тени. Интеллигенция лучше переносит гонения, чем безразличие.

При таком безразличии добавляется другая, лучше обоснованная претензия: цена экономического успеха часто кажется слишком завышенной. Зависимость от индустриальной цивилизации, жесткость человеческих отношений, могущество денег, пуританская составляющая американского общества задевают интеллектуала европейской традиции. И они необдуманно приписывают действительности или, скорее, словам, которые они не любят, издержки, может быть, неизбежные, может быть, временные, о приходе к власти масс. Они сравнивают массовые журналы или продукцию Голливуда с высококачественными произведениями, доступными пониманию привилегированных людей, но не с чтивом, еще недавно предназначенным для обывателя. Ликвидация частной собственности на средства производства не изменит вульгарности фильмов или радио.

Кроме того, там интеллектуалы являются большими антиамериканцами, чем широкая публика, которая в Англии, например, трудно обходится без американских фильмов. Но почему интеллектуалы не признаются сами себе, что их меньше интересует уровень жизни рабочего, чем утонченность произведений и образа жизни? Почему они цепляются за демократический жаргон в то время, когда сами изо всех сил стараются защитить подлинно аристократические ценности от вторжения серых людей и массовой продукции?

Ад интеллектуалов

Диалог между французскими и американскими интеллектуалами является тем более трудным, что ситуация у американцев во многих отношениях точно противоположная.

Количество дипломированных специалистов или профессиональных гуманитариев – и абсолютно и относительно – больше, чем во Франции, потому что оно увеличивается с экономическим прогрессом. Но теперь интеллигенция США в качестве типичного представителя имеет не ученого или писателя[87], но эксперта – экономиста или социолога. В США больше доверяют технарю, чем культурному просвещенному человеку. Разделение труда постепенно происходит даже в литературной сфере. А отличается ли масштаб авторитета, в соответствии с которым распределяются профессии умственного труда в США, от того, который имеется в Великобритании? За неимением точных исследований на этот вопрос трудно ответить определенно. В любом случае внутри той же самой страны иерархия, вероятно, варьируется в зависимости от групп. Каждая профессиональная среда имеет свою собственную иерархию. Простой массовый факт говорит сам за себя: романист или философ, которые во Франции остаются на первых ролях, не накладывают печать своей личности или словаря на американскую интеллигенцию.

Если левобережный Париж считается раем для писателей, Соединенные Штаты могли бы в этом смысле называться адом. И тем не менее формулировка «Назад в Америку» служит эпиграфом для истории американской интеллигенции последних пятнадцати лет. Франция восхваляет своих интеллектуалов, которые проклинают ее, а Соединенные Штаты не делают уступок своим интеллектуалам, которые, несмотря на это, восхваляют ее.

В обоих случаях побудительная сила остается той же самой: французы реагируют на унижение своей страны, американцы – на величие своей нации, и те и другие в глубине души остаются националистами, тоскуя по реваншу или объединяясь вокруг былой славы. Любопытно, но в Соединенных Штатах в том же самом 1953 году увидели, как разразилась полемика по поводу яйцеголовых, а в журнале «Партизан ревью» появились статьи «Америка и интеллектуалы». Последняя обнаруживала у профессионалов умственного труда явление «великоамериканского» патриотизма, первая – скрытую враждебность значительной части общественного мнения к людям идей.

Слово «яйцеголовые» имеет туманное происхождение – его приписывают нескольким создателям, – но оно получило ошеломляющий успех. В течение нескольких дней это слово облетело все Соединенные Штаты: газеты, еженедельники, иллюстрированные журналы публиковали статьи, в которых выступали «за» или «против» яйцеголовых. Полемика была приурочена к предвыборной кампании: утверждалось, что окружение Эдлая Стевенсона состоит из типичных представителей яйцеголовых, и республиканцы пытались скомпрометировать демократического кандидата, отождествляя его с ними. А так как полемика велась журналистами или писателями, которые были в социологическом смысле не меньшими интеллектуалами, чем те, кто их разоблачал, остается уточнить, какие черты делают из писателя или профессора презираемого всеми «яйцеголового».

Может быть, будет неплохо позаимствовать это определение у Луиса Бромфилда[88], одного из самых больших интеллектуалов среди антиинтеллектуалов. «Человек фальшивых интеллектуальных устремлений, часто профессор или протеже профессора, лицо абсолютно поверхностных знаний. Сверхэмоциональный и женоподобный в реакциях на любую проблему. Высокомерный и избалованный, тщеславный и презрительно относящийся к опыту более рассудительных и компетентных людей. Особенно путанный в манере мыслить, погруженный в мешанину сентиментальности и неистового следования учениям церкви, сторонник доктринерского социализма и либерализма Центральной Европы, в противовес греко-франко-американским идеям демократии и либерализма. Подверженный старомодной философской морали Ницше, философии, часто приводящей его либо в тюрьму, либо к бесчестью. Самовлюбленный педант, настолько приверженный рассматривать проблему под всеми углами так, что потом окончательно запутывается и все выкидывает из головы. Анемичное кровоточащее сердце»[89].

В этом определении суммируются классические обвинения, постоянно выдвигаемые против интеллектуалов: они претендуют на большую компетентность по сравнению с обычными людьми; им недостает мужественности, решительности; в силу видения всех аспектов проблемы они не улавливают основного и становятся неспособными принять решение (крайнюю форму аргумента отмечает намек на гомосексуальность). И наконец, идеологию «яйцеголовых», которые находят удовольствие в смягченном марксизме, расчищающем путь к коммунизму, определяет центральноевропейский социализм доктринерского характера. Этот тип полемики не ограничивается Соединенными Штатами. «Пустые мечтатели», «фантазеры», «книжные черви», «оторванные от реальности идеалисты» – вот классические оскорбления, которые отец буржуазного семейства бросал своему сыну, желающему посвятить себя карьере в области литературы или искусства. В этих же выражениях думают (если не высказываются вслух) политики или крупные предприниматели всякий раз, когда профессор или писатель дерзает критиковать их в жесткости поведения.

В американской полемике тем не менее есть свои особенности. В современной Франции деловые люди так обеспокоены демонстрацией уважения к интеллектуальным ценностям, что они не рискнули бы открыто высказать такое суждение. Намеки на немужественность или гомосексуальность, хотя и известны по эту сторону океана, почти не производят здесь впечатления, считаются вульгарными и грубыми. Для американского климата более характерным является сочетание упреков в адрес интеллектуалов как таковых и упреков, обращенных к тем, которых мы называем левыми интеллектуалами, а Бромфилд называет «либералами».

Последние считаются предателями истинной и единственно верной американской традиции, либерализма «Вольтера и энциклопедистов, таких людей, как Джефферсон, Франклин и Монро, Линкольн и Гровер, Кливленд и Вудро Вильсон». Все фальшивые либералы происходят от психопата по имени Карл Маркс, они несут с собой не идеал, но материальную безопасность, покупают голоса за субсидии и пособия в «том же самом стиле, который ускорил крах Рима, Константинополя и Великобритании». Они ратуют за планирование экономики, верят в свою мудрость, но не в мудрость человека с улицы, они не являются коммунистами, но бестолково рассуждают и позволяют себя одурачивать сталинистам и в Ялте, и в Потсдаме.

Маккартизм, конечно, атакует левых интеллектуалов за не американизм, за то, что они – достойные презрения последователи Карла Маркса, виновные в проникновении центральноевропейского социализма в страну Джефферсона и Линкольна. Маккартизм также ставит в один ряд плановое хозяйство и гомосексуализм и предлагает доктринеру государства всеобщего благосостояния отведать низости международного коммунизма – либо потому, что разделяет ложную теорию, либо потому, что сознательно или бессознательно связан с ним.

Этот антилиберальный конформизм (в американском смысле этого слова) представляет собой отложенную реакцию против левого конформизма. В 30-х годах большинство либералов верили в то, что действительно существовала преемственность или солидарность между противниками монополий, сторонниками социальных законов и большевиками. Во время Второй мировой войны либералы защищали и прославляли такое единство левых, или прогрессизм, хотя, признавая союзничество с Советским Союзом, они отказывались верить в виновность Элджера Хисса[90]. Люди, подпавшие под обаяние коммунизма двадцать лет назад, «рекрутировались» в большей степени из среды буржуазии и интеллектуалов, чем из рабочих и подавляемого меньшинства[91].

И еще. Европейский интеллектуал, побывавший в Соединенных Штатах, почти повсюду встречает антимаккартистский конформизм, более того, ему не удавалось обнаружить всемогущество маккартизма. Все были против знаменитого сенатора (за исключением известного Джеймса Бернхэма, который отказался от полного осуждения этого сенатора и из-за этого был исключен из коллектива Partisan Review). К сожалению, все все-таки чувствовали себя меньшинством, имея смутное, но не слишком хорошее мнение о прошлом альянсе с коммунизмом[92], испытывая страх перед народным мнением, грозящим в одинаковой степени озлобить людей как против красных, так и против розовых, бледно-розовых, коммунистов, социалистов и сторонников нового курса политика президента Рузвельта.

В американском университете того, кто не был антимаккартистом, сурово осуждали коллеги (хотя им и не стоило опасаться за свою карьеру). Но в то же время те же американские профессора иногда не решались высказываться публично по некоторым темам, например о китайском коммунизме. Конформизм антимаккартистов курьезно сочетается с антикоммунистическим конформизмом. Осуждая методы сенатора, они добавляли, что не меньше ненавидят коммунизм, чем он. Интеллектуальное сообщество, почти объединившееся против маккартизма, скрытно испытывало угрозу, которая была нацелена на это сообщество. Часть американского народа, не доверявшая экспертам, иностранцам и идеям и представленная прессой Херста и Маккормика, считает себя преданной вчерашними правителями и угрожает обратить свой гнев против профессоров, писателей, художников, всех ответственных за то, что позволили отдать Восточную Европу русской армии, за поражение Чан Кайши и огосударствление медицины.

Обеспокоенные волной антиинтеллектуализма, эти интеллектуалы тем не менее почти лояльны к Соединенным Штатам. Старый Свет потерял свой авторитет: грубость и вульгарность некоторых сторон американской жизни не идет ни в какое сравнение с концлагерями в гитлеровской Германии или в Советском Союзе. Процветание экономики – лучшая гарантия достижения целей, которыми всегда восхищался левый европеец. Эксперты всего мира приезжают в Детройт узнать, в чем заключается секрет благосостояния. Но какие же европейские ценности заставляют протестовать против американской действительности? Может быть, очарование культуры, которую разрушили машины и осквернил дым промышленных труб? Ностальгия по доиндустриальному порядку побуждает некоторых ученых и писателей предпочесть французскую жизнь американскому образу жизни. Но какова цена этой привилегированной роскоши для большинства людей? А готовы ли европейцы принести ее в жертву производительности, готовы ли воспринять какую-либо дозу американизма для поднятия уровня жизни масс? Глядя из Соединенных Штатов, социалистическое строительство – ускоренная индустриализация под руководством Коммунистической партии, единственного хозяина государства, – приводит, скорее, не к уменьшению, а к увеличению зла технологической цивилизации.

Некоторые интеллектуалы остаются верными традициям нонконформизма и одновременно ополчаются на законы, монополии, маккартизм и капитализм. Нонконформизм не лишен некоторого конформизма потому, что он снова поднимает тему вчерашнего воинствующего либерализма. Американские интеллектуалы в настоящее время занимаются поиском врагов. Одни из них борются с коммунистами и делают своей профессией их поиск повсюду, другие воюют с Маккарти, а третьи одновременно и с теми и с другими, не считая тех, которые за неимением лучшего доходят до разоблачения антикоммунизма. Все они – крестоносцы, преследующие неверных, чтобы предать их мечу.

* * *

Великобритания, вероятно, единственная страна Запада, которая разумнее всего относится к своим интеллектуалам. Как однажды Д. Броган (D.W. Brogan) заметил Алену: «Мы, британцы, не принимаем слишком всерьез наших интеллектуалов».

Мы, британцы, не воспринимаем наших интеллектуалов слишком всерьез. Таким образом, они избежали как воинствующего антиинтеллектуализма, который иногда взрастает на почве американского прагматизма, так и некритического восхищения, которое во Франции выказывают в равной степени романам и политическим суждениям писателей, рождая в них чрезмерное чувство собственной важности, склоняя их к экстремальным суждениям и к написанию саркастических статей. Я очень хочу, чтобы интеллектуалы стали летописцами ХХ века: государственными делами все больше занимались эксперты, а их ошибки не подтверждали похвалу неведения.

Действительно, до Второй мировой войны прием в государственные школы и университеты осуществлялся таким образом, что правящий класс не испытывал трудностей с приемом новых членов в свои ряды. Инакомыслящие высмеивали социальный конформизм, не расшатывая его. Конфликты интересов внутри привилегированных классов не ставили под сомнение ни Конституцию, ни методы политики. Интеллектуалы вырабатывали доктрины, способствующие проведению реформ, не давая массам почувствовать вкус к революционному насилию. Реформы последних десятилетий значительно расширили число студентов и социальную среду, из которой они набираются. Левый интеллектуал, систематически принимающий сторону будущего против прошлого, испытывая определенную солидарность со всеми революционерами мира, управляет частью еженедельной прессы, но не порывает связи со своей страной. Он отмечен не меньшей привязанностью к Вестминстеру и к парламенту, чем консерваторы. Он приберегает благодеяния народного фронта для внешнего мира, будучи защищен от них слабостью английской коммунистической партии. Он охотно признает, что сила коммунизма в каждой стране обратно пропорциональна достоинствам режима.

Таким образом, этот интеллектуал отдает дань достоинствам британского режима, признает законность коммунизма во Франции, Италии или Китае и покажет себя таким же хорошим патриотом, как и интернационалистом. Француз мечтает об этом примирении посредством обращения всех не-французов к Франции.

Англичанин охотно поверит, что за пределами их счастливых островов никто не достоин играть в крикет или участвовать в парламентских дебатах. Эта странная смесь надменности и скромности, возможно, дает свои плоды: народы Индии в Азии или Золотого Берега[93] в Африке, обученные и освобожденные британцами, будут продолжать играть в крикет и участвовать в парламентских дебатах.

Глава 8. Интеллектуалы и их идеология

Политические идеологии всегда с большим или меньшим успехом смешивают предложение факта и суждение о ценностях. Они выражают перспективы мира и волю, обращенную в будущее. Они прямо не впадают в альтернативу истинного или ложного, но также не принадлежат к разряду «о вкусах не спорят». Последняя философия и иерархия предпочтений призывают скорее к диалогу, чем к доказательству или опровержению. Анализ существующих или предвосхищение будущих фактов изменяется с течением исторического времени и знания, которое мы извлекаем из него. Постепенно опыт корректирует доктринальные построения.

На Западе после окончания Второй мировой войны обстановка была в основном консервативной. Если бы Советский Союз больше не казался угрозой, а Китай после того, как изгнал людей с Запада, не будил бы призраков

желтого империализма, если бы атомная бомба не поддерживала у людей чувства тревоги, европейцы и американцы больше бы наслаждались обретенным миром – американцы в гордости за единственное в своем роде процветание, а французы – удовлетворенные уютной мудростью после стольких совершенных ими безумств. Но между двумя мирами продолжается соперничество. Революция возбуждает народы за границами западного меньшинства. Маркс заменяет Конфуция, а сторонники Ганди мечтают о строительстве огромных заводов.

Осенью 1954 года, в первый раз после 1939 или даже 1931 года, пушки, не автоматы, снова убивали: было бы преждевременным закрывать двери храма двуликого Януса.

Основные факты

На Западе раздор капитализма и социализма постепенно теряет свой эмоциональный потенциал. С тех пор как Советский Союз стал синонимом социализма, последний явно не имеет целью получить наследство капитализма, чтобы также обеспечить развитие производительных сил. Ничто не склоняет к мысли о том, что он должен идти по стопам режима частной собственности. Идея параллелизма между фазами роста и преемственностью режимов опровергнута всеми последующими событиями.

Общества, называемые социалистическими, обретают в измененных формах потребность, свойственную любой современной системе. И здесь и там «кадры решают все». Советские директора поддерживают эквивалент прибыли. Побуждение силой, заработные платы, премии за выработку напоминают вчерашнюю практику западного капитализма. До настоящего времени сторонники плановой экономики вследствие бедности и желания быстро увеличить могущество страны не позаботились ни о производительности различных капиталовложений, ни о предпочтениях потребителей. И они не замедлят столкнуться с опасностями отсутствия сбыта и требованиями экономических расчетов.

Обсуждение представительских институтов составляет второй основной факт нашего века. До 1914 года то, что больше всего отстаивали и прославляли левые, то, что люди не с Запада пытались имитировать, это были свободы: прессы, всеобщего избирательного права, совещательных собраний. Парламент казался совершенным творением Европы, которое мечтали воспроизвести у себя российские кадеты или младотурки.

Между двумя войнами в большинстве европейских стран парламентские режимы потерпели крах. Советский Союз доказал, что множество партий и дискуссии на заседаниях правительства не числятся среди секретов могущества государства, которые азиатские страны хотели бы похитить у завоевателей. Кризис, парализовавший развитие демократии в странах Южной Америки, на Ближнем Востоке и в Восточной Европе, породил сомнения в возможности экспортировать британские и американские обычаи. Представительная система, совершенный образец которой являют Вестминстер и Капитолий, предоставляет профессиональным группам, профсоюзам, религиозным блокам и отдельным личностям право защищать их интересы и вести распри до или во время действий. Эта система требует кадров, способных поддержать сдержанность во время борьбы мнений, правящий класс, сознающий свое единство и в случае необходимости готовый на жертвы. При чрезмерно жарких распрях (известны перестрелки в залах заседаний балканских парламентов) есть угроза со стороны слепого консерватизма привилегированного сословия и слабости среднего класса.

Альтернативой политическим свободам и экономическому прогрессу, парламенту или преградам левым либералам и левым социалистам является ложная альтернатива на Западе. Эта альтернатива в некоторых обстоятельствах может показаться неизбежной. Выдвижение некапиталистической страны в первые ряды могущественных государств закреплено успехом формулировки «западный образ жизни без свободы» или «западный образ жизни против Запада».

Предустановленная гармония между разоблачением капитализма XIX века западными интеллектуалами и страданиями интеллектуалов Азии и Африки является третьим основным фактом нашего времени. И вследствие своих ошибок и благодаря частичной правде марксистская доктрина присоединяется к понятиям, что дипломированный специалист из Азии склонен к преувеличению. Крупные торговые или промышленные фирмы, расположенные в Малайзии, Гонконге, Индии, напоминают капитализм, который Маркс наблюдал в Детройте, Ковентри или Бийянкуре. То, что сущностью Запада был поиск прибыли, что религиозные миссии и христианские верования были маскировкой или делом чести циничных интересов, что, наконец, Запад, жертва собственного материализма, должен был быть растерзанным в империалистических войнах, – такая интерпретация является пристрастной, неполной, неверной, но она убеждает народы, восстающие против иностранных хозяев.

Принимая эту идеологию, азиатский интеллектуал изменяет значение того, что он решил исполнить. Японские реформаторы эпохи Мейдзи составили Конституцию потому, что она, как железная дорога, телеграф, начальное образование, науки, относилась к социальной и интеллектуальной системе, преимуществами которой она обязана Европе. Имитируя русские особенности индустриального общества, нация, еще вчера униженная Францией или Великобританией, сегодня восстала против них, питаясь иллюзией, что она ничего не должна Западу и даже опережает его на историческом пути.

Неизбежно – и это четвертый основной факт обстоятельств – не делают большой разницы между советским лагерем и Западом – в Лондоне и Бомбее, в Вашингтоне и Токио. Советский режим, подавляющий свободную дискуссию между партиями, членами парламента, интеллектуалами, иногда между учеными, кажется европейцам и американцам чуждым и ужасным. А так как он несет с собой сосредоточение в городах миллионов людей, гигантские заводы, преклонение перед изобилием и социальной помощью, обещание лучезарных надежд, он кажется, по мнению азиатских интеллектуалов, связан с теми же самыми добродетелями и пороками, что и западный режим (неважно, что ему приписывают дополнительные добродетели и пороки).

Американцы любят говорить, что Россия угрожает свободным народам, а американцы их защищают. Азиаты хотят думать, что ссора между Соединенными Штатами и Советским Союзом их не касается и что мораль и своевременность призывают их к нейтралитету. Европейцы предпочитали бы азиатскую интерпретацию: русская армия в двухстах километрах от Рейна призывает их к реальности. Японцы, китайцы или индийцы не могут не ненавидеть западный империализм, изгнанный из Азии, но не из Африки так же, как и возможный русский или китайский коммунизм. Европейцы не могут не знать, что Советский Союз пока еще беден, что Соединенные Штаты уже богаты, что доминирование СССР происходит из-за достаточно примитивной техники индустриализации, а доминирование США особенно выражается в распространении долларов.

Идеологические дискуссии между странами отличаются в зависимости от того, какой аспект обстоятельства подчеркивается или не признается, в зависимости от угла зрения и от традиции мышления. Иногда дискуссии выражают проблемы, которые нации должны эффективно решать, иногда они их искажают или преображают, чтобы внедрить в схемы универсальных требований.

Национальные дискуссии

В Великобритании дискуссии, по существу, являются техническими, а не идеологическими потому, что они строятся на совместимости, а не на противоположности ценностей. Если не быть профессиональным экономистом, можно дискутировать, но не убивать друг друга по поводу бесплатного здравоохранения, размера налогообложения или состояния сталелитейной промышленности. По этому поводу британцы имеют тот же разброс мнений, тот же ряд интеллектуалов, что и остальная Европа. Основное различие ставится на случай: в других местах о том, что делать, расспрашивают друг друга. Редакторы «Нью Стейтсмен» и «Нэйшн» перешли от энтузиазма к идее сотрудничества между социалистами и коммунистами, разумеется, во Франции.

Если бы внешний мир был таким же мудрым, как Англия, крупные споры были бы прекращены из-за скуки. К счастью, американские сенаторы, французские интеллектуалы и советские комиссары непременно предоставят тему для дискуссий.

Американские дебаты очень разнообразны, но в духе британских дискуссий аналогичны им. В Соединенных Штатах нет идеологического конфликта во французском смысле этого слова. Там интеллектуалы не были связаны с доктринами или с оппозиционными классами и не знают таких антитез, как в старой или современной Франции: католицизм или свободная мысль, капитализм или социализм. И хотя они не видят альтернативы сегодняшнему режиму, британские интеллектуалы едва ли представляют себе, каким образом возникают ссоры. Несмотря на две мировые войны, там нет ни враждебности по отношению к правящему классу, ни социальной зависти, ни ненависти к иерархии, по крайней мере она пресечена в корне. Но нет никакой гарантии, что британское общество навсегда избежало терзаний континентальных стран.

За Атлантикой мы не находим ни традиций, ни классов, которые придадут смысл европейским идеям. Аристократия и аристократический стиль были там безжалостно разрушены Гражданской войной. Оптимистичная философия века Просвещения, равенство шансов для всех, освоение природы остались неотделимыми от идеи, что американцы сами творят и свою историю, и свою судьбу. Религиозность, тяга к морализаторству, множество конфессий и сект предотвратили столкновение духовных лиц и интеллектуалов, которое сыграло свою роль в современной Европе. А национализм не разжег борьбу против кровного врага и не вызвал бунта против иностранного доминирования.

Учение о равенстве не было воинствующим, так как оно не сталкивалось ни с аристократией, ни с церковью. Консерватизм английского типа не считает нужным защищать человеческие отношения или институты от давления народных масс, духа свободного поиска или техники. Традиции, бережливость, либерализм объединились потому, что считают своим долгом сохранить традиции свободы. Настоящей американской проблемой стало примирение идей с реальным порядком, не предавая идеи и не жертвуя порядком. Они действовали в духе британских консерваторов, иногда используя язык французских философов.

Начав свое историческое существование с учений британских нонконформистов и века Просвещения, Соединенные Штаты не знали крупных движений социалистов. Скорость экономического развития, открытые возможности для наиболее энергичных, постоянное обновление благодаря иммиграции и неграм, отсталый пролетариат, раздробленность масс вследствие множества национальностей – все это помешает созданию партии, сравнимой с немецкой социал-демократией или английскими лейбористами. Отношение между конфликтами интересов и столкновениями идей отличается от европейской модели.

Интеграция вновь прибывших в сообщество является задачей не государства, но общества. Выступая против режима, они лишили бы себя гражданства, которым они дорожат или к которому стремятся. Социалисты всегда находятся под подозрением потому, что их теории кажутся заимствованными извне, особенно из Европы, которую обвиняли в деспотизме, глупостях и пороках. Национализм больше напоминал горделивую убежденность в уникальной ценности American way of life, чем при принятии с помощью абсолютной коллективности при стремлении к власти государства.

При создании партий в соответствии с региональными, а также социальными интересами запрещается называть одну из них левой, а другую правой. Партия освобождения рабов была левой направленности, но была ли правой партия защиты штатов против федеральной власти? Партия Линкольна, связанная с промышленной или банкирской средой Востока, при этом не перешла от левых к правым.

В течение последних лет антитеза, может быть, приобрела какое-то значение вследствие великого кризиса и Нового курса президента Ф. Рузвельта. В различных городах за пределами Юга демократическая партия стала партией национального меньшинства, большинства рабочих и негров. Приличное общество, банковская и деловая среда остаются благосклонными к республиканцам. Враждебное отношение к монополиям, к Уолл-стрит, за введение социальных законов, регулирование конкуренции, опору на профсоюзы – все это сочеталось в программах и практической деятельности демократов в течение 30-х годов. Большая часть преобразований, введенных при президентстве Рузвельта, является необратимой, и это основной факт, вызвавший необычайное развитие экономики 1941–1945 годов, причем только частично благодаря правительственным мерам.

Этот «либерализм» несколько напоминал левый европейский потому, что содержал в себе несколько смягченные и американизированные элементы социализма (скорее лейборизма, чем доктринерского социализма). К тому же он был достаточно уязвимым. Реформы Нового курса проходили в направлении этатизма и поэтому изменяли американским традициям.

В современных Соединенных Штатах экономические конфликты носят технический, но не идеологический характер. Республиканцы, в принципе неприязненно относящиеся к расширению федерального государства, к публичным тратам, существенно сократили только бюджет национальной обороны, но не затронули социальные законы, лишь улучшили некоторые из них. Они с отвращением запустили скромную программу строительства. Они отнюдь не любят режим, за который взяли ответственность, так же, как английские консерваторы сожалеют о службе бесплатного здравоохранения и огромных налогах на наследство. Ни одни, ни другие не были способны отменить эволюцию. В Великобритании и деловые люди, и интеллектуалы никогда не ставят под сомнение свершившиеся факты. В Соединенных Штатах часто выражают свои мысли так, как если бы социальная медицина стала первым этапом на пути к социализму, плохо отличая его от коммунизма, как если бы самой сути американизма угрожали манипуляции с процентами прибыли или увеличение числа чиновников.

Ни конфликты между идеологиями, пришедшими из Европы, ни борьба мнений относительно установленного режима не являются чисто американскими. Взамен этого усилия, направленные на то, чтобы выделить самобытные черты американской экономики по отношению к экономике европейских стран, американской цивилизации перед лицом советского вызова, постепенно выявляют традиционные распри.

Чем же американский капитализм отличается от британского, немецкого или французского капитализма? Каковы методы эффективного действия конкуренции? До какой степени экономическая концентрация производства является благоприятной, а не препятствующей техническому прогрессу? Либералы принимают сторону крупных корпораций. Экономисты (Д. Гэлбрайт) избрали теорию экономической конкуренции, которая транспонирует политическую теорию равновесия сил. За пределами споров по поводу «распространяющегося социализма» кроме республиканцев, мечтающих об обществе свободных, равных и ответственных людей, или доктринеров, стремящихся к ценовому механизму, не искаженному государственной властью, часть американской интеллигенции старается уловить самобытность уникального исторического опыта.

Этот рост сознательности вызван мировым соперничеством с Советским Союзом. Враг ссылается на идеологию: каких идей придерживаются Соединенные Штаты? И пропаганда не может дать ответ. Американские успехи не соответствуют систематическому формированию. Пролетариат, перманентная революция, бесклассовое общество – радиостанция «Голос Америки» пытается вырвать у коммунизма некоторые из этих священных слов, не убеждающих слушателей. Коммунистическая революция будет перемещаться в другие страны потому, что это творение партии и жестокости, но это не американская революция потому, что она предполагает развитие предпринимательства, увеличение частных объединений и инициатив граждан.

Борьба мнений по поводу иностранной политики – есть другой аспект такого роста сознательности. На самом нижнем уровне происходит обмен аргументами или ругательствами по тем же темам, что и в Европе: какова должна быть доля участия в военных приготовлениях и в экономической помощи? Стоит ли признавать правительство Мао Цзэдуна? И хотя эти вопросы не имели отношения к сталинистской интерпретации или напряженности антикоммунизма, здесь играет роль закон «смешения разнородных идей, внушенных страстью»: одни и те же люди имеют склонность объяснять тоталитаризм ускоренной индустриализацией, защищать признание Мао Цзэдуна, разоблачать Маккарти и маккартизм. Они же становятся подозрительными в глазах другой школы, которая хочет экономить на облагаемых налогах, колеблется между изоляционизмом и ненавистью к китайскому коммунизму, никогда не удовлетворена мерами безопасности.

Может быть, эти страстные споры, за которыми тот, кто следовал призыву генерала Макартура, был самым известным, отмечали собой этапы политического образования. Соединенные Штаты знают участь, преследовавшую европейские страны на протяжении веков: они всегда жили рядом с врагом, угрозу которого ощущали ежедневно. Против моралистов, готовых к крестовому походу против милитаристов, провозглашающих, что нужна только победа. Президент и государственный секретарь согласились в Корее на компромисс, моральное значение и дипломатические последствия которого были в равной степени очень важны.

Отказ от победы порвал со стратегией двух мировых войн: она означала обращение к реализму. Вместо того чтобы наказать агрессора, с ним стали договариваться. Добровольно изолированные от водоворота мировой политики XIX века, Соединенные Штаты могли заняться извлечением пользы от своей территории, не заботясь о том, что они представляют собой среди наций всего мира. Великая республика осознала одновременно и свое могущество, и его границы. Обреченная на мировую роль, она обнаружила свое своеобразие. Плюралистическая философия, основанная на опыте, на международной политике, могла бы стать завершением исследования сознания.

Большие распри французских интеллектуалов также вокруг коммунизма имеют совершенно другой характер. И хотя во Франции была крупная коммунистическая партия, сталинские интеллектуалы не были вовлечены в настоящие дискуссии со своими собратьями не-коммунистами. Физики, химики, врачи с коммунистическими наклонностями или убеждениями не имеют ни собственных лабораторий, ни методов; они вспоминают о диалектическом материализме[94], только печатаясь в партийных журналах. Специалисты в области наук о человеке, за некоторым исключением, об этом вовсе не беспокоятся. Что касается профессоров Сорбонны, они, не будучи членами партии, подписывают петиции против перевооружения Германии или бактериологической войны, они пишут книги о добродетели, небытии или экзистенциализме, которые не были бы ощутимо различающимися, если бы Сталин никогда не существовал. Что бы о нем ни говорили, коммунизм поставил перед Францией не духовную, но политическую задачу.

Французское сообщество страдает от замедления экономического прогресса. Зло, которое столько раз разоблачали и правые и левые экономисты, проявляется чередованием инфляции и стагнации, устаревшими предприятиями, рассеиванием орудий производства, низкой производительностью значительной части сельского хозяйства. Этот кризис, помноженный на ошибки периода 1930–1938 годов, и Вторая мировая война вызвали снижение рождаемости и сельскохозяйственный протекционизм, введенный в конце XIX века, который в течение последних десяти лет преодолевается.

Во Франции никто не доволен ни режимом, ни экономической структурой. В этом можно обвинить крупную буржуазию, если предположить, что буржуазия является правящим классом. Но так же, как руководители монополий, и политики, и простые избиратели хотели принятия мер, которые постепенно затормозили экспансию. Французы дружно предпочли свободное время повышению уровня жизни, пособиям и вмешательству государства в строгие законы конкуренции.

Капитализм преимущественно до 1914 года представлял собой частную собственность доходных домов или земель: с тех пор его постоянно подвергали более суровой критике, чем другие социальные категории. Прибыли с капитала – ценных бумаг, с землевладений и недвижимости – сегодня во Франции представляют самый низкий процент национальной прибыли, чем в любой другой стране Запада (всего 5%). «Денежные мешки», предприниматели-свекловоды или другие для защиты своих интересов оказывают на власти бессовестное давление. Закон о 40-часовой рабочей неделе был также мальтузианской мерой. Ни одно правительство не было более мальтузианским, чем правительство Народного фронта.

Диспуты о внутреннем положении по отношению к коммунистам различаются, не отделяясь от дебатов по поводу дипломатии в отношении советского лагеря. Эксперты, увлеченные ростом производства, задаются вопросом: кто более способен к продвижению экономического развития – правые или центристы? Просвещенные люди по различным причинам принимают аргументы экспертов, и только левое большинство представляет в их глазах гарантии против царства денег, за поддержку политики мира. В каждой европейской стране есть свои бевинисты, нейтралисты, противники Атлантического пакта или НАТО. Французы с большой тонкостью выбрали разнообразные концепции потому, что они обладают бо́льшим вкусом к дискуссиям об идеях, чем британцы или американцы (даже если они не имеют особого практического значения).

Эти типы дискуссий, вероятно, не такие бесплодные, как кажутся. Коммунисты раз и навсегда постановили, что борьба между двумя лагерями будет продолжаться до тех пор, пока не победит социалистический лагерь. Не-коммунисты не должны соглашаться на такое видение мира даже при перемене ценностей. Отказываясь от догматизма, они не согласны ни с тем, что Запад адекватно определяется только частной собственностью, заботой о прибыли или представительных институтах, ни с советским режимом, навсегда застывшим в сталинизме, ни с тем, что Запад неспособен предъявить собственную интерпретацию, допускающую постепенное установление мира. Коммунист хочет, чтобы советская стратегия соответствовала образу, который придается доктрине при ее вульгарном использовании. Антикоммунист хочет, чтобы она соответствовала эзотерической доктрине (беспощадная война…). История редко останавливается на этой исторической точке. Действительность находится или будет располагаться где-то между вульгарным и эзотерическим смыслом: стратегия мирового завоевания остается задней мыслью власть имущих, не влияя на их реальные поступки.

Такие экономические и дипломатические споры интеллектуалам нравится вести в идеологических терминах. Наилучший способ ускорить экономический прогресс, парламентский состав, способный содействовать экспансии, без повторения «пражского переворота»[95], интересует французов, но не человечество. Размышления по поводу международной политики не относятся ни к сателлитам Советского Союза, ни к политике партнеров по Атлантическому пакту, не остаются без последствий, если они не остановят французскую дипломатию, но эти рассуждения не имеют универсального значения. Привыкшие говорить для всех людей, амбициозно относящиеся к своей роли планетарного значения, французские интеллектуалы умудряются скрывать провинциализм своих противников по дискуссии под обломками исторической философии XIX века.

Коммунисты, согласные с марксистскими пророчествами для пользы Коммунистической партии, революционеры, воспринимающие те же пророчества, формализованные гипотетически, также достигают успеха, избавляясь от национальной узости второго порядка. Вместо того чтобы задаться разумным вопросом: что делать, когда в одной стране, которая и географически, и духовно относится к западному лагерю, большинство рабочих голосует за Коммунистическую партию, они размышляют о революционном призвании пролетариата, о котором мечтал Маркс, и ставят знак равенства между мифической равноценностью пролетариата и Коммунистической партией. В одном смысле эти французские дискуссии имеют очень большое значение. Франция не создала ни политических институтов (личные свободы, собрания с правом решения), ни экономических учреждений – отличительных признаков современного мира. Но Франция выбрала и распространила типовую идеологию европейца левых взглядов: равенство людей, гражданские свободы, научное и свободное исследование, революция и прогресс, национальная независимость, исторический оптимизм. На роль наследников этой идеологии претендуют два «гиганта». Интеллектуалы Европы не узнают себя ни в одном, ни в другом. Должны ли они принять сторону Советского Союза, принимая марксистское пророчество, или поддержать Соединенные Штаты, несмотря на глубокое почтение к духовному плюрализму? Или перевести настоящие достижения технической цивилизации в одну или другую форму? Интеллектуалы не единственные, кто формулирует эти вопросы: во всех странах, переживающих национальный упадок и тоскующих по аристократическим ценностям, другие интеллектуалы сочувствуют им.

Искусство британских интеллектуалов состоит в том, чтобы свести к техническим понятиям часто идеологические конфликты, искусство американских интеллектуалов переводит в моральные ссоры все разногласия, касающиеся скорее средств, чем результатов, искусство французских интеллектуалов сводится к пренебрежению и часто к обострению национальных проблем из горделивого желания думать о проблемах всего человечества.

Японские интеллектуалы и французская модель

Интеллектуалы страдают от своей беспомощности изменить течение событий, но они не признают своего влияния. В конце концов, действующие политики – это последователи профессоров и писателей. Доктринеры либерализма напрасно объясняют успехи социализма распространением ложных идей. Как бы то ни было, но теории, которым учат в университетах, через несколько лет становятся неопровержимой истиной, принимаемой руководителями или министрами. Налоговые инспекторы в 1955 году стали кейнсианцами, но отказывались быть таковыми в 1935 году. Во Франции идеологии просвещенных людей также формируют манеру мышления правящих кругов.

В странах, не относящихся к Западу, роль интеллектуалов в самом широком смысле этого слова заметно возрастает. В России и Китае (но не в Англии или Германии) поначалу малочисленные партии, привлекавшие своих членов особенно среди дипломированных специалистов, изменили судьбу народов и единожды хозяев государства, навязывающих официальную истину. В Азии или в Африке дипломированные специалисты сегодня поддерживают революционные движения или государства, недавно получившие независимость.

Роль азиатских интеллектуалов, их склонность к марксизму часто вполне объяснима. В нескольких словах напомним суть дела. Прогрессистские идеи, которыми проникаются педагоги и студенты в университетах Запада, стремятся «оттолкнуть» молодых интеллектуалов от традиционных обществ и направить их против европейского доминирования. Это доминирование представляется насмешкой над демократическими принципами, эти почти всегда иерархические общества неравенства, оправдываемые верованиями, потому что там не уважается дух свободного исследования, эти принципы кажутся возмутительными при оптимизме, который внушает рационалистская философия. Пример российской революции и писателей Запада сделал популярными социалистические идеи. Так же и марксизм Ленина, принятый коммунистами, делает акцент на эксплуатации мира европейцами. Не имеет значения, что ленинский анализ обязан своими выводами таким буржуазным социологам, критикам империализма, как Д. Гобсон и сам Карл Маркс.

Какие обстоятельства, помимо этих общих соображений, в каждом случае определяют содержание и характер дискуссий? Возьмем, к примеру, Японию, в которой интеллектуалы (особенно писатели и художники), похоже, являются приверженцами французской модели. В своем большинстве они поддерживают левые силы, более или менее близкие к коммунизму, но не переступая границ. Так же как и Франция, японское правительство имеет тесные связи с Соединенными Штатами, безропотно не одобряемые большинством просвещенных людей. И сразу же вспоминаются подобные случаи. В Японии также интеллектуалы чувствуют себя униженными тем, что их стране покровительствуют Соединенные Штаты. Еще вчера Япония была врагом, а Франция была союзником «покровителя», но это другое «прошлое» не устраняет похожести современных условий. Ни одна, ни другая страна не видят на своем горизонте перспектив будущего величия. С тех пор как Китай, объединенный сильным правительством, устремился к промышленному развитию, Япония вынуждена была занимать подчиненное положение либо внутри мореходной системы Соединенных Штатов, либо в рамках континентальной китайско-русской системы. Если даже предположить, что последняя система развалится, Япония все равно не получит шанс одержать победу, самое большее, она будет иметь возможность маневра в дипломатии равновесия нескольких великих держав. Кроме того, Франция, которая либо интегрируется в Западную Европу, либо нет, но она остается способной удержать достойное место на мировой арене. Из-за ее размеров и ресурсов Францию исключили из первых рядов.

Япония чувствует себя связанной с теми, кто отделил ее от союзничества с Америкой, и чуждой тем, кто сближает ее с оппозицией двум блокам. Этот феномен проявляется в этих странах совершенно по-разному, но глубинное сходство не менее поразительно. Франция боится присоединиться к Германии, даже наполовину уменьшенной, и чувствует себя врагом России, даже коммунистической. Японию не принимает ни одна из антикоммунистических стран Азии, ни Южная Корея и Филиппины, полностью подчиненные Соединенным Штатам, ее не воспринимают независимые и нейтральные Индонезия или Бирма, придерживающиеся левых взглядов. И даже имея Китай в качестве врага, Япония чувствует весь абсурд «бамбукового занавеса» между двумя великими цивилизациями Азии. Единственным аспектом настоящей политики будет сопротивление Советскому Союзу, поддерживаемое и оправдываемое национальными чувствами.

Экономическая ситуация Японии имеет несколько общих характеристик с Францией: население четырех островов превысило оптимальную возможность так же, как и благосостояние. Шестьдесят миллионов жителей могут кормиться с собственной земли, а импортировать только промышленное сырье. Страна с населением в девяносто миллионов должна выбирать между дорогостоящими инвестициями для увеличения урожая и импортом пятой части потребляемого риса. Франция имеет намного меньше населения и снижение благосостояния, несмотря на повышение рождаемости. В Японии доход на душу населения и уровень жизни намного ниже, чем во Франции (профессор Токийского университета в 1953 году получал 25–30 тысяч йен в месяц, что по обменному курсу в три или четыре раза меньше, чем зарабатывал его коллега во Франции).

Принимая во внимание разницу между Европой и Азией, условия Японии вполне сравнимы с положением Франции в Европе. И здесь и там интеллектуалы не получают вознаграждения, достойного их требований. И здесь и там цеха существующих заводов и фабрик представляют собой скорее кустарные, чем промышленные, предприятия. Оппозиционеры обвиняют владельцев монополий (скорее в Японии, чем во Франции), забывая, что пыль карликовых предприятий является иногда более вредной для производительности, чем концентрация экономической мощи в нескольких руках.

В Японии еще меньше, чем во Франции, известен настоящий капитализм протестантского типа, со свободной конкуренцией, с комплектованием наиболее способного персонала по критериям успешности. Государство приняло значительное участие в индустриализации, доверив или передав его известным корпорациям. Управление передавалось коммунальным службам, но было монополизировано «феодалами». Марксистское разоблачение капиталистов, баронов современной эпохи, в этих странах легко нашло своих сторонников. И хотя японское общество нельзя назвать застойным, экономика страны динамично развивается, но существующие обстоятельства создали там диспропорцию между тем, чего интеллектуалы ждут от нации, и тем, что нация может им предложить. То же самое наблюдается и в современной Франции.

Японская культура представляет высокую художественную ценность. Интеллектуалы пользуются демократическим жаргоном и искренне считают себя приверженными одновременно и либеральным и социалистическим идеям. Может быть, в глубине души они выше всего ставят искусство жизни и красоту. Но на словах видят успехи американского капитализма, эмоционально ненавидя развязность американского стиля и вульгарность массовой культуры. Традиционные ценности принадлежали аристократической морали, сравнимой с моралью эпических поэм средневековой Европы: чувство долга, верность по отношению к вышестоящему лицу, подчиненность страстей морали. Наиболее распространенными темами литературных произведений были столкновения между различными видами долга или между любовью и долгом. Повседневная жизнь упорядочена строгими правилами, подавляющими стихийность и подчиняющими каждого требованиям общественного порядка. Захватчик подкупает простых людей своей непринужденностью и кажущимся равенством в человеческих отношениях, но задевает чувства более утонченных людей. Японская озабоченность придавать каждому мгновению, каждому цветку, каждому кушанью незаменимую красоту противопоставляется американским заботам об эффективности страны. Ощущение, что American way of life (американский образ жизни) с его Readers Digests, развлечениями для всех, шумной рекламой виновен в агрессии против высокой культуры, также довольно распространено среди интеллектуалов как Японии, так и Франции (хотя японцы выражают его менее определенно, чем французы). В обоих случаях заимствования у американских институтов искажают образец: токийские комиксы превышают толщину комиксов из Детройта. В то же время никто не решается ссылаться на культурный аргумент, который сделал бы из него реакционера. Предпочитают все зло приписывать «капитализму».

Здесь, может быть, и есть самая главная причина схожести интеллектуалов Японии и Франции. И те и другие придерживаются системы прогрессистского мышления, они разоблачают феодалов, мечтают о капиталовложениях, об уровне жизни, о рационализации. На самом деле они ненавидят американизм не из-за Маккарти или капиталистов, но потому, что ощущают себя униженными американским могуществом, они чувствуют, что их культурным ценностям угрожают массы, которым они в соответствии с их идеологией должны желать прогресса.

Отсюда также приходит понимание глубокой разницы между положением японской и французской интеллигенции. Франции не менее, чем Соединенным Штатам, присущи национальные науки, промышленность, банки и кредиты, структуры современной экономики. Вероятно, различие между двумя формами промышленного общества, французской и американской, является более глубоким, чем между двумя европейскими государственными структурами – Франции и Германии или Франции и Великобритании. Ни автомобильные заводы, ни представительные институты, ни рабочие профсоюзы, ни организация труда не указывают на разрыв с национальными традициями. И нет необходимости признавать метафизику, согласно которой каждая культура представляла бы собой целостность, присущую единственной судьбе, чтобы узнать, что ничто во вчерашней Японии не предвещало появления парламента, фотоаппаратов или предвестия революции 1789 года.

Интеллектуалы Токио, тоскующие по Монпарнасу и Сен-Жермен-де-Пре, могут развивать ту же саму политико-экономическую идеологию, что и французская интеллигенция. Там эти учения распространяются в совершенно другой среде, они принадлежат западной цивилизации, которая подтачивает здание исторической Японии.

Большинство культур развивались не в стиле монад Лейбница в соответствии с его законом, ничего не получая и ничего не давая, а, напротив, умножая заимствования и трансформируя в них идеи, обычаи и заимствованные верования. Японская культура получила религию, пришедшую из Индии, которая прошла через Иран и Китай, получив в Китае свою письменность и основные архитектурные формы, скульптуру и живопись. На всех этих заимствованиях она ставила печать своего гения. Реформаторы эпохи Мейдзи попытались вытащить из Запада то, что они считали необходимым для военного могущества, само по себе условие независимости. Они поняли, что военная мощь требует не только пушек и дисциплины, но и общественной системы. Они ввели законодательство западного типа, создали университеты, стали проводить научные исследования. Одновременно они пытались восстановить культ императора и дух светских обычаев. Как покажут грядущие десятилетия, такое сочетание было нестабильным, сочетание индустриального общества, пришедшего с Запада, и азиатских верований. Это сочетание не позволяло построить мощное государство, но, может быть, оно просуществовало бы дольше, если бы не было авантюрных завоеваний и ядерной катастрофы.

Американская оккупация усилила западное влияние и ослабила традиции. Мораль, почти неотличимая от религии, при обновлении страны была связана с императорской преемственностью, патриотической экзальтацией, с ролью благородства даймё и самураев. Военные потеряли лицо, прежний правящий класс смирился с законами победителей, император пришел приветствовать генерала Макартура и отныне стал вести себя как конституционный монарх. Реформы, проводимые оккупантами, – пример того, как варвары сломали вековые традиции. Товарищеские отношения, которые постоянно демонстрировали американцы, подорвали уважение к вышестоящим по званию и к авторитетам.

Какое-то время казалось, что внутри страны интеллектуалы сами были разделены между традиционной и заимствованной культурой. Полностью они не принадлежали ни к одной, ни к другой. Парламентские институты, введенные реформаторами Мейдзи, не затрагивали авторитарные принципы Конституции и прививались с трудом, так как в них не было привлекательности и блеска. В деревнях оставалась сильной консервативная партия. Жители городов, наполовину лишенные корней, в большинстве своем голосовали за социалистические партии. Политика, как и музыка, театр, литература и спорт, носили оттенок западного образца. Огромные толпы заполняли стадионы, где проходили бейсбольные матчи, масса людей приходила в концертные залы. Постановки театра Но становились достопримечательностью для посвященных. Для большинства интеллектуалов буддизм и синтоизм перестали быть предметом веры.

Придут ли они, в конце концов, к коммунизму? На ближайшее будущее я бы ответил, скорее, отрицательно. Японская интеллигенция сама, вероятно, не примкнет к коммунизму, если только Китай не предложит ей его улучшенную версию. Если грядущие события – внутренняя дезинтеграция, растущие трудности экономического характера, неизбежное присоединение к советской Азии – будут способствовать победе Коммунистической партии, интеллигенция почти не окажет духовного сопротивления. При коммунизме у власти не будет ни религии для спасения души, ни мощной церкви. Под прикрытием пустоты, оставшейся после исчезновения старого порядка, придется только создавать новую иерархию, утвержденную новыми верованиями.

Индия и британское влияние

Образ мышления японских интеллектуалов в какой-то мере формировался при французском влиянии[96]. Это влияние проявлялось потому, что положение, комплексы и противоречия интеллигенции двух стран были отчасти одинаковыми. Японцы с такой же страстью читают Андре Жида и Жан-Поля Сартра. Они чувствуют оправдание своего прогрессизма благодаря воззрениям Ж.-П. Сартра и ни в чем не усомнились, прочитав «Возвращение из СССР» А. Жида.

Этого не было в странах Азии, управляемых британцами и получивших независимость сразу после Второй мировой войны, как Индия или Бирма. Тамошние интеллектуалы также были в основном прогрессистами, а не коммунистами. На словах они скорее относились к антиимпериалистам, чем к антикоммунистам, но в душе их больше беспокоили проекты Мао Цзэдуна, чем планы президента Эйзенхауэра.

На этот счет мне кажутся основополагающими три фактора: национальная форма влияния Запада, отношение к религии и к прошлому, относительно сильные либеральные и социалистические убеждения.

Больше всего путешественника зачаровывала национальность институтов, заимствованных из Европы или Америки, которую он наблюдал в Токио, Гонконге, Сайгоне или Калькутте. Япония, не испытывавшая до 1945 года иностранного доминирования, отправляла в разные страны своих юристов, писателей, государственных служащих. Большинство японских профессоров говорили на одном иностранном языке, не всегда на одном и том же. Среди западных ресторанов Токио были французские, немецкие, английские или американские, а политические учреждения или научные школы носили отпечаток Франции, Германии, Великобритании или Соединенных Штатов. Ничего подобного не было в Индии, где западное влияние отмечено только британской культурой. Индийские интеллектуалы английского воспитания совершенно по-другому реагировали на политику, чем те, кто испытал на себе французское или американское воздействие.

Французское влияние увеличивало количество революционеров. Культ революции, склонность к возвышенной абстракции, пристрастие к идеологии и равнодушие к неблагодарной действительности, командующей судьбами коллективных сообществ, – именно это является заразительными добродетелями или пороками. Интеллектуалы, приученные к таким условиям, часто бывают одновременно и французами и националистами. Наша культура вызывает нетерпение, которое рождается из контраста между тем, что есть, и тем, что должно быть, между чрезмерностью амбиций и консерватизмом нравов, во имя высшей свободы она даже готова подчиниться строгой дисциплине.

Американское влияние рискует другими методами привести к аналогичным результатам. Оно не учит тому, что «нет врагов с левого фланга», или тому, что капитализм есть само по себе зло. Но оно распространяет безграничный оптимизм, принижающий прошлое и побуждающий считать институты сами по себе разрушающими коллективное единство.

Соединенные Штаты сегодня слывут защитниками, противостоящими коммунизму. Так или иначе доказываемая необходимость холодной войны иногда их отбрасывает в оборону, противоречащую тому призванию, которое сами американцы объясняют, выражая его в знаменитой формуле «правительство народа, избранное народом и для народа». Все традиционные иерархические общества неравенства осуждаются этой формулировкой, которая с доверием относится к людям, но не к власти, учит распределять власть, усиливать профсоюзы, местную или провинциальную администрацию. (В Японии оккупационные власти дошли до устранения государственной полиции.)

Американское влияние не пытается рассеять то, что на родине составляло слабость государства, силу профессиональных групп, отсутствие религиозного единства, сравнимого с силой, процветание, сплоченность коллективного сообщества: псевдоединодушное согласие с американской родиной, гражданское чувство человека, уважение прав личности, не догматичная религиозность в сочетании с прагматизмом, доведенным до культа эффективности. За недостатком веры или этих позиций оптимизм Просвещения, провозглашавшего равенство людей и право на счастье, созданного тем же вакуумом как в отдельной душе, так и в обществе, подталкивает к коммунизму против аmerican way of life, а не к дальнейшему развитию французской идеологии.

Британское воспитание – менее идеологическое, чем французское, менее оптимистичное, чем американское, не отталкивает интеллектуала того же уровня. Оно скорее создает обычаи, чем выбирает доктрины, и скорее порождает желания подражать опыту, чем воспроизводить язык. Поклонник Великобритании хотел бы, чтобы парламент Нью-Дели походил на Вестминстер. Я не думаю, что хотя бы один интеллектуал мог бы мечтать о собрании, сравнимом с ассамблеей дворца Бурбонов. Ученики британцев переносят образец на реальность, ученики французов – на западную идеологию. Но реальность всегда более консервативна, чем идеология.

На Цейлоне, в Бирме и в Индии те, кто взял на себя ответственность за независимость государства, обладают чувством законности, предпочитают прогрессивные методы, сопротивляются вовлечению в какие-либо организации и ненавидят жестокость. Часто говорят, что буддизм отвращает интеллектуалов от коммунизма: в такой формулировке это утверждение кажется мне сомнительным. Ход политической истории Азии ХХ века определяют другие обстоятельства помимо симпатий или духовного неприятия. Действительно, коммунизм привлекает тем больше, чем меньше веры в Бога. Когда интеллектуал больше не чувствует себя привязанным ни к сообществу, ни к вере отцов, для заполнения душевной пустоты он прибегает к прогрессистским идеологиям. Основное отличие между прогрессизмом последователя Г. Ласки[97] и коммунизмом последователя Ленина меньше касается содержания, чем стиля идеологии и вступления в партию. Именно догматизм доктрины и безусловное объединение членов партии составляют своеобразие коммунизма, худшего в интеллектуальном плане по отношению к открытым и либеральным версиям прогрессистской идеологии и превосходящего их, может быть, только для того, кто ищет для себя веру. Интеллектуал, который чувствует себя больше ни с чем не связанным, не удовлетворенным ничьими мнениями, хочет уверенности, системы. Революция служит для него опиумом.

Правители Бирмы, оставшиеся буддистами, отважно сражаются против коммунизма, хотя они относят себя к прогрессистскому мировоззрению. В другой буддистской стране интеллектуалы в большом количестве примыкают к коммунизму: притягательность коммунизма меньше зависит от содержания прежней веры в результате ее искоренения. Вследствие того, что западное влияние побуждает отбросить или очистить национальную религию, интеллектуал чувствует себя свободным от фанатизма или, наоборот, склонным внедрять прогрессистские идеи в религиозные рамки, наследуя традициям или подражая Западу.

Индия, насчитывающая пропорционально наибольшее число коммунистов, является также страной, в которой много христиан, всевозможных миссий, много тех, кто умеет читать и писать. Пессимисты напоминают, что условия жизни крестьян таковы, что они готовы к бунту с тех пор, как очнулись от многовекового сна. Пробуждая их, миссионеры невольно делают их безоружными перед пропагандистами новой веры. Другие наблюдатели полагают, что между исторической религией, например христианством, и религией истории – коммунизмом сходство объясняется зараженностью. Тот, кто порвал с индуизмом и приблизился к божественности Христа с надеждой на конец времен, будет более чувствительным к пророчеству христианской ереси, чем верующий по существу в аристократичную церковь или в космический догмат.

Может быть, важный факт – разрыв между индивидуумом и средой, в которой активная вербовка в религию, пришедшую извне, и является действующей силой. Ученики христианских школ, часто уже получившие крещение, оторванные от индуизма и недостаточно интегрированные в западное пространство, больше не имеют точки опоры и не обладают бесспорной истиной. Они являются прогрессистами в области экономики и политики, хотя их идеи не имеют твердой базы. Коммунизм укладывает их расплывчатое и неопределенное мнение в систему, удовлетворяющую разум, лишенную сомнений, внушающую им дисциплину. Дисциплина оттолкнет интеллектуалов, сторонников свободы разума, но тем, кто оторван от своих корней, она даст среду, к которой они тайно стремятся.

Сила или слабость либерализма объясняет также количество или качество присоединившихся к коммунизму. Суть западной культуры, принцип ее полного торжества, сила воздействия – это свобода. Историческими условиями для этого были не всеобщее избирательное право, запоздалый и спорный институт политического порядка, не парламентские состязания, а также процедура, не правительственное мнение, но постепенно завоеванная свобода поиска и критики, при которой существует двойственность временной и духовной власти, ограничение государственной власти и автономия университетов.

Не только дальнейшее развитие буржуазного либерализма, но и коммунизм являются возвратом назад. Однако трудно добиться того, чтобы убедить его во лжи или по крайней мере убедить интеллектуалов-прогрессистов в его лжи потому, что любое институциональное выражение демократического идеала является предательством. Нет народного правительства, выбранного народом: доказательство того, что выборы и большинство партий являются более совершенным выражением народного суверенитета, чем единственная партия, так очевидно, что некоторым может показаться поводом для длительных судебных тяжб.

Сомнение исчезает тогда, когда начинают рассматривать ценности, определяющие Запад, уважение к личности и свободу расследования. Дипломированные специалисты, вышедшие из западных университетов, познали вкус этой свободы. Правда, что европейцы за пределами Европы слишком часто нарушали свои собственные принципы, они сделали подозрительными выступления в защиту демократии и свою обвинительную речь против советизма. Несмотря ни на что, притягательность этих ценностей была таковой, что коммунисты осмеливались их ненавидеть, только ссылаясь на них. От имени псевдорационализма коммунисты начинают распространять новую правоверность. Интеллектуал, нашедший внутреннее равновесие в позиции, соответствующей здравому смыслу, отказывается от догмы.

И может быть, несмотря на свое отвращение, он закончит согласием, если опыт покажет неудачу либеральных методов в политике и экономике. Ни одна европейская страна не проходила фазу развития, которую в настоящее время переживают Индия и Китай одновременно при представительном и демократическом режиме. Нигде за многие годы, когда население сильно увеличилось и в предместьях городов возникали заводы, где строились железные дороги – нигде не было сочетания личных свобод, всеобщего избирательного права и парламента. Известны режимы цезаризма – всеобщее избирательное право с абсолютной властью одного человека. Известны парламентские режимы, но с цензовой избирательной системой и аристократической ассамблеей, известны конституционные монархии. Соприкосновение цивилизаций вызвало такую попытку, как в Индии: демократическая парламентская республика, которая пытается соединить всеобщее избирательное право, главенство закона и пятилетние планы.

В глаза бросаются трудности. В наше время демократический режим предполагает свободу мнений для всех объединенных интересов, профсоюзов или партий, он запрещает правительству принимать случайные решения. В Европе представительные институты призваны ограничивать или замещать монархию, они предполагают смену сильной власти. В Азии они занимаются заменой абсолютной, колониальной или императорской власти, но крушение власти обнаружило пустоту, которую Республика Индия или Индонезия должны заполнить. Однако редко строится государство, подчиняющееся нормам либеральной демократии.

Экономическая задача, стоящая перед дипломированными правителями стран Азии, достаточно трудна. Элиты независимых наций почти единодушно принимают императив экспансии, означающий индустриализацию, а следовательно, еще больше увеличение продовольственных ресурсов. С левого европейского фланга они заимствуют особую склонность к социалистическим системам, иногда согласованную с ситуацией: было бы неправильно рассчитывать на частные предприятия в стране, где не существует предпринимателей, где богатые получают удовольствие от баснословных трат. Но так же неправильно нацеливать их на планирование при отсутствии статистики и компетентных специалистов, пересчитывать благосостояние, обязанное своему изобилию долларам, если правительства неспособны начать строительство, чтобы принять инвестиционные капиталы.

В Азии, как и во Франции, интеллектуалы имеют тенденцию сталкивать идеологии, имеющие универсальные притязания. Они противопоставляют частную и общественную собственность, рыночные механизмы плановым вместо того, чтобы конкретно анализировать национальные особенности страны с целью определить, в какой степени тот или иной метод мог бы соответствовать обстоятельствам. Не более чем имитация действующего английского парламентского режима не принесет Индии или Индонезии гарантий эффективной демократии, перенесение методов американского капитализма или либерализма не отвечает требованиям экономического развития в так называемых развивающихся странах. Какими бы ни были их заимствования извне, народы сами будут создавать свое будущее.

За точку отсчета будет взята главная теория о фазах экономического роста. Маркс искал возможность привязать последовательность этих фаз к преобразованиям режимов. К сожалению, он внушил систему, вдохновленную фактами, известными в его эпоху и опровергнутыми последующей историей. Социалистическая система, в том смысле, который придают ей коммунисты, не является больше необходимым условием созревания, якобы необходимого для ускоренной индустриализации.

Теория, которая не убедительна ни в одной фазе созданной системы, покажет, какими будут проблемы, которые предстоит решать. Она оставит много места для борьбы мнений, таких стремлений интеллектуалов, которые в ХХ веке будут с трудом совместимы с условиями стран, недавно получивших независимость и еще не вышедших из бедности.

Интеллектуалы останутся прогрессистами и будут продолжать видеть альтернативу демократическим методам только в форме методов насилия и жестокости. Однако они не углублялись в британский лейборизм, при котором исповедуется та же философия, что и в Индии, но годовой доход на душу населения превышает семьсот международных единиц. Служба бесплатного здравоохранения в Индии была бы даже непредставима. Страховка против безработицы для бедных происходила бы за счет более сильных, принося будущее в жертву настоящему. Бедные общества не могут подчинить производство равному распределению благосостояния. Не потому, что неравенство благоприятно для производства. Наоборот, чрезмерная роскошь богатых – это одновременно и экономический, и моральный позор. Законы, гарантирущие безопасность меньшинству работников, занятых на заводах, случайно выбранных среди миллионов незанятых, заранее были бы экономической ошибкой. Если речь идет о ценностях, возможностях или отдаленном будущем, наука не запрещает состязания идей, она делает их актуальными действительности. Она защищает интеллектуалов от тоски по прошлому и от напрасного бунта против настоящего: заставляет мир думать, прежде чем появится намерение изменить его.

* * *

Никакая азиатская страна не испытывала такой гордости за свою историю и культуру, как Китай. И никого так не унижали на протяжении целого века. Но не потому, что он был завоеван: Китай не завоевали, по крайней мере его отстранили от трона маньчжуры. Опиумная война, разграбление Летнего дворца, иностранные концессии, введенные под угрозой артиллерии, – все это оставило злопамятный след, который не скоро изгладится. С момента взятия власти коммунисты уничтожили христианские коммуны. Может быть, любое сильное правительство поступило бы так же, но иным способом.

Традиционное учение поддерживало вековой порядок, прежде всего моральный и общественный. Конфуцианство оправдывало приближение к власти просвещенных людей для исполнения административных и государственных функций. Крушение империи повлекло за собой крах идеологии. Восстановление буддизма или индуизма происходило под наблюдением варваров и под защитой Indian civil service (Индийской государственной службы). Может последовать и обновление конфуцианства, но оно не вернет Китаю статуса великой державы.

Интеллектуалы, непосредственно связавшие себя с коммунизмом до 1949 года, были в значительном меньшинстве. Авторитет русской революции начиная с 1920 года вызвал присоединение к ней некоторых просвещенных людей, не слишком разбиравшихся в других революционных идеях, пришедших из Европы. Долгие годы войны, постепенное развращение Гоминьдана, инфляция, суровость полицейского режима подтолкнули интеллигенцию к союзу с Мао Цзэдуном.

А мог бы светский, материалистический коммунизм стать доктриной китайских образованных людей? Обесценение семьи, наступление партии и государства по отношению к прошлому представляет собой потрясение, которое вчера казалось еще невозможным. Но Коммунистическая партия все-таки восстановила иерархию, на вершине которой восседали те, кто много знал. Сегодня этими учеными считаются марксисты-ленинисты, которые в то же время являются бойцами. Многие века никто не слышал о союзе главнокомандующих и просвещенных людей. И, может быть, чтобы воссоздать его, понадобилось западное влияние. Против ненавистного доминирования просвещенные обрели ярость крестовых походов, и победители познали на Западе свою тайную победу: доктрина, от имени которой они изгнали варваров, по сути, принадлежит Западу, она выводит в первые ряды действие и историю.

Западные люди научили азиатские народы пересматривать свое прошлое. Уже в XIX веке основной темой российской философии был контраст между судьбой России и судьбой Европы. Марксизм в ленинской версии предлагает интеллектуалам всех континентов возможность, не унижаясь, по-иному объяснить свою историю и историю своих прежних хозяев.

Замена научной истины на религиозную не происходит без духовного кризиса: с трудом довольствуются истиной, временной, неоспоримой, но ограниченной и не всегда утешительной. Может быть, плоды обучения исторической науки являются самыми горькими потому, что они неоднозначны и сама тема ведет к постоянному обновлению предмета и знания. Марксизм находит абсолют. И отныне официальная доктрина не связана с космическим порядком и образцовой уникальностью Срединной империи, она – истинная потому, что отражает необходимый и благотворный порядок изменений. Марксизм-ленинизм преодолевает релятивизм, который несет историческое сознание, он заживляет раны, нанесенные за века техническим превосходством Европы.

Возникает вопрос: если Азия завтра провозгласит религиозную нетерпимость, она станет бедствием для Запада, или если она заявит о новой вере таким образом, что еретики сохранят шанс выжить? Их, может быть, будут ненавидеть, но не изменять или завоевывать насильно под предлогом преобразования.

Глава 9. Интеллектуалы в поисках религии

Распространение христианства в Древнем мире и марксизма в наше время сближает социализм и религию. Стало распространенным выражение «светская религия»[98].

Борьба мнений вокруг этих сравнений в равной степени является классической. А заслуживает ли учение без Бога называться религией? Сами верующие отвергают такое уподобление, утверждая, что их вера остается схожей с традиционной. А христиане-прогрессисты как будто доказывают совместимость коммунизма и католицизма, существуя одновременно и в том и в другом пространстве.

В каком-то смысле этот спор является вербальным. Все зависит от определения, которое придается словам. Настоящим коммунистам доктрина открывает глобальную интерпретацию вселенной и внушает чувства, похожие на те, которые они время от времени испытывают. Эта доктрина устанавливает иерархию ценностей и определяет правильное поведение. В индивидуальной и коллективной душе она выполняет некоторые функции, которые социологи обычно приписывают религии. Что касается отсутствия трансцендентности или святости, то их не отказываются принять, но вспоминают, что многие общества на протяжении веков не знали понятия его божественности, пренебрегая образом мысли и чувств, необходимостью или приверженностью, которые сегодняшний наблюдатель считает религиозными.

Эти аргументы не затрагивают настоящую проблему. Религия такого типа охватывает культы, обряды и страсти племен, называемых примитивными, практики конфуцианства и возвышенные порывы Христа или Будды, но какой смысл в светской религии на Западе в среде, пропитанной христианством?

Мнение экономиста, или светская религия

Коммунизм стал развиваться начиная с экономического и политического учения в эпоху, когда ослабевала духовная витальность и авторитет церкви. Страстность, которая в другие времена могла выражаться в чисто религиозных верованиях, стала объектом политического воздействия. Социализм появился в меньшей степени как техника, применяемая для управления предприятиями или экономикой, чем в качестве средства, которое позволит покончить с вековыми несчастьями людей.

Правая и левая идеология, фашизм так же, как коммунизм, вдохновляются современной философией имманентности. Такие идеологии являются атеистическими, даже если они не отрицают существование Бога в той мере, в какой познают мир человека без связи с трансцендентным. Исходя из атеизма такого типа, Декарт в соответствии с полемикой Лабертоньера[99] может считаться основоположником и хорошим католиком, каким он и был. Он в большей степени интересовался покорением природы, чем размышлениями о сверхъестественном. Марксисты II или III Интернационала охотно повторяют, что религия – дело частное, но они считают организацию гражданского общества единственным серьезным делом. Перенос страстей логически следует за перемещением центра интересов. Люди убивали друг друга, чтобы определить, какая церковь достойна миссии интерпретировать священные тексты и совершать таинства, но какая партия или какой метод предложили лучший шанс распространить по этой юдоли слез материальное благополучие для всех.

Демократия или национализм действительно вызывают не менее страстный пыл, чем бесклассовое общество. В эпоху, когда высшие ценности связаны с политической реальностью, люди с не меньшим фанатизмом служат национальной независимости, чем якобы идеальному порядку. В этом неопределенном смысле все политические движения, которые потрясают современную Европу, имеют религиозный характер. Но тем не менее там не найдется сути религиозной мысли. В этом отношении коммунизм уникален.

Марксистское пророчество, и мы видели это, соответствует типичной схеме иудео-христианского пророчества. Любое пророчество несет осуждение действительности и рисует образ того, что должно быть и будет, выбирает личность или группу, чтобы преодолеть пространство, отделяющее недостойное настоящее от лучезарного будущего. Бесклассовое общество, которое принесет общественный прогресс без политической революции, можно сравнить с тысячелетним царством, о котором мечтали милленаристы[100]. Бедствия пролетариата доказывают его призвание, а Коммунистическая партия становится церковью, которой противодействуют буржуазные язычники, отказывающиеся услышать благую весть, и социалисты-евреи, не признавшие революцию, о приближении которой они сами столько лет заявляли.

Поношения или предвидения можно перевести в понятные слова. Производительные силы, развивающиеся благодаря науке, поставленной на службу промышленности, пока обеспечивают приличные условия жизни только меньшинству населения. Скоро развитие техники в сочетании с изменением формы собственности и управления создаст для всех людей блага изобилия. Они с легкостью переходят от марксистского пророчества к «великой надежде ХХ века», от революционной веры к теории экономического прогресса.

Каким образом пророчество перекинется либо к разумному взгляду на становление современных обществ, либо к псевдорелигиозной догме?

Или оно может придать гибкость этой теории и принять ее в качестве творения перестройки, называемой взаимодействием всех жертв капитализма, всех тех, кто, лично не пострадав от режима, видит в нем пороки и хочет их устранить. Призвание пролетариата все-таки не исчезнет, оно перестанет быть исключительным. Благодаря их количеству, их страданиям промышленные рабочие будут призваны к выдающейся роли для гуманизации технократических обществ. И они будут не единственными, кто подвергается несправедливости и будет ковать будущее.

А может быть, без всякой конкуренции на словах усилится пролетарская особенность коллективного спасителя и партии, его представляющей. Необходимо и достаточно, чтобы партия была провозглашена авангардом пролетариата, каким бы ни было количество промышленных рабочих на самом деле, реально участвующих в действиях партии. Это сближает ее с церковью, посланником спасения. И кто бы ни пришел в нее, он сразу же получал крещение: именно церковь выражает главную волю пролетариата; не-пролетарии, которые им подчиняются, тоже участвуют в этом деле, а настоящие пролетарии, отказывающиеся идти за ними, больше не относятся к избранному классу.

Первый метод, метод социал-демократии, – это в общем смысле мирные реформы и демократия. Коммунистический метод – это насилие и революция.

На первом направлении пророчество деградирует в обычных диспутах, различаясь от страны к стране; марксизм разлагается на свои составляющие элементы, исторические предположения, экономические предпочтения. На втором направлении партия-церковь превращает доктрину в догму, выбирает схоластику; воодушевленная яркой жизнью, она объединяет огромные когорты сторонников.

Для того чтобы система коммунистической интерпретации никогда не давала сбоя, пролетарские представители партии не должны проявлять ни исключений, ни сдержанности. Этот указ, в свою очередь, обязывает отрицать неоспоримые факты, подменять реальные и многочисленные конфликты борьбой, стилизованной под коллективную, определенную ее функциями в заранее записанном предназначении. Из этого возникает схоластика, которую мы встречали несколько раз на предыдущих страницах. Бесконечные рассуждения об инфраструктуре и суперструктуре, различие между тонким и грубым смыслами, устная согласованность между пророчеством и точно противоположными историческими событиями, отказ от объективности, подмена грубых событий (взятие власти большевиками в 1917 году) историческим значением события (пролетарская революция).

Социал-демократы отказались от этой схоластики, они не ищут возможности совместить факты и вчерашние предвидения, не пытаются вместить бесчисленное богатство человеческого общества в несколько концептуальных рамок, но в то же время они теряют авторитет системы, уверенность в придуманном будущем. Коммунисты же, наоборот, стараются увязать каждый эпизод своих действий со всеобщим ходом истории, самой истории естественной философии. Они всё знают, они никогда не ошибаются, а искусство диалектики позволяет совместить любой аспект советской реальности с доктриной, легко прогибающейся во всех направлениях.

Соединение пророчества и схоластики вызывает чувства, подобные религиозным чувствам: веру в пролетариат и историю, милосердие к тому, кто сегодня страдает, а завтра будет победителем, надежду, что в будущем наступит пришествие бесклассового общества. Не эти ли околобогословские добродетели возникают у борца за великое дело? В этом случае он меньше привязан к истории, чем к церкви, у которой связи с Мессией постепенно ослабляются. Остается надежда на будущее, которое из-за невозможности наступления с помощью стихийных сил придет посредством насилия. Милосердие для страдающего человечества ожесточается вследствие равнодушия классов, наций или индивидуумов, приговоренных диалектикой. Сегодня и надолго коммунистическая вера оправдывает все средства, а коммунистическая надежда запрещает соглашаться с тем, что к Царству Божьему ведет несколько дорог, а коммунистическое милосердие не оставляет даже врагам права умереть с честью.

Скорее сектантская психология, чем всеобщая церковь. Борец убежден, что принадлежит к небольшому числу избранных, ответственных за всеобщее спасение. Верующие, привыкшие следовать за линией партии, покорно повторяя последовательные и противоречивые объяснения о советско-германском пакте или о заговоре убийц в белых халатах, становятся в определенном смысле «новыми людьми». Согласно материалистической концепции, люди, созданные по определенной форме, будут полностью удовлетворены своей судьбой. Инженеры человеческих душ не сомневаются в пластичности человеческого материала.

С одной стороны, социализм деградирует из-за непонятной приверженности к государственному управлению экономикой и коллективной собственности, а с другой стороны, он расширяется в глобальную систему интерпретации, которая одновременно охватывает и космос, и перипетии гражданских войн в Гватемале.

Мне могут сказать, что коммунистическая вера отличается от политико-экономического воззрения только непримиримостью. А разве не всегда новая вера бывает непримиримой? Церковь становится толерантной по мере того, как она постепенно подтачивается скептицизмом. Но речь идет не о простой непримиримости. Из национализма и демократии не возникает ничего похожего на светскую религию коммунизма. О фанатизме можно говорить при условии, что этим термином обозначаются указы, которыми партия и ее вождь преобразуются в руководителей мирового пролетариата, система толкования, налагаемая на непоследовательность фактов, а путь к социализму провозглашен единственно верным для всех народов. Фанатик – это коммунист, который делит людей на два лагеря в зависимости от их отношения к священному делу, борец, который принуждает буржуазного язычника писать его автобиографию в соответствии с правдой, обнаруженной пролетарским государством.

Борцы и симпатизанты

Коммунизм – это идеология, в которой культ партии, интерпретирующей схоластику, обработанную революционным государством и воспитательной дрессировкой, дающейся борцам, трансформирован в догматизм слов и поступков. А также в зависимости от того, что взять за отправную точку или за точку прибытия – марксизм 1890 или сталинизм 1950 года, – можно попытаться принять с серьезностью или с легкостью понятие светской религии.

Но ничто не определяет этого колебания лучше, чем бурная, патетическая история соперничества между социалистами и коммунистами. Но последние не знают сомнений: с 1917 года они обнаруживают в своих братьях врагов и предателей, которые перешли в лагерь капиталистов в тот день, когда они не признали в русской революции первого исполнения пророчества. И наоборот, социалисты с удовольствием обвиняют большевиков в жестокости, позоре социализма без демократии или в диктатуре над пролетариатом, названной диктатурой пролетариата. Но им никогда не удается добиться полного успеха: если этот путь ужасен, есть ли другой путь?

А разве социалисты и коммунисты вместе не против капитализма и не одинаково враждебны анархии рынка и благосклонны к планированию и коллективной собственности? Когда большевики ликвидировали меньшевиков и социалистов-революционеров, когда затеяли большую чистку и когда крестьяне, сопротивлявшиеся коллективизации, высылались миллионами, социалисты Запада, гуманисты, привыкшие к парламентским методам правления, реагировали на это с ужасом и ощущали себя практически отстраненными от этих диких строителей, как и от фашистов. Но как только Сталин умер, его последователи смягчили несколько крайних приемов и патологических форм режима и протянули руку прогрессистам и христианам для того, чтобы марксисты социал-демократий снова задались вопросом: не были ли, в конце концов, методы деспотизма и пятилетние планы единственно возможными и для России, и для развивающихся стран? Ускоренная индустриализация сделала неизбежной чрезмерность террора, а процесс социалистического строительства постепенно сделает его бесполезным. Великий раскол разрешится сам собой с демократизацией советского строя.

Подобные чередования отчаяния и доверчивости не только сохраняют беспредельную наивность социалистов, прошедшую через все концлагеря и сохранившуюся при всех режимах. Они оставляют неоднозначность светской религии. Эта религия есть только догматическое ужесточение воззрений, популярных в среде левых, когда речь идет о коммунизме, и в среде правых, когда говорят о фашизме.

Тот, кто симпатизировал национал-социализму в 1933 году, не всегда думал о расизме, он сожалел о злоупотреблениях антисемитизма, утверждал необходимость сильной власти для установления единства нации, преодоления споров сторонников и проведения динамичной внешней политики. Такое нерешительное согласие характеризует не только сомневающихся людей или попутчиков, оно неизвестно среди тех, кто принадлежит партии, иногда даже внутри самой партии. Вера Геринга, вероятно, была отнюдь не более ортодоксальной, чем вера националистов старой традиции, воссоединенных оппортунизмом против демагогии коричневорубашечников.

Как думает в 1954 году христианин-прогрессист, который не был членом партии? Обратимся к книге, опубликованной священниками-рабочими. Они, по меньшей мере некоторые из них, приняли толкование событий в том виде, которому учит партия: «Руководители партии были правы, уроки последних политических и общественных событий доказывают нам это: план Маршалла, безработица, низкая заработная плата, Вьетнам, Африка, нищета, бездомность, неравенство, репрессии»[101]. Приписывать плану Маршалла, сократившему на несколько лет продолжительность экономического восстановления Франции, какую-то ответственность за низкие зарплаты или нищету – это типичный пример подмены фактов догмами, характерная подмена сталинской схоластики.

Священники-рабочие усвоили, может быть, не вполне точно осознавая, основные положения коммунистической исторической философии. Они приписывают рабочему классу единственную миссию и особые добродетели. «Наш класс казался нам прекрасным, несмотря на его раны, богатство настоящих человеческих ценностей, никогда не представлялось причины, чтобы умалить его значение и недооценить его. А перспективы, которые он открывает в истории человечества, слишком велики и слишком истинны для того, чтобы другие классы не заинтересовались им»[102]. От принадлежности к классу особенно будет зависеть способ мышления. «Претерпевая за всю свою жизнь условия пролетарского существования и будучи очень тесно связанными с рабочими массами, некоторые из нас скоро приобретут (или признают) новое мышление, другое классовое сознание. Они участвуют в рабочих выступлениях, они способствуют появлению пролетарского сознания: например, смысл политической борьбы для устранения выступлений, чувство быть обязательно солидарными, убеждения, что только этим можно избавить всех от капиталистической эксплуатации…»[103]. Пролетарское сознание, к которому приходят христиане, полностью сформировано коммунистической идеологией: «Мы знаем теперь, что сам пролетариат, не имея классового сознания и организованности, никогда не сможет победить врага, атакующего со всех сторон и в сто раз превосходящего его если не в числе и качестве, то по крайней мере в средствах подавления и репрессий, которые произойдут в виде открытой и жестокой борьбы и в лицемерной благосклонности и в качестве религиозного наркотика»[104]. Вот в каких выражениях священники-рабочие осуждают и приговаривают социалистические реформы: «И в странах, где эта социал-демократическая буржуазия оказывает сопротивление, она барахтается в противоречиях: репрессии, несправедливость, нищета, наступательные войны, возникающие вследствие этого «отныне неизбежного краха», если пользоваться выражением из «Оsservatore Romano…» («Римский обозреватель…»).

И правда, священники-рабочие остаются католиками: «Если мы сохраняем очень твердую веру в Христа и его Отца, властелинов Истории, значит, что эта социологическая, политическая история, в которой живут наши братья из пролетариата, тоже живет для нашей церкви». Они отрицают, что драма пролетариата заменяет драму спасения. Но часто выражения подчеркивают, что светское событие в разделенном сознании христианина-прогрессиста постепенно приобретает значение священного события. «Мы несем в себе беды пролетариата, и ни один из наших священников и ни одна из наших евхаристий не чужды этим бедам… Наша вера, которая была мощным двигателем для такой физической общности с нашим рабочим классом, ни в чем не была ослаблена или опорочена». Представим себе католическую церковь, отныне открытую, принимающую рабочий класс, благодаря временно́му освобождению, от истины к Христу. А пока «мы думаем и чувствуем вместе с церковью, потому что без этих минимальных материальных условий невозможна никакая духовная жизнь, потому что ни один голодный человек не может думать о Божьей доброте так же, как ни один угнетаемый человек не может думать о его всемогуществе». Таким образом, нельзя принести благую весть рабам до тех пор, пока рабство не будет устранено благодаря классовой борьбе…

Эти тексты свидетельствуют: для этих добрых людей, для христиан, жаждущих самопожертвования, коммунизм значит больше, чем воззрения на сегодняшний и будущий экономический режимы, даже больше, чем единственная идеология. Они прошли два первых этапа пути, ведущих от идеологии к религии: призвание пролетариата и его воплощение в Коммунистической партии, толкование сегодняшних фактов и глобальной истории в соответствии с догмой (капитализм – это зло в себе, взятие власти партией представляет, по сути, освобождение и т. д.). Последний этап католик не может преодолеть: если бесклассовое общество должно разрешить тайну истории, если человечество, лучше всего организованное для развития планеты, должно быть довольно своей участью, излечившейся от надежды, человек больше не будет тем, для кого Христос был распят, но будет тем, для кого Маркс пророчествовал конец предыстории благодаря мощности машин и мятежности пролетариев.

Христианин никогда не сможет быть настоящим коммунистом, не больше чем коммунист сможет верить в Бога и Христа потому, что светская религия, воодушевленная базовым атеизмом, признает, что судьба человека полностью завершается на этой земле и в мире. Христианин-прогрессист признается самому себе в этом несоответствии.

Скоро он сведет коммунизм к технике экономической организации, он полностью отделяет религиозную веру от коллективной жизни и отказывается признать, что христианская церковь не больше терпима к этому отделению, чем светская церковь. Она не считает коммунизм нейтральной техникой, сравнимой с машинами, предоставленными в распоряжение обществу, а христианская церковь хочет всегда быть наставником в жизни всех и каждого, но не заниматься заведованием причастий.

Скоро христианин-прогрессист будет готов совершить ошибку противоположного смысла. Он растроган страданиями пролетариата, он с такой страстью участвует в борьбе Коммунистической партии и использует те же самые слова с христианским оттенком для определения перипетий светской и тайн священной истории. Христианский смысл истории, который никогда не связан с последовательностью империй, стремится затеряться в марксистском смысле, цивилизации труда, наступлении масс, освобождении пролетариата. Неизвестно, стремится ли прогрессист к всеобщему процветанию, которое наконец освободит людей от тысячелетнего рабства и поднимет их до размышления о возвышенном или, если бесклассовое общество больше, чем Царство Божье, не станет объектом веры.

Ни пример социалистов, ни пример прогрессистов не позволяет прочертить линию раздела между членами партии и попутчиками. Есть члены партии, которые думают и чувствуют, как христиане-прогрессисты: преданностью, духом жертвенности, чтобы преодолеть внутреннее сопротивление, кажущееся буржуазным пережитком, они вошли в религию. Они не верят в материализм, они хотят служить. Но зато большому числу попутчиков чужда религиозная ностальгия, они оценивают возможности партии и без отвращения одобряют создание рефлекторных установок, перестают сохранять для себя преимущества полусвободы.

Напрасно искать в партийной среде единственную версию исторической догмы или повседневную схоластику. Мы видели это[105], нельзя сказать, во что верят все члены партии (если только не в саму партию). Когда официальные сообщения заявляют, что девять кремлевских врачей убили нескольких сановников режима, выбранных среди умерших, и замышляют убийство других важных должностных лиц сверху донизу по должностной лестнице, то все знают, что им следует говорить (но не то, что они будут вынуждены сказать через три месяца), но они не знают причин и целей этого замысла. Никто в глубине души не принимает безоговорочно объяснение, которое выражают всеобщие слова, бесчисленные резолюции, за которые голосуют на бесчисленных собраниях по всему огромному Советскому Союзу, и каждый выбирает для себя собственную эзотерическую интерпретацию.

Двусмысленность состоит в другом: она не становится меньше, когда государственный указ переносится на основы догмы. Какой смысл придают верующие – люди внутреннего круга, борцы высокого ранга, местные управленцы – основным понятиям? Верят ли в Великобритании в равноценность пролетариата и партии, где партия еле-еле существует? Верят ли они в упадок советского государства, когда прежде ни один режим не управлялся такой многочисленной полицией? Каким они представляют себе бесклассовое общество в то время, когда формируется новая иерархия?

Мы уже нашли различие между людьми церкви и верующими людьми, между теми, кто сначала вступает в партию, и теми, кто сначала соглашается с пророчеством. Это различие не совпадает с различием между борцом и симпатизантом. Борец сделал решительный шаг и согласен с дисциплиной, в то время как симпатизант остановился на пороге. Но последний не обязательно является верующим человеком в том смысле, какой мы придаем этому слову, а борец всегда в глубине души есть человек церкви. Жорж Лукаш верит в марксистское пророчество и не без труда смиряется с тем, чтобы распознать в партии воплощение пролетариата. Некоторые попутчики не знают о призвании рабочего класса или бесклассового общества и подчиняются исторической неизбежности, обнаруженной объединением восьмисот миллионов человек под одними и теми же законами. Такие борцы представляют собой идеалистов, ищущих самопожертвования, а такие попутчики – циников, ищущих возможность сделать карьеру.

А где же настоящий коммунист? Теоретически он должен пройти три этапа – преданность партии, объяснительная схоластика, формирование борца, – но, подойдя к результату, он получает право «пересмотреть» на догматический манер как главные основы, так и каждодневные применения. В глубине души он принимает символическую версию тождественности партия – церковь, мировой революции – версию, которая по случайности будет тождественна той, которую ей придают люди с позицией мятежников. Не все борцы являются «настоящими верующими». Скорее всего, они не пренебрегают ни изнанкой видимой стороны, ни эзотерическими значениями. Несмотря на это знание, они поддерживают полное присоединение к движению и ожидание неизбежного будущего, которое создает партия.

Так надо ли всерьез принимать светскую религию, которая учит своих приверженцев как скептицизму, так и вере, учение которой избегает борьбы, которая существует только в серии интеллектуально абсурдных указов? С тех пор как они отреклись от равенства пролетариат – партия и объяснительной схоластики, религия растворяется в наборе точек зрения. А может ли прочная религия основываться на утверждениях, противоположных фактам или здравому смыслу?

Ответ на такой вопрос, к сожалению, кажется мне далеким от достоверности.

От гражданской религии к сталинизму

Интеллектуалы придумали идеологию, систему объяснения общественного мира, включающую в себя тип ценностей и реализацию необходимых реформ, а также потрясения, которых надо опасаться или на которые надо надеяться. Те, кто обвинял католическую церковь от имени разума, принимают светскую догму потому, что они разочарованы некоторыми науками, или потому, что добиваются власти, отданной только служителям Истины.

Французские философы XVIII века уже были интеллектуалами в современном смысле этого слова, они зарабатывали на жизнь своим пером и требовали прав, которыми щедро пользовались для выражения своего, чаще критического мнения на темы истории или политики. Ни мышлением, ни средствами существования они не зависели от церкви, они были больше связаны с разбогатевшими покровителями, чем со старой аристократией, и распространяли такую концепцию мира, которая порывала с принципами католической и монархической Франции.

Конфликт между клерикалами и философами был историческим, но не обязательно метафизическим. Церковь, не будучи в состоянии осудить усилия для достаточно комфортного земного существования большого числа людей, могла согласиться на право свободных исследований по темам, насчет которых молчало Откровение. Стремление к знаниям, желание технического прогресса отныне происходит успешно, даже если энциклики продолжают обвинять оптимизм человеческой природы и поддерживать принцип власти относительно догмы и морали. Как только философия старого режима была изгнана католической доктриной, литераторы и эксперты теоретически больше не имели разногласий с церковью.

Во Франции разногласия были продолжены из-за общественной и политической роли, которую часто играла церковь и которую ей всегда приписывали. Иерархическое общество, провозглашающее истину, открытую церковью, с трудом разрывает свои связи с властью и с партиями, которые также не согласны, что власть приходит снизу и что люди при своей слабости будут способны сами управлять собой.

Компромисс[106] церкви с движениями антидемократической направленности является ни единственной, ни даже основной причиной соперничества между клерикалами и интеллектуалами. Может быть, одни с трудом примирялись с существованием государства, считающего себя светским, другие, может быть, не согласились с тем, что не находятся в первых рядах. Освобожденные от деспотизма церковных властей, они стремились заменить то, что, по их мнению, было разрушено.

С радостью ставшие атеистами, с неприязнью относившиеся к религиозной жизни, левые интеллектуалы захотели распространять неверие так же, как миссионеры распространяют веру, убежденные, что, убивая богов и сокрушая алтари, они освободили людей. Другие тревожились из-за неизменной склонности к христианству и представляли себе догмы, совместимые с разумом, способные восстановить духовное единство. Большевизм задействован в этих двух замыслах: его вдохновляет ярость сражения безбожников, и он избрал ортодоксию, якобы сходную с обучающей наукой. В России именно интеллектуалы соглашаются с высшей инвеститурой. Коммунизм – это первая религия интеллектуалов, одержавшая победу.

Но она не первая, кто искал такой успех. Может быть, Огюст Конт[107] более понятно, чем другие, сформулировал идеи, вдохновляющие поиск религии замещения.

С одной стороны, богословие и метафизика, с другой – позитивное знание, являющиеся несовместимыми. Религии прошлого в настоящее время теряют свою жизненную силу потому, что наука не позволяет больше верить в то, чему учит церковь. Вера постепенно исчезнет или деградирует в суеверие вульгарного применения.

Смерть Бога оставляет пустоту в человеческой душе, потребности сердца существуют как новое христианство. И только интеллектуалы способны придумывать и, может быть, даже проповедовать замену прежних догм, приемлемых для ученых.

И наконец, общественные функции, которые выполняла церковь, тоже будут заменены. На чем же будет базироваться всеобщая мораль? Как будет защищено или восстановлено единство веры среди членов коллектива, без которой под угрозой находится сама цивилизация?

Известно, каким образом Огюст Конт отвечал в своей системе на этот исторический вызов. Научные законы открывают космический порядок, перманентный порядок человеческих сообществ и, наконец, порядок изменения. Догма является научной, и тем не менее она предлагает уму окончательные истины, а сердцу – предмет любви. Общество будущего будет всеобщим, но не тоталитарным. Оно интегрирует все ресурсы человеческой природы, уравновесит власть разными точками зрения, силу – милосердием, сделает будущее настоящим, без потрясений откроет дорогу прогрессу. Установить человеколюбие.

Кроме Бразилии, в других странах позитивизм никогда не переходил рамки секты, так же как и «Новое Христианство» Сен-Симона и сенсимонисты, он не стал доктриной движения или партии. Творение математика, позитивизм оставался верой меньшинства.

Поиск религии для использования в гражданском обществе предшествует религиозному кризису. Глава «Общественного договора», которую Жан-Жак Руссо посвящает гражданской религии, выражает две идеи, которые он сам собрал в книгах своих предшественников и дух которых преследует теоретиков. Отделение временной и духовной властей – есть основа слабости: «…скромные христиане изменили язык и скоро увидели так называемое царство другого мира, оказавшееся под самым жестоким деспотизмом самого настоящего вождя. Тем временем, так как всегда есть князь и гражданские законы, то из этого двоевластия происходит постоянный юридический конфликт, делающий невозможным проведение хорошей политики в христианских государствах. И никогда невозможно до конца понять, какому господину или священнику необходимо подчиняться». «А Ж.-Ж. Руссо добавляет: «Гоббс[108] – единственный человек, который предложил объединить две головы орла и все свести к политическому единству, без которого ни государство, ни правительство не будут правильно созданы». Не забыта и знаменитая фраза «общество настоящих христиан больше не будет обществом людей», которая будет одобрена Гитлером.

Политическая озабоченность – какая религия способствует процветанию и могуществу государства – могла бы быть высказана Ж.-Ж. Руссо, и он тоже, как и Макиавелли, провозглашал первенство национальных религий. Его собственная религия – христианство сведена к подобию теизма – остановка на крутом склоне. Он не отрицает преимуществ национальной религии, которая «объединяет поклонение Богу и любовь к законам» и которая «делая из родины объект поклонения граждан, учит их, что служение государству означает служение Богу-хранителю». Но, базирующаяся на ошибочном мнении, она обманывает людей, «делает народ кровожадным и нетерпимым», ввергает его в естественное состояние войны со всеми остальными. В конечном результате Руссо довольствуется чисто гражданской профессией, которая заставит его признавать свой долг перед каждым гражданином. Существование Бога, другая жизнь и наказание виновных – таковы основные догмы этой религии, которая привяжет гражданина к его государству, не принуждая видеть врага в другом государстве. Не национальная религия и язычество, восстановление которого философ эпохи Просвещения не мог считать возможным или желательным, а всеобщая религия спасения, внушающая равнодушие к временному величию, гражданская религия избежит фанатизма, не ослабляя преданности индивидуума к своему правителю и не внося принцип разделения в общество.

Революционные религии обладают свойствами двусмысленности гражданской религии. Их базой является патриотизм, «любовь к идеальному обществу, намного больше основанному на правосудии, чем на любви к национальной почве»[109]. Но в то же время законодатели не соглашаются с отделением церкви от государства. Государство отделилось от старой церкви, но пытается сохранить религиозный характер, внушить его «толпам под видом церкви с ее праздниками и обязательными обрядами». Объектом веры станет Верховное Существо, Разум, очищенный от всяких суеверий, который станет служить основанию партии, предназначенной своей добродетелью для беспредельной судьбы.

Революционные религии останутся эпизодом без будущего, несмотря на то что они имели историческое и символическое значение, которое не укрылось от Огюста Конта. Но с реставрацией монархии и католической церкви не исчезли ни тоска по национальной религии, ни ощущение, что революция несет с собой гражданскую веру.

Синтоизм представляет собой эквивалент национальной религии, помимо деталей, погружающий в самое далекое прошлое, с культом императора, наследника Солнца, соединенным с вечной Японией. Аристократия, решившая заимствовать на Западе секреты военной мощи, одновременно приняла решение вернуть свою веру и практики предков для того, чтобы техническая вестернизация не причинила ущерба национальному своеобразию японской культуры. Сразу же после Первой мировой войны Людендорф привел синтоизм как пример немецкому народу для поиска духовного единства. Он находил предложения теоретиков, от Макиавелли до Руссо, о вреде двойственности и страсти, передающей толпе убежденность в необходимости сражаться и умереть за Мир (Cité) и Бога.

«Немецкое христианство» было сознательной попыткой «национализировать» религию спасения. В надгробном слове Гинденбургу Гитлер использовал германское слово «Валгалла». Молодые гитлеровцы поклонялись подобию культа огня. Эти эпизоды пытаются приписать как восторженности бойскаутов, так и возрождению языческих обрядов. В случае победы в мировой войне Гитлер, вероятно, развязал бы войну против христианства, меньше упоминая «немецкое христианство» или «германскую веру», чем материализм и расизм, путаный набор идей, противостоящих рационалистскому и демократическому учению. Неравенство рас, доктрина вождя, единство нации, Третий рейх – эти темы, менее представленные системой, чем организованные пропагандой, могли бы вдохновить управление государством и воспитание элит, они устанавливали шкалу ценностей, связанную с жаркими страстями, вызывали единение верующих, освещенное церемониями. А могли бы они считаться истинно религиозными в цивилизации, отмеченной печатью христианства? Тот же вопрос можно задать по поводу коммунизма, который, кажется, навязал наконец религию замещения, о которой мечтали борцы за революцию, позитивисты и сенсимонисты.

К коммунизму применима формулировка Мишле: «Революция не принимала никакую церковь. Почему? Потому что она сама была церковью». Являясь гражданской религией, коммунизм освящает свои обязанности перед партией, социалистическим государством и будущим человечества. Религия мира с того времени, как партия становится у власти, ушла в оппозицию или, в эзотерическом представлении, стала всеобщей религией. В стиле позитивизма она намеревалась собрать все достижения прошлого и передать их обществу, которое исполнит человеческое предназначение. Она порывает с индивидуализмом эпохи Просвещения, но заявляет о счастье для всех. Она отказывается от жалости к слабым и доверия к толпе, но оправдывает человеколюбивыми чувствами построение социализма и необходимость обучения масс безусловному подчинению вождям. Она подчиняет науку, но от имени самой науки. Она выворачивает наизнанку смысл западного рационализма, но продолжает ссылаться на него.

А в чем же секрет успеха? Марксистское пророчество трансформирует схему эволюции в священную историю, которую будет завершать бесклассовое общество. Оно придает безмерное значение нескольким институтам (форма собственности, способ деятельности), из планирования посредством всемогущего государства оно делает решающий исторический этап. Интеллигенция легко совершает ошибки, которыми развивает склонность левых к конформизму. Одержимая стремлением увеличить национальный продукт, она готова избрать более короткий путь к изобилию.

Содержание догмы представляет собой интерпретацию истории: сталинизм распространяется в век потрясения с помощью катастроф. Астрология не была внезапно устранена научной астрономией, а позитивная история не подавляет историческую мифологию. До того как механистическая физика и космический порядок предстали перед взглядами восхищенных наблюдателей. Еще недавно каждое общество считало себя образцовым. Не подозревавшее о бесконечности времени, оно не рассматривало себя на одном месте, в своем таинственном становлении. Исторические мифологии менее выражают несовременные верования, чем бунт против уроков опыта.

В наше время технический прогресс является основополагающим фактом. Именно технический прогресс искореняет старые здания цивилизаций, а наши современники не видят более высокой цели, чем могущество и процветание, достигнутые с помощью машин. Смешивается приоритет интересов труда с каузальным главенством производительных сил и готовностью видеть в этом путаном анализе завоевание знаний.

Марксистская идеология обнаруживает порядок становления при безрассудном смешении интересов. Каждый подчиняется только самому себе, а все люди вместе производят то, что должно бы хотеть высшее сознание. В поисках прибыли капиталисты приводят к гибели строй, которому они обязаны своим богатством. В результате классовой борьбы возникает бесклассовое общество. Полная рыночная экономика, как лукавство гегельянского Разума, использует эгоизм индивидуумов для наибольшего добра для всех. Но есть основная разница: либерал считает перманентным несовершенство людей, он смиряется с режимом, где добро будет результатом многочисленных действий, но никогда объектом сознательного выбора. В результате он приходит к пессимизму, который видит в политике искусство создавать условия, где людские пороки способствуют созданию блага государства. Марксизм признает в прошлом разнородность намерений и событий, он становится сильным, когда разоблачается игра тайных сил, во избежание тирании социальной среды. Благодаря знанию исторических законов человек достигнет намеченных целей. Предвосхищение будущего позволит манипулировать и врагами, и сторонниками. С этого момента идеология становится содержанием догмы. Коллективный спаситель больше не испытывает историю, он ее создает, он строит социализм и кует будущее. Это превращение партии в мессию остается сектантским заблуждением, пока партия прозябает и активно ведет работу в немощной, непримиримой оппозиции. Ее настоящие притязания обнаруживаются при взятии власти. И это с как можно бо́льшим правдоподобием воплощает пролетариат, который очень тесно сливается с Государством.

Причина успеха, одержанного марксизмом-ленинизмом, среди прочих попыток религии замещения состоит в очень простом результирующем анализе: это победа революции допустила распространение коммунизма, но не привлекательность светской религии, приведшей к десяти дням, которые потрясли мир. Отныне пророки терпят поражение. Будущее светской религии особенно зависит от соперничества внутри самой власти.

Светский клерикализм

Французские интеллектуалы первыми начали искать религию замещения: в настоящее время их коллеги в пролетарской Европе создают обоснованность советского абсолютизма так же, как прежде законоведы обосновали законность королевского абсолютизма, они интерпретируют священные письмена, декларации съездов или генерального секретаря в стиле богословов. Левая интеллигенция начала с требований свободы, а закончила подчинением партийной и государственной дисциплине.

А действительно ли сама идеология стала эквивалентом религии? И в который раз ответ колеблется между «да» и «нет». И в византийской традиции, и при советском режиме руководитель государства становится главой церкви. Идеология так же, как и в недавнем прошлом трансцендентная вера, определяет то, что важнее всего, она оправдывает власть и обещает – не человеку, но всем членам коллективного сообщества – справедливое вознаграждение в историческом будущем. Но коммунизм не выдает себя за религию потому, что каждую религию считает за суеверие. Он борется с церковью от имени атеизма, он отвергает ее от имени социализма, устраняет другие институты. Тоталитаризм чрезмерно расширяет направление частичной доктрины для того, чтобы казалось, что она охватывает все возможности человека.

Двойственность отношений между христианами и коммунистами, вероятно, позволит правительствам стран народной демократии спровоцировать заблуждения, попытки, сравнимые с «немецким христианством», чтобы соединить христианскую веру с элементами официальной идеологии. Мне не кажется, что такой же будет преобладающая тенденция с другой стороны железного занавеса[110]. Коммунистические власти сначала пытаются разорвать связи между национальной церковью и папством. Любой интернационал для них нетерпим. Затем коммунисты стали внушать последователям церкви необходимость устной поддержки правоверности государства. Но они почти не принуждают к этому музыкантов, шахматистов или романистов. Они пытаются придать политический характер деятельности или по крайней мере языку священников или епископов, они не поддерживают чисто религиозное толкование исторических идеологий. И скорее на Западе, чем в странах Восточной Европы, некоторые верующие плохо разбираются в драме с распятием и истории пролетариата, в бесклассовом обществе и тысячелетнем царстве.

И следовательно, коммунизм является в меньшее степени религией, христианством, которое продолжает служить образцом для Запада, чем политической попыткой, чтобы найти замену идеологии, возведенной в ортодоксию государством. Это учение еще питает притязания, в которых уже отказано католической церкви. Богословы без обиняков признают, что Откровение не содержит сведений об астрономии или физике или предлагает информацию о самых элементарных науках, выраженную в словах, доступных во времена Христа простому народу. Физик ничего не узнает в Библии об элементарных частицах, не больше он узнает в священных текстах и о диалектическом материализме.

Христианская вера может быть названа всеобщей в том смысле, что она может вдохновить все сущее; она была тоталитарной, когда не признавала самостоятельность светской деятельности. Коммунистическая вера становится тоталитарной с того момента, когда она хочет считать себя всеобщей, потому что только создает иллюзию всеобщности, внушая уважение к официальным истинам, подчиняя указаниям власти все виды деятельности, сама суть которых требует самостоятельности.

Считается, что поэты вдохновляются коммунистической верой, как другие вдохновляются христианством, что физики или инженеры страстно желают служить пролетариату. Кроме того, надо, чтобы убеждения и преданность были истинными, а не продиктованными извне бюрократами, приставленными к культуре. А еще надо, чтобы эти чиновники позволяли самому художнику искать форму, а исследователю – истину. Социалистический реализм или диалектический материализм не напоминают общность в единогласно признанных вере и знаниях. Псевдоединство достигается при подчинении особого чувства каждого духовного мира общественной функции, присваиваемой ему, выдвигая двусмысленные или ложные предложения, лежащие в основе якобы научного и философского учения.

На Западе нам не приходится искать эквивалент исторического материализма, как будто философия могла и должна была зафиксировать в естественных науках их принципы, понятия и основные направления их результатов. Мы должны ревностно сохранять независимость республики ученых или просвещенных людей от угроз с другой стороны железного занавеса, от навязчивой озабоченности социальным обслуживанием или революционным завершением.

Мы будем неправы еще в большей степени, желая услышать положительный ответ, что критике достаточно устранить призрак единства советской культуры и что этот искусственный синтез рассеется сам по себе. С настоящего времени математики, физики, биологи знают, что марксизм-ленинизм – в начале и в конце книги, – может быть, предоставит словарь, чтобы согласовать результаты (но не средства исследования) с официальными теориями. Историки, даже если они в большинстве своем согласились с достоверностью марксистских категорий, чувствуют себя пленниками настойчивой и переменчивой ортодоксии, которая, в свою очередь, вызывает сопротивление народов, чуждых великорусскому империализму и его цивилизаторской миссии. Действительно, католическая догма содержала помимо недоказуемых утверждений, относящихся к понятиям, выходящим за пределы человеческого разума, краткие сведения или систематизацию несовершенных знаний. Но, освобождаясь от невежественных сведений, которые она несла с собой, религиозная догма очищалась, не отрекаясь, углублялась сообразно своей сути. И наоборот, коммунистическая ортодоксия не сможет очиститься или согласиться с рациональными проявлениями без того, чтобы не раствориться в своих составляющих и не рассеяться в совокупности более или менее двусмысленных понятий относительно настоящего и будущего общества.

Идеология, соглашаясь с абсурдностью, становится догмой. И пусть ее принимают для признания того, что в каждом обществе руководящие функции исполняет меньшинство: внезапно уравнивание диктатуры партии с диктатурой пролетариата обрушивает эту идеологию, и остается только сравнить, исходя из опыта, преимущества и недостатки единственной партии и парламента, избранного в результате мирной состязательности. Будет достаточно, если отказаться от этой универсальности, даже не от марксистских пророчеств, но во избежание мистификаций, от версии ленинизма. Социалистическое общество останется в будущем исторической эволюции, но к нему будет вести несколько дорог. Социал-демократические партии будут не предателями, а братьями, они будут выполнять функцию спасения на Западе, где нереальна суровость большевистских методов. Короче, коммунисты искренне согласятся с толкованием, которое им с тревожной готовностью внушают марксисты, не совсем лишившиеся рассудка, обожающие пятилетние планы и ненавидящие концлагеря. Коммунисты будут думать о том, о чем они неохотно говорят, когда ими руководят интересы Советского Союза.

Такой переход кажется простым, его достаточно для того, чтобы задать главный вопрос: если полномочия пролетариата в коммунистической партии не являются универсальными и бесспорными, то революция 1917 года теряет то место, которое ей присваивает священная история, она становится просто удачным мятежом. Каким образом с тех пор удастся предвидеть, какие страны обречены на суровые благодеяния ускоренной индустриализации? Если бы сторонники II Интернационала не были отлучены, как согласиться с тем, что смена одного режима другим требует жестокого переходного периода? Без революционной идеи, отмечающей собой конец предыстории, советская реальность будет только тем, что она есть – жестокими методами модернизации под управлением единственной партии, назначенной не судьбой, но неожиданными перипетиями борьбы между людьми.

Если российская коммунистическая партия придерживается намерения создать мировой пролетариат, она погрузится в тайны мистификаторской схоластики. Если она откажется от этого намерения, значит, она спасует. Скоро, принимая мудрые советы лейбористов, она разделит с ними неудачу. А дальше, лишенная иллюзий и избавившись от террора, она решительно придет к луи-филиппизму ХХ века.

А не будет ли, несмотря ни на что, это изменение неизбежным? Не начнется ли этот разворот на наших глазах? Партия уже, кажется, огранивает сферу своего действия. Она вернула некоторые свободы научным диспутам, стала терпимее к литературным произведениям – романам или театральным пьесам – все, что превращало в посмешище образ режима. Крайние и даже чудовищные формы, которые принимала кабала творческой интеллигенции на протяжении последних лет жизни Сталина, теперь смягчены. Толковательная схоластика остается обязательной, но уже постоянно не содержит что-то типа логического бреда. Режим «обуржуазивается», и практика, если не теория, стремится отречься от универсальности марксизма-ленинизма.

При возвращении к повседневной жизни последствия идеологической страстности рано или поздно неизбежно должны проявить себя. Революция может быть перманентной, но теряется революционный дух. Третье, если не второе поколение вождей слушает урок Сinéas и отрекается от неосуществимых завоеваний. Каким образом в течение длительного периода времени можно было сочетать устойчивость бюрократического деспотизма с прозелитизмом победоносной секты? Революционный идеал, обращенный в будущее, питается иллюзиями: вряд ли можно не обратить внимания на основные черты эффективно осуществленного советского порядка.

Советский режим преодолел противоречие между оправданием действующей власти и ожиданием совершенного будущего с одновременным использованием террора и идеологии, вдохновляя настоящее не в нем самом, но рассматривая его лишь как этап на пути к бесклассовому обществу. Тем не менее результаты индустриализации, усиление нового правящего класса, отдаление от прометеевского подвига, который был в начале сверхчеловеческого предприятия, – все это подтачивает веру, которая растворяется во мнениях с того времени, как ее перестал анимировать фанатизм. Такой мне видится наиболее правдоподобная перспектива на довольно длительный срок. Из этого будет неверно сделать вывод, что кошмар скоро рассеется, следы марксистско-ленинистского воспитания сотрутся и чудесным образом восстановится единство буржуазной и советской цивилизаций.

Между верой и неверием добавляется связь со сталинской схоластикой, настоящее, простое отклонение от мысли партии и многочисленные посредники. Сомнение в значительности интерпретации, производимой по частям, не подрывает прочности единого целого. Сохранены основные понятия доктрины, продолжаются рассуждения в терминах производственных отношений, общественных классов, феодализма, капитализма или империализма.

Может быть, образ мышления и действий с верой продолжают жить дольше, чем понятийный аппарат. Непримиримость, обращенная против вчерашних товарищей, стремление следовать до конца логики или так называемой логики борьбы, чтобы представить себе мир в черно-белом виде, неприятие фрагментарности проблем, разделенность планеты и доктрин – эти характеристики полученного образования часто отмечают бывших коммунистов, отказавшихся от воинствующей секты.

Интеллектуалам, вероятно, требуется больше труда, чем обычному человеку, чтобы освободиться от этой идеологии, являющейся его творением, как и государство, ссылающееся на нее. Советская власть царствует от имени единственного учения, выбранного интеллектуалами, жизнь которых прошла в библиотеках, в комментариях многочисленных профессоров целого века. При коммунистическом режиме интеллектуалы, скорее софисты, чем философы, были привилегированной кастой. Следователи, обнаруживающие отклонения, писатели, противоречащие социалистическому реализму, инженеры и управленцы, призванные выполнять планы, понимать двусмысленные приказы партии – все должны быть диалектиками. Генеральный секретарь партии, властелин над жизнью и смертью миллионов людей, тоже является интеллектуалом: имея склонность к триумфальному существованию, он предлагает верующим теорию капитализма и социализма, как если бы эта книга знаменовала собой исполнение самого высшего предназначения. Императоры часто бывали поэтами или мыслителями, но впервые император правит в качестве диалектика, разъясняет доктрину и историю.

Все, кто в парламентских демократиях перекрывал интеллектуалам восхождение к вершинам: капиталисты, банкиры, другие избранные, – перестали существовать. В XVIII веке интеллектуалы выступали против концентрации огромных богатств под защитой церкви, но без зазрения совести соглашались на защиту крупных торговцев или фермеров, упрекали в неравенстве положение отдельной личности и осуждали причину роста буржуазии. До Великой революции левый интеллектуал не был замечен ни в коммерции, ни в участии в конкуренции, не имел заработанного богатства, но получал или захватывал наследство, а иногда оспаривал дискриминацию по праву рождения. В каждую эпоху он выступал как противник власть имущих, враждебно настроенный к церкви, к аристократам и буржуазии. При бюрократах-диалектиках он обнаруживает к ним внезапную снисходительность, как если бы узнавал в них самого себя.

Коммунистическое государство нуждается в руководителях для управления заводами, писателями, профессорами, психологами, чтобы распространять свою истину. Инженеры, обрабатывающие материалы, и другие инженеры, ответственные за человеческие души, пользуются значительными преимуществами, имеют более высокий уровень жизни, авторитет, участвуют в захватывающих событиях. Однако они не настолько наивны, чтобы позволить себе принять правильные речи за инструкции для всеобщего применения, они слишком дорожат своими привилегиями и поэтому оправдывают и режим, и свою собственную покорность. Таким образом, они смешивают свою веру и скептицизм, вербальную поддержку и внутренние резервы, которые не в состоянии принять (таким, какой он есть) неразумный догматизм или избавиться от притягательности неуловимой ортодоксии. Не могут ли они в качестве крайнего средства обратиться к примеру трансцендентальных религий? Христианство принесло хорошую новость как рабам, так и царям, оно учило равенству душ вопреки общественным иерархиям. И тем не менее церковь легитимирует фактическую власть, успокаивая совесть власть имущих. Иногда она хотела править на этой земле. Каким образом интеллектуалы-прогрессисты откажутся от поддержки их таланта со стороны государства, провозглашающего хорошую доктрину, построение общества, отвечающего надеждам революционного и благородного рационализма экспертов и литераторов, – да будет одарен тот, кто подчиняется?

* * *

Маркс называл религию опиумом народа. И церковь закрепила эту установленную несправедливость. Церковь помогает людям переносить и забывать горести вместо того, чтобы избавляться от них. Опекаемый заботой с небес, верующий безразлично относится к строительству своего мира.

С той поры как государство создает из марксистской идеологии ортодоксию, она сразу же попадает под удар самой критики: она учит массы подчинению и утверждает правящую власть. Более того, христианство никогда не соглашалось с неограниченной властью правителей. Даже церковь восточного обряда сохраняла за собой право осуждать недостойного государя. Царь, глава церкви не высказывался о догмах. Генеральный секретарь партии оставляет себе свободу переписывать по собственной воле историю коммунистической партии, которая составляет суть сталинской догмы. Принцип бесклассового общества теряет свое значение по мере того, как режим, установленный после революции, запросто перерождается в бюрократический деспотизм. Оправдание историческим прошлым со временем вырождается в комическое выражение: «другой мир» представляет собой в меньшей степени будущее, чем реальное настоящее, превращенное в нечто другое посредством обозначающих его слов.

Мне скажут, что коммунистическая религия в наше время имеет совсем другое значение, чем христианство. Христианский опиум делает народ пассивным, коммунистический опиум толкает народ к бунту. Нет сомнений, что марксистско-ленинская идеология способствует воспитанию, если не вербовке революционеров. Ленин и его соратники меньше следуют доктрине, чем политическому инстинкту, в зависимости от желания действовать и от воли к власти. И все-таки марксистское пророчество направлено на их существование, побеждаемое беспрестанной надеждой. Что значат миллионы убитых по сравнению с бесклассовым обществом!

Марксистская идеология, даже ужесточенная и выхолощенная догматизмом, продолжает выполнять революционную функцию в странах Азии или Африки. Она способствует объединению масс, укрепляет единство интеллектуалов, которым угрожает сектантское рассеяние. Являясь действенным средством, она остается эффективной. Во Франции, например, она действует совсем по-другому. Культ революции, патетические вопросы к истории там размечают пути к бегству. Апокалиптическая тоска внушает терпимость к реформам, но побуждает к согласию с действительностью одновременно с устным отказом, это дело чести так называемого нонконформизма.

Признается, что в самой Франции миллионы людей верят в событие – такое ужасное, как катастрофа, и такое же волнующее, как праздник, которое перевернет их судьбу. Аргумент, поднимающий на бунт столько христиан-прогрессистов: как отнять у несчастных надежду, которая дает смысл их жизни? – остается бессилен перед духом такой личности, как Симона Вейль, которая не чувствовала, что только вера могла принести жертву истине. Уважая верующих, борются с ошибками.

Сталинская религия мобилизует массы с целью захвата власти и ускоренной индустриализации, она укрепляет дисциплину борцов и строителей, отсылает к идеям революции, а затем к будущему, которое удаляется по мере приближения к нему, к тому времени, когда народ будет пожинать труды своего долготерпения.

Коммунистический режим в Китае, который завершил век потрясений, является, конечно, более эффективным, может быть, более озабоченным судьбой людей, чем предшествующие ему режимы. Напрасно сожалеют, что те же реформы не были реализованы с меньшими издержками, не прибегая к вербовке целого народа или массовым ликвидациям людей. Тем не менее даже в этом случае светскую религию объявляли враждебной.

Тот, кто не верит в Бога, не чувствует неприязни к спасительным религиям, провозглашающим вечные истины: человек не исчерпывает свою судьбу в социальном предназначении. Иерархия управления и благосостояния не отражает этих ценностей; поражение в собственном мире иногда представляет собой дорогу к самым большим успехам, тайное братство объединяет людей, несмотря на борьбу всех против всех.

Тот, кто не верит в марксистское пророчество, должен разоблачить светскую религию, даже если это пророчество повсюду вызывает желаемые изменения. Суеверие пробуждает поочередно и жестокость, и пассивность, а также самопожертвование и героизм, но, в конце концов, скептицизм, смешанный с фанатизмом, войну против неверующих, а в то же самое время оно исчерпывает свою сущность. Оно (суеверие) будет препятствовать взаимопониманию людей по ту и по эту сторону политики до того самого дня, когда, опозоренная «обуржуазиванием» кадров и относительной удовлетворенностью масс, она выродится в обычную идеологию и больше не пробудит ни надежду, ни ужас.

Было бы неверно возражать, что в наше время религия логично становится светской с того времени, когда, согласно доминирующей философии, в рациональной организации планеты разыгрывается судьба человечества. Сам по себе атеизм подтверждает, что не содержит и не отрицает идеологического догматизма. Отделение церкви от государства, основа своеобразного величия Запада, не требует единогласной веры в двойственную природу человека. Оно не требует даже, чтобы большинство граждан продолжали верить в Откровение. Принцип отделения церкви продолжает существовать в век неверия, лишь бы только само государство не считало себя ни воплощением одной идеи, ни свидетелем истины.

Пророчество, может быть, есть душа любого действия. Оно предъявляет обвинение миру и утверждает достоинство разума при неповиновении и ожидании. Когда правители, гордые свершившейся революцией, присвоили себе пророчество, чтобы создать собственную власть и вызвать удивление врагов, возникает светская религия, с самого начала обреченная на бесплодное превращение в ортодоксию или растворение в безразличии. Люди Запада остались слишком христианами, чтобы обожествлять временный мир. Но каким образом советские доктора права смогут проявить свое усердие? Если действительность удовлетворяет живущих в ней, время возмущения и мечтаний прошло. Если эта действительность разочаровывает их, как узнать, не есть ли это дорога к тысячелетнему царству?

Светская религия будет еще какое-то время сопротивляться разъедающему ее противоречию. На Западе она представляет собой лишь этап к исчезновению надежды.

Судьба интеллектуалов

Весьма заманчиво нарисовать на створках диптиха два противоположных, контрастирующих образа интеллектуалов Советского Союза и Франции.

Во Франции многочисленные писатели и эксперты окажутся в стороне: инженеры не признают легитимность и благотворность власти менеджеров или финансистов, литераторы возмущаются интригами политиков и жестокостью полиции. Они чувствуют себя ответственными за несчастья народа: голодающих индийских крестьян, бессовестно эксплуатируемых чернокожих Южной Африки, угнетенных всех рас и классов, бывших коммунистов, преследуемых Маккарти, священников-рабочих, отвергающих решения Ватикана.

В странах народной демократии литераторы и эксперты подписывают резолюции против тех самых людей и событий, которые вызывают гнев их западных коллег: перевооружение Германии, приговор Розенбергам, заговор Ватикана и Вашингтона против мира и т. д. Они сохранили право на возмущение, но в ущерб капиталистическому миру, который у них никогда не было возможности объективно узнать и увидеть. Они говорят «да» окружающей их действительности, они отвергают другую, далекую, тем более что близкая к коммунизму интеллигенция в свободной Европе совершает точно противоположные поступки.

Легко можно обрисовать третий образ – бывшего западного коммуниста или антикоммуниста, который поддерживает те же ценности, что и коммунисты, но осуждает буржуазные демократии, больше приверженные своему идеалу, чем народные демократии. Он подписывает все резолюции – за Розенбергов и против советских лагерей, против перевооружения Германии и за освобождение венгерских, румынских или болгарских социалистов, против марокканской полиции и против подавления мятежа в Восточном Берлине 17 июня 1953 года. Иногда он охотно подпишет резолюцию, например, против советских лагерей потому, что подчиняется логике борьбы и замечает качественное и количественное различие между сталинскими и буржуазными репрессиями.

Я сомневаюсь, чтобы какие-нибудь из трех категорий интеллектуалов – коммунистов из Москвы, коммунистов или прогрессистов из Европы, антикоммунистов из Вашингтона, Лондона и Парижа – были бы удовлетворены своей судьбой. Я сомневаюсь, что советская интеллигенция так же встроена в режим, как это кажется издалека, а французская интеллигенция такая же мятежная, как о ней думают или думает о себе она сама.

Интеллектуалы двух империй – Советского Союза и Соединенных Штатов – отличаются друг от друга, хотя это различие другое, оно связано с режимом, насажденным государством. Им не предлагается ни другая идеология, ни другое государство.

Это кажущееся единодушие не является результатом тех же самых методов и не выражается в тех же самых формах. Американский образ жизни есть отрицание того, что европейский интеллектуал подразумевает своей идеологией. Американизм не выражается системой понятий или предложений, он не знает ни коллективного спасителя, ни завершения истории, ни определяющей причины становления, ни догматического отрицания религии. Он сочетает почитание конституции, уважение частной инициативы, гуманность, внушаемую сильной и нечеткой верой, весьма безразличной к соперничеству церквей (беспокоит только католический «тоталитаризм»), преклонение перед наукой и производительностью. Американизм не содержит ни детальной ортодоксии, ни официальной версии. Этому обучает школа, а общество делает его обязательным. Это и есть, если хотите, конформизм, но конформизм, который редко бывает тираническим потому, что не запрещает свободных дискуссий на темы религии, экономики или политики. Без сомнения, конформист, симпатии которого связаны с коммунизмом, чувствует тяжесть коллективного осуждения, даже при отсутствии репрессий. Человек не должен подвергать сомнению образ мыслей или институтов, которые считаются неотъемлемой частью национальной идеи, не становясь подозрительным преступником против патриотизма.

Советская идеология, по-видимому, есть точная противоположность американской не-идеологии. Она представляется связанной с материалистической метафизикой. Она внушает очевидную зависимость между повседневным чувством меры и последним предназначением человечества. Она оформляет теоретически все виды практической деятельности тогда, как американцы склонны к практическому доказательству реальности принятых решений, даже духовного порядка. Именно государство провозглашает доктринальную истину и внушает обществу, что именно оно каждое мгновение формулирует версию учения, государство ставит себя выше законов, предоставляя полную свободу полиции, а Соединенные Штаты продолжают бережно хранить и уважать главенство судебной власти.

Невольно возникает вопрос: а соответствует ли марксистская идеология, пришедшая из Западной Европы, особенностям советского строя? Если отвлечься от интерпретативной схоластики, то останутся только составные части национальной идеологии: пятилетние планы, «кадры решают все», функция авангарда, выбор элиты, коллективная обработка земли, положительный герой, образ нового порядка. Эта идеология была бы основой для России, вышедшей скорее из революции, чем из умозрительных построений молодого Маркса. Представим также чисто американскую идеологию, которая будет выражать особые свойства экономики и общества Соединенных Штатов: культ успеха, личную инициативу, умение работать в группе, моральные нормы и гуманитарную деятельность, жесткость конкуренции и ощущение принятых правил, отказ от экзистенциальной тоски, сведение всех ситуаций к технически решаемым проблемам, традиционная неприязнь к власти и монополиям, принятие как факт милитаристского государства и огромных корпораций и т. д.

Встраивание экспертов в США и в России неизбежно следует за условиями исследований. Физиков использовали в лабораториях крупных капиталистических компаний, советских государственных монополиях или в Агентстве по атомной энергии. Они работают сообща, подчиняясь требованиям военной тайны, являются наемными работниками, в России они намного чаще, чем в США, становятся высокопривилегированными людьми, они потеряли независимость любителей или свои либеральные профессии. В капиталистических демократиях такие эксперты, как врачи, юристы, еще сопротивляются. Подчинение экспертов предприятиям, которые их нанимают, завтра будет отличительным свойством всех стран индустриальной цивилизации.

Коллектив ставит приобретение полезных знаний выше поддержки культуры. А те, кто еще вчера был работником культуры, сегодня становятся кем-то вроде экспертов. В Советском Союзе, как и в США, управление людьми зависит от науки и техники. Специалисты по редактированию, рекламе, предвыборным технологиям, информатике, психотехнике обучают говорить, писать, организовывать работу так, чтобы сделать людей довольными, возмущенными, пассивными, жестокими. Психология, являющаяся основой их ремесла, не обязательно материалистическая, типа рефлексологии академика Павлова. Она не только учит создавать из людей массы с заранее определенными реакциями, но, скорее, формирует незаменимых личностей.

Отстранение культуры техникой вызывает бунт литераторов и создает впечатление изоляции. Строгая специализация вызывает ностальгию по другому порядку, когда интеллектуал будет интегрирован в коммерческое предприятие не в качестве наемного работника, а в качестве мыслителя в человеческом коллективе.

В Соединенных Штатах, где не знали другого строя, кроме нынешнего, ни эти претензии, ни эта ностальгия не выражаются в активном диссидентстве. Кроме того, причины такого относительного отчуждения по-другому осуществляются в России, где технарь берет верх над литератором намного чаще, чем в США. Писатели, художники, пропагандисты не отказываются от звания инженеров человеческих душ. Искусство для искусства или чистый поиск как таковые отлучены от действительности. Трудно представить, что советские биологи не мечтают подискутировать об относительных преимуществах Моргана и Лысенко, физики свободно общаются с их зарубежными коллегами, философы ставят под сомнение материализм Ленина, а музыканты без опаски совершают «преступление» формализма.

Из этого не следует, что советская интеллигенция настроена враждебно к самому режиму. Может быть, она осуждает огосударствление экономики и власть партии в то время, как американская интеллигенция считает нормальным частное предпринимательство. Если бы художник был бы против социалистического реализма, а романист обладал бы притворным оптимизмом, если бы генетику больше не мешали бы защищать менделизм, они, вероятно, были бы очень довольны. Романы и театральные пьесы, хорошо принятые критикой, смягчившей свои «ждановские» позиции после смерти Сталина, обнаруживают воодушевление писателей гораздо больше, чем бесконечные резолюции Союза советских писателей.

Американская интеллигенция не хотела бы жить в условиях советской интеллигенции, но интеллектуалы стран, отвергающих капитализм, которые зачарованы пролетарскими авантюрами, обращают свои взоры и к одному и к другому «монстру», спрашивая себя, какой из них является прообразом их будущего, а какой – наиболее отвратительным.

Французский ученый, работающий в плохо оснащенной лаборатории, с завистью смотрит как на американцев, так и на русских. Американский строй называется капиталистическим, как и французский, но не собирается порывать со своим настоящим. Французы спонтанно требуют у государства взять на себя ответственность за решение неотложных задач для всеобщего процветания, они мечтают о стране, где народная власть без счета тратит деньги на научные исследования. Гуманитарии – историки, писатели, художники – должны будут осудить деспотизм функционеров от культуры. Они также ненавидят тиранию, потворствующую массовым вкусам, таким, как о них пишут и говорят работники прессы, радио и издательств. Необходимость продавать интеллектуальный товар кажется такой же невозможной, как и подчинение государственной идеологии. Человек культуры чувствует себя в безвыходном положении перед выбором между проституцией и одиночеством.

Может ли преодолеть такую альтернативу режим, при котором техника была бы на службе философии? В этом случае писатель будет участвовать в крупном мероприятии, в преобразовании природы и самого человечества. При этом писатель вносит вклад в успешное выполнение пятилетних планов, он работает как шахтер и управляет как инженер. Он не заботится о продаже, которой занимается государство, и не зависит от издателей, для которых не существует коммерческих проблем. Он не чувствует себя рабом потому, что принадлежит к идеологии, объединяющей народ, партию и народную власть. Он не будет в изоляции, с трудом зарабатывая на жизнь своим пером и с суровостью второго ремесла работая редактором. Взамен от него требуется только одна жертва: говорить «да» режиму, говорить «да» доктрине и ее постоянным толкованиям и неизбежным уступкам, которые несут в себе зародыш тотального разложения.

Западный писатель, который отрекся, чтобы добиться успеха, или тот, кто в потемках влачит жалкое существование, издали представляет себе общность с народом, который кует будущее, и спокойствие, которое обеспечивают государственные издательства. Он почти легко соглашается с небезопасностью, которую несут с собой непредвиденные волнения, связанные с чистками, ведь она – обратная сторона ответственности, к которой он стремится. Но как перенесет он обязанность энтузиазма? Герои освобожденного пролетариата воспевают славу своих хозяев. И сколько времени искренность их поддержки будет сопротивляться повинности общественного служения?

Тридцать лет назад Жюльен Бенда́[111] предопределил судьбу выражения: предательство интеллектуалов. Это выражение еще вызывает в памяти резолюции, подписанные самыми крупными писателями и философами, жившими по обе стороны Рейна. Интеллектуалы напомнили солдатам, что они сражались на фронтах – одни за культуру, другие – за цивилизацию, они осуждали варварство врага, не подчиняясь критике свидетельств, они преобразили соперничество силы, похожее на многое, что Европа пережила в прошлом в священной войне. Они придали государственным интересам, народной ненависти четкую артикулированную, якобы рациональную форму. Они не осознали свою миссию, состоявшую в том, чтобы служить вневременным ценностям, истине, правосудию.

И все-таки выводы из дискуссий были невнятными. Жюльен Бенда́ не потрудился описать секуляризацию мысли: большинство интеллектуалов отныне не заботятся о потустороннем мире, они занимаются организацией мира как последней целью. Они указывают цену земных благ, учат национальной независимости, политическим правам граждан, повышению уровня жизни. Даже христиане уступают гипнотическому воздействию имманентности. Если предательство состоит в том, чтобы поднять ценность временного и обесценить вечное, интеллектуалы нашего времени все являются предателями. Оторванные от церкви, они стремились к овладению природой и к власти над себе подобными.

Каким образом интеллектуалы смогут избежать противоречий и порабощения при их деятельности, смешанной с проповедничеством и с историческими конфликтами? Когда они остаются верными своей миссии, а в каких случаях предают ее? Дело Дрейфуса послужило Жюльену Бенда́ идеальным примером. Интеллектуалы, защищавшие невинного, осужденного ошибочно, подчинялись закону своего государства, даже если они подрывали авторитет Главного штаба и силы армии. Интеллектуал должен питать уважение к истине, ставя ее выше величия и родины, но он не должен удивляться, что король судит об этом по-другому.

Не все знаменитые судебные дела ведутся по типу дела Дрейфуса. Когда две нации воюют друг с другом, когда растущий класс стремится занять место вчерашнего привилегированного класса, как высказывать правду и вершить правосудие? Предположим, что явная ответственность центральных империй в развязывании Первой мировой войны была намного больше, чем Антанты, но есть сомнение, что интеллектуал как таковой должен был выносить вердикт. Так же как причины начала войны приводят к результатам победы. Почему же немецкие интеллектуалы не смогли искренне поверить, что победа рейха в результате послужит высшим интересам человечества?

Ценности, выраженные в абстрактных понятиях, редко позволяют выбрать между партиями, режимами и нациями. Если мы исключаем сторонников насилия ради насилия, отрицатели разума, пророки возврата к жертвенному животному, каждый лагерь – все воплощают свои ценности, и никто не удовлетворен всеми требованиями духовных лиц.

Тот, кто объявляет о справедливости в будущем, использует самые жестокие средства. Тот, кто отказывается проливать кровь, легко покоряется неравенству положений. Революционер становится палачом, консерватор скатывается к цинизму. А может ли директор американского исследовательского центра в области авиации или агентства по атомной энергии, любой интеллектуал отказаться от дисциплины в исполнении приказов государства, партии или профсоюзов? А значит, в наше время подпись под резолюциями против всех преступлений, совершенных на планете, будет всего лишь смехотворной имитацией клерикализма.

Во всех странах, слабость и страдания которых защищают от единодушия, интеллектуалы беспокоятся как о пользе, так и о справедливости своих намерений. Надо ли раскрывать правду о советских концлагерях в то время, когда «американская оккупация» кажется китайским мандаринам главной опасностью? Так же происходит по другую сторону баррикады: антикоммунисты жертвуют всем во имя необходимой борьбы. Так же, как и простые смертные, интеллектуалы подчинены логике страстей. И наоборот, они намного больше жаждут оправдания потому, что хотят освободиться от бессознательного внутри себя. Политическое оправдание всегда подстерегает манихейство. Так все-таки, где предатели?

На этот вопрос я могу ответить только самому себе. Интеллектуал, занятый разумной организацией мира, не будет довольствоваться ролью свидетеля и ставить свою подпись под всеми манифестами против всех видов несправедливости. И хотя он старается разбередить совесть всех партий, сам посвящает себя тому делу, которое, как ему кажется, даст человеку наилучший шанс, – историческому выбору, в котором есть риск ошибок, неотделимый от исторических условий. Интеллектуал не отказывается от обязательств, и как только он начнет действовать, то соглашается с жесткими правилами. Но он стремится никогда не забывать ни доводов противника, ни неопределенности будущего, ни вины своих друзей, ни тайного братства бойцов.

«Ответственный» интеллектуал из Коммунистической партии возглавляет массы и ведет их в бой, направляет их в школы, призывает к труду, учит их истине и тоже обсуждает догму. Он стал воинственным, в то же время продолжая думать или писать. Победоносная религия позволяет интеллектуалу одновременно воплощать на начальном этапе крестового похода различные типы, которые отделятся одни от других, с наступлением мира.

Временный успех, который обойдется слишком дорого. Борец выдвигает нескольких кандидатов на должность лидеров, которым еще вчера устраивали овацию, завтрашних хозяев бюрократии. Узник безжалостного порабощения режимом – вот принуждение для того, чтобы воодушевить правителей государства следовать согласно изгибам пути, освященного наступающим Царством Божьим. И еще хуже: он должен повторять ортодоксальные речи и в конце концов бурно приветствовать палачей и лишать чести побежденных.

Несомненно, нам известен символический смысл преступлений Троцкого или Бухарина. Парижский философ имеет возможность отличить их от преступления в противодействии шпионажу в пользу гестапо. Но интеллектуал с другой стороны железного занавеса не имеет права предавать огласке такое отличие. Он должен изъясняться как полицейский инквизитор, предавать свою миссию, чтобы оставаться верным государству. Подчинившаяся в результате своей победы партии-церкви и идеологии окаменевшей догмы, левая интеллигенция обречена либо на бунт, либо на отступничество.

Будет ли она продолжать в пока еще свободной Европе чувствовать себя настолько сошедшей с ума, чтобы вдохновиться таким обузданием? Узнает ли она себя, лишенная настоящей веры, даже не в пророчестве – душе великих деяний, но в светской религии, оправдывающей тиранию?

Заключение. Конец идеологического века?

Кажется парадоксальным рассматривать конец идеологического века в то время, когда сенатор Маккарти продолжает занимать первое место на вашингтонской сцене, когда «Мандарины» выигрывают Гонкуровскую премию, а настоящие мандарины во плоти совершают паломничества из Москвы и из Пекина. Мы не настолько наивны, чтобы ждать будущего мира: разочарованные или уничтоженные как завоеватели, бюрократы продолжают царствовать.

Может быть, западные люди мечтают о политической толерантности, как они ее понимали три века назад, напрасные убийства во имя Бога, во имя выбора истинной церкви. Но они передавали другим народам веру в светлое будущее. Нигде, ни в Азии, ни в Африке, государство-провидение не расточало столько благодеяний, чтобы задушить порывы неразумных надежд. Европейские страны опередили другие нации в создании промышленной цивилизации. Затронутые первыми признаками скептицизма, может быть, они скоро объявят о временах, которые когда-нибудь наступят.

* * *

Оглянемся на несколько веков назад, во времена возникновения философии имманентности и начал современной философии. Все виды идеологии, которые за последние несколько десятков лет овладели воображением народных масс и мыслящих людей, ретроспективно обнаруживают простую структуру с некоторыми направляющими идеями.

Оптимизм левых сил возник при поддержке сильного чувства: восхищение властью разума, уверенность, что наука вместе с промышленностью перевернут порядок коллективных сообществ и условия жизни каждого человека. Стремление предков к братскому единению объединяется в вере в позитивное знание, которое поочередно или одновременно вдохнет жизнь в национализм и социализм.

Свобода поиска, поддержанная против ортодоксальности церкви, равенство воинов, утверждаемое огнестрельным оружием на поле битвы, подтачивают здание традиционных иерархий. Будущее будет принадлежать свободным и равным гражданам. После бури, разрушившей самое мрачное сооружение аристократической Европы, после падения французской монархии революционные страсти, помноженные как на грандиозные успехи, так и на кровавые поражения, разделились на два течения – националистическое и социалистическое.

Призванные защищать родину с риском для жизни, разве были не вправе приближенные суверена требовать такое государство, которое принадлежало бы им по праву, а также правителей с внятным языком? Историки, философы и романисты, настаивающие на особенностях коллективных душ или на праве народов располагать своей судьбой, восприимчивых к неосознанному творению веков или сплоченности античных городов-государств, будут выбирать национальные теории. Может быть, они преувеличили, оправдывая свои национальные страсти, либо близкие племенным страстям, либо вдохновленные мечтой о свободе. Начальная школа и призыв на военную службу делали в конце концов архаичным разумное администрирование, принятое несколькими нациями потому, что оно было чуждым каждой в отдельности.

По обе стороны железного занавеса национальные чувства все еще сильны. В странах народной демократии ненавидят русское доминирование. У французов легко вызвать раздражение против американской «оккупации». Европейское Оборонительное сообщество было признано нецелесообразным, поскольку оно транслировало наднациональной организации некоторые функции суверенитета стран, входящих в него. Активный коммунист строго следует инструкциям из Москвы. Он игнорирует военные события 1939–1940 годов, присоединяется к Сопротивлению в 1941 году, но партия заполучила миллионы новых членов в тот период, когда интересы Франции совпали с нуждами Советского Союза.

Национальное чувство остается и должно оставаться связующей основой коллективных сообществ, тем не менее националистическая идеология в Западной Европе была осуждена. Идеология предполагает, по-видимому, систематическое формирование фактических интерпретаций, желаний, прогнозов. Интеллектуал, желающий считать себя, по сути, националистом, должен толковать историю как перманентную борьбу государств-хищников или пророчествовать мир между независимыми нациями, уважающими друг друга. Сочетание революционного национализма и макиавеллистской дипломатии в доктрине Морраса не могло бы сохраниться при ослаблении европейских государств.

И, конечно, необходимо, чтобы правители умели постоять за интересы и права страны против посягательств со стороны сильных и наглых союзников. Можно ли восхищаться преходящим величием сообщества, если оно не в состоянии иметь свою оборонную промышленность? В общей сумме военных расходов атлантического альянса американский вклад в оборонный бюджет составляет три четверти. Изоляция, нейтралитет, межблоковые игры иногда бывают возможными, но они всегда легитимны, они не дают повода для идеологических преобразований. В нашем веке человеческий закон не позволяет иметь в качестве руководящих кадров нацию второго порядка.

Соединенные Штаты и Советский Союз могли бы обладать гордостью для доминирования в мире и волей для завоеваний. Национализм этих стран отличается от национализма европейских стран, связанных с родной землей, культурой и языком. Гражданство в царской и советской России напоминает гражданство Соединенных Штатов, где проживают люди разных рас, цветов кожи и различных языков. Предрассудки, связанные с цветом кожи, тормозят достижение неграми равенства, обещанного американской конституцией. Но, если чернокожие не прислушиваются к коммунистическим призывам, причина этого – то самое главное обязательство, записанное в конституции. За пределами Соединенных Штатов, за исключением последних нескольких лет XIX и в начале ХХ века, не признавали европейский тип капитализма с его желанием экспансии и перманентной борьбой государств. Гражданство вносит меньший вклад в культуру, вросшую своими корнями в историю, чем приобретенный образ жизни.

Советский Союз продолжил традиции царизма, открывавшего высокопоставленным лицам из некоренных народов доступ в аристократический круг имперского государства. Благодаря Коммунистической партии это поддерживало единство многонациональной элиты. Взамен предоставления советского гражданства представителям многочисленных национальностей от них требовалась лояльность государству и принятие господствующей идеологии, не отказываясь от своего происхождения.

Две великие державы пришли к соперничеству вследствие вакуума их могущества после окончания Второй мировой войны при создании наднациональной системы. Преобладание в НАТО Соединенных Штатов, поставлявших союзным войскам вооружение, стало единственным уравновешивающим моментом советского блока. Маршал Рокоссовский был командующим в Польше, поскольку советские руководители сомневались в польской благонадежности, а советские войска стояли в сердце Германии. Огромная территория, ставшая любимой темой теоретиков Третьего рейха, представляла собой две стороны железного занавеса, но только в военном представлении.

Сомнительно здесь использовать имперский термин. Нет ни малейшего намека на атлантический патриотизм, и почти не верится, что советско-русский будет широко распространяться в странах-сателлитах, кроме небольших коммунистических территорий. Теоретически наднациональная система, объединенная триумфом общей веры, отступается сама от себя при изоляции одних стран от стран народной демократии. Не намного легче стало путешествовать из Румынии в Польшу, чем из Польши во Францию. Москва организовала обмен товарами между Китаем и Восточной Германией, но создала множество препятствий для перемещения людей. Странам народной демократии придается подобие независимости, но каждая из них замыкается в пределах собственных границ, как будто государство, созданное для тотального планирования, должно быть закрытым, даже по отношению к своим союзникам.

Так же, как господство другой расы или другого языка, чрезвычайные неравенства условий существования находятся в противоречии с духом новых времен. Чудеса науки придавали нищете скандальный характер. Несомненно, что промышленность должна была вскоре устранить пережитки тысячелетней бедности. Будет отличаться только выбор средств. Идеал общественного сообщества колеблется между моделью равновесия, создаваемой всеми, но не являющейся объектом осознанной воли, и моделью процветания для всех, благодаря всеобщему плану и ликвидации эксплуататоров.

Либерализм и социализм продолжают внушать свои утверждения и вдохновлять борьбу мнений. И становится все более неудобно преобразовывать такие предпочтения в доктрины. В западном мире имеется множество социалистических институтов. Но чтобы реально улучшить положение людей, больше нельзя рассчитывать на коллективную собственность или планирование.

Технический прогресс не оправдал надежд: вероятно, в нашем веке он будет развиваться еще быстрее. И может быть, через несколько лет или десятилетий прогресс преодолеет ограниченность в продовольствии. Но мы лучше знаем эту цену и ограничения. Технократические общества часто бывают воинственными, они избавляют человека от оков бедности и слабости, подчиняют миллионы трудящихся логике крупносерийного производства и стремятся превратить человека в материал.

Ни оптимист, воображающий себе братство с помощью изобилия, ни пессимист, представляющий абсолютную тиранию, воздействующую на сознание с помощью инструментов коммуникации и пыток, не были опровергнуты всем опытом ХХ века. Диалог между ними, начавшийся еще во времена появления первых заводов, продолжается и в наше время. Он не принимает вид идеологической дискуссии потому, что каждая из оппонирующих сторон больше не относится ни к одному классу, ни к одной партии.

Последняя значительная идеология возникла из совмещения трех элементов: ви́дение будущего соответствует нашим устремлениям, связь между этим будущим и одним общественным классом, вера в человеческие ценности после победы рабочего класса благодаря планированию и коллективной собственности. Вера в социально-экономические достоинства техники начинает утрачиваться, и совершаются напрасные поиски класса, который принесет с собой радикальное обновление институтов и идей.

Пока еще достаточно популярная теория классовой борьбы является ложной вследствие противозаконного уравнивания: соперничество между буржуазией и пролетариатом по существу отличается от соперничества между аристократией и буржуазией.

Падение французской монархии и кровавые события республики, совершенные фракциями и террором, превратились в подвиг Прометея. Гегель поверил, что видел мировой разум, гарцующий мимо него на коне, воплощенный в случайном офицере, которого короновал бог войны. Маркс, а затем Ленин воплотили мечты якобинцев, активного меньшинства, которое замесило народное тесто, миссионерский орден на службе социалистической революции. И нет сомнений, что пролетариат завершит дело революции.

Идеологи пролетариата были представителями буржуазии. Той буржуазии, которая ссылалась на Монтескьё, Вольтера или Жан-Жака Руссо, легитимно противостояла старому режиму, католическому видению мира, своим собственным идеям о существовании человека на этой земле и политическому порядку. Пролетариат никогда не имел своего представления о мире, противоположного концепции буржуазии; у него была идеология, повествующая о том, что должно быть или что делать пролетариату, идеология, историческое влияние которой было тем больше, чем меньше было количество промышленных рабочих. Партия, называющая себя пролетарской, в странах, куда ее занесло, имела в своем составе намного бо́льшие массы крестьян, чем заводских рабочих, которые под руководством вождей-интеллектуалов обострят отношения с традиционной иерархией и вызовут национальное унижение.

Ценности, стихийно «нажитые» рабочим классом, отличаются от ценностей буржуазии. Можно выдвигать антитезы: чувство солидарности или желание обладать состоянием, участие в коллективном сообществе или углубление самобытности и эгоизма, великодушие тех, кто презирает деньги или жадность богатых и т. д. Нет смысла отрицать очевидное: условия и образ жизни в рабочих предместьях отличаются от таковых в богатых кварталах. Так называемые пролетарские режимы, возглавляемые Коммунистической партией, ничем не обязаны собственно пролетарской культуре, партиям или профсоюзам, управленцы которых сами принадлежали к рабочему классу.

В наше время народная культура падает под ударами «Правды», «Франс-Суар» или дайджестов. Революционный синдикализм и анархистские профсоюзы не сопротивляются неосознанной коалиции предпринимательских организаций, которые их опасаются, а также социалистической и особенно коммунистической партиям, которые их ненавидят. И на этих партиях лежит печать идей и действий интеллектуалов.

В надежде полностью удовлетворить амбиции буржуазии – покорение природы, равенство людей или возможностей – идеологи передали факел пролетариату. Контраст между техническим прогрессом и нищетой пролетариата вызывал возмущение. Как не обвинить частную собственность и анархию рынка в пережитках бедности, унаследованной от предков, на самом деле связанную с требованиями накопления (капиталистического или социалистического), с недостаточностью производительности, с ростом населения. Бунтующие против несправедливости, великодушные, сердечные люди цепляются за идею, объясняющую, что капитализм, несущий в себе зло, будет разрушен своими собственными противоречиями и что жертвой станет его привилегированное сословие. Маркс осуществил гениальный синтез гегельянской метафизической истории, якобинской интерпретации революции, теории пессимизма и рыночной экономики, разработанной английскими авторами. Достаточно назвать марксистскую идеологию пролетарской, чтобы поддержать преемственность между французской и русской революциями. Но достаточно также открыть глаза, чтобы эта иллюзия рассеялась.

Рыночная экономика и всеобщее планирование – это модели, которые не реализуют ни одну действующую экономику, никакие последовательные этапы эволюции. Нет никакой необходимой связи между фазами индустриального развития и господством той или иной модели. Отстающие экономики, скорее, ближе к модели планирования, чем к передовым экономикам. Смешанные режимы не являются «мутантами», неспособными к выживанию, есть формы, переходные к «чистому» типу, но при нормальном государстве. В экономике планирования можно найти много более или менее модифицированных категорий, относящихся к рыночной экономике. По мере возрастания уровня жизни и по мере того, как советский потребитель будет иметь настоящую свободу выбора, блага и трудности западного процветания появятся и по другую сторону железного занавеса.

Революции ХХ века не являются пролетарскими, они были задуманы и осуществлены интеллектуалами. Они свергли традиционную власть, не приспособленную к техническому веку. Пророки воображали, что капитализм вызовет революцию, сравнимую с той, которая произошла во Франции в конце XVIII века. На самом деле, все не так. Напротив, там, где правящий класс не смог или не захотел достаточно быстро провести модернизацию, там неудовлетворение буржуазии, нетерпение интеллектуалов, извечные амбиции крестьян вызовут взрыв.

Ни Россия, ни Соединенные Штаты пока еще не пережили борьбу аристократии и буржуазии. Царизм пожелал стать технической цивилизацией, полностью отвергая демократические идеи. Его сменила власть, установившая странное общество и государство, в котором администраторы представляли собой единственный привилегированный класс. Соединенные Штаты сами пришли к осознанию прогрессистских идей XVIII европейского века. Они попытались ввести их в практику на девственных землях, которые надо было завоевать, и в меньшей степени на индейцах, обрекая их на смерть вследствие разницы между племенной культурой и культурой иммигрантов, чем в борьбе с суровыми условиями природы. Никакая аристократия, гордая своими возможностями, не ограничивала порыв разума и развития промышленности. Религия учила моральной строгости, но не ортодоксии веры. Она призывала граждан к принципиальности, к конформизму, она не объединилась с государством, чтобы сдерживать развитие современной мысли.

Оптимистическое мышление XVIII века не было опровергнуто никакими событиями, сравнимыми с Великой революцией и возникновением пролетариата. Гражданская война, мировая война и война кризисов была истолкована историками, являющимися рупором победителей, как триумф: мир не может жить полурабом-полусвободным. Американские рабочие приняли американскую идею и не поверили в неизбежность Апокалипсиса.

Вооруженные учением, которое заранее было обречено, большевики стали строителями индустриального общества неизвестного прежде типа. Это государство взяло на себя ответственность распределять коллективные ресурсы, управлять заводами, создавать накопления, увеличивать капиталовложения. Западный рабочий класс XIX века восставал против своих хозяев, но не непосредственно против государства. Там, где хозяева и государство представляют единое целое, там мятеж против одного влечет за собой неприятие другого. Марксистская идеология предлагает замечательное оправдание необходимости государственной экономики: пролетарии должны безусловно повиноваться своей генеральной воле, воплощенной в партии.

Разумеется, если бы был возможен диалог, интеллектуалы выступили бы против нищеты окрестностей Ленинграда и Москвы 30-х годов так же, как их коллеги выступали в XIX веке в предместьях Манчестера или Парижа. Контраст между развитием средств производства и кажущимся или действительным ухудшением условий жизни и народными страданиями вызовет появление утопий, предрекающих легкий, безболезненный прогресс.

Впрочем, какую революционную программу можно было бы противопоставить советской действительности? Они будут требовать или требуют политических свобод, рабочего контроля, но не индивидуального присвоения средств производства, кроме сельскохозяйственных орудий труда. При капиталистическом режиме массы вправе полагать, что народная собственность ликвидирует или уменьшит неприятности, связанные с промышленностью, но при коллективистском режиме они не могут ждать такого же чуда от восстановления частной собственности. Недовольные мечтают о возвращении ленинизма, истинно пролетарского государства, с другими понятиями они стремятся к таким институтам, к такой жизни, которые более точно выразят господствующую идеологию.

В Соединенных Штатах пролетариат настроен по-другому. Рабочие организации требуют и добиваются бо́льших реформ, чем в Европе, которая держится за социальную помощь или социализм. Лидеры масс удовлетворены своим местом, предоставляемым им действующим режимом, а сами массы не стремятся ни к другому обществу, ни к иным ценностям. Единодушие по поводу «свободного предприятия», конкуренции, смены элит не означает, что американская действительность согласуется с этими идеями больше, чем обязательное обучение марксизму-ленинизму обеспечивает соответствие российского общества официальной идеологии.

Таким образом, двигаясь различными путями, непосредственно или с помощью полиции, две великие державы подавили возможность идеологических дискуссий в среде рабочих, принуждая к единодушному присоединению к принципам гражданства. Дискуссия носит патетический характер в странах третьего мира, которые не полностью осознают, к какому лагерю они принадлежат; они слишком честолюбивы, чтобы признать свою зависимость от факта, слишком горды, чтобы признаться себе, что внутреннее диссидентство пролетариата вызывает национальное поражение раньше, чем приговор истории; загипнотизированные могуществом, которое распространяет террор, это пленники географии, которая терпит оскорбления и делает невозможным бегство.

При явном парадоксе распространение подобной технической цивилизации по планете придает особый характер проблемам, которые сталкивают в наше время различные нации. Политическое сознание нашей эпохи искажено непониманием этих особенностей.

Либеральная, социалистическая, консервативная и марксистская идеологии – наследники того века, когда Европа уже знала множество цивилизаций, но не сомневалась в универсальности своего послания. Сегодня на всех широтах возникают заводы, парламенты, школы, приходят в движение народные массы, власть берут интеллектуалы. В результате Европа побеждает и уступает свою победу и мятеж своим рабам, колеблется признать, что ее идеи завоевали мир, но не сохранились в той форме, в которой они существовали в дискуссиях в учебных заведениях и на форумах.

Пленники марксистско-ленинской ортодоксии, интеллектуалы Востока не имеют права утверждать очевидные факты: индустриальная цивилизация имеет многочисленные свойства, среди которых ни история, ни разум не принуждали к радикальному выбору. Западные интеллектуалы иногда сомневались в признании противоположного смысла: без свободы поиска, без индивидуального предпринимательства, инициативного духа торговцев и промышленников эта цивилизация, может быть, и не возникла бы. А нужны ли те же самые добродетели, чтобы воспроизводить или развивать эту цивилизацию? Странный век, в котором можно совершить путешествие вокруг Земли за сорок восемь часов, но в котором главные действующие лица драмы вынуждены, на манер героев Гомера, издали обмениваться оскорблениями.

Индия не может брать пример ни с сегодняшней, ни с Европы 1810 года. Предположим, что доход на душу населения и распределение трудовых ресурсов в Индии 1950 года были такими же, как в Европе полтора века назад, а фазы экономического развития не будут однородными. Индия заимствует технические новинки, вместо того чтобы изобретать их, она получает идеи, приемлемые для лейбористской Англии, она использует рекомендации современной медицины и гигиены. Рост населения и развитие экономики в Азии ХХ века не будут соответствовать Европе XIX века.

Выделяя подробности экономической и политической эпохи, стоит обратить внимание на то, что политика восточных стран также зависит от собственных традиций каждой нации, каждой культурной сферы. В свободном мире диспуты проводятся по горячим следам. На первом этапе создается система институтов, которая на Западе стала завершением демократического творения. В XIX веке в Париже законным образом заявили о всеобщем избирательном праве и парламентском суверенитете. Веками государство упрочивалось монархией, а нация выковывалась общественной жизнью. Класс интеллектуалов, увлеченный состязаниями в красноречии, стремился влиять на власть. Жители Запада были правы, когда верили, что их парламенты – расположенные амфитеатром или имеющие прямоугольную форму – пройдут по планете таким же победным маршем, как автомобили или электричество. И они были бы неправы, если бы приписывали идеологиям, прославляющим эти институты, универсальное значение.

Теория должна и может перечислять обстоятельства – мощь национального единства, напряженность дискуссий о языках, религиях или партиях, интеграция или роспуск местных сообществ, возможности политических элит и т. д., которые в каждой стране определяют шансы на парламентский успех. Предпочтения, которые выражаются в методах политических или экономических учений, остаются правильными до тех пор, пока при этом не забывают о границах и неопределенности. Свободный мир совершил бы большую ошибку, если бы решил обладать единственной идеологией, похожей на марксистско-ленинское учение.

Сталинская технология, по крайней мере на первом этапе, может быть применена повсюду, где партия благодаря русской или национальной армии захватывает государство. Ложная доктрина вдохновляет на успешные действия потому, что это действие определяется тактическими причинами, основанными на полувековом опыте.

Ошибка доктрины проявляется при отвращении многих к такому псевдоосвобождению. В Восточной Европе коммунистические режимы не были способны к самостоятельному удержанию власти без помощи Красной Армии. Со временем национальные особенности – фаза экономического развития, традиции – вновь проявляются в рамках советского мира. Распространение коммунистической власти доказывает истинность доктрины не больше, чем завоевания Магомета доказывали истинность ислама.

Советский строй не является жертвой своих ошибок. Их жертва – это Запад. Идея правительства, основанного на дискуссиях, с согласием или с компромиссами, почти идеальна, практика выборов или ассамблей тоже базируется на опыте. Если такую практику вводить без учета особенностей страны, то эксперимент может окончиться неудачей. Однако неудача демократического опыта отнюдь не скрывается организацией террора и энтузиазма, в один прекрасный день она выявится и приведет к деспотизму.

Ни одна интеллигенция не страдает так, как французская, от потери универсальности, никакая так упорно не отказывается от собственных иллюзий, ни одна не заслужит такого, когда узнает об истинных проблемах Франции.

Франция не относится к коммунистическому миру и не сможет изменить страну, не вызвав катастрофу, которой она изо всех сил старается избежать. А ее принадлежность к западному миру не отменяет намерений левых сил, желающих национализировать предприятия или реформировать статус Северной Африки. Англосаксонское влияние не сопрягается с советским воздействием, направленным против французского протектората над Тунисом и Марокко. Географическое положение исключает заимствование советской технологии правления и участия во власти представителей из Москвы. Как будто для того, чтобы гарантировать собственную неэффективность, французские интеллектуалы не перестают предлагать невозможные варианты и советовать коммунистической партии сотрудничество, от которого она отказывается или принимает, в зависимости от обстоятельств, с незыблемым презрением.

Ностальгирующие по истине в масштабах всего человечества, они остаются в ожидании событий. Благородный квартал Сен-Жермен-де-Пре некоторое время был на стороне Тито после предания Югославии анафеме со стороны Москвы. Маршал Тито, не отказываясь от коммунизма, заключил военные альянсы, аналогичные тем, в которых прогрессисты упрекали западные государства, и сразу же потерял свой авторитет.

Маоцзэдуновский Китай в конце 1954 года последовал примеру титовской Югославии. Будучи гораздо больше и таинственнее, чем балканская страна, Китай собирается построить настоящий коммунизм. И так как никто не в состоянии разобрать китайские иероглифы, а визиты в страну ограничиваются несколькими городами и заводами, энтузиазму путешественников не угрожает контакт с настоящей действительностью. Никто не осмеливается расспрашивать тех, кто мог бы быть осведомлен, о чем-то большем, кроме пейзажей, миссионерах[112], о контрреволюционерах. Вероятно, победа коммунизма в Китае была бы самым значительным событием века; разрушение большой семьи, создание тяжелой промышленности, мощной армии, сильного государства знаменуют собой начало новой эры в истории Азии. Какой образец, какой пример маоцзэдуновский режим преподносит Франции?

Несколько задач, которые стоят перед Францией в середине ХХ века, будут иметь значение, далеко перешагнувшее за наши границы: организация реального сообщества между французами и мусульманами Северной Африки, объединение западноевропейских государств для меньшей зависимости от американского могущества, сокращение технического отставания экономики – эти исторические реалии могли бы пробудить живейший энтузиазм. Никто полностью не изменит условия жизни человека на земле, никто не сделает из Франции идеального воина, никто не оторвет нас от азиатского направления, что бы ни связывало нас с ним, ничто не вызовет взрыв метафизических идей (свобода, равенство), никакая кажущаяся универсальность социалистических или националистических идеологий. Находясь на своем точном месте планеты, наша страна, поступая в соответствии с учением социологической науки, могла бы достичь единой политической универсальности, доступной в нашу эпоху. Можно было бы придать механистической цивилизации форму, соответствующую прошлому и возрасту нации, организовать с целью процветания и мира такую зону планеты, где распространяется влияние нашей силы и нашей мысли.

К этим будущим перспективам литераторы, кажется, безразличны. Есть ощущение, что они стремятся обрести в философии имманентности эквивалент утерянной вечности, вздыхая: «Зачем все это, если оно не универсально?»

* * *

Положение французского интеллектуала определяет тоска по универсальной идее и национальная гордость. Это положение имеет внешний отголосок, связанный не только с талантом писателей. Если люди культуры перестанут верить всей душой в истину для всех, не скатятся ли они к безучастности?

Религия интеллектуалов, коммунизм, набирает сторонников среди интеллектуалов Азии или Африки в то время, как умеренная демократия Запада часто добивается свободных выборов, но почти не привлекает активистов, готовых на все ради победы своего дела.

«Предлагая Китаю и Японии светскую версию нашей западной цивилизации, мы дали им камень в то время, когда они просили хлеба. Между тем как русские, предлагая одновременно и коммунизм, и технологии, дали им что-то вроде хлеба: черный и затвердевший, если хотите, но все-таки хлеб. Тем не менее это пища, которая содержит немного питательного вещества для духовной жизни, без которой человек не смог бы прожить»[113].

Коммунизм – это испорченная версия западного послания. В нем содержится амбиция покорить природу, улучшить судьбу простого человека. Он жертвует тем, что было и остается душой бесконечного рискованного предприятия: свобода поиска, свобода борьбы мнений, свобода критики и голосования граждан. Он подчиняет развитие экономики жесткому планированию, а строительство социализма – ортодоксии государства.

Надо ли говорить, что коммунистическая версия увлекает вследствие интеллектуальной слабости? Настоящая теория не устраняет неопределенность настоящего, она поддерживает дискуссии между партиями, позволяет надеяться только на медленный прогресс, она не освобождает интеллектуалов Азии от их комплексов. Светская религия охраняет свой престиж и силу пророчества, она создает небольшое число фанатиков, которые, в свою очередь, мобилизуют и ведут за собой массы, менее озабоченные ви́дением будущего, чем желанием восстать против бед настоящего.

Смысл коммунистической веры почти не отличается от содержания других идеологий, которыми увлекаются левые интеллектуалы всего мира. Последние остаются в большинстве, не признавая сектантской дисциплины. Решительное меньшинство, преодолевая сомнения и щепетильность, обретают веру, которая «свернет горы». Либералы сомневаются в себе и испытывают угрызения совести, иногда обнаруживая себя на стороне зла (правые силы, реакция, феодализм). Атмосфера западных университетов сделала студентов, приехавших со всех континентов, восприимчивыми к марксизму-ленинизму, который является не завершением, но догматическим огрублением философии прогрессизма.

Могут сказать, что коммунизм – это, по существу, первое из европейских верований, в которое удалось успешно обратить миллионы жителей азиатских стран. Первыми новообращенными стали интеллектуалы. Они не были обращены в христианство, которое наталкивалось на традиционные системы ценностей и обычаев и противоречило поведению завоевателей, не согласовываясь с научной мыслью, с принципом военного превосходства милитаристов. Коммунизм привлекал к себе не потому, что был христианской ересью, но потому, что казался крайней формой, решительной интерпретацией рационалистской и оптимистичной философии. Он придает логичное выражение политическим надеждам Запада.

Простые люди восприимчивы к этой надежде, но безразличны к интерпретационной схоластике. Они позволяют вовлечь себя в лоно партии тем чаще, чем меньше они верят церкви. Крестьяне стремятся не к коллективной, а к частной собственности. Рабочие заранее не представляют себе построения социализма обузданием профсоюзов. Это – пророчество, придающее коммунизму вид духовной субстанции.

Что же остается, когда завоеватели будущего становятся «планировщиками» экономики? «Обожествляемый милитарист вызвал громкий скандал: Александр Македонский выглядел бы как гангстер, если бы совершал свои подвиги с помощью двух сообщников, а не был поддержан армией, как, впрочем, пират Тирренского моря вовсе не был бы смущен тем, что о нем рассказал святой Августин. А что сказать о боготворимом полицейском? Один из них, например, стал полицейским в тот день, когда ликвидировал своих коллег гангстеров, за что мы ему благодарны. Но, если бы от нас потребовали высказать благодарность и обожание этому раскаявшемуся гангстеру, мы бы сделали это, не испытывая никакого энтузиазма»[114]. Какие чувства могли мы испытывать вчера по отношению к Сталину, ликвидировавшему Зиновьева и Бухарина, а сегодня по отношению к Маленкову, уничтожившего Берию? Так содержит ли установленный капитализм духовную субстанцию?

И сколько еще времени восторженность творцов будет поддерживать воинствующих активистов? Сколько времени национальное величие будет отдавать полномочия историческим небесам? Может быть, Китаю удастся обрести в этой «мандаринской» религии продолжительный мир? Христианская Европа не найдет его. Официальная ортодоксия будет деградировать в своем ритуальном языке, или же единственная истинная вера, которую не смогут удовлетворить никакие земные блага, восстанет против светского клерикализма. Может быть, люди все-таки смогут жить без бога разума и истины. А после победы, в ожидании рая на земле, они долго не проживут.

Неужели нельзя ничего противопоставить вере в пролетариат, кроме веры в Христа? На советский материализм Запад отвечает духовной истиной? Воздержимся от вмешательства религии в борьбу властей, не станем приписывать защищаемому нами режиму добродетели, которыми он не обладает.

Либеральные демократии не представляют одну «христианскую цивилизацию». Эти демократии не развивались в обществах, называвшихся христианскими, в какой-то мере они созданы абсолютными ценностями, присущими каждой душе. Ни выборные или парламентские практики, ни рыночные механизмы не были христианскими как таковыми или противоположными христианскому духу. Без сомнения, были бы невозможны ни свободная игра инициатив, ни конкуренция между покупателями и продавцами, если бы грехопадение не вызвало увядания человеческой натуры. Человек безвозмездно отдал бы самое лучшее другим, не думая о своих интересах. Человек как таковой и церковь, которая не может допустить никакого соперничества или намерения ограничить свое богатство, не в состоянии обвинить экономические институты, свойственные индустриальной цивилизации. «Планировщики» (и они тоже) вынуждены вызывать стремление к деньгам или почету. Ни один режим не может не признавать существования эгоизма.

Коммунизм входит в конфликт с христианством потому, что является безбожным и тоталитарным, но не потому, что управляет экономикой. Он желает один заниматься воспитанием молодежи. Коммунистическое государство разрешает отправлять религиозные обряды и совершать таинства, но не собирается оставаться нейтральным, оно считает религиозную веру суеверием, обреченным на исчезновение с развитием социалистического строительства. Коммунизм включает светскую иерархию в политическую борьбу: попы, священники, епископы, митрополиты приглашаются в кампанию борьбы за мир с разоблачением заговоров Ватикана.

Коммунизм не принадлежит нам, как и мы не принадлежим ни к какой церкви, чтобы подсказать выбор верующим, но он возлагает на нас обязанности, на нас, неисправимо либеральных, которые завтра будут бороться с клерикализмом, а сегодня с тоталитаризмом, а церкви становятся жертвами так же, как и научные или культурные сообщества. Мы не только боремся с жестокостью, совершенной во имя веры, которую мы не разделяем, мы разоблачаем жестокость, которая касается и нас. Государство, навязывающее ортодоксальную интерпретацию каждодневных событий, внушает нам также, что такая интерпретация должна стать всеобщей и в конце концов смыслом человеческой деятельности. Оно хочет подчинить своей лжеистине творения разума, деятельность групп. Защищая свободу проповедничества, неверующий защищает свою собственную свободу.

По сути, Запад от советского мира отличает то, что один отстраняется, а другой «политизирует» жизнь. Менее важное большинство, хотя его упоминают более охотно, – это партии. Это большинство продвигается без препятствий, оно создает в обществе атмосферу перебранок, оно смешивает смыслы общей необходимости, позорит дружбу граждан. Но его терпят, несмотря ни на что, как средство, как символ неизменных ценностей, как возможность ограничить произвол власти и обеспечить легальное выражение недовольства, символ светского характера государства и автономии разума, который творит, задает вопросы или молится.

Западные люди, особенно интеллектуалы, переживают из-за исчезновения их привычной вселенной. Разрыв и неясность поэтического языка, абстрактная живопись отгораживают поэта или художника от широкой публики, которую они с огорчением начинают презирать, изолируют от народа, для которого они в глубине души мечтают творить. Физики или математики своими высшими достижениями принадлежат к узкому сообществу, которое высвободило энергию атома, но не может освободиться от подозрительных политиков, от жадной до сенсаций прессы, от демагогов-интеллектуалов или полицейских, свободы их мнений и их «дружеских» объятий. Хозяева ядерных частиц и рабы навязчивых мыслей о шпионаже. У ученых создается ощущение, что они теряют всякий контроль над своими открытиями после того, как передают свои секреты генералам и министрам. Специалист понимает только узкую периферию знаний; современный научный разум не знает ответа на последние вопросы, как ребенок, у которого только просыпается сознание. Астроном безошибочно предсказывает затмение солнца, но ни экономист, ни социолог не знает, идет ли человечество к атомному апокалипсису или к настоящему миру. Может быть, идеология создает иллюзорное чувство единения с народом, с государственным предприятием, управляемым идеей, но не волей.

Чувство принадлежности к небольшому числу избранных, безопасность, которую дает замкнутая система, при которой вся история и наш человек находят свое место и свой смысл, гордость соединить прошлое с будущим в настоящем действии вдохновляют и поддерживают настоящего верующего, которого не отталкивает схоластика, не разочаровывают изгибы пути, того, кто сохраняет, несмотря на ежедневный макиавеллизм, чистоту своего сердца, который видит причину всего и больше не признает гуманность себе подобных вне партии.

Этот тип связи согласуется только с партиями, которые считают свою идеологию абсолютно истинной, объявляют о своем полном разрыве. Социалист или либерал, консерватор или прогрессист и не фанатичный интеллектуал знает пробелы своего знания. Он знает, чего хочет, но не знает, какими средствами и с какими соратниками этого достичь.

В эпохи разрушения, когда миллионы людей потеряли свою привычную среду, появляются фанатики, которые вдохновляют борцов за независимость или за социалистическое строительство, за преданность, дух дисциплины и жертвенность. Они восхищаются этими армиями верующих и их сумрачным величием. Эти воинствующие добродетели несут победу. Но какими будут завтра причины для победы? Без сожаления и угрызения совести оставим фанатикам превосходство фанатизма.

* * *

Чему учит нас критика фанатизма – разумной вере или скептицизму?

Мы не перестаем любить Бога, когда с помощью оружия отказываемся обращать в свою веру язычников или евреев, чтобы больше не повторять: «Вон из Церкви, ради спасения!» Перестанем ли мы желать более справедливого общества и менее жестокой общей судьбы, если откажемся преобразовать один класс, один метод действия, одну идеологическую систему?

На самом деле, сравнение надо принимать с оговорками. Религиозный опыт выигрывает в искренности по мере того, как лучше понимается различие между моральной добродетелью и подчинением церкви. Светские религии растворяются в различных мнениях, если отказаться от догмы. Тем не менее человек, который не ждет чудесных изменений ни от революции, ни от планирования, не может смириться с тем, что нельзя оправдать. Он не отдает свою душу абстрактному человечеству, деспотичной партии, абсурдной схоластике потому, что он любит людей, участвует в активных сообществах, уважает правду.

Может быть, произойдет по-другому. Возможно, интеллектуал перестанет интересоваться политикой в тот день, когда обнаружит ее ограниченность. Мы с радостью примем эту неопределенную возможность. Но нам не угрожает безразличие. Люди не готовы пропустить случай и предлог для истребления друг друга. Если терпимость рождается из сомнения, надо, чтобы принимались с сомнением примеры и утопии, чтобы отказывать в признании пророкам и предвестникам катастроф.

И лучше призвать скептиков, если им удастся загасить фанатизм.

Примечания

1

Шарль Моррас (1868–1952) – публицист, член Французской академии, поддержал режим Виши. – Прим. перев.

2

П.-М. Эмиль Литре (1801–1881) – философ-позитивист, автор французского словаря, известного как Литтре. – Прим. перев.

3

Ни огромные доходы, ни крупные состояния не являются в наше время необходимыми. Кроме того, и те и другие могут быть переданы государству, в странах капиталистической демократии они существуют, но с уменьшающейся значимостью.

4

Бертран де Жувенель посчитал: чтобы довести до 250 фунтов стерлингов в год самые низкие доходы общей суммы, в 1947–1948 гг. надо было бы ограничить 500 фунтами в год самые высокие доходы после обложения налогами. (The Ethics of redistribution, Cambridge University Press, 1951, p. 86).

5

Во время войны более известен под именем лорд Хо-Хо (Haw-Haw). Он работал на немецком радио, вещавшем на английском языке.

6

New Fabian Essays, опубликованы R. H. S. Crossman. London, 1952.

7

Esprit novembre, 1952, р. 604.

8

Michel Crozier, р. 584–585.

9

Мы представили фразу, в которой Ж.-М. Доменаш говорил о бактериологической войне, «которая, может быть, уже происходит».

10

Michel Crozier, р. 701–702.

11

Император Муцухито Мэйдзи (1852–1912) сделал из отсталой, изолированной Японии одну из сильнейших стран мира. – Прим. перев.

12

Прево-Парадоль (1829–1870) – французский журналист, член Французской академии, историк. – Прим. перев.

13

Жорж де Порто-Риш (1849–1930) – французский поэт и драматург, отразил неизбежность вечной войны между мужчиной и женщиной. – Прим. перев.

14

Жан-Ришар Блок (1884–1947) – французский писатель, драматург, общественный и театральный деятель, антифашист. – Прим. перев.

15

Фужерон (1913–1998) – живописец, представитель нового реализма во французском искусстве, член компартии Франции с 1939 года. Основные темы полотен – жизнь и социальная борьба французского народа. – Прим. перев.

16

Бернанос (1888–1946) – писатель, участник Первой мировой войны, католик, монархист. Выступал противником буржуазного мышления, которое, как он считал, привело Францию к падению в 1940 году. – Прим. перев.

17

Симона Вейль (1909–1943) – философ, сторонница марксизма, троцкизма. В 1938 году порвала с идеями социализма и стала христианкой. – Прим. перев.

18

Фрэнсис Шансон (1922–2009) – журналист, философ. – Прим. перев. Les temps modernes, aout 1952, № 82.

19

Les temps modernes, aout 1952, № 82, р. 341.

20

RDR – боевая партия, была основана в конце 1947 года, просуществовав чуть более года. – Прим. перев.

21

При условии, что сам он будет жить на Западе.

22

Власть, установленная македонским царем Филиппом II над всей Грецией в 50–40 гг. IV века до н.э. – Прим. перев.

23

Решающее сражение между французской армией и силами объединенного фронта Вьетнама. Окончилось поражением французов в 1954 году и положило начало прекращению их военного присутствия в Индокитае. – Прим. перев.

24

Министр иностранных дел Робер Шуман предложил 9 мая 1950 года план объединения некоторых отраслей тяжелой промышленности Франции и Германии. Теперь этот день отмечается как День Европы, а Р. Шуман считается одним из основателей Европейского союза. – Прим. перев.

25

Политика активного вмешательства в управление экономикой в середине 40-х годов ХХ века. – Прим. перев.

26

Пьер Мендес-Франс (1907–1982) – левоцентристский политический деятель, премьер-министр и министр иностранных дел в 1954–1955 гг.

27

Esprit, juillet-aout 1951, p. 13.

28

Les communists et la paix dans Temps modernes, octobre-novembre 1952, № 84–85, р. 750.

29

Тойнби Арнольд Джозеф (1889–1975) – британский философ, культуролог, автор 12-томного труда по сравнительной истории цивилизаций. – Прим. перев.

30

Humanism et Terreur, Paris, 1947, p. 120.

31

Там же, р. 124.

32

Термин осмысления психологических отношений между людьми, подчеркивающий суть нашего общественного бытия. – Прим. перев.

33

J-P. Sartre, Temps modernes, juillet 1952, № 81, p. 5.

34

Анерин Беван (1897–1960) – министр здравоохранения в послевоенном лейбористском правительстве Эттли. – Прим. перев.

35

Les Evenements et la Foi, 1940–1952, Paris, Ed. Du Seuil, 1951, p. 35.

36

Там же, р. 36–37.

37

Там же, р. 18–19.

38

Там же, р. 59.

39

Там же, р. 57.

40

Там же, р. 56.

41

Там же, р. 61–62.

42

Jean Lacroit, Esprit, 1951, № 7–8, р. 207.

43

Esprit, 1951, № 7–8, р. 217.

44

Esprit, 1951, № 7–8, р. 12.

45

Temps modernes, juin 1952, № 81, р. 182.

46

Отто Гротеволь (1894–1964) – немецкий политик, с 1949 по 1964 г. занимал пост председателя правительства ГДР. – Прим. перев.

47

Эдмунд Бёрк (1729–1797) – английский парламентарий, родоначальник британского консерватизма. – Прим. перев.

48

Эдуард Бернштейн (1850–1932) – немецкий социал-демократ, публицист и политический деятель, идеолог ревизионизма. – Прим. перев.

49

По нашему мнению, империалистическим считается любое государство, которое пытается преобладать над своими соседями, силой навязывая свою систему законов. С точки зрения коммунистов, только капиталистические государства могут быть империалистами: распространение советского социализма, совершенное русской армией, не является формой империализма.

50

Теперь уже больше 70 (Прим. перев.).

51

Сравни: La Pensee captive, Paris, 1953.

52

Чтобы рассеять сомнения, достаточно было бы понять, что нет мирового пролетариата, как нет и дела мирового пролетариата.

53

Humanisme et Terreur, p. 165.

54

В русском издании – «Слепящая тьма». – Прим. перев.

55

Мерло-Понти упрекает Кестлера в том, что он плохой марксист, что он думает о марксизме в механистических терминах вместо того, чтобы признать подлинную интерсубъективность как единственную абсолютную реальность и вернуть перспективы одним и другим в этом настоящем сосуществовании. Кестлер мог бы ответить, что коммунисты (кроме Лукаша, который всегда был на обочине) никогда не думали об их марксизме в таких хитроумных терминах. Кроме того, Мерло-Понти в самом конце совершает ошибку, сравнимую с ошибкой «механистов». Эти представляют неизбежным конечный социализм. Они привязаны к взаимному узнаванию, как к высшему выражению, единственному, которое способно оправдать историю. К этому социализму способна привести только пролетарская революция. О том, что касается судебных процессов, оппозиции экзистенцильно-марксистской диалектики и «механистам» ничего неизвестно.

56

Этот эпизод рассказан мне французом, два года бывшим в северокорейском плену.

57

В лагерях «общие права» лучше соблюдались, чем политические права: политическое преступление, на самом деле, считается более тяжелым.

58

Господин Мерло-Понти не хочет из принципа придать правоту Истории. Победивший Гитлер остался бы преступником. А национальное сообщество нацистов – наоборот, а сообщество пролетариев соответствует гуманизму. Аргумент маловразумительный: предположим, что пролетариат начиная с сегодняшнего дня является «подлинной интерсубъективостью», почему это достоинство распространяется на Коммунистическую партию, на ту, где напрасно ищут пролетариат?.. Действительно, пролетариат может потерпеть неудачу, а значит, история не является как таковая верховным трибуналом. В отличие от ортодокса, идеалист не поддерживает заранее вердикт будущего, он сохраняет за собой право обвинять и классы, противостоящие истории, которую он поддерживает для воплощения человеческой надежды и самого будущего, если он разочаруется в этой надежде. Несмотря ни на что, идеалист не удерживается от обожествления истории потому, что он приписывает те же достоинства исторической схеме, что и идее узнавания, потому, что он уподобляет дело человечества делу партии и посвящает гипотетическому праву осуждение победителя.

59

«Факт союзнической победы вызвал появление коллаборационизма как инициативы и преобразовал его, как бы это ни было сделано, в желание предать» (op. cit., p. 43).

60

Это не означает, что в высшем смысле невозможно определить ценность дела.

61

Merlo-Ponty, op. cit. p. 165–166.

62

Жак Бенинь (1627–1704) – епископ, автор «Рассуждения о всеобщей истории». – Прим. перев.

63

Органицизм – методологический принцип второй половины XIX века, в соответствии с которым те или иные социальные феномены рассматриваются по аналогии с явлениями природы. – Прим. перев.

64

Jean Fourastié.

65

Сравни Humanism et Terreur, p. 145 и след.

66

Merleau-Ponty, op. cit., p. 166.

67

В Семилетней войне альянс был австро-русским.

68

Лично я придерживаюсь противоположного, но более вероятного предположения. Принимая во внимание отсутствие прогресса в сфере обслуживания, мне представляется большей или меньшей трудностью в зависимости от периода передача средств производства в основном в сферу рабочей силы. Но я не вижу важной причины для того, чтобы функционирование системы стало бы в определенный момент невозможным или совершенно другим. Увеличение случаев инвестиций в перерабатывающую промышленность будет происходить с определенного уровня ее развития.

69

Даже при отношении, противоположном мнению Маркса, центральное планирование является необходимым в период первичной индустриализации.

70

Это описание более применимо к советскому социализму, чем к западному капитализму.

71

Можно было бы возразить, что европейский капитализм глубоко изменился, что неоспоримо. Но такая способность к изменению – это признак жизненной силы.

72

Суждение выражается также в политических или стратегических действиях. Но эти действия подвергаются испытаниям как выбор между многими возможностями. И наоборот, ученый стремится выявить понятную необходимость, которая не будет случайным творением его ума и даже человеческого разума.

73

Ссылка на Маркса, Шпенглера или Тойнби.

74

Так называемый город пещер на острове Гхарапури в Аравийском море содержит большое собрание наскального искусства, посвященного культу бога Шивы. – Прим. перев.

75

Во Франции XVIII века категория интеллектуалов была легкоузнаваема. Дидро, энциклопедисты, философы считались интеллектуалами.

76

Два последних примера, не будучи противоречивыми, очевидно отличаются. Профессионалы умственного труда все чаще находятся на службе в практической, административной или индустриальной сфере. А тип любителя сохранился только в среде чистой науки или высокообразованных интеллектуалов.

77

Крейн Бринтон, Visite aux Europeens. Paris, 1955, p. 14.

78

Понятно, что восхваление Спарты или Гитлера, Афин или Парижа было для интеллектуалов противостоянием власти.

79

Ж. Шумпетер.

80

Обычные дельцы, лишенные человеческих чувств. – Прим. перев.

81

В Соединенных Штатах профессиональные ассоциации врачей находились в непримиримой оппозиции к Службе социального обеспечения.

82

Впрочем, довольно часто идеи переходят от одной партии к другой. Правые партии были пацифистскими, враждебными до экстремизма в 1815, 1840 и 1870 годах. Революционный патриотизм был шовинистическим и воинственным. Левые стали пацифистами только в конце XIX века. Позиции правых и левых в иностранной политике часто были противоположными. Перед лицом гитлеризма правые склонялись к сторонникам мюнхенского договора и к коллаборационизму, левые – к сталинизму.

83

Редактор журнала Time имеет жалованье до 30 тысяч долларов.

84

Я говорю о тех, кто не является ни коммунистами, ни симпатизантами. Коммунисты честно отрабатывают свое ремесло на службе у Советского Союза.

85

«Вы выиграете дело: мы не хотим никому зла: презрение и ужас, который вы нам внушаете, не вызывает нашу ненависть. Но вам не удастся заставить нас признать судебный процесс над Розенбергами за «досадный инцидент», ни даже за юридическую ошибку. Это легальный суд Линча, который покроет кровью весь народ и который однажды разоблачит для всех, с треском краха, Атлантический пакт и вашу неспособность взять на себя leadership (лидерство) западного мира».

«…Но если вы уступали вашему преступному безумию, завтра оно могло бросить нас в войну на уничтожение. Этим в Европе никого не обманешь: в зависимости от того, что вы предложите Розенбергам – жизнь или смерть, – нас всех будет ждать или мир, или мировая война».

«…А что, эта страна, главы которой вынуждены совершить ритуальные убийства, думает, что им простят прекращение войны?»

«…И вы не возражаете, что речь идет о нескольких подстрекателях, безответственных элементах: это они хозяева вашей страны, потому что именно им уступило ваше правительство. Вы помните Нюрнберг и вашу теорию коллективной ответственности? Ну что ж! Сегодня ее надо применить к вам. Вы – коллективно ответственны за смерть Розенбергов, одни из вас спровоцировали это убийство, другие позволили его совершить. Вы допустили, что Соединенные Штаты становятся колыбелью нового фашизма; напрасно вы станете отвечать, что одно убийство несравнимо с миллионами гитлеровских: фашизм определяется не числом жертв, но способом их умерщвления».

«…Убивая Розенбергов, вы просто попытались остановить прогресс науки человеческими жертвами. Колдовство, охота на ведьм, сжигание на кострах, жертвоприношения: мы уже дошли до этого, ваша страна больна страхом. Вы боитесь всего: Советов, китайцев, европейцев, вы боитесь одни других, вы боитесь тени вашей собственной бомбы».

«…Находясь в ожидании, не удивляйтесь, что мы кричим из одного конца Европы до другого: «Внимание! Америка сбесилась. Оборвем все связи, связывающие нас с ней, иначе она нас покусает и заразит бешенством».

(Животные, больные бешенством, статья в газете Liberation, 22 июня 1953.)

Все указывает на сопоставление с антисемитскими текстами, даже обвинение в ритуальном убийстве.

86

В Великобритании, где сохранился смысл правосудия, коммунистическая кампания по делу Розенбергов провалилась.

87

Среди ученых и писателей профессора играют более важную роль в обсуждении идей, чем романисты, – ситуация прямо противоположная французской.

88

Луис Бромфилд (1896–1956) – американский прозаик, публицист. – Прим. перев.

89

The freeman, 1 er decembre 1952.

90

Элджер Хисс (1904–1996) – сотрудник Госдепартамента, дипломат, в период маккартизма был обвинен в шпионаже в пользу СССР. И до настоящего времени для одних Хисс – жертва «охоты на ведьм», а для других – символ предательства. – Прим. перев.

91

Отсутствие успеха коммунистической пропаганды среди американских негров является одним из интересных явлений. Афроамериканец (негр) хочет быть 100%-ным американцем. И американская действительность призывает его к американскому идеалу, поэтому он не выбирает революцию.

92

Эта ошибка, относящаяся к интеллектуам больше, чем к common man, последний обнаруживает подтверждение преимущества здравого смысла у интеллектуалов.

93

Теперь Республика Гана. – Прим. перев.

94

Но это не значит: а) что интеллектуалы-коммунисты не пытаются вести подрывную деятельность изнутри; б) что в специальностях, затрагивающих предмет их веры, они бывают объективными: книги коммунистических географов о Советском Союзе достаточно сдержанны, но ориентированы в соответствии с их предпочтениями, но не с диалектическим материализмом.

95

Когда в 1948 году к власти в Чехословакии пришли коммунисты. – Прим. перев.

96

Это утверждение, может быть, чересчур смелое. Но французская литература с конца XIX века заметно влияла на японскую литературу. Писатели подражали художественному стилю французов, а затем стали имитировать политический образ жизни.

97

Гарольд Ласки (1893–1950) – британский экономист, публицист, социалист, председатель лейбористской партии 1945–1946 гг. – Прим. перев.

98

Я думаю, что впервые это выражение появилось в двух статьях La France libre, июнь – июль 1944 г.

99

Люсьен Лабертоньер (1860–1932) – французский католический философ, противостоял секуляризации религии и агностицизму Декарта. – Примеч. перев.

100

Милленаризм, или хилиазм, – учение о тысячелетнем царстве, в течение которого святые мученики будут царствовать вместе с Христом, как это было предсказано в Откровении Иоанна, 20:1-7. – Прим. перев.

101

Prêtres-ouvriers. Paris, Ed. du Seuil, 1954, p. 268.

102

Там же, р. 268.

103

Автор книги «Молодежь Церкви» (Jeunesse de l’Eglise) относит к буржуазным грехам преступные сомнения, которые он мог бы испытывать относительно божественности церкви, или, если он уступает этому сомнению, это значит, что, извращенный своим буржуазным прошлым, он не извлечет ни из жизни, ни из классовой борьбы смысл истории и уроки терпения, которые из этого вытекают. (Les Evenements et la Foi, p. 79.)

104

Религиозный наркотик = опиум народа.

105

Сравни выше гл. 4.

106

Эта ремарка не подходит ни к странам Запада, ни даже к Франции всего XIX века.

107

Огюст Конт (1798–1857) – математик, французский философ, основатель позитивизма. – Прим. перев.

108

Томас Гоббс (1588–1679) – английский философ-материалист, создатель первой законченной системы механистической философии. – Прим. перев.

109

A. Mathiez, «Contributon a l’histoire religieuse de la Revolution», Paris, Alcan, 1907, p. 30, cite par Gouhier, in «La Jeunesse d’Auguste Comte et la formation du positivisme», Paris, 1930, p. 8.

110

Тем не менее сообщили, что в Польше осуществляется деятельность «священников-патриотов», одновременно и марксистов, и католиков. Новый католический семинар в Варшаве пытается дать и марксистское и одновременно католическое образование. Сравни New York Times, 19 decembre, 1954. Можно обратиться также к книге W. Banning, Der Kommunismus als politische-soziale Weltreligion, Berlin, 1953.

111

Жюльен Бенда (1867–1956) – французский философ и писатель, автор известной книги «Предательство интеллектуалов». По его мнению, интеллектуалы утратили свое основное свойство – беспристрастность, предавшись политическим страстям. – Прим. перев.

112

Сравни: F. Dufay, Etoile contre la Croix – «Звезда против Креста», Hongkong, 1952.

113

Arnold Toynbee, Le Monde et l’Occident. Paris, 1953, p. 144.

114

Arnold Toynbee, op. cit., p. 182.

Content

Раймон Арон
Опиум интеллектуалов

Предисловие

Часть I. Политические мифы

Глава 1. Миф о левых

Глава 2. Миф о революции

Глава 3. Миф о пролетариате

Часть II. Обожествление истории

Глава 4. Люди церкви и люди веры

Глава 5. Смысл истории

Глава 6. Иллюзия необходимости

Часть III. Отчуждение интеллектуалов

Глава 7. Интеллектуалы и их родина

Глава 8. Интеллектуалы и их идеология

Глава 9. Интеллектуалы в поисках религии

Примечания