Анджей Иконников-Галицкий

Сожжённые революцией. Очерки

Посвящается моей бабушке, моему деду, моей крёстной, их родным и двоюродным братьям и сёстрам и всем, пережившим великую русскую смуту

Вступление. Новый, 1917 год

1917 год в России начинался на удивление спокойно. Погода над Русской равниной стояла ровная, умеренно-морозная. В декабре утихли бои на всех направлениях. Справили Рождество. Отслужили молебны на новолетие. Над фронтом и над тылом повисла странная, давно забытая тишина.

За две недели до нового года Николай II выехал из Могилёва, где располагалась Ставка Верховного главнокомандующего, в Царское Село. С 1904 года император с семейством постоянно жил в Александровском дворце Царского Села или на Приморской даче в Петергофе; Петербург посещал по необходимости, главным образом по случаю официальных церемоний.

Из дневника Николая II. Перед новым годом:

«18-го декабря. Воскресенье. Утром было 14° мороза. После обедни пошёл к докладу Лукомского, нового ген[ерал]-квартирмейстера, а затем на заседание главнокоманд[ующих]. После завтрака оно продолжалось ещё полтора часа. В 3 1/2 поехали вдвоём в поезд. Через час уехали на север. День был солнечный при 17° мороза. В вагоне всё время читал.

19-го декабря. Понедельник. Хорошо выспался. Мороз стоял крепкий. Всё время в вагоне читал. Прибыли в Царское село в 5 ч. Дорогая Аликс с дочерьми встретила и вместе поехали домой. После обеда принял Протопопова»[1].

Комментарий о будущем

Александр Сергеевич Лукомский – генерал-лейтенант. Благополучно переживёт Февральскую революцию. 1 сентября 1917 года будет арестован как участник Корниловского выступления, после Октября бежит в Новочеркасск, станет одним из руководителей Белого движения. Умрёт в Париже в 1939 году.

Александр Дмитриевич Протопопов – министр внутренних дел, назначенный на этот пост в сентябре 1916 года; до этого депутат Государственной думы, член умеренно-либерального «Союза 17 октября». После Февральской революции будет арестован, заключён в Петропавловскую крепость, где его увидит герой этой книги Александр Блок. 27 октября 1918 года будет расстрелян в Москве «в порядке административного усмотрения».

Продолжение дневника:

«21-го декабря. Среда. В 9 час. поехали всей семьёй мимо здания фотографий и направо к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17-е дек[абря] извергами в доме Ф. Юсупова, кот[орый] стоял уже опущенным в могилу. О[тец] Ал[ександр] Васильев отслужил литию, после чего мы вернулись домой. Погода была серая при 12° мороза».

Комментарий о будущем

Григорий – это Распутин. Через семьдесят девять дней тело Распутина по решению Временного правительства будет вытащено из могилы, вывезено на окраину Петрограда и сожжено, а пепел, по-видимому, закопан на месте сожжения. Во время блокады возле этого места в огромных траншеях будут зарывать сотни тысяч погибших – образуется знаменитое Пискарёвское кладбище.

«Изверги» – великий князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов, депутат-монархист Владимир Пуришкевич, гвардии поручик Сергей Сухотин и доктор Станислав Лазоверт (возможно, кто-то ещё, чьи личности остались неустановленными в ходе следствия). Все они спасутся от революции за границей, кроме Пуришкевича, которому суждено умереть от тифа в Новороссийске в феврале 1920 года, в тылу гибнущего белого воинства.

Протоиерей Александр Васильев – настоятель собора Феодоровской иконы Божией Матери в Царском Селе. Будет расстрелян в день опубликования Декрета о красном терроре, 5 сентября 1918 года; его гибель определит судьбу последнего из тринадцати героев этой книги – священномученика Владимира Лозина-Лозинского.

Продолжение дневника:

«24-го декабря. Сочельник. В 11 ч. поехал с дочерьми к концу обедни и к вечерне. <…> Погулял. Было 10° мороза и тихо. <…> До чая была наверху ёлка детям и наша одновременно. В 6 1/2 поехали ко всенощной. <…>

25-го декабря. Рождество Христово. Хороший солнечный день, 8° мороза. В 10 1/2 поехали к обедне. В 2 часа была первая ёлка конвоя. Свод[ному] и Жел[езнодорожному] полкам. Играли балалаечники, и недурно пел хор песенников. Вернулись домой в 3 1/4. Погулял с Ольгой. До 5 ч. принимал Протопопова. <…>

31-го декабря. Суббота. Принял доклады: Шуваева, Кульчицкого и Фредерикса. <…> Погулял с детьми. В 4 часа принял ген[ерала] Беляева и затем кн[язя] Голицына. В 6 ч. поехали ко всенощной. Вечером занимался. Без 10 м. полночь пошли к молебну. Горячо помолились, чтобы Господь умилостивился над Россией!»

Комментарий о будущем

Дмитрий Савельевич Шуваев – генерал от инфантерии, военный министр. Через три дня, 3 января 1917 года, государь отправит его в отставку. Во время Февральской революции он будет арестован, но почти сразу освобождён; после Октябрьской революции снова арестован и снова освобождён; с 1918 года – в Красной армии, на высоких должностях вплоть до начальника штаба Петроградского военного округа. В 1937 году будет арестован НКВД и расстрелян в возрасте восьмидесяти трех лет.

Николай Константинович Кульчицкий – профессор, гистолог с мировым именем; четырьмя днями раньше был назначен министром народного просвещения. После Октябрьской революции будет арестован, освобождён, бежит в Крым, потом за границу; погибнет в результате несчастного случая в 1925 году в Англии.

Владимир Борисович Фредерикс – министр двора его императорского величества. 2 марта 1917 года в Пскове он скрепит своею подписью акт об отречении Николая II. Будет арестован 9 марта 1917 года рабочим советом в Гомеле и доставлен в Петроград, где его поместят в психиатрическую больницу, а затем освободят «по старости и слабоумию». Всю Гражданскую войну проживёт в Петрограде. В 1924 году ему разрешат выехать в Финляндию, где он и умрёт в 1927 году в возрасте восьмидесяти восьми лет.

Михаил Алексеевич Беляев – генерал от инфантерии, дальний родственник Александра Блока (на двоюродной сестре генерала Марии Тимофеевне был вторым браком женат отец поэта). Через три дня он будет назначен военным министром вместо Шуваева. 1 марта 1917 года будет арестован, вскоре освобождён, вновь арестован, вновь освобождён. Осенью 1918 года будет арестован как заложник и расстрелян.

Князь Николай Дмитриевич Голицын – только что назначенный председатель Совета министров. 28 февраля 1917 года, в первый день революции, он будет арестован, через две недели освобождён. После Октября останется в Совдепии, в Москве, потом в Рыбинске; по некоторым сведениям, будет зарабатывать на жизнь сапожным ремеслом и охраной общественных огородов. Трижды подвергнется аресту. После третьего ареста по постановлению коллегии ВЧК-ОГПУ будет расстрелян 2 июля 1925 года в Ленинграде в возрасте семидесяти пяти лет.

Из газет. 1 января

В новогоднюю ночь в церквах имперской столицы совершалось торжественное молебствие. Петроградский митрополит Питирим служил в Александро-Невской лавре; в Исаакиевском соборе – викарный архиерей Петроградской епархии Вениамин, епископ Гдовский; в Казанском – второй викарий Геннадий, епископ Нарвский. Утром, в праздник Обрезания Господня и в день памяти святого Василия Великого, после литургии – снова молебны.

Комментарий о будущем

Питирим (Окнов) – митрополит Петроградский и Ладожский, 28 февраля 1917 года будет арестован, но сразу же освобождён; 6 марта того же года определением Святейшего синода уволен на покой по прошению (в возрасте пятидесяти восьми лет) с определением местожительства в пределах Владикавказской епархии. Умрёт 21 февраля 1920 года в Екатеринодаре во время отступления деникинских войск, перед приходом красных.

Вениамин (Казанский) в мае 1917 года свободным голосованием клира и мирян будет избран на Петроградскую кафедру. Будет возглавлять епархию в годы военного коммунизма и первых гонений на Церковь. Сыграет решающую роль в жизни ещё одного нашего героя – Александра Введенского. В июне 1921 года будет арестован, через месяц осуждён по обвинению в воспрепятствовании изъятию церковных ценностей; 13 августа того же года его расстреляют вместе с другими осуждёнными.

Геннадий (Туберозов), епископ Нарвский, затем архиепископ Псковский и Порховский, будет арестован в августе 1922 года по обвинению в контрреволюционной агитации и сокрытии церковных ценностей. По многочисленным ходатайствам верующих его отпустят на свободу. Умрёт он вскоре после этого, в 1923 году.

Из газет, продолжение

В первый день нового года в четвёртом часу дня в Царском Селе государь изволил принимать поздравления от своих подданных и представителей дипломатического корпуса. Первыми принёс поздравления председатель Совета министров князь Голицын, вслед за ним министры и главноуправляющие, затем председатель Государственного совета Щегловитов, председатель Государственной думы Родзянко, государственный секретарь, помощник министра императорского двора, высшие чины двора, чины свиты. Далее его императорскому величеству имели честь быть представленными дипломаты. Все эти церемонии продолжались более двух часов.

Комментарий о будущем

Михаил Владимирович Родзянко (между прочим, сын и внук жандармских генералов) всего через два месяца, 27 февраля 1917 года, станет номинальным лидером революции, возглавив Временный комитет Государственной думы. Выступит одним из инициаторов отречения Николая II. После Октября присоединится к Белому движению, но популярностью среди его участников пользоваться не будет. В 1920 году эмигрирует в Югославию, где и умрёт в 1924 году.

Иван Григорьевич Щегловитов будет во время Февральской революции арестован, год просидит в заключении в Петропавловской крепости; затем будет перевезён в Москву. Его расстреляют как заложника сразу же по объявлении Декрета о красном терроре, 5 сентября 1918 года, в один день с отцом Александром Васильевым.

Из дневника Николая II. Первый день 1917 года:

«Воскресенье. День простоял серенький, тихий и тёплый. В 10 1/2 ч. поехал с дочерьми к обедне. После завтрака сделал прогулку вокруг парка. Алексей встал и тоже был на воздухе. Около 3 ч. приехал Миша с кот[орым] отправился в Большой дворец на приём министров, свиты, начальников частей и дипломатов. Всё это кончилось в 5.10. Был в пластунской черкеске. После чая занимался и отвечал на телеграммы. Вечером читал вслух».

Комментарий о будущем

Алексей – наследник престола. Сейчас ему тринадцать лет. Болен неизлечимой болезнью – гемофилией. Будет расстрелян вместе с отцом, матерью, четырьмя сёстрами, лейб-медиком, камердинером, поваром, горничной и двумя домашними собаками в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 года.

Миша – великий князь Михаил Александрович, младший брат императора. Актом об отречении Николай II передаст ему престол, однако под давлением думских политиков он уклонится от принятия власти. Будет арестован Временным правительством в сентябре 1917 года по подозрению (совершенно безосновательному) в связях с Корниловским движением. Затем его освободят, но через полгода, уже при Советах, снова арестуют, отправят в Пермь, где в ночь с 12 на 13 июня 1918 года он будет тайно убит местными большевиками.

Ещё из газет. 1 января 1917 года

В официальной части: сообщение от штаба Верховного главнокомандующего.

Западный фронт. В рижском районе южнее озера Ба-бит немцы густыми цепями атаковали наши части, расположенные восточнее деревни Калицем. Атака была отбита. Воздушная эскадра противника из тринадцати аэропланов сбросила на станцию и местечко Родзивилов около сорока бомб. Наши аэропланы, произведя разведку в тылу противника, несмотря на сильный артиллерийский обстрел по ним, снизились и обстреляли пулемётным огнём батарею противника у деревни Крухов (в двадцати верстах восточнее Злочева).

В части неофициальной.

В Петрограде Александринский театр даёт пьесу графа Льва Толстого «Плоды просвещения», Мариинский – балет Чайковского «Спящая красавица», Театр Аксарина – оперы «Травиата», «Добрыня Никитич», «Севильский цирюльник», «Фауст с Вальпургиевой ночью», а вечером 2 января там же будет представлена патриотическая опера «Жизнь за царя» с участием Фёдора Шаляпина.

Рядом – объявления: курсистка с золотой медалью, умеющая печатать на машинке, ищет вечернюю работу; студент-репетитор готовит учеников; продаются за умеренную цену дамские корсеты всех размеров; а кому надо – свечи от геморроя; ювелир Б. Марков покупает по высокой цене на любую сумму бриллианты, жемчуг, драгоценные камни, антикварные вещи.

В Москве открыта выставка скульптора, действительного члена Императорской академии художеств Сергея Конёнкова. В Театре Незлобина дают пьесу Михаила Арцыбашева «Враги», а в Мамонтовском театре – «Барышню Маню и Сеньку-разбойника». В кинотеатре «Арс» идёт «Страстная песнь любви и печали». Присяжный поверенный Зайцев предлагает услуги по бракоразводным делам. Доктор В. Понятовский объявляет, что пользует по внутренним и женским болезням. Седые волосы красят скоро и прочно во все цвета; продаются офицерские сёдла, стальные канаты, настенные часы и паровые молотилки.

В хронике происшествий: сообщение об ограблении банка в Харькове на два с половиной миллиона рублей. По горячим следам задержан рецидивист Шиманский.

Из сообщений тревожных

В Кременчуге продолжается хлебный голод, в Житомире – недостаток муки, в Сумах – острый мучной голод, в Одессе нет сахара. С 1 января на пятнадцать процентов повышаются железнодорожные тарифы.

В газете «Речь», органе либеральной партии конституционалистов-демократов, думский депутат Андрей Шингарёв (это один из героев нашей книги) огорчает новогоднего читателя: государственный долг увеличился больше чем на 26 миллиардов, количество бумажных денег достигло девяти миллиардов вместо нормальных полутора-двух. Что готовит нашей хозяйственной жизни 1917 год? Если не изменится порядок в России, если будет и дальше игнорироваться общественное мнение – ничего хорошего.

Ему вторит депутат от той же партии Фёдор Родичев: 1917 год – год решающего поворота в судьбах страны.

Враги Шингарёва и Родичева, монархисты из Союза русского народа, согласны с этим. В газете «Русское знамя» они подтверждают: в истории России вполне определённо наметился резкий поворот. И делают несколько фаталистический вывод: остаётся лишь молить Всевидящее Око о поддержании в русском народе его неистощимой выносливости в борьбе за свободу и счастье России[2].

* * *

Был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришёл и сатана предстать пред Господа. И сказал Господь сатане: откуда ты пришёл? И отвечал сатана Господу и сказал: я ходил по земле и обошёл её[3].

И сказал Господь сатане:

– Видел ли ты Россию? Нет другой страны на земле, где так слышат слово Моё и где так горят сердца об Имени Моём, а ты сотворил ей много зла и много раз побуждал Меня против неё, чтобы погубить её безвинно.

И отвечал сатана Господу, и сказал:

– Ты слишком хорошо думаешь о людях. Они – предатели от природы, и те, которые в России сейчас (у них праздник) так пламенно молятся Тебе, – не исключение. Им не нужно Твоё совершенство, Твоя вечность, Твоё царство. За мечту о земном счастье отдадут люди всё, что есть у них. Покажи им хоть тень, хоть призрак, хоть кратковременный образ этого счастья – благословят ли они Тебя? Нет, девять из десяти сразу отрекутся от Тебя и забудут Тебя, а те, которые останутся Тебе верны, будут мучимы люто, пока не отрекутся тоже. Дай мне искусить их – и увидишь.

И сказал Господь сатане:

– Вот, страна эта в руке твоей. Даю тебе всю власть над ней и над всем, кто в ней – до времени.

И отошёл сатана от лица Господня…

Катехизис революционера

Как быть с тем ужасом, который —

стук времени? И вот народоволец

на кухне варит динамитный студень.

Лишь утро заиграло на камнях —

сон побоку. На Малой он Садовой

ждёт императора с латунной челобитной.

Вот едут. Сердце бух, как колесо…

Блаженство… Боль. И время – умирает.

Но заспиртованную голову

два месяца хранят для опознанья,

потом возьмут для книг. Потом потомок,

как бюст, на постамент её поставит.

Убито. Взорвано. А всё-таки стучит.

«Что делать?» И «Пойдём другим путём».

Составим тайный клан таких же, с бомбой.

Уйдём в подвалы, в норы. Там при лампе

прочтём разгадку— кто завёл хронометр.

И выждем миг. Когда с высот комета,

кругом война, мор, голод, страх в народах —

вдруг явимся. И вдруг укажем цель.

Возьмём бразды. Дадут нам государство.

Тогда начнём. Сперва во рвы врагов.

Потом друзей в застенках хлоп в затылок.

Потом и прочий люд в лесоповал.

Отцов сгноим в Крестах. Споим детей.

И круг замкнув, без риска выжить Землю

гремучим студнем напоим, как бомбу, —

и бросим в Бога.

Времени не будет.

Примечания

Гремучий студень – один из видов динамита, основной компонент взрывных устройств, применявшихся революционерами-террористами.

На Малой Садовой улице в Петербурге, на пути регулярных царских выездов, народовольцы подготовили к 1 марта 1881 года ловушку для Александра II: вырыли подкоп, в который заложили два пуда (более тридцати килограммов) динамита, а также разместили по углам улицы четырёх боевиков, вооружённых «адскими машинами». Правда, подкоп не понадобился: император внезапно изменил маршрут. Подкараулить его удалось на обратном пути, на набережной Екатерининского канала.

Боевик, бросивший в императора смертельную бомбу, сам был изранен взрывом и умер в тот же день, не назвав своего имени. Для установления личности его голову отделили от туловища, законсервировали в банке со спиртоформалиновой смесью и показывали для опознания.

«Что делать?» – одна из программных работ Ленина (1901 год) о путях и методах подпольной революционной борьбы. «Мы пойдём другим путём» – фраза, которую юноша Ульянов, будущий Ленин, якобы произнёс, узнав о казни старшего брата – террориста в 1887 году.

Кресты – знаменитая питерская тюрьма.

Круг первый

Герман Лопатин

Сотворение революционера

Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой

И тяжким бременем подавлен и согбен,

Как тот, кто на суде в убийстве уличен.

А. С. Пушкин

Революция – совокупность разрушительных действий множества людей. Революция – всегда вдохновенна. Одушевлённые великой мечтой, озарённые сиянием грядущего счастья, люди соединяются в массы и идут, увлекая одних, топча других, сметая все препятствия… куда? Никуда. Туда же, откуда пришли: в погибель. На месте великого и страшного движения остаются кровавые тряпки, битое стекло, развороченные мостовые. Потом сквозь это прорастает трава. Потом следы разрушений притаптываются и новые подмётки с дореволюционной деловитостью шаркают по той же земле.

В промежутке между началом и концом – судьбы людей.

Вот те, кто идёт в первых рядах революционного потока. Они раньше всех приняли в себя одушевляющий огонь дьявольской мечты о скором и всеобщем счастье. Они много потрудились, чтобы передать другим сжигающее их пламя. Тут есть разные лица: прекрасные и невзрачные, благородные и простецкие, мужские и женские, молодые и постарше. Но в глазах одно общее выражение: жертвенность. Неустрашимые борцы за то, что считают правдой, они скоро станут жертвами общечеловеческой лжи. «За лучший мир, за святую свободу…»

Откуда они? Кто они?

Посмотрим.

I

Несостоявшаяся встреча

Начнём издалека…

Прекрасное тёплое раннее лето. Время года, когда всюду хорошо, особенно во Франции. Oh, la douce France![4] Веет беззаботностью. Длинноволосые ивы любуются своими отражениями в ровной воде Сены. Окрестности Парижа веселят глаз молодой зеленью. Кругом цветы. Концертируют птицы.

В первых числах июня 1883 года в ворота виллы Ле Френ – «Ясени» – в Буживале постучал гость из числа примечательных. Лет тридцати семи, высок, крепок, русобород, светлоглаз. Вполне похож на героя-любовника из бульварного романа. Только твёрдый абрис лица да общая решимость, залёгшая в резких морщинах вокруг глаз, настоящие, не романные. Вилла Ле Френ видела много людей необыкновенных. Этот – хотя и выглядит смиренно, и одет неброско, как небогатый буржуа, но явно отмечен какой-то особой печатью силы и судьбы.

На вопрос прислуги гость ответил, что желает видеть господина Тургенева. Ответил с акцентом настолько характерным, что прислуга определила сразу: encore un russe[5].

– Месье Тургене́ф болен…

– Знаю, – перебил посетитель. – Доложите обо мне мадам.

Служанка, как видно, была новая, иначе она узнала бы этого человека, отрекомендовавшегося тоже как-то странно: «Месье Барт, но назовите меня Лопатин, Герман Ло-па-тин»… Последние слова с особенным, чуждым французскому уху барабанным ударением. Господин Барт в прежние времена бывал неоднократно (хотя и не слишком часто) на вилле Ле Френ в тургеневском «шале» – домике, приютившемся на краю имения семейства Виардо.

Мадам Виардо немедленно приняла посетителя.

– Рада вас видеть, дорогой Жермен, – мадам назвала его по-домашнему, по имени. – Но месье Тургенев очень плохо себя чувствует. Не хотела бы вас огорчать, но, боюсь, с ним невозможно будет повидаться.

Всё это было сказано ровным, спокойным тоном. И потом гораздо тише:

– Ему уже кололи морфий…

Что это? В больших выразительных, но всегда бесстрастных глазах Полины Виардо таились слёзы, и, кажется, давнишние…

– Мадам, я должен повидать господина Тургенева. Это его пожелание. Прочтите.

Гость протянул Полине исписанный дрожащим карандашом листок.

Из последнего письма Ивана Сергеевича Тургенева Петру Лавровичу Лаврову от 1 (13) июня 1883 года:

«Так как мне в последнее время словно полегчило и я стал способен если не говорить, то хоть слушать – то не будете ли Вы так добры, не попросите ли Лопатина зайти ко мне когда ему вздумается (если хотите, конечно, и Вы с ним) – и я бы очень ему порадовался»[6].

Из письма Германа Лопатина Семёну Афанасьевичу Венгерову, 17 (30) июня 1906 года:

«…Я застал его [Тургенева] в ужасном уже состоянии. <…> Он не сказал мне даже того, для чего нарочно призывал меня к своему смертному одру, так что я даже не узнал и не догадался, о чём он желал поговорить со мною, но отложил до безболезненного момента и более свежей головы»[7].

Из бесед с Германом Лопатиным:

«Тургенев, – вспоминал Лопатин, – корчился от боли. <…> Ему только что впрыснули морфий, и он должен был заснуть. Увидев меня, Тургенев обрадовался.

– Я не могу говорить сейчас, – сказал он, – но мне необходимо увидеть Вас ещё раз и переговорить с Вами.

Я хотел что-то сказать, но Иван Сергеевич остановил меня.

– Молчите, молчите, – сказал он, – дайте мне договорить, а то я сейчас засну. Вы приедете ещё раз ко мне непременно»[8].

Но эта встреча Лопатина с Тургеневым оказалась последней. Через три месяца Тургенев умер. Что хотел он сказать Лопатину и почему именно ему порадовался бы в своих предсмертных мучениях и тоске – осталось тайной навечно.

Итак, кто же этот Герман Лопатин, беседа с которым могла скрасить последние, поистине ужасные дни жизни властителя дум старосветской русской интеллигенции?

Перечень фактов биографии этого человека производил впечатление на вольнодумных художников и писателей, вчерашних студентов и курсисток и даже на прошедших тюрьму и ссылку беглых деятелей революционного подполья – словом, на всю ту публику, которая составляла разбросанный по Европе мир русской эмиграции. Пять арестов, пять побегов (два неудачных, три успешных). Нелегальный вывоз из России – а проще сказать, похищение из-под носа у жандармов – ссыльного Петра Лаврова и попытка вызволения Чернышевского, хотя и неудачная.

Но не только эти деяния привлекали к Лопатину восхищённо-уважительное внимание русских эмигрантов и их единомышленников в России. Главный магнит заключался в свойствах его личности, его характера. В нём не было ни амбициозности, ни доктринёрства, ни взвинченного фанатизма, столь часто встречающихся в среде политических изгнанников. Он ни над кем не стремился властвовать, не призывал других, а делал сам. Он не терпел лжи во спасение, с которой привыкли мириться русские интеллигенты; он был правдив. Он производил впечатление человека последовательного, вдумчивого, решительного, не разъедаемого сомнениями (если сомнения и были, то он умел скрывать их). Словом, он был силён и целен. И этим придавал всему русскому оппозиционному общественному движению некую весомость, нравственную солидность. Ему невольно хотелось доверять – и верить, что будущее за такими, как он.

II

Счастливец

Герман Александрович Лопатин по обстоятельствам своего рождения и детства мог бы почитаться счастливцем. Начать с того, что он был первым в старинном приказно-священническом роде Лопатиных, кому привелось родиться во дворянстве. Его отец, Александр Никонович Лопатин, сын титулярного советника («обер-офицера», как он сам писал в официальных бумагах), окончил в 1834 году Казанский университет, за десять последующих лет дослужился до коллежского асессора и вместе с этим чином получил права потомственного дворянства[9]. Всего через несколько месяцев после этого события, 13 (25) января 1845 года, супруга Александра Никоновича, Софья Ивановна, разрешилась от бремени. Первый мальчик, родившийся в семье Лопатиных (двухлетняя дочка Оленька уже топала ножками по комнатам асессорской квартиры), был наречён Германом. Имя мужественное, вполне соответствовавшее облику и характеру младенца. С первых дней жизни он отличался крепостью, силой, здоровьем. С возрастом к этому добавились очевидная красота внешности и твёрдость мальчишеского характера.

Как можно не гордиться таким сыном? Родители, безусловно, гордились. Да и вообще их семейная жизнь складывалась на редкость благополучно. Александр Никонович ко времени получения дворянства и рождения старшего сына занимал престижную должность инспектора Нижегородского Александровского дворянского института. Через пять лет был переведён в Ставрополь, где продолжал продвигаться в чинах. В 1860-х годах он – статский, затем действительный статский советник, управляющий губернской Казённой палатой: чин и должность генеральские. Дети растут – как на подбор. Сыновья – Герман, Всеволод, Николай, Сергей – красавцы, богатыри. Дочери – Ольга, Вера, Надежда, Любовь – красавицы и умницы. Особое внимание – Герману. Удивительная цельность его характера всё заметнее дополняется академическими талантами. Летом 1861 года он оканчивает Ставропольскую гимназию – и не просто, а триумфально: получает золотую медаль. Что ж, надо спешить к новым успехам – ехать в Петербург.

В 1862 году Герман Александрович Лопатин, дворянин, исповедания православного, зачислен студентом по физико-математическому факультету Императорского Санкт-Петербургского университета. Четыре года обучения – вполне успешны и как будто бы ничем не примечательны. Но тут-то в жизни Германа Лопатина и созревает решительный перелом.

Годы его обучения в университете – 1862–1866 – время в истории России особенное. Годы долгожданных реформ и великих перемен. Годы, породившие новый тип людей, новое понятие – «шестидесятники». Годы романтических порывов и мучительных раздвоений российского общественного сознания. У начала этого краткого, но судьбоносного периода – освобождение крепостных крестьян: манифест, подписанный императором Александром Николаевичем 19 февраля 1861 года и оглашённый во всех православных храмах Российской империи 5 марта, в день Прощёного воскресенья. «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного»[10]. Засим – время надежд и разочарований, поисков этого самого общего блага и столкновений с тяжкой косностью сословно-государственной машины. У финальной черты – выстрел Дмитрия Каракозова, прогремевший пред воротами Летнего сада 4 апреля 1866 года, выстрел, направленный на царя-освободителя, но поразивший историческое будущее России. В ответ на слова императорского манифеста – иные речи: «Отчего любимый мною простой народ русский, которым держится вся Россия, так бедствует? Отчего ему не идёт впрок его безустанный тяжёлый труд, его пот и кровь, и весь-то свой век он работает задаром? Отчего рядом с нашим вечным тружеником – простым народом: крестьянами, фабричными и заводскими рабочими и другими ремесленниками, живут в роскошных домах-дворцах люди, ничего не делающие, тунеядцы, дворяне, чиновная орда и другие богатеи…» И вывод: «Царь есть самый главный из помещиков. <…> И вот я решил уничтожить царя-злодея и самому умереть за свой любезный народ»[11].

Листок с этими отчаянными словами был обнаружен при обыске в кармане пальто Дмитрия Каракозова. Студент Лопатин, весной 1866 года оканчивавший университетский курс, никакого отношения к покушению Каракозова не имел, да и знаком с ним не был. Тем не менее каракозовская пуля странным российским рикошетом попала в него. После покушения в жандармском ведомстве пошли перетряски. Куда смотрели, как же допустили? Главным начальником Третьего отделения вместо безынициативного князя Василия Долгорукого был назначен граф Пётр Шувалов, хитрый, циничный властолюбец. Новое начальство всеми силами старалось доказать своё рвение и свою незаменимость. Пошли аресты – десятки, сотни арестов. Кого хватать? Всех, кто знаком с Каракозовым, со знакомыми и знакомыми знакомых Каракозова. Ну и, конечно, тех, кто как-нибудь проявил свою общественную активность. Создавать видимость страшного, массового заговора. Потом, за отсутствием улик, отпустить, но далее держать под надзором. Чем больше поднадзорных, тем больше штат корпуса жандармов.

Лопатин был студентом, жил в том широком, но в то же время и тесном кругу столичного студенчества, в котором каждого можно было заподозрить в знакомстве с каждым. Лопатин уже участвовал в каких-то совместных студенческих акциях, не имевших, правда, политического характера. Конечно же, его надо было арестовать без улик, продержать без обвинений несколько недель в сыром и зловещем каземате Невской куртины Петропавловской крепости, потом выпустить, поставив на его настоящем и будущем клеймо неблагонадёжности.

Здесь мы с вами присутствуем при сотворении революционера. Творят его из обыкновенного человека не пропагандисты социализма, не враги России, не масоны, и не поляки, и не американцы – творят его власти этой страны. В первую очередь те, кому надлежит «охранять основы». Ведь для того, чтобы хорошо охранять, надо иметь, от кого охранять. Нужны враги, враги нужны повсюду. И жандармское ведомство под руководством графа Шувалова, а затем и его преемников стало творить этих врагов массовым порядком.

Пример Лопатина не единичен, более того, он типичен. Из взыскующей правды молодости на тропу революционной войны были таким же образом вытолкнуты Порфирий Войноральский, Пётр Баллод, Пётр Заичневский, Николай Чайковский, Вера Засулич и многие другие. Все они изначально виноваты были только в одном: имели собственные убеждения. Или хотя бы интересы. За это – арест без суда, высылка в административном порядке с волчьим билетом… Что делать дальше? Только одно: искать себе подобных и вести борьбу против этой власти уже вместе и всерьёз.

Точно так же создавались кумиры и вожди будущего революционного движения. В 1864 году после полутора лет предварительного заключения был осуждён Николай Гаврилович Чернышевский. За что? Никаких прокламаций, ему приписываемых, он не составлял и ни в каких политических заговорах не участвовал. Улики против него были шиты белыми нитками. Но он писал и думал. Может быть, думал ошибочно, а писал плохо. И за это – приговор: четырнадцать лет каторги! Естественно, роман «Что делать?», написанный в одиночной камере Алексеевского равелина, мгновенно стал самым читаемым в России, а его автор, близорукий и косноязычный попович, сделался властителем дум нескольких поколений русской молодёжи.

III

Как перейти границу

После двух месяцев заключения Герман Лопатин был выпущен на свободу. Эти два месяца определили всю его дальнейшую жизнь. Из крепости он вышел атеистом и убеждённым борцом с существующим общественным и государственным строем. Окончив образование, он едет в Италию с мечтой о подвигах в рядах дружин Гарибальди. Об этой поездке сохранилось мало сведений. Разумеется, совершена она была нелегально, по поддельным документам или вовсе без документов. В ряды гарибальдийцев Лопатин не попал. Движение к тому времени уже угасало, завершалось трагически неудачно, сам Гарибальди был арестован. Пройдя пешком от Флоренции до Ниццы, Лопатин посетил жившего там Герцена и вернулся в Россию. Первая же его юношеская авантюра показала: полицейский режим есть железное решето – выглядит устрашающе, но содержит в себе множество дыр, в которые всегда можно проскочить, если быть твёрдым и целеустремлённым, как игла.

Едва Лопатин вернулся на милую родину, как новый начальственный бред по отношению к нему не замедлил осуществиться. В феврале 1868 года он привлечён к следствию и вновь арестован по делу о так называемом «Рублёвом обществе». На сей раз ему пришлось отсидеть в Петропавловской крепости, в Екатерининской куртине, целых восемь месяцев. А за что?

«Рублёвое общество» можно назвать революционным, только если видеть революцию во всякой форме общественной самоорганизации. Впрочем, российские власти именно к этому и склонны – как в те, далёкие, так и в наши времена. Переводя на современный язык, это общество было «некоммерческой общественной организацией», подобной тем, что нынче (полтораста лет прошло!) попали под пресс охранительного закона. Кто входил в его состав? Группа друзей-единомышленников: Герман Лопатин, Феликс Волховский, Николай Даниельсон, Николай Любавин, ещё десятка два московских и питерских интеллигентов. Какие цели они перед собой ставили? Изучать русскую деревню, издавать и распространять книги. Разумеется, у них была своя идеология, и она не совпадала с официально установленными «видами правительства». Что-то от коммунистических утопий, что-то от социального христианства, что-то от позитивизма. Но ничего общественно опасного, заговорщицкого в планах общества не значилось.

Единственная книга, которую успели издать на ежемесячные рублёвые взносы (отсюда название общества), – «Древняя Русь» Ивана Худякова. Вся соль тут не в содержании книги – там нет никакой крамолы, есть лишь популярно изложенная история, – а в личности автора. Иван Худяков был осуждён по каракозовскому делу «как неизобличённый в знании о намерениях Каракозова, но уличённый в знании о существовании и целях тайного общества»[12]. За это «знание» он получил бессрочную ссылку в отдалённые места Сибири (там, в Иркутске, он и умрёт через девять лет от чахотки в лазарете для душевнобольных).

Согласитесь, издание книги познавательного содержания не есть преступление, даже если её автор осуждён. Собственно говоря, ни суда, ни приговора участники «Рублёвого общества» так и не дождались. Отсидев по полгода и больше, они были высланы из столиц в административном порядке, то есть исключительно по произволу жандармского начальства. Лопатин был направлен в Ставрополь «под надзор родителей». Можно ли придумать более неправосудное и бессмысленное решение? Если он виноват – накажите, если не виноват – оправдайте, снимите все подозрения. Но ведь охранительная власть не может признать себя неправой. И потому оставляет человеку один способ доказать свою правоту: прямое неповиновение власти, бунт.

Правда, Герман Лопатин в Ставрополе поначалу не собирался бунтовать. Он был хорошо принят в губернском обществе и, похоже, даже увлёкся предоставленной ему работой в должности чиновника для особых поручений при губернаторе. Но не проходит и года – и вот новая напасть, ещё более нелепая, чем предыдущие. Арест по «нечаевскому делу».

«Нечаевское дело» и его главный антигерой Сергей Геннадьевич Нечаев сыграли столь значительную роль в судьбе Германа Лопатина и в истории русской революции, что необходимо напомнить читателю, в чём тут дело.

Мещанин из Иваново-Вознесенска, учитель народных училищ Сергей Нечаев начал свою сатанинскую деятельность той самой весной 1866 года, когда Лопатин и сотни ему подобных подверглись бессмысленным арестам по «каракозовскому делу». Убеждённый и циничный разрушитель, человек, стремящийся властвовать над душами людей и наделённый даром такого властвования, Нечаев оценил ситуацию, сложившуюся в окружающем его молодёжно-интеллигентском обществе. Множество горячих молодых душ – аки стадо, потерявшее пастыря. Озлобленные арестами и прочими безосновательными карами, убедившиеся в тупой бездумности власти, эти молодые люди и девицы с горящими глазами и спутанными мыслями – идеальный материал для манипулирования в нужном ему, Нечаеву, духе. Он проповедует на студенческих сходках. В его проповедях звучит главный мотив: революция – наше всё, революция выше добра и зла. Все средства хороши. Чем хуже, тем лучше. Никакого блага, кроме пользы революции.

Он собирает вокруг себя кружок фанатичных последователей. Он придумывает историю своего ареста и героического побега из Петропавловки. И ему верят, несмотря на очевидные несообразности этой сказки. Он мчится во Францию, в Швейцарию, он обводит вокруг пальца столпов эмиграции Бакунина и Огарёва, превращая сих многоопытных мужей в орудие своих замыслов. В 1869 году возвращается в Россию, сколачивает в Москве тайную организацию «Народная расправа» – настоящую секту ассасинов, объединённую нерассуждающим послушанием и нацеленную на политическое убийство. Но первая проба сил обернулась уголовщиной и крахом. Организованное Нечаевым убийство студента Ивана Иванова, одного из своих же, было раскрыто полицией. Нечаев скрылся за границей, «Народная расправа» развалилась. Одно за другим стали выходить на свет неприглядные и просто отвратительные обстоятельства московского убийства. Авторитет Нечаева под угрозой. И он выдумывает новый ход: запутать в свои сети, связать со своим именем как можно больше разных лиц. Он пишет сотни писем откровенно провокационного содержания и рассылает их тем людям в России, о ком точно знает, что они находятся под надзором полиции. В письмах он называет имена и адреса других поднадзорных, якобы участвующих в возглавляемом им политическом заговоре. Собственно говоря, это были письма, прямо адресованные в Третье отделение. Вы ищете заговор? Вот он, пожалуйте. Вам нужны виновные? Вот список и вот улики, не какие-нибудь косвенные, а прямые, от самого Сергея Нечаева. Конечно, в Третьем отделении не могли не понимать, что это ложь и оговор. Но не отказываться же от такого великолепного случая доказать наличие страшной революционной угрозы! Обозначить ещё раз свою необходимость! Интересы революционной бесовщины смыкаются с интересами репрессивного охранительства. И вновь начинаются аресты.

Лопатин был упомянут Нечаевым как участник заговора в одном из таких писем. И был арестован в третий раз. Теперь уже не только без вины, а прямо вопреки очевидности. Если с Каракозовым Лопатин был просто не знаком, то к Сергею Нечаеву и тогда и позже относился с нескрываемой неприязнью и в его планах никак участвовать не собирался.

Троекратно подтверждённый бессмысленный произвол толкает Лопатина на судьбоносное решение: бежать из-под ареста. Этот Рубикон был перейдён в январе 1870 года.

IV

«…довольствуется тем, что имеет»

Побег совершился на удивление легко. Надо полагать, в Ставрополе все (даже жандармские офицеры) сочувствовали сыну милейшего председателя Казённой палаты, ни за что сосланному, ни за что арестованному. Дали спокойно уйти с гауптвахты, отсидеться на чужой квартире, а затем уехать из города. Искали скорее формально, для отчёта перед петербургским начальством.

А Лопатин стремился как раз в Петербург, к друзьям-единомышленникам. Прибыв в столицу, он узнал: по «нечаевскому делу» арестованы многие его знакомые, в том числе Михаил Негрескул, зять Петра Лаврова. Петр Лаврович Лавров, полковник артиллерии в отставке, автор скучноватых наукообразных трактатов по социальной философии, сделался в это время властителем дум «передовой» молодёжи – и тоже не без участия полицейских властей. Арестованный после покушения Каракозова, он за распространение «вредных идей» (то есть за свои теоретические сочинения, не содержащие призывов к насильственному свержению власти) был выслан в Вологодскую губернию. К началу 1870 года проживал под надзором в городке Кадникове, в сорока верстах к северу от Вологды.

И вот Лопатин и его петербургские друзья решают вызволить страдальца из ссылки. Лопатин едет в Кадников, беспрепятственно увозит оттуда Петра Лавровича (для «надзирающих» была выдумана версия о мигрени, от коей якобы их поднадзорный слёг и не может выйти из дому), доставляет его в Петербург, а затем в село Заплюсье под Лугой – дожидаться оформления поддельных документов. В марте 1870 года Лопатин и Лавров беспрепятственно покинули пределы Российской империи и прибыли в Париж. В кругах русских эмигрантов, французских, английских, немецких социалистов они были встречены как герои-триумфаторы. Имя двадцатипятилетнего Лопатина в этой среде обретает известность, он становится членом Генерального совета Интернационала.

Второе европейское «турне» Лопатина было недолгим – чуть более полугода, – но ознаменовалось двумя большими событиями: разоблачением Нечаева и знакомством с Марксом. В присутствии Бакунина и Огарёва Лопатин изобличил Нечаева и в том, что тот никогда не бывал в тюрьме Петропавловской крепости, и в том, что вообще не подвергался аресту, и в провокаторстве, и в убийстве невиновного. Ложь Нечаева была раскрыта, правда победила… Впрочем, ненадолго. Нечаев через два года будет арестован швейцарской полицией, экстрадирован в Россию как уголовный преступник, последние десять лет жизни проведёт в одиночной камере Алексеевского равелина. Но его идеи и принципы восторжествуют в русском революционном движении. Будущее окажется за последователями нечаевских догм: «чем хуже, тем лучше», «все средства хороши для дела революции». Лопатин убедится в своём поражении от давно умершего противника только близ собственной смерти…

А знакомство с Марксом обеспечит имени Лопатина посмертную известность. Он вряд ли мог догадываться об этом, когда летом 1870 года направлялся из Парижа в Лондон с рекомендательным письмом Поля Лафарга Марксу.

Из письма Карла Маркса Фридриху Энгельсу. Лондон, 5 июля[13] 1870 года:

«…Лафарг известил меня, что один молодой русский, Лопатин, привезёт от него рекомендательное письмо. Лопатин посетил меня в субботу, я пригласил его на воскресенье (он пробыл у нас с часу дня до двенадцати ночи)… <…> Он ещё очень молод, два года провёл в заключении, а потом восемь месяцев в крепости на Кавказе, откуда бежал. <…> Очень ясная критическая голова, весёлый характер, терпелив и вынослив, как русский крестьянин, который довольствуется тем, что имеет»[14].

Лопатин не просто понравился Марксу (который вообще-то русских не жаловал, а Российскую державу ненавидел страстной политической ненавистью), не просто сделался его корреспондентом. Самое главное: Маркс доверил ему перевод «Капитала» на русский язык, причём после неприятной, скандальной истории с Бакуниным. Последний взялся за перевод, получил аванс, но вскоре бросил работу, да ещё обвинил в недобросовестности посредничавшего между ним и Марксом Николая Любавина (одного из товарищей Лопатина по «Рублёвому обществу», в будущем – известного ученого-химика). Забегая вперёд, скажем, что этот огромный труд Лопатин тоже не закончил: за полгода перевёл треть первого тома. Затем, увлёкшись идеей нового подвига, передал работу своему петербургскому другу Николаю Даниельсону, который завершил перевод и осуществил издание «Капитала» в России. И всё же именно Лопатин вошёл в историю как первый переводчик главного произведения Маркса на русский язык.

Но что же это за идея, которая увлекла Лопатина на исходе столь для него значимого 1870 года? А вот какая: освобождение Чернышевского, содержавшегося в Александровском Заводе Нерчинского округа. В декабре Лопатин возвращается в Россию с документами на имя Николая Любавина (того самого). После недолгого пребывания в Петербурге отправляется в Сибирь, в Иркутск. Это дерзко: как вложить голову в пасть льва. После феноменального успеха с Лавровым – почему бы не попробовать?

Но на сей раз удача не сопутствовала Лопатину. О его планах знали многие эмигранты, поэтому узнали и в Третьем отделении. Жандармским офицерам Восточно-Сибирской губернии было направлено указание: усилить бдительность. В Иркутске господин Любавин был задержан как подозрительный, а вскоре установлено его подлинное имя. Чернышевский был переведён из Александровского Завода в ещё более труднодоступный Вилюйск. Неизвестно, чем закончилась бы для нашего героя эта история, если бы не бесконечные российские расстояния, да не тягомотная отечественная бюрократия. Пока шла переписка между Иркутском и Петербургом, пока генерал-губернатор Синельников сносился с шефом жандармов Шуваловым и министром внутренних дел Тимашевым, у арестованного Лопатина было много времени для самостоятельного устроения своей судьбы.

Надо сказать, что и тут отношение к нему сложилось особенное, сочувственное – и со стороны иркутского общества, и со стороны арестантов, и со стороны тюремной охраны. Обаяние Лопатина подействовало даже на старого служаку генерал-губернатора Синельникова, бывшего главноуправляющего тюрьмами России. Во всяком случае, они беседовали не раз и, по-видимому, достаточно доверительно. Об этом свидетельствует письмо арестанта губернатору, которое начинается словами: «Ввиду того участия, с которым Вашему Высокопревосходительству угодно было отнестись к моему настоящему положению…» – и заканчивается: «Я надеюсь, что моё настоящее письмо есть само по себе такое ясное свидетельство моего уважения к Вам…»[15]

Примечательно, что это письмо было написано уже после двух неудачных попыток побега. Первый раз Лопатин бежал из тюрьмы – иркутской гауптвахты, – но был быстро настигнут и едва не убит при задержании. За этим последовало не наказание, не ужесточение режима, а наоборот: освобождение под гласный надзор с правом работы. Несколько месяцев Лопатин жил в Иркутске свободно и даже служил ревизором в Контрольной палате. Вторая попытка побега – почти удачная и поистине остросюжетная. В одиночку на лодке по Ангаре тысячу вёрст до Енисея, с отсиживанием в медвежьей тайге, по комариным, совершенно безлюдным местам… От города Енисейска – ещё семьсот вёрст трактом до Томска. В Томске беглец был задержан и опознан. В Иркутск возвращён в кандалах. Но и после этого довольно скоро тюремный режим Лопатину был смягчён. А на воле нашлось достаточно желающих помочь в организации нового побега. Летом 1873 года подследственный Лопатин бежал прямо из помещения судебной канцелярии, куда был приведён на допрос. Третья попытка оказалась успешной. Через несколько месяцев он снова в Париже.

V

Апостольский посох или кинжал ассасина

Следующие шесть лет – самый спокойный, мирный период в жизни Германа Лопатина (не считая детства, конечно). Среди эмигрантов, среди «передовой» молодёжи на родине он – человек-легенда. Его друзья и покровители – корифеи мирового социалистического движения Карл Маркс и Пётр Лавров. Лавров с 1873 года стоит во главе издаваемого группой русских эмигрантов журнала «Вперёд!». Лопатин становится его сотрудником. Деньги на издание журнала, а с 1875 года и одноимённой газеты, дают жертвователи; один из главных жертвователей – Иван Сергеевич Тургенев.

Лавров познакомился с Тургеневым тогда, когда Лопатин считал дни заключения после второго иркутского побега. Теперь автор «Исторических писем» устроил знакомство своего избавителя от кадниковской ссылки с автором романа «Новь». Когда состоялась первая встреча Лопатина с Тургеневым – точно неизвестно, но не позднее февраля – марта 1874 года: в письмах, датированных 26 февраля и 17 марта, Лавров спрашивает Лопатина, виделся ли тот с Тургеневым в связи с делами журнала «Вперёд!»[16]. Возможно, уже тогда, при первых встречах, Лопатин поделился с Тургеневым замыслом создания в Париже русской общественной библиотеки, которая могла бы стать объединяющим центром для многочисленных русских, живущих во Франции. Идея, во всяком случае, принадлежала Лопатину, а осуществлена она была годом позже.

В Париже обитало немалое количество русских студентов и курсисток – на вполне легальных основаниях, с согласия русского правительства. Дабы придать своему начинанию образ политической нейтральности, инициаторы нарекли библиотеку вполне лояльно: «Русская читальня для неимущих студентов». В конце января 1875 года почтальоны разносили по адресам известных русских парижан пригласительные билеты от имени Тургенева на «литературно-музыкальное утро», цель коего – сбор средств для учреждения благотворительной читальни. 15 февраля в квартире Виардо собралось великолепное общество, цвет русско-парижской интеллигенции. Звучало чудесное пение Полины Виардо; Глеб Успенский читал фрагменты своих произведений; сам Тургенев артистично озвучил перед публикой рассказ «Стучит». Затаившись в углу, набрасывал летучие зарисовки с натуры Константин Маковский; Марк Антокольский сверкал огненными глазами; мелькала среди гостей тёмная шевелюра Ильи Репина. Собрание почтил своим присутствием посол Российской империи, ветеран Крымской войны, одноглазый князь Николай Орлов. Лопатина среди гостей не было: не мог беглый ссыльный оказаться в одном обществе с послом государя императора.

Средства – две тысячи франков – были собраны; помещение для библиотеки подыскано (разумеется, в студенческом Латинском квартале); книжное собрание составлял сам Тургенев. Занимался ли Лопатин в дальнейшем делами общественной читальни? Свидетельств этому найти не удаётся. Конечно, бывал там. Но его влекли другие начинания.

Если мысль об основании библиотеки Тургеневу подсказал Лопатин, то проект составления сборника стихотворений русских политических вольнодумцев, быть может, явился ответной подсказкой Тургенева Лопатину. Этот сборник вышел в 1877 году в Женеве. Полное его название – «Из-за решётки. Сборник стихотворений русских заключёнников по политическим причинам в период 1873–1877 гг., осуждённых и ожидающих “суда”». Представлены в нём были стихотворения Феликса Волховского, Николая Морозова, Митрофана Муравского, Сергея Синегуба и других известных и безвестных «врагов самодержавия», общим числом – четырнадцати. О художественных достоинствах этой поэзии мы распространяться не будем – они не особенно высоки. Впрочем, художественность не интересовала ни составителя, ни читателей сборника. Для них были важны судьбы авторов, а в этих судьбах – жертвенность.

В своём предисловии к сборнику Лопатин писал: «Им полагается другой крест – Христов. И они несут его усердно и честно, ибо знают, что этот крест был одним из могущественнейших орудий завоевания Христом половины мира». И далее: «В великие исторические моменты… поэт бросает лиру и хватается за меч, за кинжал, за перо памфлетиста, за апостольский посох и грядёт на служение идеалу, не только словом, но и делом. <…> Поэтому, если бы в русской революционной среде явился поэт даже с такими творческими силами, как Гёте или Шекспир, то и тогда, не переставая быть тем, что он есть, этот поэт предпочёл бы толковать с крестьянами о разных прозаических материях агитационного характера, или не менее прозаично страдать и умирать правды ради, чем волновать сердца “культурного” общества и гуманизировать их подцензурной поэзией»[17].

В этом предисловии, которое можно рассматривать как кредо автора (ему, заметим, идёт тридцать третий год), удивляет сочетание классических формул революционного народничества с образами церковными. Крест Христов, апостольский посох… И в этих же руках – меч и кинжал. Поневоле задумаешься: был ли Герман Лопатин на самом деле столь последовательным атеистом, каким старался себя представить? Всё-таки в нём жила некая своеобразная религиозность – не церковная, конечно, не православная, не апостольская, но связанная с именем Христовым…

Общественная деятельность шла своим чередом, но в эти парижские годы в жизни Лопатина впервые начали проступать контуры устойчивого семейного бытия. С Зинаидой Степановной Апсеитовой (урождённой Корали) он мимолётно был знаком по петербургскому кругу «передовой» молодёжи – друзей Даниельсона, Любавина, Негрескула. Зинаида была именно передовой женщиной – образованной, самостоятельной, при этом обладала эффектной внешностью. В брак с поручиком Апсеитовым она вступила лишь для обретения независимости, то есть фиктивно, и жила отдельно от мужа. Вновь повстречался с ней Лопатин после побега из Сибири, в Петербурге, а затем в Париже, в окружении Лаврова. К этому времени Зинаида Степановна уже овдовела. Они сошлись – мужественный герой и красавица. На четвёртом году совместного жительства, в феврале 1877 года, у Германа и Зинаиды родился сын. Дабы узаконить его рождение, пришлось оформить брак. Лопатин проживал тогда во Франции по британскому паспорту под фамилией Барт. Сын месье и мадам Барт был наречён на нерусский манер: Бруно. Уже тогда можно было предположить, что Бруно Германович Барт, когда вырастет, станет участником освободительного движения в России. Трудно было предположить другое: революция в России победит и вот как раз по воле этой революционной власти сын Германа Лопатина будет убит, расстрелян в 1938 году…

Поиск воли трудно совместить с благополучием. Семейной устойчивости в жизни четы Барт не получилось. Для налаживания благоустроенного буржуазного быта не было денег, а самое главное – желания. В эмигрантской среде они чувствовали себя всё более неуютно. Прежняя слава Лопатина начинала тускнеть, журнал «Вперёд!» угасал из-за отсутствия средств, среди социалистов царили раздоры. И Лопатин принимает решение – ехать в Россию, с семьёй.

VI

Отсроченный приговор

Это, конечно, было безумное решение. 1879 год. Россия взбудоражена политическими покушениями, стачками, недавней русско-турецкой войной. В Петербурге уже прогремел выстрел Веры Засулич; кинжалом Кравчинского поражён шеф жандармов Мезенцев; готовятся новые покушения. Террористическое крыло «Земли и воли» уже собирается на съезд в Липецке, где будет вынесен смертный приговор Александру II и прозвучит грозное имя: «Народная воля». Жандармы сбиваются с ног: теперь для них хватает реальной, невыдуманной работы.

Через несколько дней по приезде в Петербург Лопатин был арестован. После очередной полугодовой тюремной отсидки – очередная ссылка, на сей раз в Ташкент, на сей раз с семейством. Через год по ходатайству Зинаиды Апсеитовой (в российских документах она именовалась сожительницей Лопатина) ссыльный был переведён в Вологду.

Вологодское сидение было для него нетрудным, неопасным, но куда более мучительным, чем все предыдущие. Это было мучение бездействия. В Петербурге, всего в шестистах верстах от Вологды, происходили великие события. 1 марта 1881 года народовольцы осуществили то, что пытался сделать Каракозов и ради чего Нечаев погубил множество жизней, в том числе и свою собственную. Александр II был смертельно ранен бомбой, брошенной народовольцем Гриневицким. Революции не произошло, но отзвук петербургского взрыва был слышен по всей России, по всей Европе. Через месяц шесть первомартовцев были осуждены и пять из них казнены. Самый старший – Желябов – был на шесть лет моложе Лопатина. Лопатин не мог не чувствовать: его время уходит. В какой мере он сочувствовал замыслам народовольцев – сказать трудно: всё-таки они шли по пути, проложенному Нечаевым, они сотворили заговор и убийство. Тем не менее именно они нанесли самый сильный удар политическому режиму, с которым Лопатин уже привык состоять в непримиримой вражде. Может быть, впервые в жизни он почувствовал непреодолимый внутренний разлад. К оному добавился и разлад семейный. О причинах этого разлада и он, и Зинаида хранили молчание все последующие годы. Брак распался. Зинаида с сыном уехали в Париж, Герман остался в Вологде.

Весной 1883 года он решился на очередной побег. И вновь всё прошло удачно. Вновь он в Париже. Но ситуация вокруг – совсем не та, что десять лет назад. Среди эмиграции уже не просто разброд и шатания, но и измена, и провокация. Непонятно, кому верить. Из России приходят вести о разгроме «Народной воли», о бесчисленных арестах, за которыми угадывается тень некоего много знающего предателя. На этом фоне уходят из жизни два человека, исключительно значимых для Лопатина: в марте Маркс, в августе Тургенев. Уход людей – разрыв связей; далее – одиночество, бессилие, старость… Надо что-то делать. Совершить новый рывок.

Не исключено, что именно встреча со смертельно больным Тургеневым – та встреча, с которой мы начали наш очерк, – подтолкнула Лопатина к решению, предзнаменовавшему финал его первой, громкой, боевой биографии (потом начнётся биография вторая – глухонемая). Осенью 1883 года он вступает в тесный контакт с народовольцами-эмигрантами – Львом Тихомировым и Марией Оловенниковой (Ошаниной). И затем едет в Россию.

Зачем?

Последний нелегальный приезд Лопатина на родину окружён туманом мемуарных легенд, достоверно установленных данных о нём мало. Несомненны два факта: приезд этот был связан с судьбой «Народной воли» и закончился арестом Лопатина. Обстоятельства на сей раз складывались не в пользу нашего героя. Прежде всего – люди, с которыми он взаимодействовал, оказались не теми, на кого можно было безоговорочно положиться. Лев Тихомиров: член Исполнительного комитета «Народной воли», чудесно спасшийся от ареста, некогда фанатичный сторонник цареубийства, в будущем – перебежчик в лагерь самодержавия. Василий Караулов: на следствии он будет, спасая свою жизнь, топить товарищей по подполью откровенными показаниями. Пётр Якубович: экзальтированный молодой графоман, автор «затерянных стихотворений Лермонтова» – литературной подделки, наполненной натужным революционным пафосом.

И ещё одно мрачное обстоятельство. Появление Лопатина в Петербурге (под именем британского подданного Норриса, коммерсанта) совпало с убийством жандармского подполковника Судейкина и так называемой «дегаевской историей». История эта – второе рождение нечаевщины, только в ещё более кровавом и циничном варианте. Сергей Дегаев – народоволец, арестованный в 1882 году, – добровольно сделался секретным агентом Судейкина. После организованного полицией «побега» он внедрился в руководство «Народной воли», а затем, устранив конкурентов, возглавил революционное подполье. Организуя новые покушения в тесном взаимодействии с Судейкиным (у коего были свои хитроумные и амбициозные планы), он одновременно выдавал полиции десятки своих товарищей. Клубок провокаций и предательств был разрублен 16 декабря 1883 года: при участии Дегаева Судейкин был убит на конспиративной квартире. Многие обстоятельства убийства так и остались невыясненными, в частности непонятна роль заграничного ядра «Народной воли», от имени которого должен был действовать в России Лопатин.

Широко распространена версия, в соответствии с которой Дегаев покаялся в своей провокаторской деятельности перед Тихомировым и от него получил задание искупить вину убийством жандарма. Лопатин же должен был проконтролировать исполнение сего плана. Эта версия опирается главным образом на мемуары ренегата Тихомирова и предателя Караулова и содержит в себе много несообразностей. Одна из них заключается в несоответствии характера Лопатина той роли, которая ему приписывается. Трудно представить Германа Александровича действующим лицом сюжета, в финале которого труп жандармского подполковника с размозжённым ломами черепом валяется в ватерклозете. Во всяком случае, на суде в 1887 году он отвергнет все обвинения, связанные с убийством Судейкина, и будет отрицать участие в террористической деятельности «Народной воли».

Дегаевская история свидетельствовала о глубокой деморализации революционных кругов. В таких условиях попытки реанимировать «Народную волю» были обречены на неудачу. Вообще странно, как Лопатин с его бесспорной нравственной чуткостью мог ввязаться в это безнадёжное и нечистое дело. В террор он никогда не верил. Конспиративной деятельностью не занимался. Он вообще привык ходить прямыми путями и смотреть опасности в лицо. А тут в любой момент нужно было ожидать, что враг подкрадётся сзади…

Так оно и случилось. 6 октября 1884 года Лопатин был арестован на Невском проспекте. Агенты полиции напали на него сзади, крепко схватив за руки и за шею. В карманах его пальто лежали листки папиросной бумаги, на коих мелким почерком были записаны десятки имён действительных или потенциальных участников народовольческого подполья. Он думал, что успеет уничтожить их в случае опасности. Он так никогда и не узнает, что причиной его ареста послужили предательские показания соратника – Василия Караулова.

Арест Лопатина и обнаружение при нём списков народовольцев означал полный и бесповоротный разгром революционного подполья. Для самого Германа Александровича он стал конечной точкой его первой биографии. Вдохнуть воздух свободы ему будет дано только через двадцать один год.

VII

Узник воли

Вторая биография Лопатина представляет собой эпилог первой. Правда, эпилог долгий.

Сначала два с половиной года в доме предварительного заключения. Затем – закрытый судебный процесс. Никакой публики, никакой гласности. Даже стенограмма процесса не сохранилась. Только стены Петербургского военно-окружного суда, каменные лица судей, да скамья подсудимых, на которой – двадцать один человек. Из знаменитостей – один Герман Лопатин. Поблизости от него – Конашевич и Стародворский, участники убийства Судейкина, ещё Якубович. Остальные – люди, Лопатину мало знакомые. Обвинительное заключение было оглашено 26 мая, приговор вынесен 5 июня 1887 года. Лопатин признан виновным в попытках организовать деятельность преступного сообщества террористов и приговорён к смертной казни. Государь император Александр Александрович заменил смерть бессрочной каторгой. Отбывать её было высочайше повелено в тюрьме Шлиссельбургской крепости. Там, в одиночной камере, – восемнадцать лет.

Сохранилось несколько стихотворений, написанных Лопатиным в крепости. Вот одно из них, датированное 1 мая 1900 года (кто бы мог тогда подумать, что Первомай станет главным государственным праздником в царстве победившей революции):

ВЕСЕННИЕ МУКИ

За стеной высокой буря завывает.

На просторе вольном озеро бушует.

Громко плещет в камни буйною волною,

В небе мчатся тучки, манят вдаль с собою…

Ах, порхнуть бы через стену лёгкой пташкой;

Ах, нырнуть бы через реку бойкой рыбкой;

Ах, мелькнуть бы меж кустами резвым зайцем;

Ах, исчезнуть бы из виду сизой дымкой;

Распрощаться бы навеки с тесной клеткой,

С ледяною атмосферой безучастья;

И припасть бы вновь с сыновней лаской

К тёплой груди матери-природы!

Я к земле сырой приник бы жарким ликом,

Я б лежал ничком с простёртыми руками.

Я б лобзал траву горячими устами,

Надрывался бы от страстных я рыданий![18]

События 1905 года в последний раз круто изменили судьбу Лопатина. За манифестом 17 октября последовало помилование для государственных преступников. Когда Лопатин увидел свободу, ему шёл шестьдесят первый год. На фотографии, сделанной сразу после освобождения, – человек измождённый, но бодрый, даже моложавый, упрямо глядящий вперёд. На фотографиях последующих лет – широкогрудый старик, с окладистой белой бородой, в очках. За очками угадывается всё тот же прямой, открытый взгляд.

Он вышел на волю, он был встречен единомышленниками и уцелевшими друзьями как воскресший из мёртвых. Но встреча – миг, а жизнь, даже после смертного приговора, – дело долгое. Каково это: быть ввергнутым в многоголосие жизни после стольких лет однообразного, каждодневно повторяющегося строя тюремных звуков! Несгибаемый Герман включается в эту симфонию. Переводит письма Маркса и Энгельса, публикует их в журнале «Минувшие годы», под обложкой которого пытались объединиться народники и марксисты, либералы и богоискатели. Участвует в попытках создания новой общественно-политической газеты – но безуспешно. Время летит слишком быстро для человека, проведшего 21 год в одиночке. Двенадцать месяцев прошло после его выхода на свободу, а революция угасла, читатель не хочет политики, вожди партийных воинств перегрызлись… На душу Лопатина наползает усталость. Как человек, проснувшийся после долголетнего летаргического сна, по видимости ещё молодой, он начинает стремительно стареть, навёрстывая проведённые вне возраста годы.

Из письма Лопатина сестре 2 мая 1909 года:

«Телом я, конечно, здоров и силён (головокружение, печень и т. п. – чистые пустяки). Но моя неописуемая неработоспособность. Мой неодолимый страх ко всякому почину, даже в пустяках, заставляющий меня нуждаться в чужой опеке, моё вечное недовольство собою, вечное мучительное самоугрызение, не ведущее к исправлению, – всё это болезнь, и очень мучительная»[19].

В России становилось тяжко и снова веяло шлиссельбургским ветром. В 1908 году бывший пожизненный арестант получил (не без полицейских мытарств) разрешение на выезд за границу. Ещё пять лет Европы. Живя за границей, Лопатин участвовал в деятельности партии эсеров, но как-то странно. К нему относились с подчёркнутым уважением, но не слушали. Он не мог не видеть, что новые поколения революционеров руководствуются в своей деятельности не его принципами, а заветами Нечаева и наследием Дегаева. Новое издание нечаевщины-дегаевщины – дело Азефа, потрясшее партию эсеров в 1908–1909 годах, – показало со всей ясностью: революция идёт не по тому пути, о котором мечтали Лавров, Даниельсон, Любавин…

Как будто в насмешку над революционерами, Бог сотворил Евно Фишелевича Азефа (варианты: Азев, Азиев) таким же по внешности мерзким, какими были и его дела. Вот вам знак, смотрите: человек, на котором отпечатаны зло, порок и предательство. Но не увидели, не захотели увидеть. Секретный (и высокооплачиваемый) агент Департамента полиции пять лет возглавлял Боевую организацию эсеров, деяния которой мы узрим в Круге втором. Азеф организовывал убийства царских сановников, он же выдавал убийц-исполнителей начальственным конкурентам убитых. И когда змеиный клубок провокаций и измен был вытащен на свет – эсеровские вожди не поверили: явной правде не хотели верить. Партийный суд был созван, чтобы судить не Азефа, а его разоблачителя Владимира Бурцева.

В состав суда избрали Лопатина.

Из писем Лопатина сестре:

«Ради беспристрастия нужно было взять людей, не принадлежащих к партии, но пользующихся авторитетностью во всех партиях по части ума, справедливости и пр. Выбрали меня, Кр[опоткина] и Ф[игнер]. Мы судили Бурцева и, конечно, оправдали, признав А[зефа] доказанным провокатором».

«Он (Азеф. – А. И.-Г.) всего больше похож (в фуражке) на одного из тех франц[узских] “апашей”, который – встретив малолетнюю девочку в глухом месте – изнасилует её, а затем задушит или зарежет; или обратно: сначала умертвит, а затем изнасилует труп».

После азефовской истории Лопатин не мог верить эсерам. А кому он, старик, мог верить? Одиночество выходило из углов – более безнадёжное, чем в одиночной камере Петропавловки или Шлиссельбурга.

Наступало время подведения итогов. Каковы они, итоги?

Из ответов Германа Лопатина на анкету, присланную С. А. Венгеровым (между 1913 и 1916 годами):

«В каких периодических изданиях, по преимуществу, участвовал и по какому отделу

Переводил книги. Немногие мелочи были напечатаны во “Вперёд”, в “Былом”, в “Минувших годах”, в “Современнике” (Амфитеатрова), в “Речи”, но все, не стоящие внимания.

Перечень отдельно изданных книг <…>

1) Спенсер. “Психология”, 4 т. (два издания). – 2) Спенсер. “Социология”, 2 т. – 3) Спенсер. “Этика”, 1 т. – 4) Тэн. “Les origines” etc. 1-й том (два издания). – 5) Тиндаль. “Вещества… в воздухе”. – 6) Роме-не. “Над гробом Дарвина”. – 7) Жоли. “Психология великих людей”. – 8) Грант Аллен. “Виньетки с натуры”. – 9) Карпентер. “Столоверчение, спиритизм” и пр. – 10) Клиффорд. “Сборник трудов по физике”, 2 т. (за смертью Билибина остался ненапечатанным, рукопись у меня). – 11) Маркс. “Капитал”, т. 1-й. Мною переведена только 1/3 тома. Остальное докончено после моего ареста Николаем-оном[20].

В ранней молодости переводил часть “Зоологических писем” Иегера и редактировал “Химию кухни” Отто Уле, но вышли ли эти вещи в свет, не помню. <…>

Ещё 12) Письма Маркса и Энгельса к Даниельсону (Николай-онъ)»[21].

Здоровье потихоньку стало сдавать: годы, проведённые в тюремных камерах, не могли не сказаться. Всё чаще накатывали мучительные – до обморока – головокружения. Он стал терять зрение, в последние годы почти ослеп.

В 1914 году, перед самой войной, Лопатин приехал в Россию. Разочаровавшийся в революционерах и ненужный им. Вернулся под тяжкие крылья больного российского орла.

Великие потрясения 1917 года поначалу вдохновили его, но сил участвовать в них уже не было. Затем началось что-то страшное: разгул уголовщины, развал армии, убийства офицеров, разгром усадеб, разруха, голод, анархия… Над всем этим разрушительным вихрем всё заметнее вырисовывались контуры новой кровавой тирании – большевистской. Серо-стальные глаза Сергея Нечаева, его беспощадный взгляд узнавал Лопатин в лике большевистской власти. Красный террор, начавшийся осенью 1918 года, был воплощением самых лютых, сладострастно-ненавистнических мечтаний Нечаева. Герману Лопатину, заклятому врагу и разоблачителю нечаевщины, оставалось одно: умереть. 26 декабря 1918 года он скончался в больнице Женского медицинского института (бывшей Петропавловской).

Из газет:

«Шлиссельбургский комитет, принявший на себя, при участии представителей разных организаций, устройство похорон скончавшегося 26-го сего декабря Германа Александровича Лопатина извещает, что вынос тела состоится во вторник, 31-го декабря, в 10 1/2 час. утра, из “Дома литераторов” (Бассейная, 11). В понедельник, в 7 час. вечера, у гроба почившего, в “Доме литераторов”, будет совершена гражданская панихида»[22].

Из «Заметок читателя» Максима Горького:

«Хоронили Германа Лопатина, одного из талантливейших русских людей. В стране культурно дисциплинированной такой даровитый человек сделал бы карьеру учёного, художника, путешественника, у нас он двадцать лет, лучшие годы жизни, просидел в Шлиссельбургской тюрьме… За гробом его по грязному снегу угрюмо шагали человек пятьдесят революционеров, обиженных революцией…»[23]

Не просто обиженные революцией: многие из них этой революцией убиты. Кто-то раньше, кто-то позже. И ушли навсегда в пустоту небытия – ведь в вечную жизнь не хотели верить, не признавали её.

Ушёл ли Герман Лопатин, обратился ли в бессмысленное ничто? Не ведаем. Он всё-таки не сделался служителем зла, хотя ходил по краю.

Узник воли…

Перед кругом вторым

Стихотворный пролог

Из следственных дел: справка

5 февраля 1880 года в Зимнем дворце прогремел мощный взрыв; погибли одиннадцать нижних чинов дворцового караула и ранено более пятидесяти человек. Взрыв произошёл под Малой столовой и был приурочен по времени к обеду, на котором должны были присутствовать Александр II и его шурин принц Александр Гессенский. Принц опоздал, начало обеда было отсрочено, и благодаря этому оба Александра не пострадали. В ходе расследования обнаружилось, что из дворца пропал некто Батышков, столяр, три месяца назад принятый на работу в дворцовую мебельную мастерскую. Было также установлено, что в подготовке взрыва участвовали члены противоправительственной организации, известной под названием «Народная воля». Только несколько лет спустя, после гибели Александра II и разгрома «Народной воли», выяснилось, что под именем Батышкова в Зимнем дворце работал народоволец Степан Халтурин. Он пронёс в императорскую резиденцию динамит (по разным данным, от тридцати до шестидесяти килограммов), смонтировал взрывное устройство, в нужный момент поджёг запальный шнур, сам же беспрепятственно скрылся.

5 ФЕВРАЛЯ 1880 ГОДА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ

Столяр Батышков выходит

из бездны – из мастерской.

Измеренный путь проходит,

красивый и молодой.

Шаги отдаются хохотом

под сводами галерей,

по сумрачным переходам,

в отверстых ушах дверей.

Он напевает песенку.

Движенья его легки.

Из тёмных зрачков выплёскиваются

тревожные огоньки.

Столяр Батышков прощается

с фельдфебелем у ворот

и в точечку сокращается:

в февральскую мглу идёт

и медленно превращается

в развеянный снежный дым.

Под глыбой Главного штаба

тают его следы.

А в переплетении арок,

в безмолвном нутре дворца

оставленный им подарок

свершает отсчёт с конца.

Невидимо смерть разлита

над выдохнувшей Невой.

Полцентнера динамита

Уложены в воздуховод.

Корпус из гибкой меди

пространство перечеркнул.

И медленно,

медленно,

медленно

тлеет бикфордов шнур.

А где-то выше и где-то

рукой подать – так близки —

постукивают по паркету

царские каблуки.

Шаги отдаются говором

под сводами галерей,

по залам и коридорам,

в оглохших ушах дверей.

Библиотека, лестница,

коридор, поворот.

Секундами перелистывается

считалка наоборот.

Вдох-выдох – шесть, пять, четыре.

Зуб на зуб – три, два, один.

Тени и часовые

вытягиваются позади.

Царь спешит, задыхается.

(Сердце зверьком в руке.)

Перчаткой, томясь, касается

крестика на сюртуке…

В столовой звенит посуда,

лакеями ставима бережно.

Шнур тлеет.

Ещё секунда.

Три четверти.

Четверть.

Бездна.

Круг второй

Александр Блок, Борис Савинков (1879–1904)

Ангелы и бездны

Потупя голову, в тоске ломая руки,

Я в воплях изливал души пронзенной муки

И горько повторял, метаясь, как больной:

«Что делать буду я? что станется со мной?»

А. С. Пушкин

Падение в бездну есть зеркальное отражение взлёта в небо. Ангел, устремляющийся ввысь со шпиля Петропавловского собора, отражается в невской воде, и там, в перевёрнутом мире, мы видим его двойника низвергнутого, падающего в преисподнюю.

Александр Блок и Борис Савинков во многом похожи – даже до двойничества. Похожи отчасти и внешне – ростом, статью, аристократизмом повадки, благородной правильностью лиц. Оба – выходцы из одной социальной среды, у них было немало общих знакомых. Линии их биографий неоднократно пересекались. Они читали одни и те же книги, искали ответы на одни и те же вопросы. И в революционном дыму и пламени задохнулись оба. Но Блок принял в сердце свет словесного творчества, жизнь отдал поиску вечной правды и в последнем творческом откровении за снежно-кровавыми вихрями революции увидел над собой лик Христа. Савинков вложил всё, что имел за душою, в дело разрушения и человекоубийства, вызывал революцию, как шаман, носился в её водоворотах, как одержимый, во всех начинаниях потерпел сокрушительный крах и навсегда низвергся в тёмную пустоту – из окна тюрьмы на Лубянке.

Бездна бездну призывает…

I

Из хорошей семьи

1877 год, Санкт-Петербург, Университетская набережная, ректорский флигель. Квартира ректора Императорского университета Андрея Николаевича Бекетова. Знаменитый профессор ботаники живёт здесь семейственно: жена Елизавета Григорьевна, четыре дочери – Екатерина, Софья, Александра и Мария. Старшей дочери двадцать третий год, младшей пятнадцать. Причуднице Александре, Асе, самой резвой, непоседливой, – семнадцать.

Осень, полусумрак прихожей. Звонок в дверь. Прислуга отворяет. На пороге стоит красивый господин лет двадцати пяти в безукоризненном сюртуке, белоснежной сорочке со стоячим воротничком, при модном галстуке. Вьющиеся волосы над высоким лбом, усы и бородка, взгляд одновременно пристальный и туманный…

– Александр Львович Блок, приват-доцент, – представился молодой человек. – Дома ли его превосходительство?

Господин препровождён в кабинет – он пришёл по какому-то служебно-учёному делу. Но прислуге, каковая обо всём догадывается лучше хозяев, показалось, что истинная цель визита иная. Очень уж тщательно одет и причёсан молодой человек, и потом, замечены были взоры, дважды или трижды брошенные им в сторону дверей, ведущих в жилые комнаты ректорской квартиры. Любопытство горничной было удовлетворено, когда посетитель в сопровождении учтивого хозяина вышел из кабинета в прихожую. Заветные двери распахнулись, и оттуда выпорхнула прелестная барышня в светлом домашнем платье и с лентами в лёгких чарующих волосах. Увидев незнакомого мужчину, остановилась.

– Асинька, познакомься. – Добрые глаза Андрея Николаевича Бекетова заискрились любовью при появлении дочери, и в обширной бороде обозначилась улыбка. – Это господин Блок, Александр Львович, очень милый и талантливый молодой человек.

– Мы, кажется, уже знакомы с Александрой Андреевной, – произнёс приват-доцент приятным глуховатым голосом. – Виделись на вечере у Озерецких.

– Ах, ну вот и прекрасно, вот и прекрасно. Прошу вас, mon chèr[24], бывать и у нас. У нас ведь весело, не правда ли, Асинька? И молодёжи много. Да вот хоть бы в ближайшую субботу…

Соединились судьбы двух хороших интеллигентных семейств.

Генеалогическая справка. Род Блоков по мужской линии происходил от лекаря-немца Иоганна-Фридриха (по-русски Ивана Леонтьевича) Блока, поступившего на русскую службу при Елизавете Петровне и со временем занявшего должность лейб-хирурга при наследнике престола Павле Петровиче. По восшествии на престол император Павел пожаловал права дворянства своему доверенному врачу и всему потомству его. За сто лет Блоки обрусели, перешли в православие. Внук Ивана Леонтьевича Лев Александрович, преуспевающий чиновник, выпускник Училища правоведения, был женат на дочери псковского губернатора Ариадне Александровне Черкасовой. В их семье родился в 1852 году первенец Александр, тот самый, что четверть века спустя вызвал закономерное любопытство служанки Бекетовых.

Александр Львович стал часто бывать в ректорском флигеле, и вскоре от него повеяло жениховством. Он был прекрасный музыкант, интересный собеседник, подающий надежды учёный. В нём открывалась какая-то завораживающая глубина, и внешность его, благородная и немного демоническая, казалась изысканным ларцом, в котором спрятан таинственный тёмный бриллиант.

Во всяком случае, такой она казалась гимназистке старшего класса Асе Бекетовой. Поэтому, когда последовало сватовство, Ася после непродолжительных колебаний согласилась. Рад сватовству был и её отец. Пятидесятитрёхлетнему профессору импонировала незаурядная образованность и сосредоточенная вдумчивость молодого приват-доцента.

Со свадьбой пришлось повременить: невеста должна была окончить гимназию; жених тем временем получил кафедру в Варшавском университете, и ему необходимо было отправиться к месту службы. Но вот все препятствия позади. На Рождество 1878 года Александр Львович приехал в Петербург. Венчались сразу же после святочных гуляний и Крещения, 7 января 1879 года, в университетской Петропавловской церкви. Невесте было восемнадцать лет, жениху двадцать семь. Вскоре после свадьбы молодожёны уехали в Варшаву.

Супруги Блок вновь появились в ректорском флигеле осенью 1880 года. Александр Львович приехал в Петербург по учёным делам: готовить к защите магистерскую диссертацию. Александра Андреевна была на сносях. Всем близким сразу же бросилось в глаза: в молодой семье нет благополучия. Муж выглядел сдержанным, но зловещие искры частенько вспыхивали в его глазах; тени лежали на исхудалом лице жены. Что произошло между молодожёнами за полтора года жизни в Варшаве? Какая причина породила нарастающий между ними разлад? Неизвестно. Ася о чём-то печаловалась родителям, но о чём? Её младшая сестра Мария впоследствии уверяла, что Блок мучил жену своим высокомерием и ревностью, что он был болезненно скуп и подвержен приступам ярости, во время которых доходил до рукоприкладства. Но Мария Андреевна пристрастна, образ деверя в её воспоминаниях и дневниках сильно демонизирован. Так или иначе, родители Бекетовы настояли на том, чтобы Ася осталась на время родов в их доме. Александр Львович уехал в Варшаву один.

Рано утром в воскресенье 16 (28) ноября 1880 года у Александры Андреевны родился сын. О том, как его назвать, долго не размышляли: конечно, Александром. Крещён он был в той же Петропавловской церкви, где без малого два года назад венчались его родители.

Александра Андреевна не вернулась к мужу. Разрыв между ними был болезненным и долгим. Александр Львович приезжал, требовал, чтобы жена и сын возвратились к нему, уезжал, писал письма – то грозные, то бранные, то умоляющие. Девять лет длился тяжёлый конфликт, пока наконец огонь не угас и спалённая любовь не обратилась в пепел. В 1889 году был, наконец, оформлен развод. В том же году Александра Андреевна вступила во второй брак. Александр Львович тоже женился – и вновь неудачно…

А мальчик Александр, Саша, Сашура, родившийся тем хмурым ноябрьским утром в ректорском флигеле, рос, окружённый восторженной любовью и заботами всего семейства Бекетовых. Рос крепким, здоровым, так что приятно было смотреть. Долгими петербургскими зимами многочисленные знакомцы ректора могли наблюдать, как нянька прогуливает маленького карапуза по набережной Невы или по дорожкам университетского Ботанического сада. Другая нянька здесь же водила за ручку маленькую девочку – дочку профессора Дмитрия Ивановича Менделеева Любочку. Младенцы, наверно, встречались, но вряд ли обращали друг на друга внимание. Старики – Менделеев и Бекетов – состояли в приятельских отношениях. Их имения – менделеевское Боблово и бекетовское Шахматово – находились в Клинском уезде Московской губернии. Туда их семьи выезжали на лето.

Сашура был, конечно, баловень судьбы. Не только маменькин сынок, что имело место в полной мере, но ещё и бабушкин и дедушкин внучек, и тётушкин племянничек. Все любили его, все вертелись вокруг него, не могли на него наглядеться, ждали от него чего-то необыкновенного в будущем. Дед, барин, профессор, большой, беловолосый и белобородый старик (молодой духом, но старик по обличью), возился с внуком, веселил его, летом бродил с ним по шахматовским полям и перелескам. Бабушка, писательница, учила его грамоте и всяким детским наукам. Незамужняя тетушка Мария Андреевна глядела на него с умилением и уже, должно быть, собирала материал для его будущей биографии. Что уж говорить о матери! Для неё после болезненного разрыва с мужем Саша стал смыслом жизни и светом в окошке. Она называла его Би-бой и одевала, по странной моде того времени, в девочкины платьица с кружавчиками.

Семья Бекетовых была архиинтеллигентной. Если бы для оправдания исторического бытия русской интеллигенции нужно было представить в небесную аттестационную комиссию образцовую интеллигентную семью, то вряд ли нашлось бы что-нибудь лучше семьи Бекетовых. В ней все были причастны к умственному труду, к творчеству. Об Андрее Николаевиче и говорить нечего: учёный, общественник, ректор университета, создатель университетского Ботанического сада (того самого, в котором гуляли Биба и Люба), основоположник Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей, заботливый отец Высших женских Бестужевских курсов, секретарь Вольного экономического общества и редактор его «Трудов», и прочая, и прочая. Его жена Елизавета Григорьевна, урождённая Карелина, плодовитейшая переводчица: в её переводах русский читатель знакомился с романами, повестями и новеллами Вальтера Скотта и Диккенса, Гюго и Бальзака, Лесажа и Теккерея, Брета Гарта и Мопассана, Жорж Санд и Бичер-Стоу, с эпохальным естественно-научным трудом Чарльза Дарвина «Путешествие вокруг света на корабле “Бигль”». Можно смело сказать: несколько поколений юношей и девушек в России (как до-, так и послереволюционной) выросло на чтении книг, переведённых Елизаветой Григорьевной. Этими переводами духовно питались многие, если не все герои нашей книги. Например, мальчики Савинковы и их друг Янек Каляев в далёкой Варшаве…

К литературе и науке были причастны чуть ли не все родственники Саши Блока по материнской линии. Прадед Григорий Силыч Карелин (отец Елизаветы Григорьевны) был известный путешественник, исследователь Средней Азии; брат деда Николай Николаевич Бекетов – физико-химик, член Петербургской академии наук, преподавал химию наследнику престола, будущему императору Николаю Александровичу. Четыре сестры Бекетовы, дочери Андрея Николаевича и Елизаветы Григорьевны, все что-нибудь писали или переводили.

Круг друзей и знакомых семейства Бекетовых был высокодуховен. Знакомцы деда – в основном мужи наук; среди них уже упомянутый Дмитрий Иванович Менделеев, а также физиолог Иван Михайлович Сеченов, химик и композитор Алексей Порфирьевич Бородин, ботаник Андрей Сергеевич Фаминцын и многие другие; перечень их имён выглядит как оглавление энциклопедического словаря русского естествознания второй половины XIX века. Среди родственников и знакомых попадались и люди иного склада, по отношению к которым дед испытывал, надо полагать, нечто вроде опасливого недоверия, но к которым восторженно тянулась молодёжь. Это прежде всего московское семейство Соловьёвых, тоже архи-интеллигентное, только в более гуманитарном духе. Дети знаменитого историка Сергея Михайловича Соловьёва: Владимир, Всеволод, Михаил, Поликсена – все были творцами, писателями, поэтами. Самым знаменитым среди них к исходу восьмидесятых годов сделался Владимир, вдохновенный философ, визионер и поэт. С Соловьёвыми Бекетовы состояли в родстве: жена Михаила Сергеевича Соловьёва Ольга Михайловна была дочерью Александры Григорьевны Коваленской, урождённой Карелиной, сестры Елизаветы Григорьевны Бекетовой. Саше Блоку Ольга Михайловна Соловьёва приходилась двоюродной тёткой, а её маленький сын Серёжа – троюродным братом. Это родство в скором будущем сыграет в судьбе Блока заметную, может быть, решающую роль.

Элитарная интеллигентность семьи Бекетовых базировалась на старом добром дворянском фундаменте. Дед был настоящий русский барин, прекрасно воспитанный, добрый, житейски наивный, проникнутый духом европейской, преимущественно французской культуры, и, конечно же, до мозга костей идеалист и либерал. Именно вера в идеалы и любовь к свободе положили конец его ректорскому служению. В 1883 году во время студенческих волнений он добился от полицейских властей обещания не вторгаться силой на территорию университета. Разумеется, власти не сдержали обещания. Увидев из окна своей ректорской квартиры полицейских, по-хозяйски разгуливающих во дворе Двенадцати коллегий, он тут же написал прошение об отставке и вскоре был уволен. Семья Бекетовых вместе с трёхлетним Сашей покинула ректорский флигель и в последующие годы кочевала по неуютным съёмным петербургским квартирам.

Настоящей отдушиной и домашним раем стало для деда Бекетова имение Шахматово. Родовых владений Андрей Николаевич не имел, но к усадебной жизни имел наследственную дворянскую тягу. Ещё в 1874 году он купил небольшое земельное владение в Клинском уезде, в живописнейшем уголке Подмосковья близ станции Подсолнечное Петербургско-Московской железной дороги. Здесь, в окружении благородных парковых лип, был выстроен небольшой уютный усадебный дом, в котором всегда царил лёгкий беспорядок – признак покоя и свободы. Здесь проводили каждое лето; здесь дедов любимец Сашура, переодетый уже из девочкиных платьев в мальчиковые короткие штанишки, знакомился с огромным, безграничным миром, окружающим маленькое человеческое существо. Слушал таинственный шум листвы и бодрое пение птиц, копался в земле, валялся на травке, ходил с дедом по ближним лесам и лужайкам, возился со щенками и прочей живностью, играл с мальчишками – словом, занимался всем тем, чем занимается ребёнок, которому посчастливилось проводить летние месяцы в русской деревне.

II

До света

В 1889 году Александра Андреевна вышла замуж за поручика лейб-гвардии Гренадерского полка Франца Феликсовича Кублицкого-Пиоттуха. Вместе с девятилетним сыном переехала на казённую квартиру мужа в гренадерские казармы, что на Петербургской стороне, возле Гренадерского моста. Здесь Саше Блоку предстоит прожить семнадцать лет, повзрослеть, превратиться из крошки Бибы в подростка-гимназиста, потом в юношу, потом в красавца мужчину. Здесь – в этой темноватой неуютной квартире с высокими потолками и окнами, глядящими на Большую Невку, в долгом и не очень ладном житье-бытье с нервной матерью, с тихим, ко всему как будто бы равнодушным отчимом, его меняющимися денщиками и любимой таксой Краббом – произойдёт великое перерождение.

В нашем герое, в его разумной душе, будет запущен прекрасный и страшный механизм творения стихов.

Отселе начинаются три жизни Александра Блока. Одна, отражённая в фактах внешней биографии, – пряма, не изобильна событиями и, насколько это возможно в эпоху великих потрясений, благополучна. Тут перед нами предстаёт красавец, умница, баловень своей родни, любимец успеха, не знавший материальных тягот и убийственных потерь, обладатель ранней и устойчивой славы, кумир барышень и властитель студенческих дум. Вторая – внутренняя – жизнь чёрной нитью обовьётся вокруг первой, переплетётся с ней в загадочном единстве. Она напитана неизбывным трагизмом. Этот второй человек одержим огненно-ледяной бурей; он разорван между безднами света и тьмы, его сердце болит от жути неостановимого полёта (или падения?) и, в конце концов, разрывается, не выдержав боли. Третья, главная жизнь – в стихах…

Но в 1889 году об этом ещё никто не знает. Знают другое: Сашура выучился всему, чему можно научить способного интеллигентного мальчика дома. Пора отдавать его в хорошую школу. Александр Блок был зачислен в Императорскую Введенскую гимназию, что на Большом проспекте Петербургской стороны.

Гимназия не оставила в его судьбе видимого следа. Учился Саша Блок не всегда ровно, но успешно. Однако школу не любил. От девяти гимназических лет не осталось никаких зафиксированных в творчестве воспоминаний; не осталось и долгих дружб. Другое дело – Шахматово: там каждое лето что-нибудь новое. Общение с родственниками. Поездки по соседям. Издание – вместе с матерью, тётками и двоюродными братьями – рукописного журнала под названием «Вестник» (если перевести на греческий – получится «Ангел»). Любительские спектакли в имении Менделеевых в Боблове. Там мальчик растёт, укрепляется духом и телом. Каждый год, в конце августа, приезжает в Петербург подросшим, похорошевшим, загоревшим.

Летом 1897 года обычный летний распорядок был изменён. Врачи посоветовали Александре Андреевне съездить на какой-нибудь из европейских курортов. Она страдала непонятной болезнью то ли сердца, то ли нервов, и болезнь явно прогрессировала. Выбран был Бад-Наухайм в Германии. Туда отправились втроём: Александра Андреевна, её сестра Мария и сын Саша, шестнадцатилетний гимназист, только что переведённый в последний класс.

Новый поворот в биографии Блока совершился неожиданно. Его предвестием стало появление в длинной аллее Бад-Наухаймского парка стройной, изящной дамы, в модной широкополой шляпке с вуалью, с солнечным зонтиком в руке. Под вуалью скрывались лучистые синие глаза. Черты лица правильные, молодые, но сквозь них проступала уже усталость. Даму звали Ксения Михайловна Садовская. Ей было далеко за тридцать, она была замужем, мать троих детей. Здесь, в Бад-Наухайме, она пребывала в одиночестве: приехала лечиться от какой-то сердечной болезни, а наипаче – от семейной скуки. Стройный сильный красавец гимназист заинтересовал её. Не пришлось много трудиться, чтобы привлечь к себе его восхищённое внимание. Он вставал рано утром, покупал розы и бежал встречать её у гостиницы. Они прогуливались вместе, катались на лодке допоздна.

Влюблённость тем сильнее, чем короче отпущенное для неё время. Через три недели Ксения Михайловна уехала в Петербург. Потом уехал и Саша вместе с матерью и тёткой. О продолжении этого романа в Петербурге мы почти ничего не знаем. Во всяком случае, он скоро угас. Блок впоследствии никогда не рассказывал о нём – только несколько раз зафиксировал образ-воспоминание в своих записных книжках и стихах.

Помнишь ли город тревожный,

Синюю дымку вдали?

Этой дорогою ложной

Молча с тобою мы шли…

1898

Синеокая, Бог тебя создал такой,

Гений первой любви надо мной…

1897–1909

В записных книжках несколько жёстче:

«Bad Nauheim: первой влюблённости, если не ошибаюсь, сопутствовало сладкое отвращение к половому акту…» (20 июня 1909 года).

«В поганых духах французских или испанских пошляков, допахивающих до моего окна, есть что-то от m-me[25] Садовской всё-таки» (19 июля 1913 года)[26].

Воспоминания раздваиваются. Гений первой любви витает над пошлостью и отвращением. Но Синеокая была одна и та же – раздваивался Блок. В нём зазвучал мятежный шум словесного творчества – а вместе с ним выявилась и вторая, чёрная нить его жизни. Так под вуалью Прекрасной дамы рождается Страшный мир.

Трудно придумать что-либо более далёкое от поэзии, чем Бад-Наухайм конца XIX века, скучный город вялых курортников и расчётливо-добропорядочных бюргеров. Но именно по возвращении оттуда Блок начинает писать стихи. Вообще-то он писал их и раньше, как всякий образованный интеллигентный мальчик: маме на именины, в гимназии по случаю, для домашних развлечений в Шахматове, для себя – в подражание Байрону и Лермонтову. Конечно, много читал, из поэтов любил Жуковского, Фета, Полонского, Бодлера. Но писание стихов как жизнь – это началось после Бад-Наухайма. И в этих стихах вдруг засветился невиданный луч, родилось неповторимое сияние. Стихи этого периода впоследствии были объединены автором в сборник Ante lucem – «До света», но свет и тени блоковской лирики ощущаются в них вполне явственно.

Пусть светит месяц – ночь темна.

Пусть жизнь приносит людям счастье, —

В моей душе любви весна

Не сменит бурного ненастья.

Сим стихотворением, вынесенным в самое начало Ante lucem, открывается прижизненное трёхтомное собрание стихотворений Блока и всевозможные посмертные сборники. Оно датировано январём 1898 года. Блок был педантичен во многих отношениях, в частности в датировках своих произведений. Подавляющее большинство его стихотворений печатается с авторским указанием даты написания. Январь 1898 года – одна из первых дат[27]. Последней станет 11 февраля 1921 года: этим числом подписано стихотворение «Пушкинскому дому». Двадцать два года и один месяц бескомпромиссного душевного борения.

А жизнь внешняя шла своим чередом. Бурному писанию стихов сопутствовало нелёгкое окончание гимназии. В июне 1898 года Александр Блок получил аттестат зрелости; в августе поступил в Петербургский университет на юридический факультет. Вновь здание Двенадцати коллегий с его бесконечным коридором (где-то там, в дали коридора, проходит боевитой походкой студент Савинков), с закоулками, большими и малыми аудиториями; вновь университетский двор, Ботанический сад… Но деда нет поблизости: ещё летом 1897 года, в то самое время, когда Саша вдыхал ароматы своей Синеглазой в Бад-Наухайме, Андрея Николаевича Бекетова сразил апоплексический удар. Прежде неутомимый и деятельный, он превратился в расслабленного старика: теперь он едва может говорить, его возят в кресле-каталке. Летом 1898 года, в недолгом промежутке между окончанием гимназии и поступлением в университет, Саша едет в Шахматово – повидать больного деда, бабушку, отдохнуть, набраться сил.

Вскоре после приезда по какому-то делу отправился верхом в Боблово к Менделеевым. Дело было в июне, по лугам пестрели цветы, колыхались под ветром высокие некошеные травы. В Боблове – ожидаемая и в то же время неожиданная встреча. Близ хозяйского дома в липовой аллее появляется статная юная барышня с чу́дным деревенским румянцем и ясными глазами. Кто это? Люба Менделеева? Неужто такова!

Из рукописи Любови Дмитриевны Менделеевой-Блок:

«…Я подхожу к окну. Меж листьев сирени мелькает белый конь, которого уводят на конюшню, да невидимо внизу звенят по каменному полу террасы быстрые, твёрдые, решительные шаги. Сердце бьётся тяжело и глухо. Предчувствие? Или что? Но эти удары сердца я слышу и сейчас, и слышу звонкий шаг входившего в мою жизнь».

«…Он одет в городской тёмный костюм, на голове мягкая шляпа…»

«…Лицо мне не нравится, когда мы поздоровались…»[28]

Нежданно-негаданно возобновилось, или, лучше сказать, заново совершилось, их знакомство. Засим последовало безотчётное взаимное притяжение, роли Гамлета и Офелии, Чацкого и Софьи в домашних спектаклях, юношеско-девичья парадоксальная влюблённость-отталкивание… Потом Саша уехал в Петербург – и всё кончилось. Так казалось.

В Петербурге они встречались, но как-то проходили мимо друг друга. Не до того было. Саша учился – успешно, но всё более неохотно – на юридическом факультете, играл без особого успеха в любительских театрах и что-то писал, не поверяя написанного никому, кроме матери и Марии Андреевны (тёти Мани). Люба оканчивала гимназию, потом поступила на Бестужевские курсы. Прошёл год, другой. И вот – начало нового века. 1901 год.

III

Исходящий из тьмы

Он вошёл в большую жизнь, как из тесных детских комнат выходят впервые в огромный сияющий зал, а в зале-то избранное общество, всё великие люди – поэты, писатели, художники, философы, музыканты, исследователи духовных высот и ценители искусств. Он вошёл – и поразил избранное общество своей красотой.

Внешность Александра Александровича была самая выигрышная. В плечах крепок, в талии узок; благодаря стройности и осанке казался значительно выше среднего роста. Телосложение аполлоническое. Черты лица правильные, ясные. Вьющиеся волосы, светлые, с золотисто-рыжеватым отливом; как огонь под слоем пепла. Облик молодого Блока запечатлелся в воспоминаниях многих современников.

Владимир Алексеевич Пяст (Пестовский), поэт, прозаик, критик, близкий друг Блока:

«Александр Блок был хорошего среднего роста (не менее 8 вершков[29]) и, стоя один, в своём красивом, с высоким тёмно-синим воротником сюртуке с очень стройной талией, благодаря прекрасной осанке, и, может быть, каким-нибудь ещё неуловимым чертам, вроде вьющихся “по-эллински” волос, – действительно производил в это время впечатление “юного бога Аполлона”»[30].

Алексей Николаевич Толстой, писатель:

«У него были зеленовато-серые, ясные глаза, вьющиеся волосы. Его голова напоминала античное изваяние. Он был очень красив, несколько надменен, холоден. Он носил тогда чёрный, застёгнутый сюртук, чёрный галстук, чёрную шляпу»[31].

Евгений Павлович Иванов, ближайший друг семьи Блоков в 1900-х годах:

«Красив и высок был Ал. Блок: под студенческим сюртуком точно латы, в лице “строгий крест”. Где-то меж глаз, бровей к устам. Над лицом, отрочески безволосым, – оклад кудрей пепельных с золотисто-огненным отливом, красиво вьющихся и на шее.

…Я увидел в лице его какую-то “восковую недвижность черт”, точно восковую маску забралом он опустил на лицо; особенно заметно это выражалось около чуть прикрытого рта. Эту особенность его лица многие принимали за мертвенную гордость…»[32]

Борис Константинович Зайцев, писатель:

«Высокий лоб, слегка вьющиеся волосы, прозрачные, холодноватые глаза и общий облик – юноши, пажа, поэта… Носил он низкие отложные воротнички, шею показывал открыто – и это шло ему»[33].

Константин Дмитриевич Бальмонт, поэт:

«…С чёткостью, с яркостью лучистой, как это бывает в красивом или жутком или жутко-красивом сне, я вижу сейчас красивое, мужественное лицо Блока, его глубокие умные глаза, слышу его голос, полный скрытого значения, его немногословная речь говорит душе много, я ощущаю тишину Блока в моей душе…»[34]

Да, глаза Блока, их матовый блеск, их затаённые глубины привлекали к себе внимание всех тех, кому доводилось их видеть.

Борис Зайцев:

«Странные вообще были у него глаза»[35].

Максим Горький (Алексей Максимович Пешков), писатель:

«Глаза Блока почти безумны»[36].

Правда, Горький заглядывал в безумные глаза уже тридцативосьмилетнего Блока. Но особенное выражение светилось в них и в прежние годы. Борис Зайцев говорит о стеклянности его взгляда; вдова Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок, вспоминая первую встречу, повествует о «холодом овеянных светлых глазах с бледными ресницами» (правда, в своём девичьем дневнике в минуту нерасположения назвала их рыбьими). Её мать Анна Ивановна Менделеева, дама, не наделённая творческой фантазией, именует глаза юного Блока «мечтательными». Двоюродный брат Георгий Петрович Блок вспоминает «холодноватый взгляд больших светлых глаз из-под тёмных, чуть приспущенных век»[37].

Мемуаристы и исследователи единодушны в описаниях следующих черт личности Блока. Аккуратность, доходящая до педантизма (в его кабинете, в его бумагах всегда идеальный порядок); элегантность в одежде; изысканная простота манер; доброжелательность в сочетании с прямолинейной правдивостью; памятливость в отношениях с малознакомыми людьми; ответственность в делах; любовь к животным; незаурядная физическая сила.

И ещё одну особенность Блока, его манеры держаться, его духовного облика подметил видевшийся с ним всего три или четыре раза Константин Бальмонт: «Я никогда не видал, чтобы человек умел так красиво и выразительно молчать. Это молчанье говорило больше, чем скажешь какими бы то ни было словами»[38].

Он вообще был негромок, корректен, и даже в веселье и в пьянстве оставался сдержан, внешне спокоен. («Он и в пьянстве был прекрасен, мудр, молчалив – весь в себе»[39], – восторгался поэт Сергей Городецкий.) Евгений Иванов свидетельствует, что «Александр Александрович никогда не смеялся в хохот. Он не смеялся, а только прояснялся в длительной улыбке, за него же в хохот смеялись другие»[40]. Иванову, правда, противоречит Георгий Петрович Блок, слыхавший смех своего двоюродного брата-поэта, «смех очень громкий, ребячливый и заразительный». Однако тут же оговаривается: «Но он раздавался очень редко и только в очень тесном кругу»[41]. Есть ещё свидетельство жены Александра Блока, Любови Дмитриевны, о «вспышках раздражения с битьём мебели и посуды»…

Обобщающий итог описаниям Блока в воспоминаниях современников подводит писатель и критик Корней Чуковский: «Никогда, ни раньше, ни потом я не видел, чтобы от какого-нибудь человека так явственно ощутимо и зримо исходил магнетизм»[42]. Поэт Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев) добавляет: «Он производил впечатление пруда, в котором утаилась большая, редко на поверхность всплывающая рыба»[43].

Этот прекрасный и загадочный молодой человек вошёл в избранное общество поэтов, писателей, философов и художников. Пригласительным билетом стали стихи.

Александра Андреевна Кублицкая-Пиоттух переписывалась со своей московской кузиной Ольгой Михайловной Соловьёвой. Мать Блока была «читательской массой» своего сына и его же литературным критиком. Не без гордости за сыновнее дарование она отправила подборку последних Сашиных стихов Ольге Михайловне. Та прочитала – и пришла в восхищённое изумление. Стихи действительно были совершенно необычные, и, самое главное, непонятно было, в чём их необычность заключалась. Традиционные ямбы и хореи, в которые упакованы вполне расхожие образы эпохи декаданса, символизма и модерна. Но за этим – общее впечатление неповторимого светозарного откровения.

Со стихами Блока Ольга Михайловна познакомила своих родственников, сына Сергея, его друга Бориса Бугаева, уже печатавшегося и приобретавшего известность в литературных кругах под псевдонимом Андрей Белый. Сергею Соловьёву и Андрею Белому стихи Блока понравились чрезвычайно. Слово «понравились» тут не вполне уместно. Эти вдохновенные юноши увидели в них воплощение страстных метафизических мечтаний, которыми были полны их души. Мечтания же были порождены духовным творчеством только что ушедшего из жизни Владимира Соловьёва.

Владимир Соловьёв. В XIX «железном» веке, в эпоху победоносного наступления на российские умы позитивистских доктрин, народнических утопий и глумливо-рассудочного безбожия, он представлял собой явление поистине уникальное. Человек страстного духовного темперамента, обладатель обширных научных знаний, наделённый к тому же незаурядным литературным талантом, философ, богослов, поэт, он был проникнут верой в Бога, он жил этой верой, он все силы свои душевные и телесные употребил на то, чтобы воплотить эту веру в слово и в жизнь. Он не создал законченного учения: для своей веры так и не смог найти адекватного языка, последних истинных слов. Он метался в заколдованном многоугольнике между озарительными умопостижениями Платона, зеркальными бесконечностями неоплатонизма, безысходным демонизмом гностиков, дерзновенными откровениями отцов Церкви, мистической рассудочностью средневекового католицизма, сумрачно-всеохватной глубью шеллингианства и гегельянства. Из этих бездн он вынес самую ярко сверкающую и самую сомнительную драгоценность своего творчества: образ Софии.

София в представлении Соловьёва – это единство мира и то, чем и из чего сотворён мир. Первоматерия, пронизанная лучистой энергией Божества; праматерь и вечная невеста; душа мира; зеркало, вместившее в себя отражение предвечного Бога. Едва ли не четвёртая ипостась Божия, сопоставленная Отцу, Сыну и Святому Духу. София персонифицировалась перед духовными очами Соловьёва, представала в постигаемом чувствами женском обличье. Соловьёв видел её, беседовал с ней, почти осязал её. Эту женообразную идею всеединства он называет Подругой Вечной, Вечной Красотой, Женой, облечённой в Солнце. Последнее имя взято из Откровения Иоанна Богослова.

Именно этот образ запечатлелся в душах юных последователей Владимира Соловьёва, овладел ими, влюбил их в себя. В постижении Софии, в священном служении Жене, облечённой в Солнце, они надеялись обрести ключ к последнему переустройству мира перед Вторым пришествием Господним. Сияние Вечной Женственности (слишком красивое, слишком уж упоительно окрыляющее) заслонило для них простой образ Иисуса Христа. Они мечтали создать новую религию – и даже название для неё родилось в их среде: религия Третьего Завета.

Андрей Белый (Борис Бугаев):

«Символ “Жены, облечённой в Солнце” стал для некоторых символом Благой вести о новой эре, соединением земли и неба. Он стал символом символистов, разоблачением Существа Премудрости, или Софии, которую некоторые из нас отождествляли с восходящей зарёй. <…> “Она”… на нашем жаргоне являлась символом органического начала жизни, душою мира, долженствующей соединиться со словом

Христа»[44].

Именно в этом ключе были восприняты в кругу московских соловьёвцев стихи неведомого Блока:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —

Всё в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,

И молча жду, – тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье…

Это стихотворение датировано 4 июля 1901 года. Блок по обыкновению пребывал летом в Шахматове. В то же самое время под сенью родительского имения Дедово (вёрст шестьдесят от Шахматова) проводил летние каникулы пятнадцатилетний Сергей Соловьёв. Они видались неоднократно; в августе Блок приехал в Дедово и гостил там несколько дней. Нет сомнения в том, что главной темой их бесконечных разговоров была «Она», служение «Ей», «Её» грядущее пришествие и последующее за этим преображение мира. Сергей был младше троюродного брата Саши на пять лет, но душа его пламенела фанатичной влюблённостью в свою идею. В общении с Блоком он захватил инициативу и очень многое успел внушить ему за эти августовские дни и ночи. Возможно, отзвуки их звёздно-мистических бесед слышны в стихотворении Блока, датированном 18 августа:

Ты горишь над высокой горою,

Недоступна в Своём терему.

Я примчуся вечерней порою,

В упоеньи мечту обниму.

Ты, заслышав меня издалёка,

Свой костёр разведёшь ввечеру,

Стану, верный велениям Рока,

Постигать огневую игру…

Но не в меньшей степени эти строки и образы были вдохновлены совершенно конкретными земными обстоятельствами. В Шахматове возобновилось его общение с Любой Менделеевой и на сей раз обернулось сильнейшей одухотворённой влюблённостью. Крылья, которые начали прорезываться за его спиной после Бад-Наухайма, выросли, расправились и понесли его в упоительный творческий полёт.

Стихи шли потоком. И в их строках меж словами всё настойчивее проступал светозарный контур. Кто это? Люба Менделеева? Жена, облечённая в Солнце? Кто может это знать?

«И Дух и невеста говорят: прииди!»[45]

IV

Вещие сны

Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок в своих «Былях и небылицах» назовёт это лето «мистическим».

Это лето соединило их навсегда.

Отношения между ними менялись, проходили разные стадии, но никогда не были простыми – даже в период самой юной, самой очевидной взаимной влюблённости.

Из воспоминаний Любови Дмитриевны:

«Он бывал у нас раза два в неделю. Я всегда угадывала день, когда он приедет: это теперь – верхом на белом коне и в белом студенческом кителе. После обеда в два часа я садилась с книгой на нижней тенистой террасе, всегда с цветком красной вербены в руках, тонкий запах которой особенно любила в то лето… Вскоре звякала рысь подков по камням. Блок отдавал своего “Мальчика”[46] около ворот и быстро вбегал на террасу. Так как мы встречались “случайно”, я не обязана была никуда уходить, и мы подолгу, часами разговаривали, пока кто-нибудь не придёт»[47].

Из записной книжки Блока. Запись от 26 сентября 1901 года:

«В Знаменье видел я вещий сон. <…> Я видел, как семья отходила, а я, проходя, внезапно остановился в дверях перед ней. Она была одна и стала навстречу и вдруг протянула руки и сказала странное слово туманно о том, что я с любовью к ней. Я же, держа в руках стихи Соловьёва, подавал ей, и вдруг это уже не стихи, а мелкая немецкая книга – и я ошибся. А она всё протягивала руки, и занялось сердце»[48].

Из воспоминаний Любови Дмитриевны:

«В огне его духа, осветившего мне всё с такою несоизмеримой со мною силой, я потеряла самоуправление. Я верила в Блока и не верила в себя, потеряла себя»[49].

Из записных книжек Блока. Запись от 18 февраля 1910 года:

«Люба создала всю ту невыносимую сложность и утомительность отношений, какая теперь есть. Люба выталкивает от себя и от меня всех лучших людей, в том числе – мою мать, то есть, мою совесть. Люба испортила мне столько лет жизни, измучила меня… Люба, как только она коснётся жизни, становится сейчас же таким же дурным человеком, как её отец, мать и братья… Люба на земле – страшное, посланное для того, чтобы мучить и уничтожать ценности земные…»

Запись заканчивается словами:

«…Не могу с ней расстаться и люблю её»[50].

Летом 1901 года они сблизились, хотя формально между ними ничего не произошло. Только возникло, как потом сформулирует Любовь Дмитриевна, «самоощущение двух заговорщиков». Этот заговор двоих продолжился осенью-зимой в Петербурге и летом следующего года в Шахматове – Боблове. В Петербурге были неожиданные, мистические в своей случайности встречи, совместные вхождения в таинственный сумрак Казанского и в торжественный свет Исаакиевского соборов, прогулки по зимним улицам и набережным, бесконечные разговоры о стихах, о Соловьёве, о Душе мира. Были моменты («миги», как любили выражаться поэты-символисты) духовного единения, были времена охлаждения и попытки разрыва. Но чем-то глубоким, какими-то корнями своих душ они срослись навсегда, хотя сами ещё того не ведали.

Любовь Дмитриевна не была красавицей в альбомном смысле этого слова. Высокая (одного роста с Блоком), статная, отлитая в крупных формах, круглолицая, с нежной белой кожей и дивным румянцем, она как будто излучала флюиды молодости, здоровья, силы. Было в ней и нечто большее: какая-то царственность, не передаваемая в словах привлекательность женственного величия. На языке соловьёвцев это называлось «воплощением Вечной Женственности». Неудивительно поэтому, что отношения Менделеевой и Блока оказались в фокусе внимания этих юношей, нетерпеливо ждущих Трубы и Пришествия. А что, если Любовь Дмитриевна и есть та самая Жена, облечённая в Солнце, вочеловечившаяся Душа мира? Недаром зовут её Любовь, а отчество происходит от имени Деметры – праматери всего сущего! Стало быть, Александр Блок – служитель Вечной Подруги, пророк Её пришествия. Ведь значение имени Александр – «муж и защитник». Рыцарь Прекрасной Дамы. Он, по словам Андрея Белого, пресуществил философию Соловьёва в жизнь. Его соединение с Единственной (то есть влюблённость и женитьба) есть мистерия и откровение Третьего Завета…

Всё это наивно, искусственно, высокопарно. Да. Во всём этом много неправды. Но была и некая правда. Сергей Соловьёв, Борис Бугаев, Александр Блок, Любовь Менделеева – все они родились и выросли в безрелигиозной среде. Движения души, взыскующей Бога, подвергались в этой среде гонениям и осмеянию. Или в лучшем случае становились предметом удивлённо-глухого непонимания. Что же осталось делать им, когда в их сердцах загорелся пламень веры в Бога? В каких словах и делах утвердить свою правоту? Терминология Владимира Соловьёва была переосмыслена ими и использована как сверкающие доспехи в битве с бездуховностью окружающего мира, как зеркало Персея, способного отразить холодящий душу взгляд мирского безверия. Это был путь, ведущий к безумию или к сектантству, но всё же это был духовный путь.

Решающее объяснение между Блоком и Менделеевой произошло 7 ноября 1902 года, после праздника в Дворянском собрании[51], устроенного для слушательниц Бестужевских курсов. В своих воспоминаниях Любовь Дмитриевна подробно описывает этот вечер. Её рассказ несёт на себе печать литературности, но сомневаться в его принципиальной достоверности не приходится.

Из воспоминаний Менделеевой-Блок:

«Мы вышли молча, и молча, не сговариваясь, пошли вправо – по Итальянской, к Моховой, к Литейной – к нашим местам. Была очень морозная, снежная ночь. Взвивались снежные вихри. Снег лежал сугробами, глубокий и чистый. Блок начал говорить. Как начал, не помню, но когда мы подходили к Фонтанке, к Семёновскому мосту, он говорил, что любит, что его судьба в моём ответе. <…>

Потом он отвозил меня домой на санях. Блок склонялся ко мне и что-то спрашивал. Литературно, зная, что так вычитала где-то в романе, я повернулась к нему и приблизила губы к его губам. Тут было пустое моё любопытство, но морозные поцелуи, ничему не научив, сковали наши жизни»[52].

В январе 1903 года состоялся сговор, а 25 мая – обручение всё в той же Петропавловской церкви Петербургского университета. Свадьбу по желанию родителей невесты отложили до лета. Венчались 17 июля в церкви села Тараканова, что между Шахматовом и Бобловом. Всё совершилось должным образом. Венцы держали Сергей Соловьёв и граф Розвадовский, петербургский знакомый семьи Менделеевых, в будущем – католический монах. (Род Розвадовских принадлежит к гербу Трубы, и этот факт в контексте поэзии Блока того времени приобретает мистический оттенок: «Сторожим у входа в терем, // Верные рабы. // Страстно верим, выси мерим, // Вечно ждём трубы».) Отец невесты, великий Дмитрий Менделеев, всплакнул в церкви. Плакала и мать жениха. На пороге бобловского дома крестьяне осыпали молодых хмелем. После свадебного обеда молодожёны уехали в Петербург.

V

Слово найдено

Ко времени женитьбы Блок уже приобрёл некоторую известность как поэт – правда, пока ещё в узком кругу литераторов, именуемых «декадентами» и (или) «символистами».

В 1890-х годах русская литература жаждала обновления. После долгого застоя начала оживать поэзия, в ней стали появляться новые имена и новые устремления. Складывался круг литераторов, озарённых предрассветными лучами грядущего века. Зинаида Гиппиус, Поликсена Соловьёва (псевдоним – Allegro), Дмитрий Мережковский, Николай Минский, Фёдор Сологуб, Константин Бальмонт, Александр Добролюбов, Валерий Брюсов. При всех различиях в уровне талантов, в художественной манере, в образном строе и поэтическом темпераменте они были объединены бескомпромиссностью в поисках новых, непроторённых творческих путей и бесстрашным стремлением вырваться за пределы трёхмерной обыденности. В сущности, все они – алчущие и жаждущие правды – в творчестве своём и в жизни стали искать Бога, Его, Которого отвергал окружающий их мир.

Нашли ли, и Бога ли – это другой вопрос.

Приклеившиеся к ним названия – символисты, декаденты – случайны, а истинное их значение в том, что они освободили поэзию от старых норм, законов и правил, сделали её средством вольного духовного поиска.

К началу XX века образовались два очага русского символизма: один в Москве, другой в Петербурге. В московском кружке символистов лидировали Андрей Белый, Константин Бальмонт и Валерий Брюсов. Последний возглавил издательство «Скорпион», основанное в 1899 году на средства фабриканта и литератора-любителя Сергея Полякова. Символистов-новаторов не хотели нигде печатать, над ними издевались критики и потешались пародисты. «Скорпион» был едва ли не единственным издательством, взявшим «декадентов» под своё крыло. Брюсов стал, таким образом, вершителем судеб поэтов нового направления, особенно начинающих, безвестных. Тяготясь его властной опекой, собратья помоложе (Андрей Белый, Сергей Соловьёв, Сергей Соколов, печатавшийся под псевдонимом Кречетов, и другие), объединились в группу «Аргонавты», основали издательство «Гриф» и с 1903 года приступили к изданию одноимённого альманаха.

В параллель и в противовес московскому сложился петербургский кружок символистов. Его вдохновляли и им руководили Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус-Мережковская. Эта супружеская пара превратила свою квартиру в доме Мурузи на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы в генеральный штаб новой русской литературы, художественной культуры и философии. По инициативе и при решающем участии Мережковских с ноября 1901 года проходили Религиозно-философские собрания, в которых участвовали поэты и прозаики, публицисты и художники, философы, историки и богословы. Председательствовал ректор Петербургской духовной академии епископ Сергий (Страгородский; в далёком грядущем 1943 году он станет Патриархом всея Руси). Кто только не переступал порог чертога Мережковских! Публицист Василий Розанов, философ Николай Бердяев, историк церкви Антон Карташёв, меценат и антрепренёр Сергей Дягилев, писатель Алексей Ремизов, художники Константин Сомов, Александр Бенуа, поэты Николай Минский, Фёдор Сологуб… Энциклопедия русской творческой культуры того времени. С 1902 года Мережковские стали издавать журнал «Новый путь» – периодическое издание, в котором большими подборками публиковались поэты-символисты.

Именно в «Новом пути» осуществилась первая публикация поэта Александра Блока.

Путь к первой публикации был довольно долгим. Ещё в 1900 году, будучи студентом юридического факультета, Блок принёс свои стихи редактору либерально-просветительского журнала «Мир Божий» Виктору Петровичу Острогорскому, старинному знакомому семьи Бекетовых. Как раз в это время в Петербурге закипали очередные студенческие волнения. Глянув в листки, Острогорский возмутился: «Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете бог знает что творится!» В следующем году Блок перешёл на историко-филологический факультет университета; там литературные интересы живо ощущались среди студентов и преподавателей. Блок появлялся в кружке студентов-литераторов, группировавшихся вокруг приват-доцента Бориса Никольского, но не прижился там. В это время его стихи уже были известны вождям московского и питерского символизма: Белому и Брюсову, Мережковскому и Зинаиде Гиппиус. Белый восторгался ими, Мережковский бранил, Брюсов сомневался, Гиппиус отзывалась о них сдержанно. Тем не менее осенью 1902 года именно она, строгая и коварная рыжеволосая Зинаида, истинная хозяйка «Нового пути», приняла решение: Блока – печатать!

Пётр Петрович Перцов, литератор, в 1902–1904 годах соредактор журнала «Новый путь». Из очерка «Ранний Блок». Описываемый эпизод автор датирует сентябрём 1902 года:

«Помню как сейчас широкую серую террасу старого барского дома, эту осеннюю теплынь – и Зинаиду Николаевну Гиппиус с пачкой чьих-то стихов в руках. “Прислали (не помню, от кого)… какой-то петербургский студент… Александр Блок… посмотрите… Дмитрий Сергеевич (Мережковский. – А. И.-Г.) забраковал, а по-моему, как будто недурно…”

…Я взял стихи без недоверия, но и без особого ожидания. Это были стихи из цикла “Прекрасной Дамы”. Между ними отчётливо помню: “Когда святого забвения…” и “Я, отрок, зажигаю свечи…” И эта минута на осенней террасе, на даче в Луге, запомнилась навсегда. “Послушайте, это гораздо больше, чем недурно: это, кажется, настоящий поэт”, – я сказал что-то в этом роде. “Ну уж, вы всегда преувеличиваете”, – старалась сохранить осторожность Зинаида Николаевна»[53].

Перцов не совсем точен в своих воспоминаниях. Личное знакомство Блока с Мережковскими состоялось ещё в марте 1902 года; к сентябрю он уже был для Зинаиды Гиппиус вполне конкретным предметом литературного интереса, а не «каким-то там петербургским студентом». Она далеко не первый раз держала в руках листки с его стихами, написанными характерным аккуратным, красивым, чистым почерком. При нарочитой сдержанности в оценках (молодого автора лучше переругать, чем перехвалить) она уже отчётливо понимала, что тут – настоящая поэзия и настоящий поэт.

Стихи Блока были напечатаны в третьем номере журнала, вышедшем в конце марта 1903 года, как раз на Благовещенье (вполне мистическое совпадение в духе вожделений соловьёвцев). Десять стихотворений под общим заглавием «Из Посвящений». Первым шло «Предчувствую Тебя. Года проходят мимо…»; завершали подборку строки:

Верю в Солнце Завета,

Вижу очи твои.

Следующие публикации последовали за первой стремительно. В апреле почти одновременно вышли университетский «Литературно-художественный сборник» Никольского с несколькими стихотворениями Блока и альманах «Северные цветы» (издательство «Скорпион»), в коем – большая подборка под названием «Стихи о прекрасной Даме». Название, говорят, придумал Брюсов. Так были найдены главные слова, которые скоро станут заглавием его первой книги стихов и именем целого этапа его жизни.

Но здесь мы ненадолго расстанемся с Блоком. Нам пора познакомиться с его двойником и антиподом, в жизни которого как раз в это самое время тоже хочет совершиться нечто главное, определяющее.

Итак, подальше от холёного Петербурга и экспансивной Москвы, в тихую милую Вологду.

VI

«Радость, что я убил человека»

И так я, сетуя, в свой дом пришёл обратно.

Уныние моё всем было непонятно.

При детях и жене сначала я был тих

И мысли мрачные хотел таить от них;

Но скорбь час от часу меня стесняла боле;

И сердце наконец раскрыл я поневоле.

А. С. Пушкин

Вологда. Вершина лета. Июльская жара.

Жандармский чиновник платочком утёр со лба пот (в канцелярии душно), обмакнул перо в чернильницу и принялся заполнять раскрытую страницу ведомости.

В запылённые окна бьёт летнее солнце. С улицы слышатся обывательские голоса и тележное бряканье. Ветерок колеблет стёкла в облупленных рамах. По серым стенам прыгают зайчики. Один такой зайчик озарил на мгновенье левую страницу развёрнутой конторской книги. Как будто желая приколоть его к бумаге наподобие бабочки, чиновник воткнул остриё пера в солнечный хвостик. Но зайчик исчез, а на бумаге в самой узкой левой графе «Номеръ по порядку» появилась чёткая косая черта: цифра 1. И затем последующие графы одна за другой стали наполняться беглыми чёткими чуть наклонными буквами, там и сям украшенными писарскими завитушками.

В графе «Званiе происхожденiя, имя, отчество и фамилiя, лѣта, вѣроисповеданiе и прозвище, если таковое имеется»: «Бывший студент С.-Петербургского университета, сын статского советника Борис Викторов Савинков, 24 лет, вероисповедания православного».

Подчеркнув одной чертой фамилию «Савинков», чиновник вновь обмакнул перо в чернильницу и погнал косые буковки дальше.

Графа «Приметы»: «Рост 183 сант[иметра], телосложение слабое, несколько сутуловат, цвет волос на голове тёмно-каштановый и усах – светло-каштановый, на темени проступает лысина, волосы коротко острижены, бороду бреет, глаза карие, несколько близорук, очков не носит, нос прямой с небольшой горбинкой, лицо овальное, худощавое, весноватое, на наружной стороне левого предплечья чёрного цвета родимое пятно величиною с двугривенный, покрытое чёрными волосами».

Последние строчки (про родимое пятно) не поместились в узком пространстве графы, и перо вынесло их вниз, приткнув к священному месту начальнической подписи. Подосадовав на это обстоятельство, чиновник посмотрел на листву за окном, потом на часы, вздохнул и вновь прильнул к бумаге.

Следующая графа. «Состоял ли под стражею или под надзором полиции. В 1901 г. привлечён к дознанию при С.-Петер[бургском] губ[ернском] жанд[армском] управ[лении] по обвинению по 250 ст. Улож[ения] о наказ[аниях] и отдан под особый надзор полиции; в 1902 г. привлечён вновь к дознанию при Московском губер[нском] жанд[армском] управ[лении] по обвинению по 2 ч. 250 ст. Улож[ения] о нак[азаниях] и также отдан под особый надзор полиции; кроме того, состоит под негласным надзором».

«Где проживал в последнее время. В Вологде состоит под особым надзором полиции, откуда около 10 текущего июля скрылся неизвестно куда».

«Имеет ли семейство и родных, и где проживают. Женат на Вере Глебовой Успенской, имеет детей Виктора 3 л. и Татьяну 4 лет[54], <проживающих в С.-Петербурге – зачёркнуто>, выбывших из Вологды в начале июля сего года в Варшаву; отец Савинкова статский советник Виктор Савинков, мать и три сестры проживают в Варшаве, где отец служит мировым судьёй; братья: Александр – студент Горного института (ныне уволен за привл[ечение] к дозн[анию]) – и Виктор – обучается в Варшавской гимназии».

«Куда должен быть направлен по розыскании. В распоряжение вологодского губернатора для подчинения особому надзору полиции»[55].

Окончив писать, господин в мундире придавил последние строчки пресс-папье, встал, взял бумаги в руки и по скрипучим половицам двинулся в сторону дубовой двери начальничьего кабинета. Через минуту исписанный разворот уже привольно раскинулся на зелёном сукне широкого письменного стола начальника Вологодского губернского жандармского управления. Внизу под чертой стремительно выросла подпись:

«Начальникъ Управленiя полковникъ Самаринъ».

Дата: 14 июля 1903 года.

Ключевая фраза во всём написанном угнездилась ровно посередине.

«Около 10 текущего июля скрылся неизвестно куда».

Из-за этого и пришлось заполнять разворот ведомости.

Ровный писарский почерк и залихватская подпись ясно говорят о том, что ни начальник управления, ни его подчинённые не были потрясены происшедшим. Неприятность, конечно, и хлопот прибавится, но ничего такого экстраординарного. Из ссылки в императорской России кто только не бегал, причём в особенности – из Вологды. Как не помнить: тридцать лет назад увезли отсюда крёстного отца тогдашних вольнодумцев ссыльного Петра Лаврова; спокойно увезли, как прихворнувшего театрала увозят из дома в оперу. И доставили в Петербург, а оттуда прямо в Париж. И автор этого деяния, некто Герман Лопатин, ещё десять лет разнообразно возмущал покой самодержавной России, покуда не угодил в Шлиссельбургскую крепость.

Ничего. Все они там будут, безобразники.

Если бы безымянный канцелярист и полковник Самарин знали, кого они выпустили из-под своего сонного надзора! Если бы они ведали, что натворит этот «сын статского советника» точнёхонько через год и один день – станет прямым участником убиения их высокого начальника, министра внутренних дел Плеве! Они бы, наверно, ужаснулись. Впрочем, может быть, тайно бы и обрадовались. Отношение к Плеве в рядах жандармского корпуса было не слишком любовным. Да и вообще говоря, охранительное министерство, включая жандармерию и полицию, по уши увязло в служебной грызне и тайных интригах…

Но, во всяком случае, если бы они знали… То уж, наверное, заполняли бы страницы ведомости не таким рутинно-равнодушным почерком.

Да. Через год и один день много столпится таких вот мундиров – жандармских, полицейских, ведомства юстиции – в Петербурге на Измайловском проспекте возле Обводного канала.

Перенесёмся в Петербург. Пасмурный полдень 15 июля 1904 года. Измайловский проспект. Обводный канал. Сдерживаемая городовыми толпа. На заднем плане, на том берегу канала, – Варшавский вокзал, широченные окна-арки которого зияют пустотами вылетевших стёкол. На этой стороне, в центре оцепленного пространства, – фуражки, погоны, мундиры.

Вот они, важные усатые господа у подъезда Варшавской гостиницы, возле трактирной вывески «Чай и кушанье», – как будто вышли подышать воздухом после сытного обеда. Кто стоит, заложив руки за спину, кто прохаживается по булыжной мостовой взад-вперёд, глядя себе под ноги; одни молчат, другие разговаривают вполголоса. Наблюдают, как на грязной мостовой копошатся дознаватели. Кое-кого мы можем узнать даже в лицо, по портретам. Градоначальник Фуллон, министр юстиции Муравьёв… Вон, кажется, товарищ министра внутренних дел Дурново (на его суховатом британском лице мы читаем едва скрываемую радость)… А это чья перепуганная физиономия мелькает в сгустившейся по сторонам толпе? Приличный господин лет тридцати трёх – тридцати пяти, с усами и бородкой, в изящном суконном костюме… Выглядывает из-за спин студентов, рабочих, кухарок и дворников… Мы его не знаем. Но его демоническую сестру Анну хорошо знают поэты Андрей Белый, Вячеслав Иванов, Макс Волошин. Достанем (нам можно) из кармана его тёмного пиджака визитную карточку и прочитаем: «Сергей Рудольфович Минцлов». Ах, вот кто это! Литератор, бывший чиновник министерства финансов, собиратель столичных слухов и сплетен. Примчался сюда из своей удобной квартиры, что на тихих Песках, на Суворовском.

Ближе к вечеру он вернётся домой, отужинает, отправит спать прислугу, удалится в свой кабинет, сядет за стол, раскроет тетрадь и примется аккуратно записывать впечатления прожитого дня.

Из дневниковых записей Сергея Минцлова. 15 июля 1904 года:

«В половине одиннадцатого утра узнал, что убит Плеве. Взял извозчика и сейчас же поскакал к месту происшествия – к “Варшавской гостинице”. По Измайловскому проспекту шли и бежали туда же люди; меня обогнала карета Красного Креста. Ехать к вокзалу не пропускали; я слез с извозчика и вмешался в толпу, сплошь запруживавшую панели с обеих сторон. Везде сновала пешая и конная полиция. На середине мостовой против подъезда гостиницы валялись размётанные осколки кареты, изорванные в клочья подушки сиденья и окровавленная шапка; их ещё не убирали; на камнях алело несколько пятен крови. Огромный многоэтажный дом, где помещается гостиница, стоял без стёкол; в зданиях, что напротив и рядом, стёкла выбиты тоже».

(Заметим в скобках: место сие на углу Измайловского и Обводного – невезучее. За тридцать лет до убийства Плеве сгорела стоявшая здесь мельница, и следствие установило поджог с целью получения страховки. Тогда погибли в огне двое рабочих, а владелец мельницы, коммерции советник Овсянников, по приговору суда отправился в Сибирь. На месте сгоревшей постройки возвели большую и мрачную Варшавскую гостиницу. Ещё тридцать семь лет пройдёт после убийства Плеве, и в начале блокады, 2 октября 1941 года, в это здание угодит бомба, середина дома обрушится. Снова жертвы и кровь на камнях…)

(Отдельно отметим, тоже в скобках, ещё одно вскользь брошенное сообщение нашего информатора: «В публике волнения и возбуждённых толков не замечалось: более было любопытства». Убиты и ранены люди, и это у других людей вызывает не ужас, не ненависть, не сопереживание и не какие-нибудь титанические чувства, а чувствице заурядное, ближе к мелкому; им же движим, видимо, и сам наблюдатель.)

Любопытный Минцлов преодолел невольный страх и, порыскав в толпе, нашёл словоохотливого собеседника – очевидца происшедшего, коего распирало от желания поделиться увиденным и услышанным.

Из дневника Минцлова. Продолжение:

«Швейцар противоположного дома рассказал мне следующее. У подъезда гостиницы торчали двое каких-то господ, один из них высокий, полный, и разговаривали, видимо, поджидая кого-то. Только что поравнялась с ними карета, в которой ехал на вокзал Плеве – один из них кинул бомбу и грянул оглушительный удар. Карету разнесло вдребезги. Кучера откинуло на мост и его замертво унесли в больницу; лошадей искалечило. Министр остался на месте в страшно изуродованном виде, с сорванной нижней частью лица: на него было страшно смотреть. На тело накинули шинель.

Кидавшие бомбу были ранены: один упал, другой с окровавленной шеей стоял, держась за чугунный столб навеса подъезда, и шатался. Кроме них, говорят, пострадало до 16 человек прохожих и находившихся в соседних домах…»[56]

Число раненых бомбистов удвоилось в потрясённом сознании швейцара. На самом деле арестован был один – в крови, растерзанный и оглушённый взрывом. Потом установят его имя: Егор Созонов, бывший студент, из пермских староверов. Но беседовавший с ним у подъезда гостиницы господин действительно был, только вовремя успел исчезнуть. Высокий? Да, 183 сантиметра. Полный? Это, наверно, так показалось: господин одет был по-барски и вообще выглядел барином, а в глазах швейцара – что барин, то и полный.

С убийцей Плеве за считанные минуты до убийства мог беседовать один человек: Борис Викторович Савинков. Тот самый, что бежал из вологодской ссылки год и один день назад.

Из «Книги стихов» Бориса Савинкова, изданной посмертно в 1931 году:

Я шёл, шатался,

Огненный шар раскалялся…

Мостовая

Пылала

Белая пыль

Ослепляла

Чёрная тень

Колебалась.

В этот июльский день

Моя сила

Сломалась.

Я шёл, шатался

Огненный шар раскалялся…

И уже тяжкая подымалась

Радость.

Радость от века, —

Радость, что я убил человека.

VII

Ничего особенного

Был мальчик – вот он, в коротких штанишках, широкополой шляпочке и матроске, милый ухоженный ребёнок. Это он такой в бытность его семьи в Варшаве, а родился он в Харькове, тоже городе интеллигентном, университетском. И семья интеллигентная, дворянская, хорошая. Савинковы.

Вот интересно, как из таких милых мальчиков получаются революционеры, террористы, тираны и прочие злодеи? Всё-таки – кудряшки, белая матроска, короткие штанишки… А потом – кровавые ошмётки на мостовой…

И – «радость, что я убил человека».

Савинковы переехали в Варшаву, когда мальчику Боре ещё не было трёх лет. Русские в этом городе держались близко друг к другу и, конечно же, друг друга знали, особенно те, кто близок по общественному положению. Отец семейства Виктор Михайлович Савинков наверняка знавал профессора государственного права Александра Львовича Блока – ведь сам он был тоже правовед, военный юрист, и в молодости не чуждался учёных трудов: в 1869 году в Петербурге было отпечатано отдельной книгой его исследование «Краткий обзор исторического развития военно-уголовного законодательства». Коллегам было о чём поговорить. Впрочем, профессор Блок слыл чудаком и нелюдимом. Он получил кафедру в Варшавском университете года за три до того, как Савинков был переведён в Варшаву на должность товарища прокурора окружного военного суда. У Савинкова к тому времени было двое сыновей, Александр и Борис (младший Виктор и две дочери, Вера и Софья, появятся на свет уже в Варшаве). Единственный сын Блока жил с матерью в Петербурге. Тут таилась какая-то тёмная история, о которой сплетничали в варшавско-русском обществе. Этот сын, Саша, был ненамного младше Бори, а именно на год и десять месяцев. Если бы не разлад в семействе Блоков, Саша и Боря могли бы расти соседями, друзьями.

Дата рождения Бориса Викторовича Савинкова – 19 января 1879 года.

Борис Савинков и Александр Блок – птенцы одной стаи, их детство, формирование их личностей происходило в очень схожих условиях. Разве что концентрация учёности, художественности и писательства вокруг Блока была погуще, чем вокруг Савинкова. Впрочем, и Борису было от кого получать творческие флюиды. Его мать Софья Александровна, родная сестра известного художника-демократа (и, между прочим, генерал-майора императорской службы) Николая Ярошенко. Она писала пьесы, повести и рассказы (потом, в 1898–1901 годах, будут отдельными книгами напечатаны две её драмы и сборник рассказов; все – под псевдонимом С. А. Шевиль). Братья и сёстры Бориса тоже пописывали в прозе и в стихах. Да и он сам стихами будет не раз грешить – но об этом позже.

Борису было обеспечено хорошее образование и воспитание.

Сведений о его детстве очень мало – вернее, их почти нет. Ни сам он не вспоминает о сём благословенном времени в своих автобиографических творениях, ни его родственники, даже мать. Впоследствии, когда Борис прославится на весь мир как бомбист и бунтарь, Софья Александровна напишет о нём довольно-таки сентиментальные воспоминания, проникнутые сдержанным восхищением (мать есть мать), но речь в них пойдёт о Савинкове-студенте, арестанте, ссыльном, страдальце за народное благо. Весь рассказ о годах взросления любимого дитяти будет ограничен несколькими фразами.

Из воспоминаний Софьи Александровны Савинковой:

«…Мы жили, как все тогда жили в провинции: без особых забот, без особых общественных интересов, без запросов… так себе, изо дня в день, как живут чиновники. Муж мой служил по министерству юстиции на западной окраине и получал хорошее содержание. Это был человек интеллигентный, чрезвычайно чуткий к справедливому и широкому толкованию законов, не видевший никакой разницы между евреем, русским и поляком, между интеллигентом и рабочим, между богачом и бедняком».

(Собственно, речь тут больше о Савинкове-отце. В 1890-х годах он переместился с прокурорской должности в кресло мирового судьи. Жили Савинковы в центре Варшавы, на улице Пенкной, что значит «Прекрасная», у самого Уяздовского парка.)

«Пока наши дети учились и подрастали, повторяю, в нашей жизни – кроме обыденных забот о здоровье, благоудобствах и воспитании детей – ничего особенного не было»[57].

«Ничего особенного». Росло дитя – как все растут. Мать-то его, конечно, очень любила, наверное, больше других детей. Видимо, плодом материнской любви станет тот своевольный эгоизм, который потом многие будут замечать в Борисе.

Начальное образование было получено в семье; далее – гимназия, Первая варшавская. Здание с традициями, с историей. На этом месте, говорят, стоял старый монастырь, где в заточении держали пленного царя Василия Шуйского. Тут можно было задуматься о ничтожестве мирской власти, о злых судьбах царей.

Друзья-однокашники. И снова ничего особенного. Среди приятелей-гимназистов разве что один выделялся каким-то светло-напряжённым выражением выпуклых миндалевидных глаз. Сын околоточного надзирателя Платона Каляева Иван, на польский манер – Янек. С ним Борис основательно подружился, хоть тот был классом старше, да и вообще не ровня. Родителей, впрочем, социальное неравенство не беспокоило: мальчик-то хороший, чистый, добрый, а что отец из мелких полицейских чинов – так родителей не выбирают.

…Дружба Савинкова с Каляевым продлится до смерти последнего. 2 февраля 1905 года от взрыва брошенной Янеком бомбы на куски разлетится тело великого князя Сергея Александровича, и сам Янек, мальчик со светлыми глазами, будет повешен 10 мая того же года в Шлиссельбургской крепости. Савинков, отправив друга на убийство и смерть, опишет потом его светлый (изрядно, однако, высветленный) образ в своих воспоминаниях.

Но мы опять забегаем вперёд – как-то хочется вперёд, ибо там всё бурлит и клокочет, а детство Савинкова скучно.

VIII

Между агнцем и львом

Закончилось оно, это детство, когда восемнадцатилетний Борис сдал гимназические экзамены на аттестат зрелости и отправился в Петербург определяться в императорский университет. Его старший брат Александр выбрал Горный институт. Борис предпочёл юриспруденцию. На юридический факультет Петербургского университета он поступил, когда там ещё помнили блестящего студента-экстерна из Самары Владимира Ульянова, оказавшегося потом политическим злоумышленником и отправленного по высочайшему повелению в ссылку в Сибирь, в Минусинский уезд. Всё это выяснилось как раз в первый год учёбы Бориса.

Как прошли первые месяцы (и даже целых два года) университетской жизни Бориса Савинкова – об этом мы ничего не знаем. Знаем точно только то, что ходил он своей молодцеватой походкой по бесконечному коридору Двенадцати коллегий и что в туманной коридорной дали видел его сухощавую фигуру первокурсник Александр Блок. Видел, но не заметил.

Впоследствии утвердилась версия, что Савинков сразу же по прибытии в Петербург вступил на путь революции. Что якобы сошёлся с социал-демократами (единомышленниками Ульянова); что за это был дважды арестован – первый раз на Рождество 1897 года в Варшаве во время каникул; второй раз – через полтора года в Петербурге за участие в студенческих беспорядках. Якобы после второго ареста исключён из университета. Но таковая версия основана на воспоминаниях – его собственных и его матери, а эти воспоминания – источник куда как ненадёжный.

Сам факт первого ареста, впрочем, сомнений не вызывает. Софья Александровна Савинкова описала его в таких подробностях, которые не выдумаешь. Александр и Борис приехали из Петербурга в родительский дом 22 декабря, за три дня до Рождества, да тут же сразу и попались на зуб жандармам.

Из воспоминаний Софьи Александровны Савинковой:

«Около часу ночи, после самых оживлённых бесед, мы решились наконец разойтись по своим комнатам. Лампы были потушены – я стала раздеваться. Как вдруг среди наступившей тишины раздался громкий, резкий звонок. Подумав, что это телеграмма, я поспешила в переднюю. Горничная уже была у двери и спрашивала: “Кто там?” – “Полиция”, – раздалось из-за двери, громко и властно. <…>

Пока дверь отворяли, я инстинктивно бросилась в комнату сыновей; они спешно одевались, около них стоял озадаченный муж. В это время раздались звенящие шпорами шаги, и в комнату вошёл сопровождаемый полицией, понятыми и дворником жандармский полковник Утгоф.

– Извините, – элегантно расшаркался он. – По предписанию начальства, я должен произвести обыск»[58].

Неподдельно и справедливо негодование интеллигентной дамы:

«В то время обыск у правительственного чиновника был случаем редким. И как описать то чувство унижения и негодования, какое нами овладело при этом первом насилии? Кто может спокойно перенести, что в вашем домашнем очаге не остаётся ничего святого: все вещи перетроганы, фотографии близких перехватаны и перекиданы, ваша интимная переписка перечитана, ваши дети ощупаны чужими грубыми руками! Я, по крайней мере, испытывала такое чувство, как будто меня раздели догола и вывели так на площадь»[59].

Закономерен и итог:

«В пять часов утра, после самых тщательных поисков, причём младшие дети шести и семи лет были подняты жандармами с постелей для осмотра их матрацев и подушек, полковник обратился к сыновьям:

– Проститесь с родителями – вы поедете со мной!»[60]

Неприятность бесспорная, но связи и положение семьи сделали своё дело. Мать пожаловалась генерал-губернатору князю Имеретинскому – и через три дня Александр и Борис уже встречали Рождество в домашнем кругу. Очевидно, первый арест явился случайным выплеском служебного рвения местных жандармов, готовых во всяком приезжем студенте видеть врага престол-отечества. Перегибы на местах, с кем не бывает. Инцидент с сыновьями видного варшавского судейского чиновника был предан забвению и в цитированной выше ведомости вологодского жандармского управления не отразился. Однако ж обратим внимание на то, что в этой ведомости нет упоминания и об аресте в 1899 году, повлёкшем якобы исключение из университета. Да и полно, был ли тот арест? Было ли исключение – во всяком случае, за революционную социал-демократическую пропаганду?

1899 год начинался в Императорском Петербургском университете беспокойно, бурно. В феврале праздновали восьмидесятилетний юбилей университета, и по стечению обстоятельств праздник дал толчок студенческим волнениям, переросшим в настоящую стачку. Все студенты разделились на верноподданных и бунтарей. Вторых было едва ли больше, чем первых, но они действовали активно, превратили университет в кипящий котёл юношеского радикализма – и, конечно, были за это наказаны. Тут разделялись многие пути. Верноподданные продолжали учиться; наиболее деятельные бунтари подлежали исключению, аресту и высылке; этот путь вёл прямиком в революцию. Студент Блок питал отвращение к любым массовым действиям – он остался учиться. Студент Савинков примкнул к бунтарям. Возможно, именно тогда он впервые ощутил в себе то упоение действием (быть может, бесплодным и разрушительным, даже ещё лучше, если бесплодным и разрушительным), которое поведёт его дальше по жизни, к вершинам и к пропастям.

Однако в свои тогдашние двадцать лет Савинков ещё не успел открыть в себе другое качество – харизму лидера-искусителя. Он не оказался в числе вождей студенческого бунта: это следует из того, что он не подвергся высылке, а если и был арестован, то тут же и отпущен, как большинство участников беспорядков. И увлечение социал-демократией если и имело место, то не более как именно увлечение, краткосрочное и поверхностное. Нет доказательств того, что Савинков читал Маркса тогда или в более поздние времена, а без штудирования «Капитала» какой же может быть социал-демократ? Вот Каляев, Янек, друг савинковского детства и тоже студент Петербургского университета, тот действительно был выслан в Екатеринослав «за принадлежность к Соединённому организационному комитету студентов С. Петербургского университета» и «подчинён гласному надзору полиции»[61]. Из-под сего бдительного надзора спокойно уехал за границу, где установил связи с политическими эмигрантами; при попытке ввезти в Россию запрещённую литературу был арестован и направлен опять же под надзор в Ярославль. Связи Янека помогут потом Борису войти в круг настоящих революционеров.

Так или иначе, учёба была прервана; на факультет Савинков больше не вернулся. Правда, и на стезю подпольной революционной борьбы ещё не надумал выходить. Об этом свидетельствует следующий несомненный факт его биографии: женитьба. В том же 1899 году Борис Савинков вступил в законный брак с девицей Верой Глебовной Успенской: выбор примечательный. Племянник чтимого в революционных кругах художника Ярошенко женился на дочери не менее «поклоняема и славима» в этих же кругах писателя-народника Глеба Ивановича Успенского. Глеб Успенский был знаменит среди тогдашней «передовой» интеллигенции не только своими остросоциальными «Нравами Растеряевой улицы» и рассказом «Выпрямила», но ещё и тем, что в 1884 году, в день вынесения смертного приговора Вере Фигнер, он написал и сумел передать ей записку: «Как я вам завидую! Глеб Успенский». Вера Фигнер, напомним, была осуждена за организацию терактов, в числе коих значилось и убийство Александра II. Чему завидовал писатель – тому, что красавица Вера, тёзка его дочери, участвовала в убиении царя, или тому, что её за это повесят (повешение заменили Шлиссельбургской крепостью), – сие осталось без объяснения. Ко времени замужества дочери Успенский, правда, уже седьмой год содержался в доме для душевнобольных, но это не роняло его революционного авторитета.

Коль скоро Савинков вошёл в эту семью, и на него пали отсветы народовольческих динамитных озарений. Но он ещё присматривается, выбирает; он стоит между агнцем и львом. Что окажется милее? Агнец семейной жизни или лев революционной борьбы? Очень приманчиво домашнее счастье. Как бы ни был идейно выдержан этот брак, не видно, чтобы молодые супруги собирались рука об руку идти на борьбу с самодержавием. Их занимало другое. В 1900 году у них родился сын Виктор. Не прошло года, как Вера Глебовна уже снова беременна.

Но семейное благополучие продлилось недолго. Благополучие – оно вообще, как оказалось, не для Бориса. Туповатая зверюга российского политического сыска всегда стремилась дожевать того, кто хоть раз попался ей на зуб. Коли Савинков уже оказывался в поле её недалёкого зрения, его надо было зацепить снова. Нет оснований полагать, что он, молодой муж и счастливый отец, сколько-нибудь активно занимался в это время антиправительственной деятельностью. Самое большее – несколько раз посетил собрания социал-демократических кружков «Социалист» и «Рабочее знамя», с которыми имел какие-то связи. Однако для ареста и административной высылки этого было достаточно. Нужно же и жандармам выполнять план – доказывать свою неусыпность в борьбе с крамолой. 18 апреля 1901 года Савинков был арестован, на этот раз по-настоящему и надолго. Российская власть всегда помогала колеблющимся сделать выбор.

Из письма Веры Глебовны Савинковой Борису Савинкову. 17 августа 1901 года. Особенности орфографии и пунктуации сохранены:

«Дорогой, хороший ты мой Боря, вот уже четыре месяца прошло с той поры, как ты в заключении, вот сколько времени не видела я тебя. Как следует не поговорили тоже за всё это время, хоть сколько-нибудь порядочно. Очень тяжело для меня всё это. Жду не дождусь когда ты будешь со мной, очень истосковалась я, дорогой, ты мой, по тебе, а ещё и вид у тебя такой не важный, что мне делается больно при мысли, что ты ради моего спокойствия и своей гордости (подчёркнуто здесь и далее Верой Савинковой. – А. И.-Г.) не хочешь откровенно сказать как ты себя чувствуешь. Надеюсь ещё успеть во вторник повидать тебя, но что-то сегодня начинает беспокоить мысль, что, пожалуй, не успею, что-то болит спина. <…> Вчера доктор и акушерка, случайно встретившиеся у меня, заявили, что необходимо не ходить не ездить недели три. Это меня страшно огорчает, но они говорят, что так будет вернее и лучше для меня, а я очень хочу быть здоровой и сильной»[62].

Вера Глебовна не знала, что их семейное гнездо разорено навсегда. Дочь Татьяна родится, когда её отец будет мерить шагами камеру Дома предварительного заключения. Впереди новая разлука, ссылка «дорогого, хорошего Бори», его побег, эмиграция, возвращение, снова эмиграция, его увлечения бомбами и женщинами… «Как следует не поговорили…»

За десятимесячным заключением последовала в начале 1902 года административная высылка в Вологду. Тюрьма и ссылка – лучшие курсы подготовки врагов режима. В Вологодской губернии уже сложился круг политических ссыльных. Знакомства с ними и с наведывавшейся в Вологду амнистированной, но несмирившейся народоволкой Екатериной Брешковской определили судьбу Савинкова. Он ощутил влечение к «прямому действию», к революционной остросюжетности, к смерти, к террору. По истечении года ссылки он уже твёрдо знал, что делать и куда бежать. К эсерам.

Партия социалистов-революционеров только что оповестила мир о своём возникновении; аббревиатура «эс-эр» пошла кружить по воздуху. В подпольной печати, в январском 1902 года выпуске газеты «Революционная Россия», было заявлено об объединении революционно-социалистических кружков в партию под этим самым названием. Через три месяца пришло весомое подтверждение из Петербурга: среди бела дня прямо в Мариинском дворце застрелен министр внутренних дел Сипягин и в разбросанных по городу листовках распечатан смертный приговор ему от имени Боевой организации эсеров.

Начала разыгрываться дьявольская пьеса. За первым явлением последовали второе и третье: покушение на харьковского губернатора Оболенского, убийство уфимского губернатора Богдановича. В милой и скучной Вологде Савинков слышал, как будто даже кожей ощущал отзвуки этих выстрелов.

Когда вологодский жандарм вносил в графу заполняемой ведомости весть о том, что какой-то там ссыльный «бывший студент Савинков» «около 10 текущего июля скрылся неизвестно куда», он и не подозревал, что выписывает свидетельство о рождении великого бомбиста, ангела смерти.

Из «Книги стихов» Бориса Савинкова:

Электрические пятна

Ткут затейливый узор.

И стучит, гудит невнятно

В чёрном воздухе мотор.

Друг иль недруг? Или птица?

Или сторож? Или вор?

Спит безгласная столица…

Это птица, это птица…

Площадь – сцена, я – актёр.

………………………………

IX

Джентльмен с динамитом

Савинков бежал – и вскоре он в Женеве, в кругу товарищей эсеров.

Посмотрим, каким он предстал перед новыми своими знакомыми, соратниками и соперниками по сцене революционно-динамитного театра.

Их свидетельства различны по чувствам, от влюблённых до враждебных, но сходятся в обрисовке общего контура. Борис Савинков интеллигентен, изящен, тонок, самолюбив, спортивен, упруг и вообще похож на англичанина.

Виктор Михайлович Чернов, один из лидеров партии социалистов-революционеров:

«Он произвёл на меня впечатление симпатичного, скромного, быть может, слишком сдержанного и замкнутого юноши. От этой “скромности” впоследствии не осталось и следа. <…> Очень самолюбивые люди – понял я потом – бывают или резки или преувеличенно застенчивы и настороженны»[63].

Участница Боевой организации эсеров Прасковья Семёновна Ивановская:

«Это был новый человек нового поколения, яркий, с внешностью изящного джентльмена, с нерусским акцентом речи, в безукоризненном костюме, благожелательный в обращении. <…> Наружность его не была красива: маленькие карие глаза, голова, слабо покрытая волосами, небольшие усики, выражение аристократической надменности в лице, с немного остро выступавшими вперёд плечами над впалой грудью, делали его похожим на ватного дворянчика»[64].

Владимир Михайлович Зензинов, член партии социалистов-революционеров с 1903 года:

«Он очень отличался от других революционеров. Тщательно, даже франтовски одевался, держался в стороне от других. Во всей его натуре ярко сказывался индивидуализм, он был блестящим собеседником и рассказчиком, писал стихи». «…Ему очень подходил вид бритого надменного англичанина»[65].

Владимир Савельевич Войтинский, социал-демократ, большевик, позднее меньшевик; впечатления 1917 года:

«Энглизированный барчук в спортсменском френче, бесстрастно-неподвижное, непроницаемое лицо, папироска в зубах, нога перекинута через ногу»[66].

За холодноватой внешностью «офицера в штатском» виднеются иные огни. Что-то магнетизирующее, сильное, привлекающее или отталкивающее, беспощадное и искреннее. Поди ответь на вопрос – хороший он человек или плохой. Неподдающийся. Недобрый. Нерациональный. Нелицемерный. Всегда сам по себе и всегда увлекающий за собой. Как писали в бульварных романах того времени: «невыразимо интересный мужчина».

Ивановская:

«В нём, в глубине, было какое-то тонкое “нечто”, вызывавшее большой интерес, глубокую привязанность, любовь к даровитой его природе (вспомним магическую рыбу, утаившуюся, по мнению Белого, во глубине Блока. – А. И.-Г.). Он красиво рассказывал, спорил без претенциозности, умно, с какой-то особенной правдивостью высказывал свои мысли и отношения к людям, что часто рисовало его не совсем выгодно для него самого. Да, это был новый представитель молодого поколения, уже сильно и резко отошедшего от своих предшественников, восьмидесятников, всё разложившего, переоценившего ценности, выпукло и резко выдвинувшего свою индивидуальность»[67].

Зензинов:

«Я не знал в жизни человека, который обладал бы таким талантом, таким даром привлекать к себе сердца окружающих, как он. Где бы он ни был, кто бы с ним ни был – он всегда и везде был в центре».

«В партии было принято считать Савинкова человеком, лишь ищущим острых впечатлений жизни, некоторые называли его “спортсменом революции”, “кавалергардом революции”… считали его чуть ли не бретёром, который любит рисковать своей жизнью»[68].

И не только бретёром многие считали его, а хуже: моральным провокатором, возмутителем душевного спокойствия, истинным искушением для совестливых соратников. Да, в среде этих бомбистов, идейных убийц, рыцарей адских машин существовали строгие нравственные правила: сие прекрасно и до́лжно, сие жестоко и позорно, недопустимо ни в коем случае. Он любил танцевать на острие собственной и чужой совести.

Берта Александровна Бабина-Невская, член партии социалистов-революционеров с 1907 года:

«Это был совсем аморальный человек, у него не было этики. Помните, он проповедовал: “Почему нельзя убить мужа своей любовницы, но можно убить министра? Если вообще можно убить человека, то безразлично, кого и по каким мотивам”. Это он нам преподнёс в 1909 году. Вся наша эсеровская молодёжь была глубоко возмущена»[69].

Как быть с таким человеком? Доверять ли ему? Следовать за ним? Сторониться его? Этими вопросами в отчаянных ситуациях задавались даже самые близкие соратники.

Егор Сергеевич Созонов, эсеровский боевик, убийца Плеве. О Савинкове – из письма невесте, Марии Прокофьевой, написанного в 1908 году в каторжной тюрьме:

«Чуток… к людям и благороден. Блестяще талантлив. Его я очень любил, любовался им, учился у него пониманию жизни, оценке её».

«…Широкий и мятежный, как море, есть в нём что-то языческое, панское».

«…Слишком много индивидуалист и мало общественник».

«…Может настать такой момент, когда мы разойдёмся»[70].

Мария Алексеевна Прокофьева, невеста Егора Созонова, о Савинкове:

«Он умом дошёл до необходимости религии, но не дошёл до веры»[71].

Кто «умом дошёл» до религии, но не принял веры, тот сотворит идола. Идолом своим Савинков сделал смерть. Не ту всепримиряющую смерть, которая спасительно заключена в естестве развивающегося временного мира, а иную, выдуманную, в уме рождённую, пожирающую душу, а потом уже убивающую тело. Далее уже понятно, как этому идолу служить.

Фёдор Августович Степун, писатель:

«Оживал Савинков лишь тогда, когда начинал говорить о смерти. Я знаю, какую я говорю ответственную вещь, и тем не менее не могу не высказать уже давно преследующей меня мысли, что вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа на фронте были в своей последней, метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых опытов смерти. Если Савинков был чем-нибудь до конца захвачен в жизни, то лишь постоянным самопогружением в таинственную бездну смерти»[72].

«Постановка опытов смерти» – хорошо сказано.

Как многие любители погружаться в таинственные бездны, Савинков писал стихи. Так себе стихи. Зинаида Гиппиус, та самая, которая открыла путь в печатную литературу Блоку, покровительствовала и поэту (не столько, впрочем, поэту, сколько интересному экспериментатору со смертью) Савинкову. Она же придумала основной его литературный псевдоним: Ропшин. В далёком и странном будущем, в 1931 году в Париже, Зинаида Николаевна издаст посмертный сборник стихотворений великого террориста. Если переставить местами последние две цифры этого года, получится 1913. В 1913 году, когда Блок, взыскуя света, будет погружаться в бездны «Страшного мира», Савинков-Ропшин сочинит стихотворение «Электрические пятна», которое мы цитировали выше. Оно, как и все блюда его стихотворческой кухни, состряпано из объедков со стола символистов, но некая истина в нём всё же сформулирована.

Я – актёр. Ищу обмана

В исцеляющем вине,

Лгу и людям и себе,

Как любовник из романа.

……………………………

Электрический узор

Чертит круг свой над столицей.

Это птица, это птица…

Площадь – сцена, я – актёр…

………………………………..

Всё равно мне. Всё равно.

Я – актёр. Я – наважденье.

Я в гробу уже давно

И не верю в воскресенье.

Плоские одномерные мысли выражены плоскими одномерными образами – даже на грани пародии (к слову «вине» в рифму вместо «себе» просится местечковое «мине»: «Рабинович, на вам блоха!» – «На мине?!»). Однако последние строчки процитированных четверостиший на удивление точны (одномерное может быть очень точным).

Вот каким Савинков увидит сам себя в отражении стиха:

Лжец людям и себе.

Актёр на сцене площадной революции.

Любовник истории, который обманывает и будет обманут.

Обитатель гробов, не желающий видеть свет воскресения.

Круг третий

Александр Блок, Борис Савинков (1904–1914)

Огонь и тление

О горе, горе нам! Вы, дети, ты, жена! —

Сказал я, – ведайте: моя душа полна

Тоской и ужасом; мучительное бремя

Тягчит меня. Идёт! уж близко, близко время:

Наш город пламени и ветрам обречён,

Он в угли и золу вдруг будет обращён…

А. С. Пушкин

I

Лжец

А был ли такой великий террорист Савинков? Террорист-то был, да вот великий ли?

О его подвигах на динамитной ниве мы знаем главным образом из мемуаров – его собственных и его соратников. Воспоминания соратников наполнены всяческой предвзятостью, а его собственные – беллетристическими красотами и не поддающимися проверке деталями. Да и вообще, в сетях мемуаристики можно запутаться, как рыба, потерять правду. Если же отжать из источников всё сомнительное и лишнее, то в остатке обнаружим, что Савинков за многие годы революционной подпольщины участвовал в подготовке двух удавшихся терактов. В двух – ни больше ни меньше. Правда, каких! Самых знаменитых! Убийство Плеве, убийство великого князя Сергия Александровича.

За пределами этих двух сцен бесконечного революционного спектакля Савинков – актёр-неудачник. Он всюду действует, за всё берётся, словно хочет сыграть титаническую, прометеевскую роль, – и всякий раз проваливается, подставляя под удар доверившихся ему партнёров.

Однако в общественном сознании запечатлено не это, а иное: героическая борьба и светлая жизнь крестоносцев террора. Кто её так запечатлел? Двое: В. Ропшин и Б. Савинков, на поверку оказывающиеся одним и тем же лицом.

Савинков-прозаик таков же, как и Савинков-поэт: он пишет плохо и неправду, но убедительно. Он рассказывает не то, что было (один из его романов так и называется: «То, чего не было»), а то, что должно было бы быть, рождённое из его помыслов и чувств. Это в равной мере относится к тем писаниям, которые позиционированы как романы («Конь бледный», «То, чего не было») и как мемуары («Воспоминания террориста»).

Взять хотя бы убийство Плеве.

В «Воспоминаниях» Савинков создаёт настоящую «фильму» о подготовке и осуществлении покушения; этот киносценарий до сих пор остаётся общепринятой версией теракта.

Итак, лидеры эсеров по предложению Савинкова выносят смертный приговор Вячеславу Константиновичу Плеве, министру-консерватору, министру-злодею, виновнику Русско-японской войны и вешателю народовольцев (Плеве занимал пост директора Департамента полиции в 1881–1884 годах, руководил разгромом «Народной воли»). Благородные и смелые рыцари революции Алексей Покотилов, Егор Созонов, Иван Каляев, Максимилиан Швейцер, Давид Боришанский, Иосиф Мацеевский под непосредственным руководством, конечно же, Савинкова берутся исполнить справедливый приговор. План покушения разрабатывает и общее руководство осуществляет Евно Азеф (революционеры не догадываются, что он – Толстый, Виноградов, Липченко, Иван Николаевич и кто там ещё – секретный агент Департамента полиции). Террористы осуществляют образцово-показательную операцию по устранению министра. Прежде всего устанавливают наружное наблюдение: под видом извозчиков или уличных разносчиков следят за перемещениями жертвы. Из-за границы привозят гремучую ртуть, в неприметном нумере гостиницы «Северная» изготавливают адскую машину. Покушение намечено на 18 марта. Нелепая случайность: Созонов-извозчик, карауливший на Фонтанке у дома Министерства внутренних дел, не успел отстегнуть фартук, под которым лежала бомба. Плеве, невредимый, проехал мимо. 25 марта неудача повторилась у Зимнего дворца.

Через неделю произошло событие, о котором сделал запись в своём дневнике наш старый знакомый, вездесущий и вселюбопытнейший господин Минцлов.

Минцлов, дневник, 1 апреля 1904 года (66-й день Русско-японской войны; в этот день были опубликованы известия о гибели броненосного крейсера «Петропавловск» и командующего русским флотом адмирала С. О. Макарова):

«Полиция сегодня утром отбирала у всех газетчиков №№ “Петербургского листка” и каких-то ещё газет; сопротивлявшихся тащили в участок; в газетную экспедицию почтамта полиция явилась тоже и конфисковала все названные №№. Тем не менее, я раздобыл “Петербургский листок” и успел наскоро пробежать его; особенного ничего не заметил; в отделе происшествий наткнулся только на заметку о том, что этой ночью в “Северной гостинице” произошёл сильный взрыв, исковеркавший много номеров, полы и потолки; в одной из комнат найдены куски человеческого тела, разорванного бомбой. Что это за бомба, и кто был владетелем её – загадка; по всей вероятности, здесь кроется что-либо анархическое, сыщики зачуяли следы и потому поспешили всякие сведения о происшедшем изъять».

Так погиб Алексей Покотилов. Забегая вперёд, скажем, что очень похожая история произойдёт одиннадцатью месяцами позже, 26 февраля 1905 года. На сей раз дознаватели найдут куски тела, в котором незадолго до того жила душа Максимилиана Швейцера. Об этом красочно рассказывает весьма авторитетный свидетель, Александр Васильевич Герасимов, в то время – начальник Петербургского охранного отделения, полковник:

«…Сижу ночью за письменным столом, как всегда занимаюсь разбором и расчленением сообщений агентов. <…> Звонит телефон. У аппарата – полицейский чиновник. Он не говорит, он прямо кричит:

– Взрыв в гостинице “Бристоль”, четыре комнаты разрушены, один убитый…

<…> Было 4 часа утра, когда я вошёл в гостиницу. Полуодетый, бледный как смерть, вышел мне навстречу владелец гостиницы. Он что-то бормотал невнятное. Я оттолкнул его в сторону и взбежал по ступеням вверх. Здесь посреди разрушенных комнат находилось самое место взрыва. Все комнаты этажа стояли открыты – взрыв сорвал все двери с петель.

Вступаю в место наибольших разрушений – в комнату № 27. Я был готов к самому худшему, но то, что мне привелось здесь увидеть, превосходило все представления. Обстановка комнаты и обломки стен лежали подобно куче мусора, и все эти обломки и клочья были там и тут усеяны мельчайшими частицами человеческого трупа. Поблизости разбитой оконной рамы лежала оторванная рука, плотно сжав какой-то металлический предмет, – картина, которую я не могу забыть»[73].

Да. Смерть порой проходит перед нами в причудливых одеждах. Вот бы выставить в музее рядом руку Швейцера с зажатой в ней железякой и голову Плеве с оторванной нижней челюстью…

Впрочем, вернёмся к повествованию. Плеве ещё жив, и подготовка нового покушения идёт полным ходом. В дело включаются новые герои: Егор Дулебов, Прасковья Ивановская, прекрасноглазая Дора Бриллиант. Для описания их изумительных качеств Савинков не жалеет светящихся красок.

Об Ивановской: «Все члены организации были как бы её родными детьми. Она любила (выделено здесь и далее мной. – А. И.-Г.) всех одинаково, ровной и тихой, тёплой любовью. Она не говорила ласковых слов, не утешала, не ободряла, не загадывала об успехе или неудаче, но каждый, кто был около неё, чувствовал этот неиссякаемый свет большой и нежной любви»[74].

О Доре: «Любя революцию, мучаясь её неудачами, признавая необходимость убийства Плеве, она вместе с тем боялась этого убийства. Она не могла примириться с кровью, ей было легче умереть, чем убить. <…> Она редко смеялась, и даже при смехе глаза её оставались строгими и печальными»[75].

О Созонове: «Вспыльчивый и сердечный, с кротким, любящим сердцем, он своей жизнерадостностью только ещё больше оттенял тихую грусть Доры Бриллиант. Он верил в победу и ждал её. Для него террор тоже прежде всего был личной жертвой, подвигом. Но он шёл на этот подвиг радостно и спокойно, точно не думая о нём…»[76]

Проникновеннее всех – о Каляеве, Янеке: «Каляев любил революцию так глубоко и нежно, как любят её только те, кто отдаёт за нее жизнь. <…> К террору он пришёл своим особенным, оригинальным путём и видел в нём не только наилучшую форму политической борьбы, но и моральную, быть может, религиозную жертву». И тут же нечто примечательное: «…Прирождённый поэт, он любил искусство. <…> Имена Брюсова, Бальмонта, Блока, чуждые тогда революционерам, были для него родными. <…> Для него они были революционерами в искусстве. <…> Его любовь к искусству и революции освещалась одним и тем же огнём, – несознательным, робким, но глубоким и сильным религиозным чувством»[77].

В приведённых цитатах трижды три раза повторяется слово «любовь» и производные от него. Интересно: на одном конце бикфордова шнура – любовь, а на другом – «мельчайшие частицы человеческого трупа». И эту конструкцию Савинков при помощи своего Янека пытается подпереть стихами Брюсова, Бальмонта, Блока…

Лжец.

Любовь не превращает живое в мёртвое.

То, что превращает живое в мёртвое, – не любовь.

Стихи не пишут для того, чтобы кого-то убить.

Ничего этого не было.

Не было лучезарного Янека с его религиозной жертвенностью; не было скорбящей Доры, кроткого Созонова, матери-Ивановской. Были загнанные, обманутые, униженные и оскорблённые люди; были неутолённые честолюбия и невостребованные таланты; были несформированные умы и трагически раздвоенные души. Было отвратительно лицемерное, самодовольное, тупое государственное чудище, с которым ужасно хотелось бороться. А того, что преподносит Савинков, – не было и не могло быть.

Люди эти оказались пешками в чужой игре.

Игра, кстати, продолжилась. 8 июля новая попытка покушения – снова случайная помеха, неудача. Наконец – 15 июля. Измайловский проспект. Кровь на мостовой. Как было описано выше.

Невозможно поверить, что всё происходило так, как рассказывает Савинков. Лживы не только характеры, лжив и сюжет.

Полгода, с января по июль, группа террористов наблюдает за приездами-отъездами министра, слоняясь по набережной Фонтанки перед зданием Министерства внутренних дел и Департамента полиции. Егор Созонов, переодетый извозчиком, торчит часами в виду министерского подъезда; Швейцер, изображающий англичанина, прогуливается по Пантелеймоновскому мосту взад-вперёд – и охрана не обращает на них никакого внимания. Притом Созонов (как и Каляев, и сам Савинков) давно в розыске: бежал из ссылки. И вот теперь сидит на облучке, наблюдая за домом, в котором располагаются главные спецслужбы императорского Петербурга. Его дело с фотографией и описанием внешности лежит на полке в комнате второго этажа дворового флигеля этого самого дома. И его никто не задерживает, не замечает.

Савинков о неудачной попытке покушения 18 марта:

«В воротах Летнего сада я увидел Покотилова. Он был бледен и быстро направлялся ко мне. В карманах его шубы ясно обозначались бомбы. <…> Каляев настолько бросался в глаза, настолько напряжённая его поза и упорная сосредоточенность всей фигуры выделялась из массы, что для меня непонятно, как агенты охраны, которыми был усеян мост и набережная Фонтанки, не обратили на него внимание. <…> Я до сих пор ничем не могу объяснить благополучного исхода этого первого нашего покушения, как случайной удачей»[78].

Одна случайность – случайность; четыре случайности подряд – это уже очевидная закономерность. В первый раз четыре террориста, переодетые кто разносчиком, кто извозчиком, кто иностранцем, с бомбами в лотках, под фартуком, под мышкой, караулят министра на набережной Фонтанки, и только случай не позволяет им взорвать министра ко всем чертям. То же, хотя и в меньшем составе, повторяется во второй раз. Злоумышленников никто не замечает. Потом происходит тот самый взрыв, жертвой которого стал Покотилов. Гром на всю столицу, но боевики продолжают свою деятельность беспрепятственно. Они до тонкостей успевают отследить распорядок дня, пути следования, внешний вид экипажа жертвы. 8 июля уже целых шесть террористов с четырьмя бомбами поджидают Плеве на Обводном канале, у Варшавского вокзала. Они знают маршрут следования царского сатрапа, но охрана даже не догадывается об их существовании.

Всё это говорит только об одном: Плеве никто по-настоящему не охранял. Террористы ломились в ту дверь, которую чья-то таинственная рука отперла для них. Они исполняли чужую волю.

Иосиф Колышко (псевдоним Баян), журналист, из статьи-памфлета, обращённого к С. Ю. Витте:

«Убили Плеве. Я никогда не видел Вас счастливее. Торжество так и лучилось из Вас. Вы решили сами стать министром внутренних дел…»[79]

Сергей Юльевич Витте, главный политический соперник и заклятый враг Плеве (со слов директора Департамента полиции А. А. Лопухина):

«У директора Департамента полиции, ведь, в сущности, находится в руках жизнь и смерть всякого, в том числе и царя, – так нельзя ли дать какой-нибудь террористической организации покончить с ним…»[80]

Из дневника генеральши Александры Викторовны Богданович, хозяйки великосветского петербургского салона.

27 ноября 1904 года: «Толь говорил, что Плеве не терпел Витте, собирал материалы о его вредности, и в день, когда был убит, вёз царю документальные данные об изменнике Витте. Со смертью Плеве главный враг Витте был уничтожен, но остаются ещё два человека, которые для Витте являются тормозами для его планов, это вел. кн. Сергей Александрович, который его не терпит, и Муравьёв, про которого Витте пустил анонимное пасквильное письмо, в котором затрагивается честь Муравьёва…»

6 декабря: «Столыпин[81] (“Новое время”) говорил в редакции, что Департамент полиции в последнее время разошёлся с Плеве, был им недоволен и поэтому его мало охранял, потому-то его и убили».

19 декабря: «Вчера говорили, что поражены переменой, которая произошла в Витте, что он стал консерватором. <…> При этом идёт такой разговор, что Витте ненавидит царя, что он желает, чтобы царь был убит, и к этому ведёт политику, чтобы, когда царя не станет, он, Витте, явился бы самодержавным»[82].

Добавим, что после убийства Плеве Боевая организация эсеров займётся подготовкой покушений на великого князя Сергия Александровича, министра юстиции Муравьёва и на царя – на тех самых лиц, которых упоминает осведомлённая сплетница Богданович в качестве мишеней Витте. Добавим также, что глава Боевой организации Азеф всё это время находится в непосредственном контакте с Особым отделом Департамента полиции, а там у Витте свои люди.

Вот к чьим рукам тянутся нити, на которых подвешены куклы-террористы.

Они-то об этом не догадывались. Догадывался ли их руководитель Савинков?

Кто его знает.

Ведь «это был совсем аморальный человек», «выпукло и резко выдвинувший свою индивидуальность». Почему бы и не поставить эксперимент со смертью, коли это интересно и коли его заказчик и жертва – первые сановники империи?

Нечего рассуждать о морали – пора ставить следующий эксперимент. В ноябре 1904 года после четырёхмесячных каникул в Женеве и Париже Савинков со своими живыми инструментами (те же минус Созонов) отправляется в Россию, в Москву. В «Воспоминаниях» он напишет: «В то время боевая организация обладала значительными денежными средствами: пожертвования после убийства Плеве исчислялись многими десятками тысяч рублей»[83]. Плата за кровь на мостовой была получена. Группа Савинкова приступила к подготовке покушения на московского генерал-губернатора великого князя Сергия Александровича.

Через считанные месяцы карета великого князя, а вслед за ней и повешенный Каляев отойдут в вечную тьму.

А что же духовный близнец Савинкова, искатель вечного света Александр Блок? Он, кстати, ходил по заснеженным московским улицам почти ровно за год до появления на их углах переодетых бомбистов.

II

Революция

В январе 1904 года, перед самым началом Русско-японской войны, супруги Блок побывали в Москве и были закружены взвихрённым потоком московской литературно-«декадентской» жизни. Белый, Соловьёв, Соколов (Кречетов), Бальмонт, Брюсов, «скорпионы», «аргонавты» и грифовцы клубились вокруг них, передавали из рук в руки, заглядывали им в глаза, перетолковывали на все лады каждое их слово и немилосердно сплетничали о них, используя высокопарно-мистическую терминологию соловьёвства. Всё это страшно утомляло, но московский визит имел для Блока весомые положительные последствия: упрочились его связи с издательствами «Скорпион» и «Гриф». Кречетов и Андрей Белый уговорили Блока издать в «Грифе» книгу стихов. Летом 1904 года она была составлена, отправлена в Москву и в октябре вышла из печати[84]. На обложке, украшенной графическим фризом из чёрно-белых модерновых лилий, была выведена надпись шрифтом, стилизованным под готический: «Александръ Блокъ. Стихи о Прекрасной Даме».

Нельзя сказать, чтобы книга имела оглушительный успех, но, во всяком случае, незамеченной она не осталась. Рецензии делились на две группы: резко ругательные и осторожно положительные.

В «Стихах о Прекрасной Даме» явственно обозначилась фундаментальная особенность и, пожалуй, главная проблема стихов Блока. При внешней простоте, доходящей до прозрачности, они очень трудны для понимания, и чем проще их внешняя форма, тем непостижимее истинное содержание. Слова по отдельности просты и понятны. Строфика элементарна: в основном четверостишия и двустишия. Ритмы певучи, но чётки и в подавляющем большинстве случаев укладываются в традиционные силлабо-тонические размеры. Рифмы (за единичными исключениями) и вовсе просты до примитивности. Но о чём на самом деле идёт речь в этих четверостишиях? Ответ где-то за пределами слов. И всё вместе складывается в убедительный и величественный поток звуков и образов.

Там, в полусумраке собора.

В лампадном свете образа.

Живая ночь заглянет скоро

В твои бессонные глаза.

………………………………..

Я укрыт до времени в приделе,

Но растут великие крыла.

Час придёт – исчезнет мысль о теле,

Станет высь прозрачна и светла.

Конечно, в «Стихах о Прекрасной Даме» ещё много юношеского, невнятного. Ощутимы следы внешних влияний; местами ощутимы надуманность и выспренность, идущие от соловьёвствующих «аргонавтов». Условно-многозначительные образы (золото, терем, келья, ворожба, огни, заря, закат, мрак) утоплены в неопределённости (кто-то, где-то, чей-то, неразгаданный, неведомый). Бесспорных шедевров немного; зачастую стихотворения, взятые по отдельности, не производят того впечатления, которое остаётся от чтения книги в целом. Целое здесь вообще сильнее частного. Однако нет сомнения, что «Стихи о Прекрасной Даме» – сильный и оригинальный дебют. Это поэзия ожидания и предчувствия. Самое главное: эти стихи заставляют взглянуть вверх, в бесконечность. Они беспокоят душу и манят её в таинственные надзвёздные бездны.

Но к тому времени, когда книга вышла и когда стали слышны отголоски произведённого ею в литературных кругах шума, Блока волновали уже другие темы, в душе его играли другие мотивы.

Летом 1904 года назрел и к началу следующего года осуществился его разрыв с «аргонавтами». Собственно, формального разрыва с его стороны не было, был только тихий, но неумолимый уход от служения соловьёвскому наследию. Этим особенно был оскорблён Сергей Соловьёв, фанатик софиологической догмы. Но и Андрей Белый, состоявший в активной переписке с Блоком и по приезде в Петербург чуть ли не ежедневно бывавший у него дома, в гренадерских казармах, всё настороженнее воспринимал новые стихи Блока.

Между тем вокруг поэтов, мечтателей и мистиков кружились новые грозные вихри. Утром 9 января 1905 года Андрей Белый приехал в Петербург – и едва выйдя из поезда, ощутил необыкновенность происходящего в столице.

Андрей Белый. Из воспоминаний об Александре Блоке:

«…Ещё на Николаевском вокзале парикмахер, бривший меня, сообщил, что сегодня рабочие пойдут к царю с требованием их принять, что они правы, что дольше так жить нельзя. Тон этих слов лежал на всём, – на том, как прохожие оглядывали друг друга, чувствовалось что-то чрезвычайное; полиции нигде не было видно; отряды солдат, поскрипывавшие по морозу, тащились с походной кухней, дымя в мороз. Всё это поразило меня на Литейном мосту. Наконец, я был в Гренадерских казармах… Умывшись с дороги, я тотчас отправился к Блокам и нашёл их всех… в сильном волнении… Александра Андреевна беспокоилась за мужа, вынужденного долгом службы защищать какой-то мост и вместе с тем с глубоким отвращением относившимся ко всем видам репрессий… А. А. более волновался тем, что будут расстрелы и выражал своё возмущение по адресу правительства, превращавшего манифестацию в восстание»[85].

События этого дня, вошедшего в историю под именем Кровавого воскресенья, не затронули напрямую семью Блок. Но оставаться по-прежнему в таинственном приделе Иоанна, хранить огонь лампад – было уже невозможно. В России начиналась революция. Впрочем, предчувствие великих потрясений – земных, а не небесных – томило Блока уже давно, заставляя решительно менять художественную манеру, образный строй и тематику стихов.

Ещё в марте 1903 года, когда ничто не предвещало великих потрясений (Савинков – ссыльный в Вологде), он пишет неожиданное:

– Всё ли спокойно в народе?

– Нет. Император убит.

Кто-то о новой свободе

На площадях говорит.

В конце того же года (Савинков уже вступил в Бе-О эС-эР) сквозь лирико-мистический звёздный туман прорываются остро-социальные «Фабрика» и «Из газет». Последнее стихотворение, написанное в реалистической манере неровным размером, приближающимся к свободному (акцентному) стиху, с использованием приблизительных и неточных рифм, свидетельствует о поиске новых стихотворных форм. В 1904 году (уже убит Плеве) Блок пишет поэму-цикл «Её прибытие», произведение в целом неудачное, незавершённое, насыщенное выдуманными образами и условным пафосом, однако же вдохновлённое смутно-напряжённым ожиданием великих перемен. В это же время в его творчество вторгается новая тема: Город. Огромный Петербург – новое воплощение апостольского Рима и апокалиптического Вавилона, двуликий град, святой и грешный, мир блестящих витрин и тусклых фонарей, рождающих чудовищные тени, тёмный лабиринт людских пороков и страданий – становится действующим лицом стихов Блока. Преодолевая мистическую риторику, отодвигая в сторону вымышленные книжные образы (красных карликов и лучезарных жён), на первый план выходят и говорят новым языком новые персонажи: красный комод, рыжее пальто, собачьи уши, фабрика, дощатый забор, площадная проститутка, её клиент с пробором в волосах, митинговый агитатор, хмурые рабочие, пьяницы с глазами кроликов…

Поиск нового и предчувствие великих перемен порождают в стихах Блока ещё одну тему. С января по октябрь 1905 года он пишет стихи, собранные позднее в цикл «Пузыри земли». Фантазийные, сказочно-весёлые и причудливо-печальные образы этих стихов – болотные чертенятки, колдун, русалка, светляки, Весна, Царица, Эхо – свидетели неустойчивости, странности окружающего мира, в котором добро и зло, прекрасное и безобразное смешиваются, совокупляются, меняются местами. Необычайность содержания раскрепощает форму: эти стихи становятся для Блока лабораторией стиховедческих открытий. Сложные ритмы, вольные стихи, игра строф, чередование размеров, эксперименты с рифмами – всё это придаёт мастерству Блока свободную завершённость. Но настроение этих стихов тревожно.

Продолжением «Пузырей земли» становится «Ночная фиалка» – магически-чарующее повествование, уводящее героя и читателя в инобытийный мир, в котором столетья проходят как единый миг и заветная прялка в руках некрасивой девушки прядёт нить: ожидание нечаянной Радости, противопоставленной здешнему тягостному миру.

Засим следует «Балаганчик» – сценическое произведение в стихах и прозе, жанр которого невозможно определить: печальная комедия, гротескная трагедия, пародия на собственную жизнь, поэма о разрушении прекрасных иллюзий, о безысходности «картонного» бытия… В «Балаганчике» темы и образы «Прекрасной Дамы» явлены в кукольном действе площадного балагана, но и балаган-то не подлинный, выдуманный; всё в нём не то, чем кажется, а истинны только неистинность картонных фигур и щемящая боль потерявшего Коломбину Пьеро.

Блок меняется. Возвышенно-условное, статичное единство «Стихов о Прекрасной Даме» расколото; в стихах 1904–1906 годов всё отчётливее проступает мотив трагической неуравновешенности мира.

Вокруг творится великое: Русь взвихрена в буре первой революции. 5 февраля газеты сообщили о совершившемся накануне взрыве в Кремле: убит великий князь Сергий Александрович. Затем последовали: Цусима; восстание на «Потёмкине»; новые, всё более беспорядочные теракты; противоречащие один другому царские манифесты; миллионные стачки и стотысячные митинги; кровавые бои в Москве; красные знамёна на баррикадах и черносотенные погромы… Раскол нации и трагическое противостояние общественных сил – вот главный итог этих двух лет. Но и в личной жизни Блока в это время разыгрывается своя революция, свой раскол, своя трагедия.

Уже в 1905 году наметился, а в 1906 году стал явью семейный разлад.

Это – очень странная история. Странная прежде всего потому, что в ней совершенно немыслимым образом перепутано Божье с человеческим, высокое с низким, гениальное с заурядным. Они любили друг друга, и между ними установилась неразрывная жизненная связь, но «в плоть едину», как заповедано супругам в Писании, они не смогли соединиться. Двойственность Блока в этом удивительном браке проявилась вовсю. Его простая земная сущность требовала любви тоже простой, человеческой, с домашним уютом, налаженным бытом, детьми. Для этого существовали все условия: дом, материальная обеспеченность, общественное положение. Окружающий мир как будто говорил Саше и Любе: «Живите и будьте счастливы!» Но вторая, надзвёздная, тёмная и крылатая душа Александра Блока рвалась прочь из чертогов счастья, отвергала земные отношения, требовала трагедии. По сути дела, любимая жена оказалась отвергнута им; ей предназначалась близость духовная, но она лишена была близости телесной. В эту неестественную коллизию вмешалась ещё и третья сила в лице Бориса Бугаева, Андрея Белого, человека гениального, неудержимого и неуравновешенного до сумасшествия. Борис Николаевич начал с того, что, пристально вглядываясь, принялся искать в облике жены друга черты Лика Жены, облечённой в Солнце. Нашёл. Постепенно влюбил себя в этот образ. И затем с неистовой, всеразрушающей силой обрушил свою влюблённость на Любовь Дмитриевну.

Весь 1906 год прошёл в напряжённейшем развитии тройственного безумия. По милости Андрея Белого, неспособного держать свои переживания при себе, в семейную драму Блоков оказались втянуты многие лица. Не только близкие друзья, такие как кроткий и молчаливый Евгений Иванов (надёжный конфидент и поверенный всех действующих лиц), но и посторонние любители вмешиваться, судить и сплетничать, включая Брюсова, Мережковского, Гиппиус. Тайное стало предметом всеобщего обсуждения. В литературных кругах едва не заключали пари: сбежит ли Любовь Дмитриевна от Блока к Белому или нет. Блок сохранял внешнее спокойствие, но внутреннее напряжение росло; восстанавливать душевное равновесие приходилось в загулах. Всё чаще его видят по ночам в ресторанах и иных злачных местах Петербурга. Вторая жизнь Блока чёрной нитью обвивала первую, светлую, и это всё заметнее отражалось в творчестве.

Революция утихла; Любовь Дмитриевна осталась с мужем; Блок благополучно сдал итоговые экзамены в университете; Андрей Белый побезумствовал и уехал за границу. Летом 1906 года Блоки, наконец, покинули квартиру в гренадерских казармах и поселились отдельно, в небольшой квартирке на Лахтинской улице. Здесь продолжается цикл «Город», здесь пишутся драматические поэмы «Король на площади», «Незнакомка», здесь начинается «Снежная маска».

III

В зеркале небытия

В 1906 году Блок – уже известный поэт, его имя всё чаще называют в ряду имён лидеров символизма: Бальмонт, Брюсов, Андрей Белый, Сологуб, Мережковский, Гиппиус, Блок.

В это время в Петербурге появляется новый центр литературно-художественной и вообще необыкновенной «сверхчувственной» жизни: квартира поэта, философа-«мистагога»[86] Вячеслава Иванова в доме на углу Таврической и Тверской улиц. На верхнем мансардном этаже в круглом зале угловой башни по средам поздним вечером начинались и под утро четверга заканчивались многолюдные бдения. Произносились доклады, звучала музыка, читались стихи. Вячеславу Иванову удалось превзойти Мережковских: среды «на Башне» собирали положительно всех примечательных людей творческого Петербурга – от тонких эстетов, подобных поэту и музыканту Михаилу Кузмину, до проповедников социал-демократии вроде Луначарского или Горького.

Конечно, и Блок был приглашён и стал одним из постоянных посетителей «Башни». Здесь он читал стихотворение «Незнакомка».

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух…

Возможно, именно во время этого чтения присутствующим стало ясно: вот он, великий поэт. Стихотворение поистине гениальное: реальный и сверхреальный планы соединяются в нём, создавая до потрясения конкретный образ хозяйки души человеческой, уводящей её, душу, за пределы этого невыносимого земного антуража. Под вуалью посетительницы ночного ресторана, «дамы сомнительного поведения», поэту, и только ему одному, открывается нетленное сокровище, путь в бесконечность, очарованная даль.

И перья страуса склонённые

В моём качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

Читал он своеобразно, глуховатым голосом, почти без интонаций, но его чтение оставалось в памяти слушателей надолго, навсегда.

Борис Зайцев:

«Стихи читал, как полагалось по тем временам, но со своим оттенком, чуть гнусавя и от слушающих себя отделяя – холодком. Сам же себя туманил, как бы хмелел»[87].

Андрей Белый:

«Лицо его делалось при чтении соответствующим голосу: оно окаменевало, становилось строже, худее, очерченное тенями»[88].

Сергей Владимирович Штейн, литератор:

«Его голос звучал глухо, что сообщало его декламации особенно таинственный, сокровенный смысл. Он не смотрел на нас, – казалось, он нас и не видел, весь уйдя в себя»[89].

Владислав Фелицианович Ходасевич, поэт:

«Слова он произносил очень медленно, связывая их едва уловимым напевом, внятным, быть может, лишь тем, кто умеет улавливать внутренний ход стиха. Читал отчётливо, ясно, выговаривая каждую букву, но при том шевелил лишь губами, не разжимая зубов. Когда ему хлопали, он не высказывал ни благодарности, ни притворного невнимания. С неподвижным лицом опускал глаза, смотрел в землю и терпеливо ждал тишины»[90].

Евгений Иванович Замятин, писатель. Из «Воспоминаний о Блоке»:

«Голос какой-то матовый, как будто откуда-то уже издалека – на одной ноте. И только под конец, после оваций – на одну минуту выше и твёрже – последний взлёт»[91].

Для Блока настало время шедевров. Они рождаются и уходят в вечную жизнь: «Девушка пела в церковном хоре…», «Незнакомка», «Придут незаметные белые ночи…», «Окна во двор», «В октябре», «На чердаке»… В январе 1907 года выходит из печати второй сборник стихов Блока «Нечаянная радость» (издательство «Скорпион»). Известность его стремительно растёт, превращаясь в славу.

Решительным шагом на этом пути стала постановка «Балаганчика» в театре Веры Фёдоровны Комиссаржевской. Театр искал новых путей, нуждался в своём оригинальном репертуаре. Всеволод Мейерхольд, только что ставший режиссёром в этом молодом театре, выбрал для постановки странную, необычную, написанную вне драматургических канонов пьесу Блока. Постановка была столь же необыкновенной для того времени, как и пьеса: в условных декорациях, с картонными костюмами, с ярко загримированными лицами-масками актёров. Премьера состоялась 30 декабря. По завершении спектакля свист, овации, крики «Браво!» и «Позор!» слились в единую симфонию. В последующие дни газеты и журналы запестрели ругательными рецензиями. Это была, пожалуй, уже настоящая слава.

Следствием театрального успеха явилось внезапное увлечение, властная и скоротечная влюблённость, давшая новый импульс творчеству и разрушившая остатки семейного благополучия. Объектом страсти стала актриса театра Комиссаржевской Наталья Николаевна Волохова – Н. Н. В. стихотворных посвящений. Подробности отношений Блока и Волоховой, завязка, развитие и развязка романа скрыты от нас: их переписка не сохранилась; из записей Блока и дневников его близких можно почерпнуть только отрывочные сведения. Они сблизились в конце 1906 или в начале 1907 года, и настолько решительно, что Блок даже подумывал о разводе. Прошёл год с небольшим – и от былых чувств не осталось и следа. Однако осталось неуничтожимое о них свидетельство: стихи.

С огненной тенью Н. Н. В. связаны книги-циклы стихотворений «Снежная маска» и «Фаина».

Эти стихи сюжетно обусловлены конкретными отношениями конкретных мужчины и женщины, но менее всего их хочется назвать «любовной лирикой». В них нет любви и не звенят лирные струны. Их движущий мотив – страсть, опьяняющая, окрыляющая, беспощадная, испепеляющая. Звучит мотив сей под аккомпанемент грозных труб и надрывных скрипок, под завывания вьюги и гудение огня, в ритмах топота копыт стремительной тройки. Эти стихи – ледяной огонь. В них соединяется несоединимое – невинность со змеем; и, вспыхнув то ли вьюгой, то ли пламенем, бытие уносится в миллионы бездн.

И вновь, сверкнув из чаши винной,

Ты поселила в сердце страх

Своей улыбкою невинной

В тяжелозмейных волосах.

В этом стихотворении, коим открывается «Снежная маска», является чудесная женщина. Её атрибут – чаша с вином, её время – ночь, её окружают змеи («И ты смеёшься дивным смехом, // Змеишься в чаше золотой»; «На плече за тканью тусклой, // На конце ботинки узкой // Дремлет тихая змея»), её дом – ледяная бездна. В «Снежной маске», написанной залпом за несколько декабрьских и январских дней, Блок сознательно демонизирует образ своей лирической героини и так же сознательно навлекает на себя обвинения в кощунстве, когда провозглашает:

И в новой снеговой купели

Крещён вторым крещеньем я.

В православном Символе веры сформулировано: «Верую во едино крещение»; вторым крещением отцы Церкви называли посмертное оправдание на Страшном суде и вечное спасение в Царстве Божием. Блок заменяет Царство Божие чертогом страстной ледяной Цирцеи, женщины-змеи, уносящей пленника в бездну. «Крещеньем третьим будет смерть» – не вечное спасение, а небытие. И вот в завершающем стихотворении цикла появляется образ сжигаемого распятия:

И взвился костёр высокий

Над распятым на кресте.

Мы не знаем, в какой мере стихотворные образы соответствуют тому, что происходило в духовной эволюции самого автора. Его отношения с Богом, его истинные религиозные воззрения и переживания – тайна за семью печатями; он не поверял эту тайну даже своему дневнику. Несомненно то, что Блок всегда чувствовал Бога; так же несомненно и то, что он лишь формально принадлежал к Православной церкви. Образ Христа появляется в его творчестве редко, но именно в ключевые моменты; образ этот, явленный в финале поэмы «Двенадцать», по сути, завершит поэтический путь Блока. Сожжённое на вьюжном огне распятие – знак перелома, произошедшего в его жизни и творчестве в 1907–1908 годах. Ровно на середине пути.

В «Фаине» живут и дышат те же образы, что явлены в «Снежной маске», но здесь всё строже, реалистичнее, жёстче. Здесь, пожалуй, впервые появляется новое качество поэзии Блока: беспощадность. Как будто из снежного огня вышел иной человек, знающий тайны и равнодушный к страданиям. Его сердце сгорело. Он готов говорить правду.

Беспощадная правда проступает в образе лирической героини сквозь условно-искусственную красоту («Нагло скромен дикий взор…») и в образе лирического героя («Разлюбил тебя и бросил, // Знаю – взял, чего хотел…»). И финал их опьяняющего и мучительного романа беспощаден:

Когда один с самим собою

Я проклинаю каждый день, —

Теперь проходит предо мною

Твоя развенчанная тень…

С благоволеньем? Иль с укором?

Иль ненавидя, мстя, скорбя?

Иль хочешь быть мне приговором? —

Не знаю: я забыл тебя.

Однако тема самоубийственной страсти – не последнее и не главное, что явлено в «Фаине». Здесь – тоже впервые в поэзии Блока, а может быть, и вообще в русской поэзии – с ужасающей ясностью являются в неразрывном единстве две духовные бездны. Окрыляющая радость бытия звенит в строках:

О, весна без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!

Но с такой же убедительной правдивостью открывается его же, бытия, смертельная безнадёжность:

Работай, работай, работай:

Ты будешь с уродским горбом

За долгой и честной работой,

За долгим и честным трудом.

Соединение двух метафизических бездн в реальной жизни становится содержанием цикла «Вольные мысли», который писался одновременно с «Фаиной» в 1907 году. Тут перед нами предстаёт совсем иной Блок: мастер реалистических картин, мыслитель и наблюдатель, чей взор проникает под покровы бытовых явлений, в их скрытую суть. И то, что он видит там, – порывы к свету и торжество смерти – страшно. Особенно страшно потому, что прикрыто сверху покровом пошлого обывательского благополучия:

Что сделали из берега морского

Гуляющие модницы и франты?

Наставили столов, дымят, жуют,

Пьют лимонад. Потом бредут по пляжу,

Угрюмо хохоча и заражая

Солёный воздух сплетнями.

А между тем смерть и тлен незримо наполняют этот воздух:

…между свай,

Забитых возле набережной в воду,

Легко покачивался человек

В рубахе и в разорванных портках.

Один схватил его. Другой помог,

И длинное растянутое тело,

С которого ручьём лилась вода,

Втащили на берег и положили.

Две бездны – свет и смерть – наполняют сердце невыносимой полнотой.

Сердце!

Ты будь вожатаем моим. И смерть

С улыбкой наблюдай. Само устанешь,

Не вынесешь такой весёлой жизни,

Какую я веду. Такой любви

И ненависти люди не выносят,

Какую я в себе ношу.

Кто знает, может быть, в этих стихах разгадка непонятной и мучительной смерти Блока?

IV

«Захвачен вихрем взрыва…»

В то время как Блок измерял бездну смерти стихами, Савинков продолжал свои опыты с нею при помощи послушных ему людей и динамита.

Подготовка покушения на великого князя Сергия Александровича и осуществление оного подробно и прочувствованно описаны в «Воспоминаниях террориста». Видно, этот сюжет доставляет автору особенное тревожное удовольствие: «приятно и страшно вместе». Он дорисовывает тут образ Каляева – с таким чувством, с каким гимназист старшего класса в рукописи, скрываемой под подушкой, живописует лик любимой девушки.

Между прочим, тут он создаёт легенду, которую потом поколения читателей будут принимать за истину, которая ляжет в основу популярных статей и киносценариев. Вот, всё уже готово к совершению «акта», и вечером 2 февраля Янек выходит с бомбой на Воскресенскую площадь караулить великого князя. Савинков – в Александровском саду, ждёт. Вот в морозной тьме и вьюге промчалась карета со знакомым гербом. О дальнейшем – цитата.

Из «Воспоминаний» Бориса Савинкова:

«Каляев бросился навстречу наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал ещё великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла – Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошёл. Карета остановилась у подъезда Большого театра.

Каляев прошёл в Александровский сад. Подойдя ко мне, он сказал:

– Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?..»[92]

И снова так убедительно, и снова – «то, чего не было». Рассказ Савинкова об этом героическом непокушении (прямо памятник Каляеву ставить, как в Трептов-парке, со спасёнными детьми на руках) не подтверждается никакими надёжными источниками. Кто видел эту сцену? Никто (вечер, темно, вьюга). Заметьте: сам Савинков видеть не мог, он ожидал развязки в Александровском парке. Кто рассказал? Савинков же, со слов Каляева, когда последний гнил уже в безымянной могиле. Кто может поправить или опровергнуть рассказчика? Никто. Охрана и «те, кому следует» никакой попытки покушения 2 февраля не заметили.

Ну, может быть, плохо смотрели. Однако насколько вероятна описанная ситуация? Террорист с бомбой кидается наперерез великокняжеской карете, которая не шагом тащится, а спешит изо всех лошадиных сил. В распоряжении террориста – доли секунды, для того чтобы совершить бросок; промедли он – либо карета промчится мимо, либо его самого заметят и схватят. И вот он успевает, замахиваясь бомбой, заглянуть в окошко кареты, разглядеть в лицо пассажиров, да ещё опознать в них воспитанников Сергия – Марию и Дмитрия. И затем ещё успевает принять решение, и опускает занесённую руку, и отходит в сторону, в снежную мглу, никем не видимый.

Невозможно!

Зато как красиво выглядит! Какая шекспировская сцена в приключенческой обложке! И какими многоцветными гранями играет в савинковских «Воспоминаниях» явление следующее: Каляев и великая княгиня Елизавета Фёдоровна! встреча в тюремной камере убийцы и вдовы убитого! Она прощает его, но он не раскаивается ни в чём. И остаётся с гордо поднятой головой, со светлым взором подвижника и поэта перед лицом грядущей смерти.

То, что произошло на самом деле, выглядит вовсе не так лучезарно-паточно.

Из воспоминаний Александра Ивановича Спиридовича, в 1905 году – подполковника, начальника Киевского губернского жандармского управления (автор, хотя и не был очевидцем события, черпал информацию о нём из следственных источников):

«4 февраля великий князь Сергей Александрович, не желавший, несмотря на неоднократные просьбы приближённых к нему лиц менять часы и маршруты своих выездов, выехал в карете, как всегда, в 2 часа 30 минут из Николаевского в Кремле дворца по направлению к Никольским воротам. Карета не доехала шагов 65 до ворот, когда её встретил Каляев, получивший незадолго перед тем от Савинкова бомбу, которую изготовила Дора Бриллиант. Каляев был одет в поддёвку, был в барашковой шапке, высоких сапогах и нёс бомбу узелком в платке.

Дав карете приблизиться, Каляев с разбегу бросил в неё бомбу. Великий князь был разорван, кучер смертельно ранен, Каляев же ранен и арестован»[93].

Из письма Каляева товарищам по партии, написанного в тюрьме:

«…Я был захвачен вихрем взрыва, видел, как разрывалась карета. После того, как облако рассеялось, я оказался у остатков задних колес. Помню, в меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо, сорвало шапку. Я не упал, а только отвернул лицо. Потом увидел шагах в пяти от себя, ближе к воротам, комья великокняжеской одежды и обнажённое тело…»[94]

…Тело великого князя соберут по кускам и похоронят в закрытом гробу. Янека повесят через три месяца. Своих сообщников он не выдаст, ни одного имени не назовёт. Участие Савинкова в убийстве какое-то время будет оставаться невыявленным…

В тот самый вечер 4 февраля, сразу же по получении достоверных сообщений о гибели великого князя, Савинков, никем не преследуемый, уехал в Петербург, а оттуда через две недели – в Женеву. В его кармане лежал безопасный паспорт британского подданного. Никто из его попутчиков не мог и помыслить, что этот худощавый спортивного вида молодой джентльмен с усиками, типичный англичанин, благовоспитанный выпускник Челтнэма или Регби, только что отправил на смерть троих человек, в том числе своего ближайшего друга.

V

Сеющий гибель

Он уезжал с твёрдым намерением вскоре вернуться в Россию и продолжить здесь свои смертоносные опыты. И в скором времени, месяца через три, действительно вернулся и продолжил. Но бомбометательное счастье отвернулось от него. Пик карьеры террориста, как оказалось, был пройден. Началось падение. Летом 1905 года – попытка организовать убийство генерал-губернатора Клейгельса в Киеве – и полная неудача. Подробности – в тех же «Воспоминаниях»: конечно, во всём виноваты слабые или неопытные соратники; сам Савинков – на высоте положения. Затем ещё одна попытка: на сей раз Савинков хочет подключиться к покушению на петербургского генерал-губернатора Трепова. Но тут совсем плохо: попадает в поле зрения полиции. Несколько попыток оторваться от слежки, шараханья из Нижнего Новгорода в Москву, из Москвы в Киев, из Киева в Жмеринку, из Жмеринки в Петербург. Всюду за ним следят. Наконец, через Финляндию он уезжает за границу, в гостеприимную Женеву.

Вообще провалы в деятельности Боевой организации следуют один за другим, приобретая характер системы. Очевидно, в неё внедрился вражеский агент. Начинаются поиски провокатора. Очень своевременно в Центральный комитет партии эсеров приходит странное письмо. Оно приходит через кого-то из рядовых партийцев, а источник его – в Департаменте полиции. В письме говорится о том, что в среде эсеров два секретных полицейских осведомителя: Николай Татаров и Евно Азеф. В предательство Азефа, конечно, поверить невозможно, это явная и злостная дезинформация, а вот Татаров… Начинаются проверки, выслеживание. Савинков принимает в них деятельное участие. Быстро убеждается в предательстве Татарова и настаивает в Центральном комитете на его убийстве, то есть «казни». Заметим, прямых и надёжных доказательств сотрудничества Татарова с Департаментом полиции нет, есть только установленные факты его, Татарова, лжи, неискренности, неразборчивости в средствах, но за это, кажется, не казнят? Одновременно – похожая история с Гапоном, бывшим отцом Георгием, сомнительным героем-вождём Кровавого воскресенья. Факт его провокаторства тоже надёжно не установлен. Но наш экспериментатор со смертью и тут готов согласиться: Гапона надо убить.

В апреле 1906 года смерть от рук товарищей по партии примут оба: Татаров будет застрелен на глазах родителей в Варшаве; Гапона удавят на даче в Озерках под Петербургом. Но Савинкову уже не до них: он в Москве, он с февраля месяца деятельно готовит покушение на нового московского генерал-губернатора адмирала Дубасова. С ним молодые сподвижники, новобранцы террора: братья Владимир и Борис Вноровские, Василий Шиллеров, Рашель Лурье, Мария Беневская – все как две капли воды похожие на героев «дела Плеве», и все такие же обречённые. Группу преследуют неудачи, создающие ощущение некоего дежавю, вплоть до взрыва заряжаемой бомбы в руках бомбиста (правда, на сей раз не в гостинице, а на квартире, и не с растерзанием тела на части, а с оторванием кисти руки у двадцатитрёхлетней Марии Беневской). Савинков уезжает в Петербург, боевики действуют без него; в результате 23 апреля Борис Вноровский кидает бомбу в коляску адмирала… Сам погибает, с собой утаскивает на тот свет генерал-губернаторского адъютанта графа Коновницына. Дубасов получает лишь неопасное ранение.

После провала «дела Дубасова», в мае 1906 года, Савинков приезжает в Севастополь готовить новое покушение – теперь на черноморского адмирала Чухнина. В это же время – так совпало? или это не случайно? – местная боевая дружина эсеров, действуя на свой страх и риск, решает взорвать к чёртовой матери коменданта Севастопольской крепости генерал-лейтенанта Неплюева.

14 мая, воскресенье. На площади перед Владимирским собором толпа; ожидается излюбленное зрелище мирных обывателей – церковный парад. В толпе двое: гимназист Николай Макаров и матрос Иван Фролов со странными свёртками в руках. Парад начинается. Вот он, генерал Неплюев. Перед ним проходят взводы: первый, второй… Из толпы вырывается юноша Макаров, кидает в сторону генерала что-то объёмистое, завёрнутое в газету. Предмет катится по мостовой, взрыва не происходит. Злоумышленника хватают городовые. В этот самый момент Фролов поднимает свой свёрток; в глазах стоящих рядом людей вспыхивает мгновенный ужас. Раздаётся отвратительный дымный треск и громкий выдох многотысячной массы людей. Снаряд взрывается в руке метальщика. Кроме него, погибают шестеро, случайно оказавшиеся рядом. Человек сорок ранено. Гимназистик Макаров, бомба которого не взорвалась, арестован.

Из письма очевидца, лейтенанта Большева, в газету «Новое время»:

«Меня с головы до ног обдало брызгами крови, кусками мяса и мозгов. <…> На площади лежало 5 обезображенных трупов – трёх женщин, девочки-гимназистки и мальчика; вся же площадь буквально сплошь забрызгана кровью и закидана оторванными руками и ногами, внутренностями, кусками мяса и мозгов. Сгустки крови и клочья тел виднелись на стенах храма и на окрестных деревьях. <…> Среди жертв безумного злодейства бегало несколько женщин с полупомешанным взглядом, воплями и рыданиями»[95].

В Севастополе начинаются облавы, аресты. Случайно в облаву попадает и Савинков. При нём оружие, три фальшивых паспорта и куча денег, русских и нерусских. Его арестовывают и помещают в камеру главной крепостной гауптвахты. В деле фигурирует вымышленное имя: кто он такой на самом деле – туповатое следствие так и не установило.

К этому времени Савинков обрёк на смерть (считая врагов и друзей-соратников, в том числе взорвавшихся на собственных бомбах, но не считая жертв 14 мая) около десятка человек; ещё примерно столько же подконтрольных ему душ отправилось на каторгу. Теперь, кажется, ему самому не миновать такой же участи.

Но бездна приходит на помощь своим посланцам. До поры.

Суд откладывается. Среди караульных солдат нашлись сочувствующие эсерам. Партия тоже направила своих людей на выручку. Установили контакт, стали готовить побег. Сначала думали совершить вооружённый налёт на темницу; предлагали усыпить караул при помощи конфет со снотворным… Всё сделалось проще: на гауптвахте царило обычное армейское разгильдяйство. В ночь с 15 на 16 июля разводящий вольноопределяющийся Сулятицкий вошёл в камеру Савинкова, помог ему переодеться в солдатскую форму и чуть ли не на глазах у всего караула вывел из здания гауптвахты. На улице его уже ждали. Десять дней беглец скрывался на хуторе под Балаклавой.

В ночь с 25 на 26 июля к морскому берегу у устья реки Качи тихонько подошёл одномачтовый бот. На мачте – флаг, очень похожий на военный Андреевский (только специалист мог опознать в нём вымпел Севастопольского императорского яхт-клуба). Отставной лейтенант и действительный эсер Никитенко привёл судёнышко на выручку группе однопартийцев. В прибрежных кустах его дожидались пятеро. Завидев тёмный контур с мачтой, четверо поплыли в его сторону; один остался на берегу. Поднималась нешуточная волна. Те четверо доплыли и были подняты на борт. Кораблик стал тихо отдаляться от берега. Три дня бот швыряло по черноморским волнам. Но всё обошлось. 28 июля Савинков и трое его товарищей уже были в Румынии.

Так, по крайней мере, описывает свой побег сам Савинков.

Заметим: после взрыва перед собором арестованы были многие; кое-кому грозил смертный приговор. Бежал один Савинков. Конечно, он был для партии ценнее, чем десяток рядовых исполнителей. Сами заключённые проголосовали за то, чтобы бежал именно он. Правда, об этом мы тоже знаем лишь с его же слов. А может быть, и вот что: его мать и жена, срочно примчавшиеся в Севастополь, располагали более существенными связями и средствами для вызволения своего Бориса, нежели матери и жёны других арестантов. Так или иначе, Савинков бежал.

Впоследствии он решительно отрицал какое-либо своё участие в теракте 14 мая. Конечно, гибель шести ни в чём не повинных обывателей, среди коих двое детей, да ещё привлечение к покушению несовершеннолетнего юнца – плохая реклама для «рыцаря террора» и слишком тёмное пятно на его чести. Однако, сидя в камере севастопольской гауптвахты, он, по-видимому, не сомневался, что судить его будут именно как организатора этого кровопролития. В том же были убеждены и его товарищи по тюремному заключению, ежели благословили на побег: ведь истинное его имя и связь с убийствами Плеве и Сергия не были известны следователям, и, значит, суровый приговор грозил ему только за участие в покушении на Неплюева. Так что верить Савинкову-мемуаристу или не верить – дело читательской совести. Уж, во всяком случае, в концепцию «экспериментов со смертью» севастопольское семикратное убийство вписывается очень хорошо.

Тут как раз самое время дать справку о судьбах упомянутых выше соратников Савинкова, тех, кто шли за ним, как слепые за поводырём.

Иван Каляев. Повешен, как уже было сказано, 10 мая 1905 года.

Егор Созонов. Приговорён к бессрочной каторге; в 1910 году покончил с собой (принял яд) в Зерентуйской каторжной тюрьме.

Алексей Покотилов, Максимилиан Швейцер, Борис Вноровский. Как мы знаем, погибли при взрывах «адских машин».

Давид Боришанский. В 1905 году приговорён к каторге. Дальнейшая судьба неизвестна. Также неизвестны судьбы Иосифа Мацеевского и Василия Шиллерова.

Дора Бриллиант. В 1905 году приговорена к длительному тюремному заключению; сошла с ума и умерла в Петропавловской крепости в 1909 году.

Рашель Лурье. Застрелилась в 1908 году в Париже (если застрелилась).

Мария Беневская. В 1906 году приговорена к повешению. Мать, узнав о приговоре, покончила с собой. По прошению отца, генерала, смертная казнь ей была заменена десятью годами каторги. Пережила революцию и умерла в блокадном Ленинграде в 1942 году.

Прасковья Ивановская. В 1905 году арестована и вскоре освобождена по амнистии. Революционной деятельностью больше не занималась. Умерла в 1935 году.

Василий Сулятицкий и Борис Никитенко приняли участие в неудачных попытках покушений на царя и на Столыпина; оба повешены.

Несовершеннолетний Николай Макаров приговорён к двенадцати годам тюрьмы; бежал, вскоре попался на очередном теракте и был повешен.

Что касается Савинкова, то он, дополнив серию неудач провальной подготовкой покушения на Столыпина, обосновался в Париже.

Революция катится под откос. Террор угасает. Савинковым овладевает скука. Он начинает писать: мемуары, романы, стихи.

Но, прежде чем он ударится оземь и обернётся писателем, должно свершиться ещё одно явление бездны: разоблачение Азефа.

Об этой истории, хитро сплетённой адскими силами из лоскутов самообмана, лжи, страха, алчности, тщеславия, ненависти и прочих неутолённых страстей человеческих, мы распространяться не будем. Напомним только то, что общеизвестно: глава Боевой организации и верховный руководитель всех вышеописанных революционных человекоубийств был высокооплачиваемым секретным агентом полиции, чему лидеры партии эсеров получили неопровержимые доказательства в конце 1908 года.

Вся деятельность Боевой организации направлялась агентом-провокатором и его покровителями из Особого отдела Департамента полиции. Причём раскрыт был этот суперобман не усилиями революционеров, а лишь вследствие интриг между чиновниками того же Департамента полиции.

Савинков, управлявший, как некий демиург, судьбами людей – сам, оказывается, был куклой, которую дёргали за нитки всякие нечистые руки.

Это катастрофа. Савинков – такой – никому не нужен. И он начинает писать – как Наполеон на острове Святой Елены. Цель всех писаний одна: самооправдание и самовозвеличение. Его мемуары неправдивы; его романы многословны, населены ходульными образами и наполнены разглагольствованиями на религиозно-нравственные темы. В сущности, это всё равно что слащавые романы о любви, написанные отставной проституткой.

Но русская читающая общественность хотела именно таких откровений. Чуткая Зинаида Гиппиус, пророчествующий Дмитрий Мережковский, «поздний римлянин» Максимилиан Волошин почувствовали это и благословили творения писателя В. Ропшина. Как не благословить отчёты об экспериментах со смертью!

Но мы на этом вот месте теряем интерес к Борису Савинкову. Следующие семь лет его жизни представляются нам бессмысленными. Во всяком случае, рассказывать о них нечего. Пустота. Провал.

Лучше обратимся к страстотерпцу духовных распутий – Блоку.

VI

Двери страшного мира

Чем мучительнее было внутреннее раздвоение Блока, тем увереннее и бесспорнее становились его стихи, прочнее положение в литературном мире. С 1907 года систематически публикуются его критические статьи в новом московском символистском журнале «Золотое руно», появляется стабильный литературный заработок. В том же году отдельной книжкой была издана «Снежная маска». В 1908 году выходят два сборника: «Земля в снегу», в который вошли «Снежная маска» и другие стихи 1907–1908 годов, и «Лирические драмы» («Балаганчик», «Король на площади», «Незнакомка»). Он переводит со старофранцузского «Действо о Теофиле» Рютбёфа (XII век); участвует в работе над первым томом собрания сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова. Продолжает творить в лирико-драматическом жанре: в 1908 году пишет «Песню Судьбы» для Художественного театра Станиславского. Пьеса вышла неудачной и поставлена не была, но в ней исподволь проявляется ещё одна новая для Блока тема – Россия, её две бездны: трагическое прошлое и загадочное будущее, меж коими затеряно убогое настоящее.

Эта тема становится главной в цикле «На поле Куликовом», четыре из пяти стихотворений которого были написаны в июле 1908 года в Шахматове, а пятое, заключительное – в декабре в Петербурге; к ним примыкает стихотворение «Россия», написанное в октябре. Любопытно, что на Куликовом поле, том самом, меж Непрядвою и Доном, Блок не бывал. Он вообще почти нигде, кроме Петербурга, Москвы и Шахматова, не бывал в России, не путешествовал по её просторам, не видал ни её степей, ни тайги, ни бескрайней тундры, ни великих рек. Строки «Река раскинулась, течёт, грустит лениво…» написаны близ берегов маленькой подмосковной речушки Сестры, вытекающей из озера Сенеж. Тем удивительнее, насколько точно сформулированы в стихах Куликовского цикла сокровенные мотивы русского исторического самосознания:

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь – стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

…

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнёт ковыль…

Чем было вызвано неожиданное обращение петербургского интеллигента к описанию российских дорог с расхлябанными колеями, к поэзии степей, к памяти о пролитой на них крови? Отчасти – нарастающим разочарованием в русской интеллигенции, в стремлении выйти за пределы её социальных и духовно-культурных ценностей. В это же самое время, в ноябре 1908 года, он выступает в Религиозно-философском обществе с докладом «Народ и интеллигенция», опубликованном в виде статьи под заголовком «Россия и интеллигенция» в первом номере «Золотого руна» за 1909 год. Здесь он (без особой, правда, оригинальности) противопоставляет интеллигенцию с её нравственной непоследовательностью и культурной ограниченностью народу, который велик и целен, но спит, и пробуждение его станет смертным часом интеллигенции.

Блок был наделён неким пророческим даром. Он слышал грозный гул, идущий из глубин России, и знал, что это – предвестие разрушительных землетрясений, которые сметут с лица земли и интеллигенцию, и лелеемую ею культуру, и ненавидимую ею государственную власть. «Бросаясь к народу, мы бросаемся прямо под ноги бешеной тройке, на верную гибель». «…Над нами повисла косматая грудь коренника и готовы опуститься тяжелые копыта». Но погибель интеллигенции (в том числе и его, Александра Блока, и всех, и всего того, что ему близко) станет очищением для России, откроет ей путь в будущее. Примерно таковы были тревожные предчувствия Блока.

Они, как это часто бывает, совместились с очередным поворотом личной жизненной драмы. Любовь Дмитриевна ждала ребёнка – не от него. Младенец Дмитрий, которого Блок готов был любить и воспитывать, умер на восьмой день после рождения. Через три месяца, в апреле 1909 года, Александр Александрович и Любовь Дмитриевна уехали из Петербурга, из России, в путешествие. В Италию, потом в Германию.

Творческим следствием поездки по Италии (Венеция – Равенна – Флоренция – Перуджа – Сполето – Сиена – Пиза – Милан) стали «Итальянские стихи», из коих большая часть была напечатана в новом журнале «Аполлон», детище художественного критика Сергея Маковского. Эти стихи строги, прозрачны, мастеровиты, но не идут ни в какое сравнение с обжигающими, трагическими, надрывными и проникновенными шедеврами из «Снежной маски», «Фаины», «Вольных мыслей», «Куликова поля». Заграница интересует, но не волнует Блока; в его душе беспокойно ворочается та самая пророческая тревога о России.

За Италией последовала Германия. Давно знакомый Бад-Наухайм, его тишина отразилась в небольшом цикле «Через двенадцать лет» с посвящением К. М. С. – воспоминание о первой затерянной любви, о синеокой даме. Потом Кёльн, где главное впечатление – огромный готический собор. Из Кёльна поезд увозит Блоков в Петербург.

Из записных книжек Блока. Записи от 21 июня 1909 года:

«Проснулся в России. <…> Дождик, пашни, чахлые кусты. Одинокий стражник с ружьём за плечами едет верхом по пашне. Вёрсты полосаты – это книги стихов. <…> Тучи расступаются и опять сдвигаются, и дождик идёт. <…>

Уютная, тихая, медленная слякоть. Но жить страшно хочется. <…> И потому ждёшь с нетерпением к вечеру – Петербурга. А что в этом Петербурге?»[96]

В Петербурге в конце ноября 1909 года Блок получил известие о тяжёлой болезни отца. Тут же выехал в Варшаву, прибыл туда вечером 1 декабря – но Александр Львович умер того же числа утром. Впечатления от этой траурной поездки, от разбора бумаг и вещей отца, от посмертного и во многом нового знакомства с этим странным и незаурядным человеком, от встреч с людьми, окружавшими его в последние годы жизни, станут исходным толчком для написания первых глав поэмы «Возмездие».

Впоследствии Блок сформулирует идею поэмы: «Тема заключается в том, как развиваются звенья единой цепи рода. Отдельные отпрыски всякого рода развиваются до положенного им предела и затем вновь поглощаются окружающей мировой средой; но в каждом отпрыске зреет и отлагается нечто новое… Мировой водоворот засасывает в свою воронку почти всего человека; от личности почти вовсе не остаётся следа, сама она, если остаётся ещё существовать, становится неузнаваемой, обезображенной, искалеченной. Был человек – и не стало человека, осталась дрянная вялая плоть и тлеющая душонка. Но семя брошено, и в следующем первенце растёт новое, более упорное; и в последнем первенце это новое и упорное начинает, наконец, ощутительно действовать на окружающую среду; таким образом, род, испытавший на себе возмездие истории, начинает, в свою очередь, творить возмездие».

Ещё три смерти – Комиссаржевской, Врубеля и Толстого, – последовавшие одна за другой в 1910 году, придали новую силу этому грандиозному, но так до конца и не осуществлённому замыслу. В начале первой главы поэмы вновь звучат пророческие предчувствия:

И чёрная, земная кровь

Сулит нам, раздувая вены,

Все разрушая рубежи,

Неслыханные перемены,

Невиданные мятежи…

Замысел раздвинулся слишком широко, и поэма осталась незавершённой. В том, что было осуществлено, главное – пролог (написан в марте 1911 года). Именно в нём Блок совершает героическую попытку соединить в итоговой гармонии две бездны, изничтожающие трагическим надрывом его душу:

Жизнь – без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами – сумрак неминучий,

Иль ясность Божьего лица.

Но ты, художник, твёрдо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

Тебе дано бесстрастной мерой

Измерить всё, что видишь ты.

Твой взгляд – да будет твёрд и ясен.

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен.

«Познай, где свет, – поймёшь, где тьма…» Однако эти слова для самого автора остаются каким-то внешним повелением, указывающим на прекрасную, но недостижимую цель. В то же самое время, когда пишется «Возмездие», когда на деньги, полученные по наследству от отца, перестраивается для новой жизни шахматовский дом, в стихах Блока с неотразимой силой и ясностью открывается Страшный мир.

В мае 1911 года вышел первый том «Собрания стихотворений Александра Блока». Готовя это издание, Блок разделил все отобранные им для печати стихотворения на три тома; внутри томов сгруппировал в разделы-книги; в разделах расположил преимущественно в хронологическом порядке; некоторые стихотворения объединил в циклы. Этот порядок был сохранён в последующих дополненных собраниях его стихотворений. Образовалась единая структура всего поэтического наследия Блока, в которой соединены два принципа: линейность и цикличность. Прямая хронологическая последовательность придаёт «Собранию» свойства поэтического дневника; стихотворчество раскрывается как исповедь длиною в жизнь. Цикличность заставляет вспомнить Данте, тень которого прошла перед мысленным взором Блока в Равенне и отразилась в «Итальянских стихах». Три тома – как три части «Божественной комедии», только путь проделан обратный. Данте спускается в ад, из него попадает в чистилище, оттуда восходит в рай, где достигает созерцания вечного блаженства. У Блока первый том пронизан лучами небесного света, но предчувствие Божества сменяется тревожным ощущением надвигающегося разлада. Том второй – чистилище. Борение страстей, столкновение бездн. Движение – в противоположность Данте – от света во тьму: от невинно мающихся «Пузырей земли» через сжигающие соблазны «Снежной маски» и надрыв «Фаины» к смертоносным откровениям «Вольных мыслей».

Третий том в 1911 году ещё только начинался. Но было ясно: предстоит сошествие во ад.

В окончательном варианте («Стихотворения» в трёх книгах, 1916 год) третий том открывается разделом «Страшный мир». Его составляют стихотворения разных лет, с 1909 по 1915 год. Во вступительном стихотворении «К Музе», датированном 29 декабря 1912 года («Есть в напевах твоих сокровенных // Роковая о гибели весть…»), чрез упоительную и влекущую красоту женского образа проступает видение адской бездны:

Зла, добра ли? – Ты вся – не отсюда.

Мудрено про тебя говорят:

Для иных ты – и Муза, и чудо.

Для меня ты – мученье и ад.

Завершающее стихотворение «Голос из хора», набросанное в 1910 году и переработанное в 1914-м, содержит гибельное пророчество:

И век последний, ужасней всех,

Увидим и вы и я.

Всё небо скроет гнусный грех,

На всех устах застынет смех,

Тоска небытия…

Холод и мрак грядущих дней – вот что мучает благополучного господина поэта, преуспевающего во литературе, примирившегося (хоть и ненадолго) с женой, шахматовского устроителя, законного претендента на лавры первого лирика современной России.

Композиционный центр «Страшного мира» – цикл «Пляски смерти». Это вершина поэзии Блока. Здесь его стих достигает предельной лаконичности, ясности и силы. И средоточие блоковского ада – второе стихотворение цикла: «Ночь, улица, фонарь, аптека…». Пожалуй, в русской литературе (а может быть, и в мировой) нет более краткого, точного, ёмкого и безнадёжного выражения бессмысленности бытия. Вчитавшись в эти восемь строчек, начинаешь действительно испытывать муки ада – ибо ад есть отсутствие надежды. Все остальные стихи «Страшного мира» – лишь обрамление и пояснение к этому образу вечности:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

В «Божественной комедии» Данте средоточие ада представлено как ледяная глыба, в которую вечным холодом впаян Люцифер. Имя Люцифер переводится с латыни как «светоносный», и корень здесь тот же, что в названии первого раздела первого тома «Собрания стихотворений» Блока: «Анте люцем», «до света». Ледяная рябь канала, поглощающая бессмысленный свет тусклого фонаря, – средоточие блоковского ада и в известном смысле финал его творческого пути, по крайней мере, того, который осуществлён в трёхтомнике.

10 октября 1912 года, когда было написано это стихотворение, Блок не мог знать, что ему предстоит прожить ещё девять лет, пройти ещё один круг бытия, узреть неслыханные перемены и невиданные мятежи. И творчество его завершится не апофеозом ледяной безнадёжности, а новым всплеском снежного пламени, в котором, как отпечаток света на фотобумаге, проявится лик Христа.

VII

Глухие годы

Жизнь, в которой, казалось, всё перегорело, шла своим чередом. В 1911 году, почти одновременно с первым томом «Собрания стихотворений», вышел четвёртый сборник стихов «Ночные часы». Летом того же года совершена была, на сей раз в одиночку, заграничная поездка (Германия, Франция, Бельгия и Голландия), в поэтическом творчестве почти не отразившаяся. В следующем году возникает новый театральный проект – сценарий балета или оперы на сюжет из французского средневековья, о трубадуре и его возлюбленной. Инициатором проекта выступил молодой чиновник Дирекции императорских театров, камер-юнкер и богач Михаил Иванович Терещенко (в будущем он станет министром Временного правительства, будет арестован в Зимнем дворце в ночь с 25 на 26 октября 1917 года, отсидит в каземате Петропавловки, уедет за границу, где благополучно доживёт до 1956 года).

Из театральных начинаний опять ничего не вышло, но приятельские отношения с миллионером-меценатом, основателем издательства «Сирин», сохранились, а планы сценария выросли в объёмную драму «Роза и крест». Драма была закончена в январе 1913 года и в том же году напечатана в альманахе «Сирина». Станиславский взял её в Художественный театр, были репетиции, но до сценического воплощения дело так и не дошло. Действие драмы разворачивается в далёком и непонятном XIII веке в далёкой и непонятной средневековой Франции, во время Альбигойской войны. Две линии сюжета – жертвенная любовь рыцаря-неудачника Бертрана к графине Изоре и таинственное звучание в душе Изоры песни трубадура Гаэтана – сходятся в финальном аккорде: Бертран погибает, стоя на страже любовного свидания своей прекрасной дамы и пустого красавчика Алискана. Пьеса весьма поэтична, оживлена характерами персонажей, но ей не хватает правды действия, сценической жёсткости; в ней слишком много от литературы и мало от театра.

Театр не был стихией Блока, хотя Блок с юности страстно увлекался им, так же как и Любовь Дмитриевна. Супруга Блока уже давно сделалась профессиональной (хотя и не очень успешной) актрисой, работала в труппе Мейерхольда, жила богемной жизнью. В 1912–1913 годах в их взаимоотношениях наступает новая тёмная полоса, вновь измены, дело едва не доходит до разрыва. Обстоятельства эти косвенно отразились в драме «Роза и крест», а также в стихах, включённых Блоком впоследствии в раздел «Возмездие» третьего тома «Стихотворений»:

Дева Света! Где ты, донна

Анна? Анна! Анна! – Тишина.

В литературной жизни тридцатитрёхлетний Блок теперь занимал прочное, но несколько унылое положение: бесспорный мэтр, живое ещё (пока) олицетворение умершего символизма.

Круг символистов окончательно распался; сама идеология этого ещё недавно могучего литературно-художественного течения сделалась анахронизмом. Новые ветры носятся в воздухе. На смену платоническим созерцаниям и мистическим прозрениям символистов приходят нарочито заземлённые, профессионально-литературные установки «Цеха поэтов» и неостановимое до скандальности новаторство «Гилеи». Агрессивно наступают новые «измы»: акмеизм, футуризм. Блок с интересом смотрит на эту публику, во многих стихах и стихотворцах находит талант. Но они – чужие. Отзывы Блока о них обычно доброжелательны, иногда критичны, всегда отчуждённы.

Об Ахматовой: «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед богом». О футуристах-гилейцах: «Подозреваю, что значителен Хлебников. Е. Гуро достойна внимания. У Бурлюка есть кулак. Это – более земное и живое, чем акмеизм». О Есенине: «Стихи свежие, чистые, голосистые, многословный язык». О новомодном «эгофутуристе» Игоре Северянине: «Я теперь понял Северянина. Это – капитан Лебядкин».

Им с ними не по пути. И ни с кем. Он сам по себе. Он один.

Летом 1913 года – снова заграница: Париж – Гетари – Биарриц – Париж; теперь вместе с Любой. Взаимоотношения не очень радостные, перспективы их развития – тоже.

Из записных книжек Блока. 1913 год.

16 июля: «Вечером – горькие мысли о будущем и 1001-й безмолвный разговор о том, чтобы разойтись».

17 июля: «Утром – разговор до слёз. Потом весь день дружны».

22 июля: «Со вчерашнего дня нашла опять тоска».

4 августа: «…Как будто жизнь кончается. Какая безысходность на рассвете!»[97]

После завершения «Розы и креста» в творчестве (и в жизни?) Блока наступила пауза – как будто ожидание чего-то нового. «Какая-то дремота перед взрывом», говоря словами поэта Михаила Кузмина.

Взрыв не замедлил свершиться. Его отголоски звучат в стихах, по интонации напоминающих восклицания выздоравливающего тифозного больного:

О, я хочу безумно жить:

Всё сущее – увековечить,

Безличное – вочеловечить,

Несбывшееся – воплотить!

Это стихотворение, которое Блок впоследствии поставит в начале книги-цикла «Ямбы», датировано февралём 1914 года. В это время в его судьбе вовсю разгорается новый пожар, новая (и, по-видимому, последняя) любовь. И зовут её – Любовь. Любовь Александровна Андреева-Дельмас, меццо-сопрано новооткрытого театра «Музыкальная драма». Осенью 1913 года Блок увидел и услышал её в роли Кармен. Знакомство состоялось позже, в марте 1914 года. Но творческий подъём заметен уже в ноябре – декабре, стихи идут потоком; многие из них будут включены в сборник «Арфы и скрипки». В январе – феврале завершён цикл «Чёрная кровь», начата поэма «Соловьиный сад», написана часть цикла «Жизнь моего приятеля» и ещё десятки стихотворений. Именно он, этот подъём духа, сотворил любовь, а не наоборот, как обычно думают. Да и была ли это любовь или снова – потребность в персонифицированном объекте поэтического действия?

28 июля 1914 года в записной книжке Блок подытожил: «Жизнь моя есть ряд спутанных до чрезвычайности личных отношений, жизнь моя есть ряд крушений и многих надежд». История взаимоотношений с Андреевой-Дельмас – тоже источник великих надежд, но закончилась она крушением. Иначе и быть не могло. Блок видел в своих возлюбленных то, что дано было видеть только ему. Кем были они с позиций житейской опытности и здравого смысла? Любовь Дмитриевна Менделеева – балованная барышня, весьма эгоистичная, с большими неутолёнными амбициями, жаждущая вполне обыкновенной, земной и даже плотской любви. Но для Блока она вначале – Царевна, Прекрасная Дама, просиявшая золотой лазурью; позднее, в записных книжках, – Любушка, Буся, милая, маленькая (последнее особенно забавно, ибо телосложением она отличалась весьма крупным). Наталья Николаевна Волохова – та, которая «смеётся дивным смехом, змеится в чаше золотой», которую Блок видит в венце – посредственная актриса, любительница богемных романов. Любовь Александровна Андреева (фамилия по мужу; Дельмас – сценический псевдоним) тоже не отличалась особенными талантами, была вовсе не роковой красавицей, а довольно-таки обыкновенной женщиной, обладательницей приятного голоса и весьма умеренных сценических данных. Но в марте – апреле – мае 1914 года Блок увлечён ею всецело, и в жизни, и в стихах. Он мечтает и боится познакомиться с ней, он бродит под окнами её дома, ищет случайных встреч, пишет влюблённые письма. Для него она – Кармен, её плечи – таинственны и бессмертны, её стан – певучий, глядя на него, поэт видит творческие сны.

Так пишется – менее чем за месяц – цикл «Кармен».

И слёзы счастья душат грудь

Перед явленьем Карменситы.

…

А там: Уйдём, уйдём от жизни,

Уйдём от этой грустной жизни!

Кричит погибший человек.

Уйти от жизни. Блок научался видеть жизнь без символических ореолов, и увиденное устрашило, измучило его. Об этом был написан цикл «Жизнь моего приятеля»: в нём явлено, как обыденность уничтожает самую душу человеческую, оборачивается тихим сумасшествием. «Кармен» – отчаянная попытка вырваться из оков «отменного порядка милого дольнего мира» в иные, лучезарные миры, на лоно всё той же вожделенной Мировой души:

Здесь – страшная печать отверженности женской

За прелесть дивную – постичь её нет сил.

Там – дикий сплав миров, где часть души вселенской

Рыдает, исходя гармонией светил.

Эта попытка обречена на провал, потому что нет иных миров – есть один мир, один-единственный, данный Богом человеку, чтобы жить в нём, преодолевая боль и бессилие, страх и страдание. В этот, а не в иной мир пришёл свет Христов. Блок был очень правдивый человек. «Слов неправды мне говорить не приходилось» – его собственное утверждение. Может быть, единственная его неправда – великая неправда – в этом увлечении миражами, в этой соблазнительной, как наркотик, вере в иные миры, где гармония светил утоляет измученную душу. В своих влюблённостях он искал путь к надмирным сферам, но то, что он находил, оказывалось иллюзией. Так было и с Андреевой-Дельмас.

Знакомство их состоялось; два месяца прошли в полёте. Блок снова думает расстаться с женой, жить отдельно, советуется об этом с матерью (которой, как и прежде, поверяет все свои тайны). 8 июня он уехал в Шахматово. Упоминания о «Ней» в записной книжке встречаются всё реже. В Шахматово приходят известия об убийстве в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Фердинанда, о международном кризисе, стремительно разрастающемся до угрожающих размеров.

18 июля по государеву повелению была объявлена мобилизация. В тот же день к вечеру почтальон доставил в Шахматово телеграмму: генерал-майор Кублицкий-Пиоттух, добрый и привычный Францик, сообщал, что он срочно отозван из отпуска в Петербург, в штаб возглавляемой им бригады; со дня на день могут скомандовать выступление. На следующее утро Блок с матерью выехали из Шахматова в Петербург.

В субботу, 19-го, около четырёх часов пополудни Блок уже выходил из здания Николаевского вокзала на обширную и шумную Знаменскую площадь.

Площадь шевелилась, как море; через её широкое пространство катились волны взбудораженного народу. Мелькали трёхцветные знамёна; то там, то сям начинали петь «Боже, царя храни» и «Спаси, Господи, люди твоя»; иногда – что-то про «Варяг». Протискиваясь к трамваю и поневоле напитываясь горделиво-геройским духом масс, Блок своим пророческим взором мог увидеть другую толпу, которая будет бушевать здесь же, на этом самом месте, через два года и семь с половиной месяцев, в феврале – марте 1917 года. Размахивать будут красными флагами, петь «Марсельезу» и «Варшавянку»; со стороны Лиговского проспекта будут вливаться в это море потоки серых солдатских шинелей, будут стрелять в воздух и кричать охрипшими голосами: «Долой царя! Долой Николашку с немкой!» Это – скоро, скоро… Этого Блок не сможет увидеть телесным своим оком: в те дни он будет на фронте, далеко, в Пинских болотах. А сейчас он едет через весь Петербург, отуманенный испарениями имперского восторга, к себе на Офицерскую улицу, чтобы наутро чётким и красивым почерком записать в тетрадь:

«20 июля. Манифест».

Круг четвёртый

Александр Блок, Борис Савинков

В лучах семнадцатого года

…И мы погибнем все, коль не успеем вскоре

Обресть убежище; а где? о горе, горе!

А. С. Пушкин

I

Взгляд на календарь

Лето 1914 года государь император с семейством проводил в Петергофе. В конце июня стояла жара, потом перепали грозы, попрохладнело, стало хорошо. Из окон любимой государем Нижней дачи виднелось ровное, залитое тёплым светом пространство Финского залива.

Где-то там, на западе, разрастался политический кризис. Государь был весьма обеспокоен позицией Австро-Венгрии в отношении Сербии. В конфликт постепенно втягивалась вся Европа. Петергофский дворцовый телеграф и телефон работали беспрерывно. Никто, однако же, не сомневался, что мирный выход будет найден. Финский залив по-прежнему выглядел спокойным, милым. В перерывах между докладами, телефонными и телеграфными переговорами государь купался в море, плавал на байдарке, гулял с детьми.

В середине июля в Петербурге и вокруг установилась прекрасная, солнечная, умеренно-жаркая погода. Прозрачные, ещё светлые ночи навевали прохладу. Цвели липы. Город приобрёл умиротворённый вид. Семьи чиновников и праздные горожане разъехались на дачи. Продавцы газет скучали на опустевших улицах. Даже неприятности на Балканах, даже дурные, беспокойные вести из Вены, Белграда, Берлина не могли разрушить удовлетворённое спокойствие петербуржцев, дождавшихся наконец настоящего лета. В такую погоду, вдыхая этот воздух, невозможно было думать о войне.

Гвардейские полки жили привычно-размеренной жизнью в лагерях под Красным Селом и Гатчиной. В штабах уже несколько дней поговаривали о мобилизации, и это радовало младших офицеров, наполняло их души тревожным и счастливым ожиданием.

17-го после полудня слухи усилились. От кого-то из штабных всезнаек прилетели вести: министр иностранных дел Сазонов поехал к государю в Петергоф; из Петергофа был звонок в Генеральный штаб; там суматоха, все бегают, никого не застать на месте.

Неужели?

Война?

Из дневника Георгия Адамовича Гоштовта, поручика лейб-гвардии Кирасирского Её Императорского Величества полка:

«Около 10 часов вечера адъютант, к общему восторгу, сообщил, что наконец окончательно объявлена нам мобилизация. <…>

Ночь ясная, тёплая, безоблачная; лёгкий ветерок доносит запах цветущих лип из дворцового парка. <…> Непробудным сном спит, прикрывшись ставнями, тихая, мирная Гатчина – город семейственной, средней интеллигенции. Сквозь щели некоторых ставен мерцает чуть заметный свет от огоньков лампадок. Тишину и покой нарушают лишь перекликающиеся петухи, да шелест листьев от набегающего предрассветного ветерка. <…> День обещает быть чудесным»[98].

Этот «чудесный день» двадцатишестилетний гвардии поручик Гоштовт провёл в хлопотливых сборах, в разъездах между Гатчиной и Царским Селом, в сумбурной работе комиссии по приёмке лошадей для Кирасирского полка (мобилизации подлежали не только люди, но и лошади!). Лишь вечером, в половине девятого, исполнив служебные обязанности, уехал поездом в Петербург: надо увидеть столицу – кто знает, быть может, в последний раз…

По всему городу на афишных тумбах были расклеены листовки-объявления: «Государь Император Высочайше повелеть соизволил привести армию и флот на военное положение. Первым днем мобилизации назначено 18 июля 1914 года».

Петербург преобразился в считанные часы.

Из дневника Гоштовта:

«При выходе с вокзала на улицу я впервые был совершенно захвачен патриотическим подъёмом манифестировавшего народа. От Проходных казарм, в строю, в пиджаках и картузах, но стараясь отбивать чётко ногу, шли запасные и вместе с огромной толпой, их окружавшей, пели гимн»[99].

Проезжая на извозчике по многолюдным, несмотря на поздний час, и необычно шумным улицам Петербурга, поручик вглядывался в лица прохожих, вчера ещё мирных обывателей, сегодня – участников великой войны. Вот этот прилично одетый господин, с либеральной бородкой, в белой летней шляпе и с тросточкой, – кто он? Будущий герой сражений, труженик тыла или враг царя и родины, вечно недовольный интеллигент?

Господин в шляпе с интересом посмотрел на проехавшего мимо офицера. Что-то неотчётливо подумал о крестах, которые скоро украсят мундиры таких вот поручиков… А может быть, поставлены будут над их могилами… Господин направлялся домой: он изрядно устал за день. Вошёл в парадное, кивнул сонному швейцару, поднялся на третий этаж и исчез в темноте квартиры, на входной двери которой красовалась медная дощечка с надписью: «Михаилъ Константиновичъ Лемке, журналистъ».

Из дневника М. К. Лемке.

18 июля, пятница: «Манифестации на улицах местами имеют величественный характер. <…> Общий подъём, бодрость, серьёзность настроения, отрешённость от личных переживаний горя, полная трезвость – на общую радость, водка не продаётся. Простые женщины как-то не решаются следовать своей привычке “повыть” и “поголосить” – слишком определённо общее настроение провожаемых ими завтрашних воинов».

19 июля, суббота: «Указом Вильгельма Германия объявлена на военном положении. России ею предъявлен ультиматум»[100].

Как раз тогда, когда Лемке делал запись в дневнике о германском ультиматуме, к перрону Николаевского вокзала подходил поезд из Москвы. На площадке вагона третьего класса стоял высокий стройный красавец тридцати трёх лет – Александр Блок. Сейчас он сойдёт на перрон и отправится к трамвайной остановке, и на трамвае домой, на Офицерскую. При нём записная книжка и карандаш, на кончике коего зреет слово «манифест».

20 июля, в воскресенье, последовал высочайший манифест о войне с Германией. После полудня государь с семейством прибыл на яхте из Петергофа к Николаевскому мосту, там пересел на катер, который доставил его к Зимнему дворцу. На набережных было невероятно многолюдно. В толпе махали руками, кричали что-то приветственное. В четыре часа в Николаевском зале Зимнего дворца состоялось торжественное молебствие о ниспослании победы русскому оружию.

Из дневника Лемке:

«При прохождении царя к Иорданскому подъезду густые толпы стали на колени, кричали “ура” и пели “Боже, царя храни”»[101].

Если Лемке (вхожий в коридоры власти) самолично присутствовал в начале пятого часа в Зимнем дворце или на набережной у Иорданской пристани, то он мог видеть в толпе придворных моложавого безукоризненно стройного конноартиллериста в гвардейском полковничьем мундире – великого князя Андрея Владимировича, скандально известного в обществе своей связью с балериной Матильдой Кшесинской. Великий князь вернулся после церемонии в свой роскошный особняк на Английской набережной, принялся заполнять дневник. Его эмоциональные впечатления удачно дополняют суховатые описания Лемке.

Из дневника великого князя Андрея Владимировича:

«Когда певчие запели “Спаси Господи”, все запели хором и почти у всех на глазах заблистали слёзы. Речь Государя ещё больше подняла настроение. В его простых словах звучали, как у Апостола, силы с неба; казалось, что Господь всемогущий через него говорил с нами…»[102]

Лемке:

«Царь… вместе с Александрой Фёдоровной вышел на балкон… Толпа ревела всей грудью…»[103]

Андрей Владимирович:

«Вся она (площадь. – А. И.-Г.) была заполнена сплошь народом – от дворца вплоть до зданий штабов. При появлении Государя все стали на колени. В эти короткие минуты Россия переродилась»[104].

Лемке:

«То здесь, то там слышны возгласы: “Долой Германию!”, “Да здравствует Россия!” <…> Весь день гудят колокола. У всех церквей толпы молящихся. Настроение праздничное и приподнятое; ни тоски, ни равнодушия»[105].

Андрей Владимирович:

«Ни одного пьяного. Все трезвые»[106].

В последующие дни из Петербурга в направлении будущего фронта один за другим отправлялись гвардейские полки; сначала кавалерия, потом пехота. Первыми вступили кирасиры – 20 июля.

Из дневника Гоштовта:

«Справа по три наш эскадрон идёт по улицам Гатчины, направляясь к военной платформе. <…> День ясный, безветренный; солнце щедро льёт на нас свои лучи. Из открытых окон бросают цветы. Старушки крестят нас широким крестом; на глазах у них слёзы. <…> Платформы, залы, двор – всё залито народом. Кричат ура, машут шляпами, платками, бросают в вагоны цветы, пачки папирос, плитки шоколада. На платформе реалисты с портретом Государя, осенённым двумя национальными флагами. Гатчина провожает нас величественным, несравненным нашим национальным гимном… Поезд отходит…»[107]

Полки 2-й гвардейской пехотной дивизии прошли походным маршем по улицам столицы 26–30 июля. Колонны выступали из казарм на Марсовом поле, у Гренадерского моста, на Николаевской набережной Васильевского острова и под полковые оркестры, под бодрящую музыку маршей шагали в сторону Варшавского вокзала. Вдоль их пути толпились обыватели; барышни кидали цветы; пожилые дамы утирали слёзы; гимназисты махали руками и провожали гвардейцев горящими взорами…

Засим настала очередь 1-й дивизии. Вечером 2 августа роты Семёновского полка гулко промаршировали от своих казарм на Загородном проспекте к эшелонам, ожидающим их на запасных путях Варшавского вокзала.

Из воспоминаний Анатолия Владимировича Иванова-Дивова, офицера лейб-гвардии Семеновского полка:

«…На перроне было полно народу. Отхода поезда пришлось ждать очень долго, и я как сейчас помню среди провожающих небольшого роста незнакомую нам старушку со старинной иконой Божией Матери на руках, которою она благословляла отъезжающих офицеров и солдат. Когда они прикладывались к иконе, она каждому что-то шептала, и я слышал, как, благословляя, она говорила стоявшему рядом со мной фон-дер-Лауницу: “Ангел ты мой небесный!”… Лауниц был убит одним из первых в бою под Владиславовым…»[108]

Цвет и блеск имперской столицы уходил, чтобы не вернуться. Новая, непонятная жизнь брала город за горло.

Из записной книжки Блока:

«22 июля. …Ночью на Невском – немецкие вывески, манифестации, немецкие “шпионы”, австрийские флаги»[109].

Патриотические манифестации неожиданно и быстро переросли в бессмысленные погромы. Били витрины магазинов, на вывесках которых красовались нерусские фамилии владельцев. Почему-то стали разламывать и поджигать трамвайные вагоны. 1 августа толпа ринулась громить опустевшее здание германского посольства на Исаакиевской площади. Сожгли несколько залов. Разбили севрский фарфор. Скульптурную группу Диоскуров сбросили с крыши и утопили в Мойке.

Из дневника Зинаиды Гиппиус. Запись от 1 августа:

«…разбивают вагоны трамвая, останавливают движение, идёт стрельба, скачут казаки.

…Выступление без повода, без предлогов, без лозунгов, без смысла…

…Это органическое начало революции…»[110]

II

Знамения в петроградском небе

Мировая война в творчестве Блока почти не отразилась. Единственное исключение – стихотворение «Петроградское небо мутилось дождём…» (1 сентября 1914 года). По интонации оно резко отличается от всего того решительно-патриотического, геройского, воинственного, чем затоплены были журналы и газеты первых месяцев войны.

Петроградское небо мутилось дождём,

На войну уходил эшелон.

Без конца – взвод за взводом и штык за штыком —

Наполнял за вагоном вагон.

В этом поезде тысячью жизней цвели

Боль разлуки, тревоги любви,

Сила, юность, надежда… В закатной дали

Были дымные тучи в крови.

В этой закатной дали, там, на западе, тысячи жизней с их тревогами, любовью, надеждами будут оборваны, уничтожены, искалечены без пощады и смысла. Музыка навязчиво-однообразного анапеста усиливает ощущение трагической безысходности. В этой войне нет славы и подвига, у неё не будет победного конца. «Отравленный пар» – трупный смрад «галицийских кровавых полей» – вот единственный её итог.

Блок был человеком долга. В начале войны он честно пытался быть полезным воюющей родине. Работал в Комитете помощи семьям запасных – выявлял нуждающиеся семьи, чьи кормильцы были мобилизованы и отправлены на фронт, участвовал в сборе и распределении пожертвований. Любовь Дмитриевна отправилась на Юго-Западный фронт сестрой милосердия, и этим Блок гордился. В его подённых записях первых месяцев войны чувствуется тревога за Россию и армию, боль от поражений и потерь, радость при известии о победах. Со временем всё заметнее ощущается разочарование, неверие в благоприятный исход, неприятие войны в целом. И за этим – ощущение приближения катастрофы.

Из записных книжек Блока.

27 июля 1914 года: «У нас уже есть раненые».

19 августа 1914 года: «Мы потеряли много войск. Очень много».

24 мая 1915 года: «На войне всё хуже».

11 июня 1915 года: «Львов сдан – 9-го июня. Но это не так ужасно, как было бы две недели назад».

10 ноября 1915 года: «Пьяного солдата сажают на извощика (повесят?). Озлобленные лица у “простых людей”… Молодёжь аполитична и самодовольна, с хамством и вульгарностью… Победы не хотят, мира – тоже».

6 марта 1916 года: «…Отличительное свойство этой войны – невеликость (невысокое). Она – просто огромная фабрика на ходу, и в этом её роковой смысл».

28 июня 1916 года: «…Эта бессмысленная война ничем не кончится. Она, как всякое хамство, безначальна и бесконечна, безобразна»[111].

В последнем случае Блок несколько ошибался. Война кончится великой смутой, революцией. Но революция станет, помимо всего прочего, торжеством хамства. Это он предчувствовал.

Роман с Дельмас угас как-то сам собой, несмотря на попытки Любови Александровны продлить его. Уже осенью 1914 года Блок испытывает нарастающую неловкость от этих отношений, а 29 мая 1916 года он фиксирует в записной книжке: «У меня женщин не 100–200–300 (или больше?), а всего две: одна – Люба, другая – все остальные…» Андреева-Дельмас попала, таким образом, во «все остальные».

Литературная работа продолжалась так, как если бы никакой войны не было. Блок переводит Флобера, пишет об Аполлоне Григорьеве, готовит к изданию его стихотворные произведения. Готовит также и своё обновлённое собрание стихотворений, и собрание это, вышедшее в 1916 году, расходится мгновенно. Издаётся (в пользу раненых) книжка «Стихи о России». Стихи Блока печатаются в газетах (преимущественно в «Русском слове») массовыми тиражами: пролог «Возмездия», «Два века» (начало первой главы той же поэмы), «Петроградское небо мутилось дождём…», «О, я хочу безумно жить…», «Коршун».

Из поэтических произведений этого времени наиболее значительное – поэма «Соловьиный сад», проникновенный рассказ об обретённом и отвергнутом счастье. Конечно, в нём отразилась история любви и разрыва с Андреевой. Герой поэмы, бедный рабочий, добывающий у берега моря строительный камень, попадает в соловьиный сад, мир своей мечты, встречает там любовь и блаженство. Но гул прилива стучит в его сердце, и крик осла, товарища его трудов, звучит для него призывнее соловьиного пения. Он уходит, но уходит в никуда: его хижина разрушена, работу делает другой рабочий, «понукая чужого осла». Это, конечно, притча. Труд и лишения оживлены мечтой о счастье, но счастье уничтожает самую основу жизни. Испытавшему счастье нет места в этом мире.

Не значит ли это, что истинное блаженство иное и путь к нему иной? Летом 1916 года в жизни Блока неожиданно зазвучала совершенно новая тема. Он читает «Добротолюбие», собрание святоотеческих творений, посвящённых теме аскетического преодоления греховности и несовершенства, обретения Божественного света в самом себе. В записной книжке отмечает: «Может быть, “Добротолюбие” и есть великая находка». Об этом же пишет в письме матери. Но времени углубиться в озарительное чтение уже не оставалось. В июле 1916 года война добралась до ратников 1880 года рождения. Блок был мобилизован и направлен на Западный фронт, в 13-ю инженерно-строительную дружину табельщиком. 26 июля отбыл к месту службы, в местечко Парохонск, между Лунинцом и Пинском.

У позиционной войны три составляющих: кровь, грязь и скука. Семь месяцев Блок служил в своей дружине. Служил честно, но скучал отчаянно. Западный фронт погряз в окопном сидении, во вшах, слякоти и снегу, в нудной повседневной работе и мелких бытовых дрязгах, которые неизбежны между насильственно соединёнными на долгое, неопределённое время людьми.

Эту войну Блок возненавидел. Нужен мир. Любой ценой.

В начале марта до Парохонска докатились сногсшибательные вести. В Петрограде – беспорядки, восстание, образован какой-то Комитет Думы; царь отрёкся от престола. Это – революция. То, чего так долго ждали, вожделели и страшились, – вот оно. Вскоре Блок получил отпуск и 19 марта прибыл в Петроград. Там – всеобщее людское кипение, толпы праздношатающихся солдат и рабочих, стихийные митинги, грязь и сор на мостовых. И отовсюду веет воздухом великих надежд.

Из писем Блока матери.

19 марта 1917 года: «Произошло то, чего никто ещё оценить не может, ибо таких масштабов история ещё не знала. Не произойти не могло, случиться могло только в России. <…> Для меня мыслима и приемлема будущая Россия как великая демократия… Все мои пока немногочисленные дорожные впечатления от нового строя – самые лучшие, думаю, что все мы скоро привыкнем к тому, что чуть-чуть “шокирует”».

23 марта: «Бродил по улицам, смотрел на единственное в мире и в истории зрелище, на весёлых и подобревших людей, кишащих на нечищеных улицах без надзора. Необычайное сознание того, что всё можно, грозное, захватывающее дух и страшно весёлое. Может случиться очень многое, минута для страны, для государства, для всяких “собственностей” – опасная, но всё побеждается тем сознанием, что произошло чудо и, следовательно, будут ещё чудеса…

Ничего не страшно, боятся здесь только кухарки. Казалось бы, можно всего бояться, но ничего страшного нет, необыкновенно величественна вольность, военные автомобили с красными флагами, солдатские шинели с красными бантами, Зимний дворец с красным флагом на крыше. Выгорели дотла Литовский замок и Окружной суд, бросается в глаза вся красота их фасадов, вылизанных огнём, вся мерзость, безобразившая их внутри, выгорела. Ходишь по городу, как во сне»[112].

Чтобы несколько подправить картину, которую Блок нарисовал в розоватых тонах, добавим несколько штрихов о том, что могло бы «чуть-чуть шокировать», – со слов разных неведомых друг другу современников.

Из воспоминаний К. Попова, штабс-капитана Сводного полка кавказской гренадерской дивизии:

«Всё перевернулось сразу вверх дном. Грозное начальство обратилось в робкое, растерянное, вчерашние монархисты – в правоверных социалистов, люди, боявшиеся сказать лишнее слово из боязни плохо связать его с предыдущими, почувствовали в себе дар красноречия, и началось углубление и расширение революции по всем направлениям»[113].

Из воспоминаний Эраста Николаевича Гиацинтова, штабс-капитана артиллерии:

«Чем дальше я отъезжал от позиции, тем более и более поражался распущенности тыла. Встречающиеся солдаты всё реже и реже отдавали честь. Подъезжая к Луцку, я встретил какую-то орду, не имеющую, кроме одежды, ничего общего с воинской частью. <…> По улицам Луцка бродило множество солдат самого гнусного вида. Почти никто из них не отдавал честь. <…> Заплёванный семечками и загаженный Петроград, переполненный праздношатающимися солдатами и декольтированными матросами, превзошёл самые мрачные ожидания»[114].

Из мемуаров Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича, генерал-майора:

«Читатель, помнящий семнадцатый год, наверно, не забыл серого, шуршащего под ногами ковра из шелухи, которой были покрыты мостовые и тротуары едва ли не всех городов бывшей империи. Почувствовавший себя свободным, солдат считал своим законным правом, как и все граждане, лузгать семечки. <…> Семечками в те дни занимались не только на митингах, но и при выполнении любых обязанностей: в строю, на заседании Совета и комитетов, стоя в карауле и даже на первых послереволюционных парадах. <…> От неустанного занятия этого шёл шум, напоминающий массовый перелёт саранчи…»[115]

Из дневника Зинаиды Гиппиус, 7 марта:

«В Кронштадте и Гельсингфорсе убито до 200 офицеров»[116].

На фронт Блок больше не вернулся. В охваченной революционной лихорадкой столице для него нашлась другая служба, неожиданная, интересная и тяжкая.

По протекции своего сослуживца по Западному фронту известного адвоката Наума Идельсона Блок получил неожиданное предложение: работать в Чрезвычайной следственной комиссии для расследования преступлений царских сановников. Только что отшумел манифестациями и выстрелами первый послереволюционный политический кризис. Под свист и улюлюканье солдат в отставку (в небытие) были отправлены столпы либерализма – военный министр Гучков и министр иностранных дел Милюков. В опустевшее кресло последнего уселся изящно-светский Терещенко. Не без его покровительства Блок вступил 7 мая в должность главного редактора стенографического отчёта, который следственная комиссия должна была представить Учредительному собранию.

Несколько месяцев изо дня в день он будет присутствовать на допросах. Перед его глазами пройдут десятки людей, ещё недавно бывших сильными в мире сём, а теперь превратившихся в жалких арестантов и перепуганных подследственных. Непосредственные впечатления от допросов он зафиксирует в записях, сделанных во время заседаний. Тут перед нами живые люди, их характеры и судьбы – величественные и ничтожные, сильные и беспомощные, заурядные и трагические. Эти материалы лягут в основу интереснейшего исторического очерка «Последние дни императорской власти», который будет издан отдельной книгой в 1918 году. Но беглые наброски из записных книжек производят большее впечатление благодаря мастерски подмеченным и точно описанным деталям.

Из записных книжек Блока. Записи за май 1917 года.

О Белецком, бывшем директоре Департамента полиции: «Короткие пальцы, жёлтые руки и лицо маслянистое, сильная седина, на затылке чёрные волосы. Очень “чувствителен” – посмотришь на его руку, он её прячет в карман, ногу убрать старается. Острый чёрный взгляд припухших глаз. Нос пипкой»[117].

О Горемыкине, бывшем председателе Совета министров: «Породистый, сапоги довольно высокие, мягкие, стариковские, с резинкой, заказные. Хороший старик. Большой нос, большие уши. Тяжко вздыхает. <…> В паузах Горемыкин дремлет или вдруг уставится вперёд тусклыми глазами и смотрит в смерть…»[118]

О Вырубовой, фрейлине и близкой подруге императрицы Александры Фёдоровны: «Комендант [Петропавловской крепости] сказал, что Вырубова всё плачет и жалуется. Мы зашли к ней. Она стояла у кровати, подперев широкое (изуродованное?) плечо костылём. <…> Говорит всё так же беспомощно, смотря просительно, косясь на меня. У неё все данные, чтобы быть “русской красавицей”, но всё чем-то давно и непоправимо искажено, затаскано»[119].

«Никого нельзя судить. Человек в горе и в унижении становится ребёнком. Вспомни Вырубову, она врёт по-детски, а как любил её кто-нибудь. Вспомни, как по-детски посмотрел Протопопов на Муравьёва[120] – снизу вверх, как виноватый мальчишка, когда ему сказали: “Вы, Александр Дмитриевич, попали в очень сложное историческое движение”…»[121]

В «сложное историческое движение» попал не один Протопопов, но и члены Чрезвычайной комиссии, и вся страна. Революция несла Россию в неизвестность. Всё шло не так, как ожидали либеральные интеллигенты в марте – апреле 1917 года. Развал армии, большевистский и анархистский радикализм, охватывающий массы, экономический спад, рост цен, разгул преступности, нарастающее бессилие власти. И это было начало бедствий. Катастрофическое движение подземных масс, которое давно предчувствовал Блок, началось. В воздухе всё явственнее звучал угрожающий гул – музыка революции.

III

Возобновлённый полёт

Пока Блок, преодолевая сонливую усталость, вёл записи на заседаниях следственной комиссии, Савинков успел метеором промелькнуть в сумбурно-красном Петрограде, умчаться на фронт, примчаться и умчаться вновь.

Его второму пришествию на историческую сцену были предпосланы годы жизни в эмиграции, во Франции, Италии, снова во Франции. Годы, наполненные жизненной мелочёвкой: писанием (статей, мемуаров, романов, стихов) и женщинами. Он не был донжуаном, но был внимателен к женщинам, а главное, умел покорять их, властвовать над ними. Заграничные скитания окончательно похоронили брак с Верой Глебовной. Больше года продолжалось выяснение отношений в письмах, мучительное для обоих. Она рвалась к нему, он не хотел её. Или хотел, но сомневался. Или им уже владели иные страсти. Тут перед нами предстаёт совсем другой Савинков, никакой не гений и не злодей: неустроенный, мятущийся, неуверенный в себе, несчастный. Человек как все. Человек, которого хочется жалеть и презирать. Действительно ли такова была оборотная сторона его демонообразной личности или он таким отражался в искажающих зеркалах любящих женских глаз? Трудно в этом разобраться сквозь дымку беглых почтовых строк.

Из письма Бориса Савинкова Вере Савинковой, 20 августа 1906 года (особенности пунктуации сохранены):

«Делать мне совершенно нечего. Работать в тех условиях в каких я – очень трудно. <…> К этому прибавлю сознание, что я окончательно выбит из колеи, что прежней дорогой я далеко не уйду, что на другую дорогу [бежать] невозможно, по крайней мере теперь. <…> Я бездомен как крыса и куда деться куда деваться? Как я приду тебе на помощь? Скажи? Чем? Я сам измучен душой до последней степени и не вижу конца, не вижу исхода»[122].

Из писем Веры Савинковой Борису Савинкову, 1907–1908 годы (особенности орфографии и пунктуации сохранены):

«Когда я думаю, что я теряю тебя как мужа, мне не страшно совсем. Не страшно, ибо я знаю, что если ты выберешься то душа твоя, где бы ты ни был, будет близка мне и всему тому, что мне дорого. Если ты уйдёшь от детей для того, чтобы всё же жить, я тоже не страшусь. Если буду знать, что ты живёшь и живёшь сильно и красиво, я всегда найду силы растить их так как нужно и за тебя и за себя. <…> Если бы я знала, что ты свободен как всегда в своих решениях и так же смел как всегда, тоя бы ещё верила, что ты выберешься. Но у меня такое впечатление, что ты помимо всего ещё утратил долю своей смелости и свободы».

«Ведь мне так тяжело если ты один и я одна. Да ведь всё время приходится быть на чеку. Ломаю себя ежечасно. Дети ведь подросли, теперь сами советники большие и думают и много понимают. <…> Нужно душу свою сохранить мне для них. А душа без любви, без ласки, с одной заботой, вечной тревогой гаснет, опускается. Бесконечно хочется быть с тобой. Ведь последнее время я тебя совсем не знаю. Хочется знать тебя близко, близко любить и согреть».

«Писать чаще невозможно, трудно писать, когда нечего. <…> Дети сегодня пошли в школу, очень рады этому. Ты можешь быть совершенно спокоен, что они тебя не забудут».

Когда Вера Глебовна писала вот эти последние строчки, когда дети их пошли в школу – 1 сентября 1908 года, – её любимый Боря там, далеко, во Франции, жил уже с другой женщиной. Миновав несколько кратковременных увлечений, он вступил в гражданский брак с Евгенией Ивановной Зильберберг, сестрой участника Боевой организации Льва Зильберберга, повешенного годом раньше в Петербурге. Союзу Бориса с Евгенией суждено было продлиться столько же, сколько и браку с Верой: девять лет. В 1917 году, в дни последнего своего фаэтонова взлёта, Савинков встретит и свою последнюю любовь… Но об этом чуть позже.

Началась мировая война, но и она не помогла Савинкову вернуть утраченную «долю смелости и свободы». Были попытки вступить добровольцем во французскую армию. Но во Франции на него, бывшего бомбиста, заклятого врага союзной Российской империи, смотрели с подозрением. Да он не особенно упорствовал в своём желании пойти на фронт. Так, больше для поддержания репутации. Самое большее, чего смог добиться, – стать военным корреспондентом. Не как экс-бомбист Савинков, а как В. Ропшин стал печататься в либеральных русских газетах «Речь», «День», «Биржевые ведомости». О своих собственных статьях в письме к Максу Волошину (сентябрь 1915 года) отзывался так: «…Дрянь коричневая. Я – раб. Пишу для денег». И тремя месяцами позже: «Я влачусь. Пишу мразь. Чувствую себя на дне колодца, где мокрицы и жабы. Пью»[123].

Жалкое существование для бывшего демиурга.

И вот в Петрограде совершилась революция.

Над всеми русскими политическими эмигрантами засияло новое небо. Все они устремились в Россию.

Савинков – далеко не в числе первых.

Что задерживало его в постылой Франции – сказать трудно. Возможно, семейство (подрастал его и Евгении сын Лев); возможно, денежные дела. Во всяком случае, он выехал на родину уже тогда, когда его бывшие политические соратники и конкуренты вовсю кувыркались в петроградском революционном водовороте. Через Норвегию и Швецию добрался до Гельсингфорса и 9 апреля 1917 года, на сороковой день после гибели российского самодержавия, вышел из поезда на Финляндском вокзале Петрограда. Шесть дней назад здесь, на площади перед вокзалом, многотысячная толпа солдат, рабочих, обывателей, интеллигентов встречала Ленина и его спутников, вернувшихся из Швейцарии. Савинкова тоже чествовали, но как-то устало, дежурно. Видно, петроградцам уже наскучили шумные триумфы возвращающихся изгнанников. В душах кипели иные страсти, умы будоражили иные вопросы. Воевать ли до победы или – штык в землю, немедленный мир? Поддерживать ли Временное правительство – или вся власть Советам?

И кругом творится неслыханное: министры становятся арестантами, арестанты – министрами.

Не успел Савинков осмотреться в новом мире митинговых фантасмагорий, как разразился политический кризис. Заявление министра иностранных дел Временного правительства Милюкова о «всенародном стремлении довести мировую войну до решительной победы» вызвало бурю в Петрограде – в Советах, на рабочих окраинах, в казармах. Волна красных знамён и транспарантов смела Милюкова и вместе с ним первый состав Временного правительства с политического горизонта. В новом списке министров на второй строчке – во главе военного и морского ведомства – оказался социалист Александр Фёдорович Керенский. Бывший адвокат, никогда, наверно, не державший в руках боевого оружия, стал вождём многомиллионных вооружённых сил воюющей державы. Новому «министру из табакерки» нужны были в войсках свои люди – такие же как он, нумера, выброшенные революционной рулеткой. Как тут не обратить внимание на отставного «генерала от террора»! В начале мая Савинков получает назначение: комиссаром Временного правительства в 7-й армии. Спецпоезд уносит его из Петрограда на Волынь.

Засим следуют полтора месяца бурной деятельности в штабах и солдатских комитетах, больше похожей на подготовку общеармейского заговора, чем на подготовку революционных масс к победоносному наступлению. С командующими – генерал-лейтенантом Бельковичем и сменившим его генерал-лейтенантом Селивачёвым – конфликт за конфликтом. 28 июня – новый скачок наверх: Керенский назначает Савинкова комиссаром Юго-Западного фронта. Главнокомандующий армиями фронта – легендарный Лавр Корнилов. Самый неуживчивый генерал русской армии лоб в лоб столкнулся с самым беспокойным комиссаром самого неустойчивого в русской истории правительства.

Армия превращалась в нечто странное, невиданное и неслыханное – к восторгу одних, к ужасу других. В воздухе свободы, как в крепкой кислоте, растворялись вековечные скрепы воинской дисциплины и чинопочитания; митинги заменили устав, советы и комитеты подмяли под себя штабы. Грозные генералы становились жалкими и трепещущими слугами революции; солдатская масса серой тенью нависала над растерянным офицерством. Чего хотела эта масса? Она была ещё безъязыкой и пока что слушала восклицания партийно-митинговых говорунов о войне до победы, о защите завоеваний революции. Она даже отвечала сдержанно-одобрительным гулом… А в глубине, внутри вынашивала мечту о земле и мире и об уничтожении всех, кто этому мешает: генералов, офицеров, помещиков, министров, митинговых ораторов…

В этих условиях Временное правительство повело речь о наступлении на фронте. Приказать оно ничего не могло – поэтому вопрос о наступлении три недели дебатировался на Съезде Советов в Петрограде и на бесчисленных заседаниях советов и комитетов фронтов, армий, корпусов, дивизий, полков. Говоруны разделились на две неравные группы: одни (большинство) агитировали за наступление, другие (сравнительно немногие) – против. Генералы вежливо слушали и иногда (когда им давали слово) пытались поагитировать за. Так вели себя почти все граждане с генеральскими погонами на плечах – начиная с Верховного главнокомандующего Брусилова. Но не все. Несколько военных романтиков, пользовавшихся по старой памяти авторитетом в солдатской массе, ещё горели желанием и надеждой спасти армию и Россию от надвигающейся катастрофы. Они думали, что какие-то чрезвычайные меры, какие-то героические подвиги, какие-то меры устрашения смогут восстановить боеспособность войск. Поэтому нужно идти навстречу опасности. Поэтому надо наступать.

Самым безоглядным мечтателем и романтиком, самым бесспорным героем среди русского генералитета был Корнилов. Не беда, что на его счету не было ни одной крупной военной победы. Зато он – единственный генерал из всех участвовавших в мировой войне – совершил успешный побег из вражеского плена. Зато до войны прославился как справедливец, пострадавший в борьбе с армейским казнокрадством и взяточничеством. Зато когда-то давно совершал безумно смелые разведывательные рейды в горах Памира и в долинах Афганистана. Этот человек может повести массы за собой. Так, по крайней мере, думали в Петрограде; так думал Керенский. Однако ж рядом с героем-генералом должен стоять герой революционной борьбы, не менее знаменитый, окружённый романтическим ореолом. Кто подходит на эту роль лучше, чем Савинков?

Со своей стороны экс-бомбист видел ситуацию несколько иначе. Перед его мысленным взором вырисовывалась восхитительная политическая конструкция в российско-римских тонах. Триумвират: Керенский – Корнилов – Савинков; почти как Красс – Помпей – Цезарь. Корнилов – правая рука, суровая военная сила. Керенский – левая рука, словесное убеждение, идущее от сердца. Он, Савинков, – голова всему, гениальный вождь, наконец-то обретший своё истинное место. И возраст его – под сорок – почти как возраст Цезаря ко времени создания триумвирата. В его внешности ведь есть что-то общее с Цезарем (сходство с Цезарем находили у себя все кандидаты в вожди и диктаторы за последние два тысячелетия). Он, конечно, был всей душой за войну, потому что только она могла осуществить главную мечту его жизни: поставить его над всеми людьми, сделать вершителем судеб, хозяином жизни и смерти миллионов.

Счастье близко. Уж этот-то эксперимент со смертью станет окончательно удачным.

IV

Сто дней на вершине

Мои домашние в смущение пришли

И здравый ум во мне расстроенным почли.

Но думали, что ночь и сна покой целебный

Охолодят во мне болезни жар враждебный.

А. С. Пушкин

Наступление началось под громкие ораторские фанфары – и закончилось полным провалом, бегством, погромом. Даже не поражением, а хуже. Солдатская масса впервые явно и нагло вышла из повиновения, обернулась ликом своим к собственным начальникам, и выражение этого лика оказалось чудовищно. Прежде чем опереться на неё, её надо обуздать. Чем? Смертным страхом. Тут образ мыслей бывшего террориста вполне совпадал с выстраданным убеждением генерала-героя.

Из телеграммы Корнилова Керенскому от 11 июля:

«Армия обезумевших тёмных людей, не ограждённых властью от систематического разложения и развращения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. Меры правительственной кротости расшатали дисциплину, они вызывают беспорядочную жестокость ничем не сдерживаемых масс. Смертная казнь спасёт многие невинные жизни ценой гибели немногих изменников, предателей и трусов»[124].

При самой деятельной поддержке Савинкова смертную казнь за воинские преступления восстановили (Керенский долго вилял, но согласился)… И грозные слова правительственного декрета остались только словами. Применять суровые наказания было некому: масса командовала, судила и действовала по своим, тёмным, неведомым законам.

Триумвиры ещё не осознавали, что происходит. Одновременно с изданием декрета о восстановлении смертной казни Корнилов был назначен Верховным главнокомандующим, а Савинков – управляющим Военным министерством. Оба поднялись, или, вернее, были вознесены, на самую высокую в своей жизни вершину. Отселе и тому и другому суждено было полететь вниз, в пропасть смертную.

Падение – скоро. Когда? Через месяцы? Недели? Дни…

Но покамест – в конце июля – Савинков возвращается в Петроград почти что в лаврах, почти что венценосцем. На него смотрят; о нём говорят знаменитые поэты, им восхищаются интеллигентные дамы.

Из дневника Зинаиды Гиппиус.

8 августа: «…У нас был Борис Савинков. Трезвый и сильный».

9 августа: «Савинков понимает и положение дел, – и вообще всё, самым блистательным образом»[125].

Из дневника Александра Блока:

«21 августа. Люба была ночью в “Бродячей собаке”, называемой “Привал комедиантов”. За кулисы прошёл Савинков, привезённый из Музыкальной драмы, где чины военного министерства ухаживают за Бриан. <…> Производит энергичное впечатление»[126].

Энергичный, трезвый, сильный человек, который лучше других понимает положение дел. Это – образ героя текущего момента, витязя на белом коне. К таким и любовь приходит – сама собой, не дожидаясь, когда её отыщут и завоюют.

В дни августовского взлёта к Савинкову пришла любовь – как оказалось, последняя. Явилась она в образе стройной гибкой темноглазой молодой дамы в чёрном платье и широкой шляпке по недавней парижской моде. Где-то Савинков её уже видел – кажется, в прошлом году в Париже… Что-то в ней есть напоминающее Дору… Рашель… Марию… Только меньше в её глазах жертвенного огня, больше в её движениях светского изящества.

Баронесса Любовь (она же Эмма) Дикгоф, урождённая Сторэ, восемнадцатилетняя (или двадцатидвухлетняя, точный возраст неизвестен) красавица, успевшая промелькнуть на парижской балетной сцене; успевшая также выйти замуж за эсера-эмигранта барона Александра Дикгофа, более известного под литературным псевдонимом Деренталь. С молодыми супругами Савинков познакомился в Париже незадолго до начала русской революции. Теперь они встретились в Петрограде.

Савинков на вершине славы и успеха, без пяти минут диктатор. Он присылает к Дикгофам в «Асторию» своего адъютанта; он назначает встречу в кабинете фешенебельного ресторана в центре столицы. Они приходят. Их встречает Савинков в полувоенном френче, в щегольских бриджах, в сапогах, молодцеватый, уверенный, излучающий силу. Приветствует старого знакомого Дикгофа, целует руку мадам, подводит её к креслу, сажает за стол, сам наливает ей бокал вина. Перед прекрасной Эммой-Любовью на тарелке – две розы, алая и белая… Так через сорок с лишним лет будет вспоминать эту встречу Любовь Ефимовна Деренталь, больная одинокая старуха, обитательница жалкой халупы на окраине Мариуполя. Так начинался их роман, которому уделён магический срок: семь бурных лет на воле, девять месяцев в тюрьме.

Но тогда, в августе семнадцатого, ей, наверно, казалось, что впереди вечность. А что казалось ему? Трудно сказать. Он увлёкся молодой красивой женщиной, скучающей при нудноватом муже. Муж этот участвовал когда-то в убийстве Георгия Гапона и даже, говорят, собственноручно затянул петлю на шее главного героя 9 января. Но – плешивый лоб, круглые очки на крючковатом носу… Но этот унылый вид штатского интеллигента… А Савинков, хоть и старше годами, куда моложе душой.

Да, но увлёкся он не безоглядно. Вокруг кипели политические страсти, и он погружался в них с головой.

С Керенским пошли нелады. Тщеславный и импульсивный премьер боялся всех, и более всего – своих ближайших соратников, Корнилова и Савинкова.

10 августа Керенский получил докладную записку, подписанную Корниловым, но составленную явно не им, а кем-то из правительственных комиссаров: возможно, Савинковым, возможно, Максимилианом Филоненко, сменившим Савинкова при Ставке Верховного главнокомандующего. Речь в записке шла о необходимости укрепления дисциплины в армии, однако же при сохранении комитетов и комиссаров, при обжаловании солдатами дисциплинарных взысканий и при прочих атрибутах февральско-мартовской «демократизации»; всё это очень в духе эсеровских экспериментов. При всей пустоте сей программы Керенский запаниковал, ибо узрел для себя опасность в сближении генерала и террориста.

Из дневника Зинаиды Гиппиус:

«11 августа. <…> Керенский не верит Савинкову, Савинков не верит Керенскому, Керенский не верит Корнилову, но и Корнилов ему не верит»[127].

12 августа в Москве началось Государственное совещание, многодневная говорильня, во время которой тысячные толпы на улицах чествовали Корнилова; в зале Большого театра бурно аплодировали Керенскому. Савинков в Москву не поехал. С Керенским он расстался в полуссоре, с заготовленным прошением об отставке. 17 августа Керенский вернулся в Петроград – и об отставке немедленно было забыто. Савинков вновь берётся за управление тем, что осталось от Военного министерства.

20-го Савинков едет в Ставку к Корнилову. О чём-то ведёт с ним переговоры с глазу на глаз. Возвращается в Питер 26-го.

Между тем 25 августа по приказу Корнилова (согласованному с Керенским? или с Савинковым? тайна, покрытая мраком) наиболее надёжные части 3-го кавалерийского корпуса и Туркестанской дивизии под командованием генерал-майора Крымова начали движение на Петроград. Цель: «занять город, обезоружить части петроградского гарнизона, которые примкнут к движению большевиков, обезоружить население Петрограда и разогнать советы»[128]. (К этому неофициально, но во всеуслышание добавлялось: расстрелять и повесить несколько десятков «советских». Репрессии на сей раз не осуществятся, но слово «террор» родилось в переговорах между Корниловым, Керенским и Савинковым. Вскоре слово станет делом по всей России.)

26 августа вечером на заседании правительства Керенский объявил Корнилова мятежником, изменником родины и потребовал для себя диктаторских полномочий.

27 августа в Ставке получена телеграмма от Керенского с требованием к Корнилову сложить полномочия и выехать в Петроград. Телеграфные переговоры от имени Керенского, кажется, вёл Савинков. Корнилов категорически отказался. Савинков назначен военным губернатором Петрограда и исполняющим обязанности командующего войсками Петроградского военного округа.

28 августа опубликован указ правительства об отстранении Корнилова от верховного главнокомандования и предании его суду за мятеж. В этот же день войска Крымова заняли город и станцию Луга в 130 верстах от Петрограда.

29 августа передовые эшелоны Крымова были остановлены на перегоне Вырица – Павловск, где железнодорожники вместе с рабочими-красногвардейцами разобрали пути. За следующие два дня агитаторы из Петрограда, преимущественно большевики и левые эсеры, распропагандировали солдат и офицеров крымовского отряда, и те отказались выполнять приказы командования.

30 августа Крымов прибыл в Петроград для переговоров с Керенским. После встречи и беседы с министром-председателем Крымов был доставлен в Николаевский военный госпиталь с огнестрельным ранением, от которого в тот же день скончался. Ни содержание беседы, ни обстоятельства смертельного ранения Крымова неизвестны. По господствующей версии, Крымов застрелился. Савинков подал в отставку (или был отставлен по воле Керенского?).

31 августа стало ясно, что армия подчиняется не военному командованию, а революционным агитаторам. Савинков уволен со всех должностей.

1 сентября Корнилов арестован и вместе с группой генералов направлен в тюрьму в город Быхов.

Что произошло? Кто с кем? Кто против кого? Почему Керенский убоялся согласованного триумвирата, почему впал в дикую истерику от попытки разогнать им же самим ненавидимые Советы? Неизвестно. Безумие Керенского, помноженное на безумие армии и народа (не всего народа, но решающей части народа), похоронило последнюю возможность удержать Россию от падения в бездну.

А что Савинков? Он почти что проваливается в политическое небытие.

Правда, ненадолго: на месяц. Во власть он уже не вернётся, но против власти ещё поборется.

Это будет безнадёжная борьба. Не против политиков – политики уже бессильны посреди неуправляемой стихии, – а против того самого чёрта, которого Савинков так долго вызывал своими смертоносными экспериментами. Дьявол всеобщего разрушения и убийства явился наконец. Впереди и вокруг него топотали расхлюстанные матросы, отплясывая яблочко; одичавшая солдатня с мутными глазами составляла его свиту; мёртвосердые фанатики кровавого равенства сидели за письменными столами у подножия его движущегося трона. Чем-то этот дьявол похож на Троцкого, чем-то на Ленина, но и черты самого Савинкова угадываются в нём. Сатана есть совокупное отражение человеческих грехов в зеркале небытия.

В начале октября у русской революции завелась ещё одна зловеще-бессмысленная игрушка: Всероссийский демократический совет, он же Временный совет Российской республики, он же Предпарламент. Зачем он был нужен, кого и от кого призван спасать – непонятно. Но митинговые говоруны предшествующих месяцев, потерпевшие фиаско партийные деятели были густо в нём представлены. Савинков тоже избран, но весьма неожиданным образом – от казаков. По всей вероятности, он только в них, в казаках, видел теперь возможную военную опору для своей борьбы.

Но дни Предпарламента, как и правительства Керенского, были уже сочтены; точнее, их оставалось восемнадцать. На девятнадцатый день, 25 октября, Зимний с Временным правительством был захвачен, Предпарламент разогнан. Кем? Той самой человеческой массой, которая восемь месяцев лузгала семечки и разноголосым гулом отвечала ораторам на митингах. Новое правительство, составленное из большевиков, такое же безвластное, как и предыдущее, выскочило из ночного полусумрака коридоров Смольного. Это было правительство разрушения, и члены его, в помятых пиджаках, с кривыми ртами и тёмными кругами под глазами, были похожи на упырей, сотрудничающих в похоронном бюро.

Октябрьская революция совершилась.

Керенский умчался собирать войска для борьбы с большевиками, ничего не собрал, застрял в Гатчине. После корниловской истории никто не хотел с ним связываться. 27–28 октября несколько сотен казаков под командованием генерала Краснова повели было наступление от Гатчины на Петроград и заняли Царское Село. Туда на автомобиле примчался и Савинков. Несколько дней длилось его довольно-таки бессмысленное присутствие в Царском и Гатчине, между бессильным Красновым и безумным Керенским. 30 октября после небольшого боя у Пулкова казаки отступили, а затем быстренько договорились с большевистскими комиссарами о перемирии. Краснов со штабом сдался в плен, Керенский успел бежать (куда? на Дон, в Финляндию, во Францию? неважно: последующие пятьдесят три года его жизни – полная человеческая и политическая бессмыслица). Савинков, не дожидаясь развязки гатчинской трагикомедии, уехал в Псков, а оттуда на Дон.

Зачем? Сам ещё не знал.

В ноябре 1917 года Дон вдруг стал землёй обетованной для всех, кто ненавидел большевиков, не принимал их трупно-смердящую власть. Почему-то казалось, что область Войска Донского, возглавляемая хмурым генералом Калединым, станет скалой спасения для утопающей России.

V

Слушайте революцию!

Я лёг, но во всю ночь всё плакал и вздыхал

И ни на миг очей тяжёлых не смыкал.

Поутру я один сидел, оставя ложе.

Они пришли ко мне; на их вопрос я то же,

Что прежде, говорил. Тут ближние мои,

Не доверяя мне, за должное почли

Прибегнуть к строгости…

А. С. Пушкин

Бои между сторонниками и противниками Советов под Царским Селом и в Москве стали прологом Гражданской войны. В ноябре заключено перемирие на Германском фронте; главнокомандующий генерал Духонин брошен на солдатские штыки. Повсюду – самосуды солдат над офицерами и генералами. Тут же – и декреты об отмене собственности, и выборы в Учредительное собрание, и независимость Финляндии, и самостийность Украины, и война на Дону, и нарастающий хаос, и надвигающийся голод…

В ноябре разграблена и разорена усадьба в Шахматове. Тридцать семь лет, вся прежняя жизнь Блока, её наслаждения и труды, откровения и тайны – всё сожрано огнём, улетело в революционную бездну.

Блок воспринял это известие на удивление спокойно.

Он принял Октябрьскую революцию в первую очередь потому, что она провозгласила конец войне. И потому, что она несла гибель старому обывательскому миру, который он ненавидел.

В его квартире на углу Офицерской улицы и набережной Пряжки слышна стрельба. Толпа – солдаты, матросы, уголовная шпана, вооружённые и безоружные – громят спиртовые склады на Матисовом острове. Для пресечения грабежа прибывают отряды солдат и матросов, присланные Петросоветом. Погромщики разогнаны после жестокой перестрелки; есть убитые и раненые.

5 января нового, 1918 года под аккомпанемент солдатской брани и уличной стрельбы в Таврическом дворце открылось Учредительное собрание. Утром 6 января оно было разогнано. В тот же день два его радетеля – депутат Кокошкин и не прошедший по выборам Шингарёв – убиты солдатами и матросами в Мариинской больнице. В Петрограде – метели, сугробы, стрельба и страх.

8 января Блок снова – впервые после полуторалетнего перерыва – пишет стихи. Нечто новое и совершенно необычное. В записной книжке появляется запись: «Весь день – “Двенадцать”».

9 января Блок завершает начатую в декабре статью «Интеллигенция и революция».

Из статьи Блока «Интеллигенция и революция»:

«России суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и – по-новому – великой».

«Стыдно сейчас надмеваться, ухмыляться, плакать, ломать руки, ахать над Россией, над которой пролетает революционный циклон. Значит, рубили тот сук, на котором сидели? Жалкое положение: со всем сладострастьем ехидства подкладывали в кучу отсыревших под снегами и дождями коряг – сухие полешки, стружки, щепочки; а когда пламя вдруг вспыхнуло и взвилось до неба (как знамя), – бегать кругом и кричать: “Ах, ах, сгорим!”».

«Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте Революцию»[129].

19 января эта статья появляется в газете левых эсеров «Знамя труда». В тот же день красногвардейцы и матросы в первый раз и пока ещё осторожно громят Александро-Невскую лавру. Непримиримая война, которую красные семьдесят три года будут вести против имени Христа, началась.

27 января Блок возвращается к стихам, набросанным 8-го. Два дня бурной, неостановимой работы. 28-го – снова в записной книжке (на сей раз большими буквами): «ДВЕНАДЦАТЬ». 29-го: «Страшный шум, возрастающий во мне и вокруг… Сегодня я – гений»[130]. Закончено произведение, которое станет главным событием в его жизни и творчестве и, возможно, самым значительным фактом русской поэзии XX века.

3 марта – в день подписания похабного, катастрофического и неизбежного Брестского мира – «Двенадцать» опубликованы всё в том же «Знамени труда». В мае, когда в Поволжье и на Кубани разгорается Гражданская война, части Чехословацкого корпуса вступают в первые бои с красногвардейцами, а Петроград на глазах пустеет, вымирая от голода, «Двенадцать» выходят отдельной книжкой. Через несколько месяцев – второе издание (в только что созданном издательстве «Алконост») с иллюстрациями художника Юрия Анненкова.

«Двенадцать» мгновенно становятся знамениты. Сотни тысяч человек, далёких от литературы, впервые узнают имя Блока, прочитав или услышав «Двенадцать».

Сразу же после публикации «Двенадцати» литературный мир России раскололся на два лагеря, враждующих столь же непримиримо и жестоко, как армии на фронтах Гражданской войны. Одни возненавидели и прокляли Блока, другие прославили в нём пророка новой эры. Больше было тех, кто вознегодовал до крайности. Зинаида Гиппиус в своей статье причислила Блока к нелюдям. Владимир Пяст, которого Блок считал своим другом, перестал с ним здороваться. Анна Ахматова и Фёдор Сологуб отказались читать стихи на литературном вечере, где должен был выступать Блок. Это – близкие люди; что уж говорить о прочих! Трудно назвать другое поэтическое произведение (по крайней мере, в истории русской литературы), которое вызвало бы такую бурную, непримиримо-пристрастную общественную реакцию.

«Двенадцать» – самое простое и самое сложное произведение Блока. Несоединимое в нём соединено; высокое и низкое несутся в неразделимом вихре.

Жанр «Двенадцати» невозможно точно определить; поэма – наименование условное. Лубок? Листовка? Цикл? Концерт? Симфония? Сплавлены вместе пёстро-различные жанровые и стилистические компоненты: слышатся реплики площадного театра-балагана, тренькают куплеты городского романса, звенят частушечные и плясовые мотивы, гремят речи митинговых ораторов, им вторят пафосные маршевые ритмы, их пародийно отражают стишки солдатских окопных листков. Многоголосие сливается в стремительное музыкально-ритмическое целое, насыщенное энергией, наэлектризованное до предела.

Содержание каждого фрагмента поэмы просто и понятно, но целое – грозно-загадочно.

В «Двенадцати» присутствуют образы, знакомые нам по стихам Блока прежних лет. Снежные вихри; он и она, несущиеся в санях по занесённой снегом мостовой; «ночи чёрные, хмельные»; «огневые» Катькины очи – это из «Снежной маски» и «Фаины». Персонаж в примятом картузе, с платком, затянутым на шее, – из «Страшного мира» («Шея стянута платком, // Под дырявым козырьком // Улыбается»). Христос и розы – из стихотворения 1905 года («Вот он, Христос в цепях и розах…», с посвящением Евгению Иванову). Строфика и ритмика отработаны в циклах 1907–1915 годов. Но при этом «Двенадцать», несомненно, противопоставлены всему остальному поэтическому наследию Блока.

В стихах Блока прежних лет всегда присутствует, наряду с миром чувственно-реальным, иной, незримый мир: очарованная даль. В «Двенадцати» нет этого двоемирия. Голодный пёс с поджатым хвостом – вовсе не фаустовский Прехтигиар, не посланец инфернальных сфер, а обыкновенный дворовый бродяга занесённого снегом Петрограда, жалким своим видом напоминающий побитых хозяев старой России. Так, наверно, выглядели на допросах Белецкий, Горемыкин, Протопопов, Вырубова… Треугольник «Катька – Ванька – Петруха» совершенно земной, он лишён второго плана, который является главным в аналогичном треугольнике «Коломбина – Арлекин – Пьеро» из «Балаганчика». И невидимый Христос появляется не в туманной бесконечности, а здесь и сейчас, в завьюженных переулках умирающей столицы, впереди, с кровавым флагом.

В стихах Блока прежних лет – даже в стихах влюблённых и ликующих – всегда присутствует некий трагизм, и это трагедия будущего. Влюблённость будет заглушена призывным шумом морской дали; радость обернётся мукой; и все пути ведут в «бездонной скуки ад». В «Двенадцати» есть злоба, скука, кровь, смерть, но нет трагизма. Историческая трагедия («– Предатели! // – Погибла Россия!») обращена в ничто презрительной иронией: «Должно быть, писатель – // Вития…» Трагедия личная – «А Катька где? – Мертва, мертва!» – исчезает в маршевом ритме наступающего времени:

– Поддержи свою осанку!

– Над собой держи контроль!

Не такое нынче время,

Чтобы нянчиться с тобой!

Трагизм есть следствие двоемирия, несходимости параллельных миров – горнего и дольнего. В «Двенадцати» тоже присутствуют два мира, но они не параллельны, а последовательны: старый и новый. Старый мир должен исчезнуть, и это не трагедия, а правда. Путь двенадцати человек с винтовками – путь из прошлого в будущее.

Кто эти двенадцать человек, герои поэмы? Их образы двоятся, меняются. Чеканный шаг красногвардейцев – стражей революции («Винтовок чёрные ремни, // Кругом – огни, огни, огни…») сменяется блатной расхлябанной повадкой («В зубах – цигарка, примят картуз, // На спину б надо бубновый туз!»). Бубновый туз – лоскут красной материи, который нашивали на бушлаты каторжников, на спину и грудь, чтобы при попытке побега конвоирам удобнее было целиться в беглеца. Так кто же перед нами? Красногвардейский патруль, защищающий завоевания революции, или вооружённая банда грабителей и убийц? И то и другое. В революционном Петрограде трудно было по внешнему облику отличить налётчиков и погромщиков от защитников революционного правопорядка – в этом Блок мог убедиться во время погрома винных складов на Пряжке. Два мотива – уголовный и революционно-маршевый – всё время звучат, перебивая друг друга, во фрагментах поэмы со второго по десятый. В одиннадцатом фрагменте маршевые ритмы побеждают и «блатная музы́ка» окончательно перекрывается лозунгом-призывом «Вперёд, вперёд, // Рабочий народ!».

В заключительном фрагменте шаг двенадцати становится державным. Старый мир отвергнут, он с поджатым хвостом ковыляет позади. Но впереди-то кто?

– Кто там машет красным флагом?

– Приглядись-ка, эка тьма!

– Кто там ходит беглым шагом,

Хоронясь за все дома?

Он невидим и неведом. Уж не враг ли он, тот самый, неугомонный, который не дремлет? «Выходи, стрелять начнём!» И стреляют – в него? Или в пустоту? Отзывается на выстрелы и выкрики только эхо – смех вьюги. Так кто же он?

С неожиданной и безоговорочной ясностью Блок завершает: «Впереди – Исус Христос». Так определён путь двенадцати: от разорванного плаката «Вся власть Учредительному собранию!» к невидимому Христу.

Образ Христа, появляющийся в финале «Двенадцати», – главная загадка поэмы. Этот финал вызвал яростное негодование врагов поэмы («Ложь! Кощунство! Христос во главе шайки красных безбожников!») и более или менее сдержанное неприятие большинства её поклонников («Это ошибка Блока; не Христос, а матрос!»). Блок и сам себе не мог объяснить, почему – Христос. Колебался.

Запись в записной книжке Блока от 18 февраля:

«Что Христос идёт перед ними – несомненно. Дело не в том, “достойны ли они Его”, а страшно то, что опять Он с ними и другого пока нет; а надо Другого —?»[131].

Отношение Блока к Христу всегда было сложным, двойственным – до враждебности – и очень личным. Тем более примечательна та решимость, с которой он поместил образ Христа в финал «Двенадцати» и, главное, сохранил его в дальнейшем, несмотря на критику, недоумение, угрозы. Но ведь в самом деле: попробуйте заменить Христа кем-нибудь или чем-нибудь другим – и вся поэма потеряет значение и смысл. Нет сомнения: Блок увидел в революционной вьюге то, чего не смогли увидеть другие. Увидел не по своей воле, а потому, что был наделён особым (должно быть, пророческим) зрением и не умел лгать.

В Евангелии от Иоанна, которое Блок перечитывал именно в январе 1918 года, сказано, что Христос есть Слово, которое было от начала у Бога и которым всё начало быть, что начало быть. Он – Хозяин и Творец истории. Он ведёт человека и человечество из прошлого в будущее. Исторический путь человечества – как бы тяжёл, мучителен, жесток он ни был – есть путь от небытия ко Христу. Революция – Блок был в этом уверен – есть не падение в небытие, а мучительный и страшный рывок из прошлого в будущее. Значит, впереди – Христос.

VI

Эпилог Блока

В день завершения «Двенадцати», 29 января (11 февраля[132]) 1918 года, телеграф разнёс по всему миру две ошеломляющие новости. Глава советской делегации на мирных переговорах в Брест-Литовске Лев Троцкий в ответ на германский ультиматум объявил, что Россия мир не подписывает, войну не ведёт и армию демобилизует. В ответ с германской стороны последовало заявление, что отказ от подписания договора означает прекращение перемирия. Война, таким образом, возобновляется. Советская Россия должна вести её в условиях революционного хаоса и полного распада армии.

На следующий день, 30 января, Блок написал стихотворение «Скифы». Оно было опубликовано всё в том же «Знамени труда» 20 февраля (по новому стилю). Германские войска уже продвигались к Петрограду; спешно формировались отряды Красной армии; по городу носились слухи о скором пришествии немцев. Левые эсеры, анархисты, наиболее непримиримые большевики (левые коммунисты) повсюду выкрикивали лозунги «революционной войны».

«Скифы» – едва ли не единственное стихотворение Блока, которое можно назвать политическим. Впрочем, политическая тема в нём вторична; она рождается как продолжение темы революционной стихии, которая служит фоном поэмы «Двенадцать». В этот момент Блок по своему ощущению шума революции был близок к левым эсерам – боевым романтикам и жестоким мечтателям, свято верившим в наступление новой эры: всемирного союза трудовых коммун. Им, как и Блоку, был чужд приземлённый прагматизм большевиков-ленинцев. Идея великого революционного похода с Востока на Запад вдохновляла их. На какое-то время вдохновила она и Блока, принципиального противника и ненавистника войны.

Правда, Блок и здесь идёт своим путём, он вне партий. В его стихотворении озвучена не мечта о мировой коммуне, а старый мотив, варьировавшийся у Пушкина, славянофилов, Достоевского, Владимира Соловьёва, мотив, переложенный на музыкальный лад революций и войн XX века. Россия отворяет и затворяет врата Востока; она веками укрывала Запад от восточной угрозы. Отвергнутая Западом, она откроет шлюзы – и Запад будет сметён жёлтой волной. Концепция не новая, совершенно искусственная, плод кабинетного теоретизирования, но в революционные годы она переживала второе рождение. Схожие идеи вынашивал в это время неприметный казачий офицер барон фон Унгерн-Штернберг, незадолго до революции изгнанный из полка и отданный под суд за воинское преступление. В то время, когда в Петрограде читатели «Знамени труда» передавали из рук в руки газетные листы со свежеотпечатанными строфами блоковской оды, Унгерн мчался в поезде встречь солнцу, чтобы в далёкой Даурии в условиях разрастающейся Гражданской войны начать великое дело: воссоздание державы Чингисхана. Засим его мысленному взору представлялся крестовый поход с Востока на Запад; уничтожение прогнившей западной цивилизации вместе с её порождением – коммунизмом; установление над всем миром буддийского неба Майтрейи и закона Чингисхановой Ясы. Деятельность этого безумца, умевшего, однако, одерживать победы, станет прямым воплощением в жизнь блоковского предвидения о том, как

…свирепый гунн

В карманах трупов будет шарить,

Жечь города, и в церковь гнать табун,

И мясо белых братьев жарить!..

«Скифами» закончился короткий и бурный творческий подъём – последний в жизни Блока. За последующие три с половиной года он напишет всего четыре новых стихотворения да ещё несколько незавершённых набросков и стихотворных шуток. Собственно говоря, после «Двенадцати» и «Скифов» начинается его смертный путь.

Внешне Блок оставался прежним: сильным, подтянутым, молчаливо-сдержанным, элегантным. Последние качества становились ещё приметнее на фоне того, что творилось вокруг. Революционные беды накатывали на Петроград одну волну за другой. Голод, разруха, тиф, красный террор, бандитизм, тревожные вести с фронтов. Город опустел; уже летом 1918 года он стал приобретать мертвенные черты – летучий голландец революции. Магазины закрылись, уличные фонари погасли, разорённые особняки зияли провалами окон.

Надо было выживать. А для этого – работать, выполнять заказы новой власти, зарабатывать паёк. Блок и за это дело берётся без скрипа и жалоб, с ответственностью и трудолюбием. С начала 1918 по февраль 1919 года он трудится в Репертуарной комиссии или секции Театрального отдела Наркомпроса (на языке аббревиатур того времени – ТЕО). Осенью 1918 года Горький и Луначарский приглашают его сотрудничать в новом издательстве «Всемирная литература». Перед издательством поставлена задача: сделать мировую классику доступной рабоче-крестьянскому читателю, перевести на русский язык и напечатать её массовыми тиражами. Работы – непочатый край. Блок берётся за переводы и редактирование. Сначала – Гейне, затем другие немецкие и английские поэты. С декабря 1918 года он член коллегии издательства; с марта следующего года – главный редактор отдела немецкой литературы. С апреля – ещё и председатель режиссёрского управления (иначе говоря, завлит) Большого драматического театра. В 1918 году образован Союз поэтов – и Блок становится его председателем – ещё одна работа, нервная, нудная: приём новых членов, выбивание пайков, решение хозяйственных вопросов…

Параллельно он готовит новое переиздание трёхтомника стихов, составляет четвёртый том – из ранних стихотворений, не вошедших в основное собрание.

К этим бесконечным трудам добавляются неприятности, внешние и семейные. Мобилизован в Красную армию Женя Иванов – надо его выручать. Арестован Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух – надо его вызволять, идти на поклон к большевистским вождям, Луначарскому, Каменевой, Зиновьеву… Отовсюду приходят известия (верные и ошибочные, порождённые тревожным временем) о смертях и расстрелах знакомых. В феврале 1919 года под удар ВЧК попали левые эсеры – и сам Блок арестован за то, что год назад печатался в их издании. Провёл в доме на углу Адмиралтейского проспекта и Гороховой улицы два дня, ночевал в камере вместе с бывшим народным комиссаром юстиции левым эсером Штейнбергом. Был отпущен. Тут новое дело: по постановлению домового комитета гражданин Блок обязан дежурить в домовой охране, сидеть ночами в подворотне. К тому же – постоянная угроза «уплотнения», вселения в квартиру посторонних жильцов, пролетариев. К тому же – холод и, главное, голод, от которого крупный, физически сильный Блок страдал очень сильно.

После смерти Франца Феликсовича в начале 1920 года Блоки переселились в квартиру Александры Андреевны, тесноватую и тёмную, всё в том же доме на углу Офицерской улицы и набережной Пряжки, в котором жили с довоенных времён. Об уюте можно забыть, главное, чтобы не вселили очередного матроса или рабочего с семьёй. Но ещё бо́льшая беда – домашний разлад. Всё тяжелее состояние матери; не утихают её конфликты с Любовью Дмитриевной, в которых невозможно понять, кто прав, кто не прав. Да ещё любимая тётя Маня периодически сходит с ума. Все эти застарелые проблемы до крайности обострены бедствиями революционного времени. От всего – нарастающая усталость.

Но и это не главное. В записных книжках Блока всё чаще, всё настойчивее являются фразы: «Ужасный день»… «Угрюмый день»… «Очень плохое состояние»… «Я уничтожен, меня нет уже три дня»… «Мой день ужасен»… «Какая-то болезнь снедает. Если бы только простуда. Опять вялость, озлобленность, молчание»… «На душе и в теле невыразимо тяжко. Как будто погибаю»[133].

Работа во всевозможных отделах, союзах и секциях приносит всё меньше удовлетворения и всё больше раздражения. Даже выступления с чтением стихов – неизменно успешные – не дарят радости, а скорее усиливают внутреннюю тревогу.

И – сны. Мучительные. Яркие. Обессиливающие.

«Ночные сны, такие, что на границе отчаянья и безумия».

«Отчего я сегодня ночью так обливался слезами о Шахматове?»

«Какие поразительные сны – страшные, дикие, яркие»[134].

Разобраться в причинах трагедии последних трёх лет жизни Блока – непросто, если вообще возможно. Здесь очень многое сошлось. Главное же то, что Блок всё острее чувствовал законченность своего творческого пути, ненужность и невозможность его продолжения. Всё, что ему дано и должно было сказать, он сказал. Новые слова не могли родиться. В будущем он не видел себе места. Отсюда – нарастающая непонятная болезнь, телесная и душевная.

Всегда здоровый, осенью 1920 года он стал серьёзно недомогать. Болела нога, беспокоило сердце. Гражданская война заканчивалась, впереди могло быть благополучие. Но он благополучия не хотел. Его глаза становились безумны – потому что они всё глубже вглядывались в нечеловеческую даль, в смерть. Его облик изменился.

Георгий Петрович Блок – о предпоследней встрече с двоюродным братом в ноябре 1920 года:

«Огромная перемена произошла в его наружности за двенадцать лет. От былой “картинности” не осталось и следа. Волосы были довольно коротко подстрижены – длинное лицо и вся голова от этого казались больше, крупные уши выделялись резче. Все черты лица стали суше – твёрже обозначились углы. Первое моё впечатление определилось одним словом: опалённый, и это впечатление подтверждалось несоответствием молодого доброго склада губ и остреньких, старческих морщин под глазами»[135].

Корней Чуковский – о поездке с Блоком в Москву в мае 1921 года:

«Мы сидели с ним вечером за чайным столом и беседовали. Я что-то говорил, не глядя на него, и вдруг, нечаянно подняв глаза, чуть не крикнул: передо мною сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдалённо не похожий на Блока. Жёсткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другие. И главное: он был явно отрезан от всех, слеп и глух ко всему человеческому.

– Вы ли это, Александр Александрович? – крикнул я, но он даже не посмотрел на меня»[136].

Во время этого последнего пребывания Блока в Москве произошёл знаменательный инцидент. На литературном вечере в Доме печати кто-то выкрикнул из зала, что поэт Блок мёртв и стихи его мертвы. Скандалиста урезонили. Но Блок потом не раз говорил:

– Да, я действительно стал мертвецом. Я совсем перестал слышать.

Он, конечно, имел в виду не только обозначившееся в последнее время ухудшение слуха. Он имел в виду: перестал слышать гул времени. Перестал слышать жизнь.

В июне 1921 года самочувствие Блока заметно ухудшилось. Боли в ноге, отёки, слабость. Помимо нездоровья телесного, с ним стали происходить странные припадки: гнев, ярость до крика, до битья всего, что попадётся под руку; потом – резкий упадок сил, апатия, отчаянье.

В июле он слёг. Врачи лечили его, как могли, но причина болезни ускользала от их понимания. Ясно было одно: стремительно стало сдавать сердце. Друзья и близкие ходатайствовали перед властями о выезде для лечения за границу. Не удалось: сначала не хотел Блок; потом не давали разрешения власти; потом, в начале августа, разрешение было дано… Но он уже не вставал, порой впадал в полубессознательное состояние. Приходя в чувство, пытался работать. Разбирал архив, смотрел корректуру «Последних дней императорской власти».

7 августа, в воскресенье, Блок умер.

Вильгельм Александрович Зоргенфрей, поэт:

«А. А. лежал в уборе покойника с похудевшим изжелта-белым лицом; над губами и вдоль щёк проросли короткие тёмные волосы; глаза глубоко запали; прямой нос заострился горбом; тело, облечённое в тёмный пиджачный костюм, вытянулось и высохло. В смерти утратил он вид величия и принял облик страдания и тлена, общий всякому мертвецу»[137].

Самуил Миронович Алянский, основатель издательства «Алконост»:

«Лицо покойного за болезнь так изменилось, что в гробу его невозможно было узнать»[138].

Евгений Замятин, писатель:

«Синий, жаркий день 10-го августа. Синий ладанный дым в тесной комнатке. Чужое, длинное, с колючими усами, с острой бородкой лицо – похожее на лицо Дон Кихота. И легче оттого, что это не Блок, и сегодня зароют – не Блока.

По узенькой, с круглыми поворотами, грязноватой лестнице – выносят гроб – через двор. На улице у ворот – толпа. Всё тех же, кто в апрельскую белую ночь у подъезда Драматического театра ждал выхода Блока – и всё, что осталось от литературы в Петербурге. И только тут видно: как мало осталось.

Полная церковь Смоленского кладбища. Косой луч наверху в куполе, медленно спускающийся всё ниже. Какая-то неизвестная девушка пробирается через толпу – к гробу – целует жёлтую руку – уходит. Всё ниже луч.

И наконец – под солнцем, по узким аллеям – несём то чужое, тяжёлое, что осталось от Блока. И молча – так же, как молчал Блок эти годы – молча Блока глотает земля»[139].

VII

Эпилог Савинкова

Какими бы бурными ни были последние семь лет жизни Савинкова, они представляют собой лишь послесловие к 1917 году. Оглядывая весь земной путь этого беспокойного, страшного и притягательного человека, мы видим, что по-настоящему жил он только в краткие недели и месяцы революций – в 1904, 1905, 1906, 1917 годах, – а всё остальное время лишь влачил существование, отчаянно пытаясь взлететь на поломанных крыльях. Его эпопея после октября семнадцатого – цепь яростных бросков и отчаянных неудач, жертвами коих снова и снова оказываются поверившие в него люди. Последней жертвой станет он сам.

Пытаясь проследить его маршрут в буреломном ландшафте Гражданской войны, мы вновь попадаем в плен мемуаристики, как его собственной, так и иных авторов. События и факты этого смутного времени вообще трудно реконструировать: документация зачастую не велась или велась кое-как, а воспоминания участников пристрастны, политически ангажированы, эмоционально перенасыщены. Многие насочиняли о себе небылиц; многие оболгали других, выгораживая себя. Рассказы Савинкова о событиях 1918 года, содержащиеся в брошюре «Борьба с большевиками», приукрашены уж, во всяком случае, не менее, чем его же «Воспоминания террориста». Правда, мы отчасти можем их откорректировать показаниями Савинкова на суде в 1924 году. В первом случае автор должен был представить себя в наиболее выгодном свете перед белыми, во втором – перед красными.

Итак, после провала под Гатчиной Савинков отправляется на Дон. Там, однако, встречен холодно. В декабре – январе в Ростове и Новочеркасске для борьбы с большевиками создаётся Донской гражданский совет (генералы Корнилов, Алексеев, Каледин, Деникин, Лукомский, Романовский, Богаевский и несколько штатских), формируется Добровольческая армия, ядро которой составляют офицеры и генералы, привыкшие служить под трёхцветным русским знаменем. Для них Савинков – прежде всего бывший комиссар Временного правительства, то есть лицо, ответственное за развал армии; во-вторых – террорист, пусть и бывший, но всё-таки… О Гражданском совете, Добрармии и своих отношениях с их лидерами Савинков расскажет в мемуарах и на суде несколько по-разному.

В «Борьбе с большевиками», 1920 год:

«Добровольческая армия создавалась с величайшим трудом. Не было денег. Не было оружия, шинелей и сапог. <…> И несмотря на все затруднения, ценою бесчисленных жертв, армия эта всё-таки создалась. Большевики не смогли уничтожить её. Она сражается с ними до сих пор и именно благодаря ей мы, русские, имеем право сказать, что никогда и ни при каких обстоятельствах мы не положили оружия перед германо-большевиками»[140].

В показаниях на суде, 1924 год:

«…В такой решительный момент, когда, по моему мнению, нужно было всеми силами бороться с вами, здесь, по крайней мере, в окружении генералов Корнилова, Каледина и Алексеева, люди занимались, главным образом, интригами, выслуживанием, сплетнями, но не делом. Создавалось такое впечатление, что о родине не думает никто, а каждый занят своими маленькими делишками»[141].

В «Борьбе с большевиками»:

«В беседах с ними (лидерами Донского гражданского совета. – А. И.-Г.) я старался убедить их, что в “Донской гражданский совет” необходимо включить демократические элементы и что только таким путём можно привлечь на свою сторону казачью массу. После долгих переговоров генералы Алексеев, Каледин и Корнилов согласились со мной, причём наибольшее сочувствие я встретил в генерале Корнилове»[142].

В показаниях на суде:

«…Люди, собравшиеся там, лично на меня, например, смотрели как на врага, потому что я всю свою молодость провёл в борьбе с царём. Меня сейчас же окружили контрразведкой, за каждым моим шагом начали следить. Я был окутан паутиной всевозможного обмана и всевозможной лжи. Дело дошло до того, что они начали устраивать на меня покушения»[143].

Где больше правды – в писаниях, адресованных белым, или в ответах красным?

На Дону Савинков оказался не у дел, да и калединско-корниловский остров антибольшевизма стремительно размывался, исчезал под набегающими красными волнами. В феврале 1918 года область Войска Донского оказалась под властью большевиков. Добровольцы отступили с боями на Кубань, а Савинков ещё раньше уехал… Куда? По его словам, в Петроград, дабы по поручению Донского совета привлечь к общему делу корифея русской социал-демократии Георгия Валентиновича Плеханова. Сие сомнительно: Плеханов настороженно относился к Савинкову, боялся Гражданской войны и вряд ли бы стал слушать донского эмиссара с его авантюрными предложениями. Савинкову же этот эпизод придавал веса в эмигрантских кругах (Плеханов – свободолюбец, не признавший власти большевиков); в глазах же советских судей мог стать смягчающим вину обстоятельством: как-никак Ленин называл Плеханова своим учителем. Но встреча не состоялась: тяжелобольной Плеханов уехал умирать не на юг, в Добрармию, а на север, в частный санаторий близ границы с Финляндией.

А Савинков оказался в Москве. Туда же вскоре после Брестского мира бежало из коченеющего Петрограда и Советское правительство.

Здесь начинается новая эпопея под названием «Союз защиты Родины и Свободы».

…Интересную картину можно было наблюдать 5 марта 1918 года в московской гостинице «Националь», что на углу Тверской и Моховой. Впрочем, расшифровать исторический смысл увиденного вряд ли могли гостиничные швейцары и горничные.

Вот с улицы, с лёгкого, подёрнутого солнцем морозца, в просторный вестибюль входит немолодой солидный господин с обвислыми седыми усами и небольшой седенькой же бородкой; по одежде и повадке – иностранец. Сопровождаемый поклонами гостиничной прислуги (коммунистическая манера поведения сюда ещё не проникла), господин восходит по лестнице на третий этаж.

Не успевает закрыться за ним дверь дорогого номера, как внизу образуется суматоха, топот сапог, отрывистые голоса на разные лады. Какие-то люди в пиджаках и в кожанках, с горящими глазами на землистых лицах, двигаясь в разных направлениях, захватывают вестибюль, как плацдарм. Снова отворяются двери с улицы, и входит невысокий сухопарый брюнет в длинном, как будто не по росту пальто. На его семитском лице – чёрная бородёнка; между нею и высоким лбом поблёскивают стёкла пенсне. Прислуга застывает у стенок. Не глядя ни на кого, остролицый брюнет поднимается по тем же ступеням, по которым две минуты назад шёл холёный иностранец. Свита его с лёгким гулом устремляется за ним, втягиваясь в коридор второго этажа.

Вновь в вестибюле тихо и пусто. Швейцар и коридорные, едва успевшие отлипнуть от стен и стереть с лиц испуганно-подобострастные улыбки, не обращают никакого внимания на ещё одного господина, появившегося с улицы. Этот господин – лет сорока, среднего роста, барской внешности, с офицерской гибкостью в моложавом теле; одет в штатское и до странности элегантно – на втором-то году революции! Лицо благородно-правильное, с небольшими усами; глаза карие, лучистые и остро-колючие. При снимании господином шляпы обнаруживается высокий лоб, переходящий в очевидную лысину. Нам этот облик очень хорошо знаком. Савинков.

Пора открыть и два других имени. Брюнет в пальто – председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов Яков Свердлов. Иностранец – Томаш Масарик, политический руководитель Чехословацкого корпуса и будущий президент Чехословацкой республики. Совсем недавно между ними велись переговоры об эвакуации корпуса из России во Францию через Владивосток. Сейчас Масарик доделывает свои дела в России перед отбытием. Свердлов же примчался в Москву для подготовки переезда Советского правительства и поселился в той же гостинице.

Савинков поднимается на третий этаж и, шагая над головами Свердлова и членов его свиты, подходит к номеру Масарика. Стучится. Дверь отворяется. Входит. Дверь затворяется.

Записи в дневнике Масарика:

«С Савинковым, Москва. 2.III – 8. 5.III – 8.

1. Имеются организации по городам.

<…> Я – своё мнение. Будет вести переговоры с Клецандой, Максой[144].

Я ему, чтобы А. Скупать хлеб, чтобы не достался немцам. Мануфактурой! Значит, японцы.

Б. В случае чего “Хлебный террор”.

В. Политтеррор?

<…> Я могу предоставить некоторые финсредства – пишу, чтобы Клецанда дал 200 000 рублей…»[145]

Из этих не вполне ясных записей следует, что непосредственно над головой большевистского руководителя Советов между Савинковым и Масариком вёлся разговор об уничтожении этих самых большевистских Советов. У кого имеются организации по городам? Ясное дело, у Савинкова и его соратников (это и есть «Союз защиты Родины и Свободы»; интересно, все ли его участники знали таковое название?). О чём пойдут переговоры с Клецандой? О вооружённой поддержке, которую могут оказать чехословаки действиям савинковской организации. А с Максой? О дипломатической и финансовой поддержке со стороны Антанты. Самое же главное – в конце записей: террор и его финансирование.

Всё как когда-то. Возвращение к подпольным и террористическим методам борьбы.

Однако в 1904–1906 годах борьба велась против сильного, могучего государства, против его многосложной, изрядно закостеневшей структуры, и именно в этом заключалась причина эффективности террора. Разрушать построенное здание точно рассчитанными ударами можно; а вот как бороться с тем, что разваливается само собой, превращаясь в аморфную массу, камнепад, поток, лавину?

За четыре месяца, прошедших после Октябрьского переворота, большевики при помощи левых эсеров, анархистов и «революционных масс» полностью разрушили старое государственное строение; новое же ещё даже и не начинало складываться. Страна погрузилась в ужасающий хаос, в распад. Рушились все скрепы – административные, хозяйственные, социальные, духовные. Всё пожирал огонь, подобный огню геенскому. В этих условиях можно было создать любую подпольную организацию, и даже легко, потому что так называемая власть не имела средств защиты в виде полиции и спецслужб (ВЧК при всей своей свирепости была ещё глупа, слепа, неопытна и непрофессиональна). Но что делать дальше? Для ведения подпольной борьбы нужна подготовка, нужны планы. А в ситуации революционного пожара никакие планы не поспевали за событиями. Всё происходило внезапно и стихийно.

Стихийно стали возникать антибольшевистские вооружённые формирования и центры противостояния большевикам (на Дону и Кубани, на Урале, в Поволжье, в Сибири). Внезапно – в конце мая – начались военные действия чехословаков против красных. В одночасье – в июне – появились альтернативные правительства: в Самаре, в Омске. В самой Москве к началу июля обостряется – до готовности кровопролития – конфликт между большевиками и их вчерашними друзьями, левыми эсерами. Савинкову и его организации (в которой, по его же утверждению, насчитывалось около восьмисот человек, преимущественно офицеров) нужно срочно делать что-то, чтобы не оказаться пассивными жертвами текущих событий.

В начале июля савинковский «Союз» пытается вмешаться во всеобщую свалку: захватить три города – Рыбинск, Ярославль и Муром. Почему эти города? Был ли тут какой-то план? Если и был, то вполне фантастичный: захватить и дождаться подхода войск Антанты с севера, из Архангельска. А может быть, и не было никакого плана. Просто в этих городах наличествовали свои люди. Однако ж там, где неисполнимы планы, результат действий определяет случай. Случайно савинковцам могло повезти; но случайно не повезло. 6 июля заварилась кровавая каша в Ярославле и кипела две недели. 8 июля сам Савинков вместе с Дикгофом (супружеская пара Дикгоф-Деренталь теперь всюду сопровождает своего вождя и возлюбленного) и несколькими десятками соратников поднимает стрельбу в Рыбинске; тут неудача, мгновенная и полная. 9 июля – неудача в Муроме. Итог, как и во времена Боевой организации: одни убиты, другие в тюрьме, а Савинков скрылся. Только количество убитых на сей раз измеряется сотнями, а то и тысячами.

На этом самостоятельная роль Савинкова в русской смуте завершается. Он вскоре появляется в Казани, присоединяется к Народной армии Комуча (одного из эфемерных правительств того времени), потом пытается играть какую-то роль при Уфимской директории, при её главнокомандующих – Болдыреве, потом при Колчаке. Но с колчаковским штабом ему невозможно ужиться, так же как с Донским советом: эсеров, даже бывших, там не жалуют. Савинков оказывается во Франции в роли представителя неизвестно кого при неизвестно чём (формально он – один из членов Русской заграничной делегации, действующей от имени Колчака). Вновь отдаётся писательству и публицистике.

1920 год – война Советской России с Польшей. Савинков вдохновляется, ему кажется, что это – шанс. Он мчится в Варшаву, лепит там ещё одну организацию – «Русский политический комитет» с неясными целями; участвует в партизанско-бандитских рейдах отпетых авантюристов-головорезов Булак-Балаховича и Энгельгардта (об этом – написанная по горячим следам повесть «Конь вороной»)… И снова всё заканчивается крахом и даже высылкой из Польши. Новый савинковский легион, «Народный союз защиты Родины и Свободы», созданный в 1921 году, влачит жалкое существование, не находя поддержки у западных политиков или находя поддержку кисло-вялую. Ни к чему не ведут встречи и беседы с советским полпредом Красиным и со стремительно набирающим политический вес Муссолини (эту встречу устроил старый знакомый – писатель и журналист Александр Амфитеатров, тоже вознёсшийся на волне семнадцатого года и тоже выброшенный русской бурей в эмигрантское полубытие).

Главная причина неудач – изменившаяся реальность. Россия в 1922 году – совсем не та, что в 1918-м. Страна, измученная долгими годами войны и смуты, жаждет только одного: мира и хоть какого-нибудь порядка. Жертвенные особи, фанатики смертоубийства, по большей части истребили друг друга. Большевики из разрушителей превратились в восстановителей великой державы – правда, не под трёхцветным, а под красным знаменем, но какая разница? Нэп вовсю шумит и торгует; в крестьянские массы вот-вот будет кинут аппетитный лозунг «Обогащайтесь!». В людях, в умах и душах людей, нет больше материала для савинковских экспериментов. За ним не пойдут; а если он будет упорствовать – от него отделаются при первом удобном случае.

Всего этого Борис Викторович не видел, не хотел видеть из эмигрантского далёка. Увидеть свершившееся значило признать очередной свой крах на пятом десятке лет жизни. Он пытается создать в России своё собственное подполье. Он сам рвётся в Россию – готовить акты прямого действия, руководить верными последователями, глядеть в их горящие глаза… В общем – жить.

В 1922 году повзрослевшие и поумневшие чекисты втянули Савинкова в роковую для него авантюру, носившую в чекистской документации кодовое наименование «Синдикат-2». Об этой истории мы рассказывать не будем: она подробно и в основном достоверно (если убрать идеологические акценты и заклинания) описана Д. Л. Голинковым («Крушение антисоветского подполья в СССР». М., 1975) и В. И. Ардаматским (роман «Возмездие», 1968). Под контролем Контрразведывательного отдела ВЧК-ОГПУ специально для Савинкова была создана иллюзорная сеть подпольных антибольшевистских организаций, ждущих только чудесного явления своего лидера, чтобы вступить в последний и решительный бой. 15 августа 1924 года Савинков вместе с непременной четой Дикгоф-Деренталь нелегально перешёл границу Советской Белоруссии. На следующий день все трое (и четвёртый – сопровождавший Савинкова участник «Народного союза» Иван Фомичёв) были арестованы на конспиративной квартире в Минске. Через два дня Савинков находился уже в Москве, во внутренней тюрьме ОГПУ на Лубянке.

Суд состоялся стремительно. 27–28 августа четыре заседания. Савинков признал себя виновным (с небольшими оговорками) по всем пунктам. Любови и Александру Дикгоф обвинение не предъявлялось, к суду они привлечены были только как свидетели. (Об их роли в аресте Савинкова распространялись разные версии и слухи, но не пойман – не вор).

29 августа – пятое заседание, приговор: «Верховный Суд приговорил Савинкова, Бориса Викторовича, 45 лет, по ст. 58, ч. 1, Уголовного Кодекса, к высшей мере наказания, по ст. 59 и руководствуясь ст. 58, ч. 1 – к тому же наказанию, по ст. 64 и руководствуясь 58, ст., ч. 1 – к тому же наказанию, по ст. 68, ч. 1, – к тому же наказанию, по ст. 76, ч. 1, – к тому же наказанию и по ст. 70 – к лишению свободы на пять лет, а по совокупности – расстрелять с конфискацией всего имущества»[146].

В тот же день этот пятикратный смертный приговор постановлением Президиума ЦИК был заменён десятью годами лишения свободы. Очевидно, с Савинковым было заключено какое-то соглашение о сотрудничестве. Возможно, в этом поучаствовали Александр и Любовь. Если верить свидетельствам чекистов и воспоминаниям последней возлюбленной Савинкова, вчерашний смертельный враг большевиков приступил к отбыванию наказания в изумительно комфортных условиях. Во внутренней тюрьме Лубянки ему якобы была отведена камера-квартира со всеми удобствами; предоставлена возможность читать, писать, совершать прогулки в город (под охраной, конечно). Более того, с некоторых пор Любови Дикгоф разрешено подолгу находиться с ним наедине в камере – фактически жить там с ним…

Но так ли это было на самом деле? Нашу уверенность перечёркивает событие, официально датируемое 7 мая 1925 года. В 11 часов 20 минут пополудни заключённый Савинков выпал из окна кабинета замначальника Контрразведывательного отдела ОГПУ Романа Пилляра (пятый этаж) и разбился насмерть. По официальной версии – самоубийство. Альтернативная версия вполне очевидна.

Место захоронения Савинкова неизвестно.

…В сборнике стихов Б. Ропшина, изданном Зинаидой Гиппиус в Париже в 1931 году, есть такие декадентские строки:

Когда принесут мой гроб,

Пёс домашний залает

И жена поцелует в лоб,

А потом меня закопают.

Глухо стукнет земля,

Сомкнётся жёлтая глина,

И не будет уже того господина,

Который называл себя: я.

Всё получилось совсем не так, как стихах. И всё-таки – за вычетом пса домашнего – именно так.

VIII

Стихотворный постскриптум

ГЛЯДЯ НА ФОТОГРАФИЮ

Савинков, август 1917-го

(на мотив ресторанных куплетов того времени)

Комиссарик Ставки Савинков!

Что сидите нога на ногу,

в сереньком английском френчике,

с пальчиком на револьверчике,

в сапогах вверху зауженных,

в бриджах свежеотутюженных,

с папиросочкой дымящейся —

как актёрочка гулящая?

Вы сегодня в славе, Савинков!

На волосиках – роса венков.

Вам – хоть хлебом не кормите их —

внемлют барышни на митингах.

Не шампанского, не ренского —

Савинкова да Керенского

ждут к застолью шкеты светские:

юнкерские и советские.

Быстро тают паруса веков.

Скоро там вам встреча, Савинков,

где убийцы с убиенными,

безоружные с военными,

боевик с мальчонкой взорванным,

Плеве об руку с Созоновым,

Цезарь с Брутом, Каин с Авелем,

Сергий с Янеком Каляевым.

Что же с вами стало, Савинков,

Что ж так выбелилась сталь висков?

Что ж глаза, две капли чайные,

опрокинулись в отчаяние?

Что же им во тьме привиделось?

Что с окна в тюрьме летите вниз?

Там вас ждут – а лица чёрные —

ваши дети обречённые…

Что ж вы губы искусали в кровь,

поздний гость Лубянки Савинков?

Примечание. Старший сын Бориса Савинкова Виктор Савинков-Успенский расстрелян в 1934 году. Дочь Татьяна, в замужестве Борисова, в 1935 году вместе с матерью Верой Глебовной была выслана из Ленинграда; потом вернулась; во время войны последовала за репрессированным мужем в Норильск; дата и место её смерти неизвестны. Сын Савинкова от второго брака Лев жил во Франции, воевал на стороне республиканцев в Испании, участвовал во французском Сопротивлении; умер в 1987 году.

Круг пятый

Андрей Шингарёв, Фёдор Кокошкин

Жертвоприношение

…Они с ожесточеньем

Меня на правый путь и бранью и презреньем

Старались обратить. Но я, не внемля им,

Всё плакал и вздыхал, унынием тесним.

А. С. Пушкин

I

Кадеты

Рождался 1918 год – холодный и хмурый, великий и страшный…

Год начинался с осуществления великой мечты – с созыва всенародно избранного Всероссийского Учредительного собрания. Вечером 5 января 1918 года оно было открыто, а утром 6-го разогнано. 6 января (19-го по-новому стилю) – праздник Крещения. Учредилку открыли в Крещенский сочельник, заседали в крещенскую ночь. В ту самую, чудесную и жуткую, когда мертвецы из могил выходят, будущее можно увидеть в туманном стекле, а девушки собираются ворожить и угадывать суженого в зеркале… Известное дело: всякий праздник связан с жертвоприношением. И тут жертва была принесена. В ночь, последовавшую за насильственным роспуском Учредительного собрания, в Мариинской больнице на Литейном проспекте были убиты двое: бывший министр Временного правительства Андрей Иванович Шингарёв и недавно избранный депутат Фёдор Фёдорович Кокошкин.

На следующий день, 8 января, Александр Блок начал писать «Двенадцать» – выхватывать дикие вихревые созвучия из морозного, пахнущего порохом и кровью воздуха Петрограда.

Из записных книжек Александра Блока. 1918 год.

6 января: «Слухи о том, что Учредительное собрание разогнали в 5 часов утра. (Оно таки собралось и выбрало председателем Чернова.) – Большевики отобрали большую часть газет у толстой старухи на углу».

8 января: «Весь день – Двенадцать. – <…> Убиты (в больнице) Шингарёв и Кокошкин. Слухи об убийстве Родичева (Церетелли?), Чернова. <…> Все газеты (кроме большевистских) опять отбирались. – Слух об убийстве М. И. Терещенко. <…> Внутри дрожит».

9 января: «Мама очень потрясена смертью Шингарёва и Кокошкина»[147].

Что предшествовало убийству?

В сентябре 1917 года правительство Керенского утвердило сроки созыва Всероссийского Учредительного собрания. Оно должно было открыться в Петрограде до конца ноября того же года. Выборы наметили на ноябрь. В ночь с 25 на 26 октября в Петрограде свершился переворот: члены Временного правительства были арестованы и отправлены в тюрьму Петропавловской крепости; большевистское большинство II Всероссийского съезда Советов провозгласило советскую власть. Новое правительство – Совет Народных Комиссаров – не отменило выборы: за подписью Ленина вышло постановление об их проведении в назначенный срок. Выборы начались, как было намечено, 12 ноября – в условиях диких и безумных. Разгорались очаги Гражданской войны; там и сям стреляли; солдаты убивали офицеров; в столице буйствовали матросы-анархисты и красногвардейцы. Ко всему прочему, Комиссия по проведению выборов объявила правительство Ленина незаконным и сами избирательные участки стали местом столкновений сторонников и противников советской власти. В этом хаосе определить точные и окончательные результаты выборов было невозможно. Однако общий расклад стал очевиден через две недели. Большинство (относительное, но при поддержке союзных фракций абсолютное) завоевали правые эсеры, то есть партия, составлявшая основу свергнутого правительства. Большевики и их союзники не получили и трети депутатских мест. Либералы и правые потерпели крах: от самой крупной либеральной партии – Конституционно-демократической – было избрано, по непрерывно уточнявшимся данным, всего полтора десятка депутатов: два процента от предполагаемого состава Учредительного собрания. Один из избранных – Кокошкин; результаты выборов по округу, где баллотировался Шингарёв, ещё не были известны.

Открытие собрания намечено на 28 ноября, однако днём раньше выяснилось, что кворума не будет. Из-за наступившей разрухи, забастовок, развала фронта добираться до Петрограда стало трудно и опасно. А пребывать в столице и того опаснее – по причине нарастающей «революционной самодеятельности масс». 26 ноября правительство Ленина издало декрет, согласно которому для открытия Учредительного собрания необходим кворум – четыреста депутатов. В Петрограде их насчитывалось едва с сотню. В этой узкой среде возникла идея: образовать Совещание членов Учредительного собрания и торжественно начать его работу в установленный срок – 28 ноября.

Накануне вечером в доме графини Софьи Владимировны Паниной собрались депутаты от партии конституционалистов-демократов. Среди них – оба наших героя.

Собрание затянулось за полночь. Рано утром, в 7 часов 30 минут, оставшиеся ночевать у графини Паниной Шингарёв, Кокошкин, князь Павел Долгоруков и вместе с ними хозяйка дома были арестованы явившимся отрядом красногвардейцев и препровождены в Смольный. Там пробыли до ночи – прямо в комнате следственной комиссии Народного комиссариата юстиции (комната № 56). Около двенадцати часов ночи заседавший тут же, в Смольном, Совет Народных Комиссаров принял декрет: члены Конституционно-демократической партии объявлялись «врагами народа и революции»; открытие Учредительного собрания откладывалось. За сим, около часа ночи 29 ноября, арестованные были препровождены в Петропавловку, туда, где сидели министры Временного правительства. Условия содержания в одиночках Трубецкого бастиона были тяжёлыми: холод, сырость, плохое питание, злобная враждебность красного караула. Графиню Панину, известную благотворительницу, вскоре выпустили под залог. Страдавший болезнью сердца Шингарёв и туберкулёзник Кокошкин стали хворать. Друзья и родственники добились их перевода в тюремное отделение Мариинской больницы. Туда, на Литейный, их перевезли вечером 6 января – ровнёхонько на сороковой день после ареста. За несколько часов до гибели.

Тут пора уточнить, кто они такие, эти конституционалисты-демократы, в обиходном варианте – кадеты.

Конституционно-демократическая партия, или партия народной свободы, руководящая и направляющая сила российских радикальных либералов, интеллигентов и западников. Основана на взлёте первой русской революции в октябре 1905 года. Бессменный лидер – профессор-историк Павел Николаевич Милюков; в группе вождей – врач Шингарёв и правовед Кокошкин. В 1905–1906 годах кадеты выглядели почти как завзятые революционеры: требовали, например, принудительного отчуждения помещичьих земель с последующей передачей их крестьянам, публично приветствовали – с думской трибуны! – революционные теракты эсеров-бомбистов. Выборы в I Думу в 1906 году принесли им успех – почти сорок процентов мест, крупнейшая фракция. Потом дела пошли хуже: Думу распустили из-за тупиковых разногласий с правительством; кадеты кинулись в Выборг, составили там «Выборгское воззвание» (среди составителей – Кокошкин), обращение к народу: защитите, мол, нас, своих избранников. Народ, однако, безмолвствовал. На следующих выборах, через десять месяцев после первых, – провал: двадцать два процента мест. Дальше – хуже: в III и IV Думах оказались в хвосте у правых либералов, вальяжных богачей-октябристов. Но не было счастья, да несчастье помогло. Война, поражения 1915 года, всеобщее недовольство, толки об измене, брожение умов. В Думе октябристы «левеют», их кукловод Александр Иванович Гучков, провалившийся на выборах и поэтому дирижирующий из-за кулис, вынашивает планы свержения царя и передачи власти «правительству народного доверия», то есть своему, карманному. В этом кадеты – первые помощники; общность интересов приводит к образованию в Думе кадетско-октябристского Прогрессивного блока. Полтора года блок неустанно штурмует правительство, обвиняя его во всех смертных грехах. Лучшие ораторы – кадеты: они интеллигенты, им и карты в руки. Лучший из лучших – Шингарёв. Его выступления обличительны; особенно – по главному крестьянскому вопросу – о земле.

Грянул гром: Февральская революция. Обложенный, как волк, со всех сторон, царь капитулирует в Пскове. В Петрограде радостная неразбериха: уголовники разбежались из тюрем, солдаты ходят без шапок стреляют во что попало, кто-то митингует, кто-то грабит магазины… Депутаты Прогрессивного блока в Таврическом дворце формируют правительство. Какие будут главными – октябристы или кадеты? Кто вместо царя – Гучков или Милюков? Целых два дня решали, согласились на ничью. 3 марта был объявлен состав Временного правительства. Председатель – князь Георгий Евгеньевич Львов, политик безликий, компромиссная фигура; Милюков и Гучков – при главных портфелях. Шингарёв получает пост министра земледелия. Его соратник по Думе адвокат Василий Алексеевич Маклаков должен был занять пост председателя Юридического совещания в ранге министра. Не прошло, однако, и трёх недель, как Маклаков ушёл, не выдержав безумного ритма революционной работы, и на его место двинули Кокошкина.

II

Шингарёв

Маленькое отступление.

Мой дед и моя бабушка, перед тем как пожениться, лет семь или восемь проработали вместе в Ботаническом саду (с 1931 года – Ботаническом институте) Академии наук. В 1920-х годах ездили в экспедиции в Центральную Азию: в Монголию и в Забайкалье. По этим экспедициям и по работе в саду знавали они одну сотрудницу, молоденькую (на шесть лет моложе моей бабушки), не особенно приметную, державшуюся скромно и наособицу. Звали её Елена Андреевна, а вот фамилия… Не знаю точно, с какого времени, выйдя замуж, она стала носить фамилию Нечаева. А до этого – Шингарёва.

Она неспроста была молчалива. Ей было о чём молчать всё советское время. Она была дочерью бывшего депутата Государственной думы, бывшего министра Временного правительства, убиенного Андрея Ивановича Шингарёва.

Кто он, этот Шингарёв? Чьё имя в Советской стране семьдесят лет оставалось погружённым в тёмный сосуд молчания?

Из анкеты «Сведения о члене Государственной думы 4-го созыва», собственноручно заполненной Шингарёвым 27 октября 1912 года.

Время рождения: 1869 г., 18 августа.

Национальность: русский.

Вероисповедание: православный.

Семейное положение: женат; дети Владимир 16 л., Георгий 13 л., Наталья 11 л., Маргарита 9 л., Елена 6 л.

Сословие или состояние: врач.

Состояние в запасе или ополчениях армии или флота: ратник ополчения 2-го разряда.

Чин, звание: [прочерк]

Полученное образование: Московский университет, оконч. Естественно-историч. факультет с дипл. 1-й степени, Медицинский фак. с отличием.

Профессия или занятие ко времени избрания в Гос. Думу: врач, земский гласный Усманского уезда Тамбовской губ. и Уфимского уезда Уфимской губ.

Имущественное положение: размер годового заработка (литературного) 2500 р.

Принадлежность к политической партии: Конституционно-демократической партии.

Место постоянного жительства: СПб. Б. Монетная, 22, кв. 11[148].

К анкетным данным добавим следующее. Мать Шингарёва, Зинаида Никаноровна, была дворянка из мелкопоместных; отец ко времени рождения первенца Андрея числился в мещанском сословии, позднее был приписан к купцам. Место рождения Андрея – село Боровое Воронежского уезда. С 1877 года семья переехала в Воронеж. В 1879 году Андрей был принят в Воронежское реальное училище, каковое окончил в 1886 году, после чего успешно прошёл курс старшего класса гимназии и в 1887 году поступил в Московский университет. Четыре года на естественно-историческом, потом три года на медицинском факультете. В 1894 году получил диплом врача. Вскоре после этого женился на Ефросинии Максимовне Кулажко, воронежской уроженке. В счастливом браке они прожили двадцать два года; овдовел Андрей Иванович в том самом роковом 1917 году, незадолго до своей гибели. Дети: Владимир, Георгий, Маргарита, Наталья, Елена, все дожили до взрослых лет, что для тех времён редкость и что свидетельствует о высокой культуре быта семьи Шингарёвых.

По окончании университета Андрей Иванович работал земским врачом в селе Малая Верейка Землянского уезда Воронежской губернии. В 1895 году был избран земским гласным и вместе с трудами земского врача понёс также бремя земской работы. Как многие земцы, имел либеральные и республиканские убеждения. В бурном 1905 году вступил в только что созданную Конституционно-демократическую партию и вскоре стал одним из её лидеров. Трижды избирался депутатом Государственной думы (второй Думы, 1907 год, от Воронежа, третьей, 1908–1912 годы, от Воронежской губернии, и четвертой, 1912–1917 годы, от Петербурга). В последние предреволюционные годы его называли правой рукой вождя партии Милюкова. С 1897 по 1917 год опубликовал около десятка книг и брошюр и более сотни статей на медицинские, демографические, экономические и политические темы.

В общем, перед нами образцовый жизненный путь интеллигента, нечто весьма и весьма чеховское: происхождение из образованных мещан, детство в провинции, напряжённая учёба, нелёгкий опыт земского врача, упорство в труде, радение за народ, статьи в журналах… И внешне Шингарёв похож на чеховского интеллигента, даже отчасти на самого Чехова.

Словесный портрет Шингарёва – из воспоминаний члена ЦК партии конституционалистов-демократов Максима Моисеевича Винавера:

«Невысокого роста, худой, с лицом землистого цвета, с невысоким лбом, бледно-голубыми глазами, которые в минуты умиления покрывались поволокой сентиментальности, но умели кидать и искры в минуты гнева. Русая бородка, русые волосы, густо обрамлявшие благообразное лицо. Торопливая походка делового человека, который ценит своё время и не любит, чтобы его останавливали, мешали делу»[149].

Добавим две детали к психологическому портрету Шингарёва. Он – трезвенник, принципиальный противник малейшего употребления алкоголя. И ещё: голос его как-то по-особому мягок, красив, убедителен.

Свидетельствуют депутаты Государственной думы.

Октябрист Сергей Илиодорович Шидловский:

«А. И. Шингарёв был очень популярным депутатом, составил себе известную репутацию как превосходный оратор, обладающий каким-то особенно подкупающим тембром голоса»[150].

Кадет Винавер:

«Он говорил красиво, звучным мягким баритоном. В голосе звучал чаще всего пафос гражданской скорби, пафос не индивидуальный, не от особых личных переживаний исходящий, а общий пафос русского народничества, пафос хороших русских провинциалов, воспитанных на Некрасове, Михайловском, Глебе Успенском. Речь была с виду страстная, но это была страстность не индивидуальная, а какая-то общая, идущая не от темперамента, а от самовозбуждения высокою идеею»[151].

Когда разразилась Февральская буря, Шингарёв, как ближайший соратник Милюкова, был по настоянию кадетов включён в состав Временного правительства. Он не горел желанием сделаться министром земледелия, но подчинился руководству партии.

Деятельность на министерском посту не заладилась. Говорить с трибуны и писать статьи оказалось проще, нежели решать проблемы обустройства ста двадцати миллионов крестьян и продовольственного снабжения двадцати пяти миллионов городских жителей. Тут не могли помочь ни «особенный, подкупающий тембр голоса», ни честный, но малоформатный опыт земской работы. Два месяца Шингарёв отчаянно боролся с трудностями. Плоды его министерской активности противоречивы. Созданные по его инициативе Земельные комитеты повсеместно подпадали под влияние соперников слева, социалистов; в Главном земельном комитете безраздельно верховодили эсеры. Их аграрные обещания (полная экспроприация частновладельческих земель) встречали дружную поддержку крестьян. И не на словах, а на деле: начались самочинные захваты земли и расправы с помещиками. Тем временем катастрофически ухудшилось положение с продовольствием в городах. Если в вопросе о земле Шингарёв вынужден был, против убеждений, тащиться за эсерами, то в организации снабжения, тоже против убеждений, был вытолкнут на путь, проторённый «проклятым царским режимом» (а впоследствии освоенный большевиками). Продовольственная диктатура, обязательная сдача крестьянами продовольствия по твёрдым ценам – это уже было в 1916 году; введение нормированного распределения (карточной системы) стало новшеством шингарёвского министерства.

Шидловский:

«…Шингарёв издал постановление, на основании которого частные хозяйства обязаны были весь свой урожай сдавать в казну, имея право оставить в своём распоряжении только семена и необходимое продовольствие, вычисленное на основании приложенных к постановлению норм. Нормы эти были так нелепо малы, что держаться их было невозможно: так, например, круп на 1 человека в месяц полагалось столько, сколько рабочий съедал в день»[152].

Да, продовольственные карточки – вещь неприятная, вызывающая озлобление в народе. Страшной ночью с 6 на 7 января 1918 года озверевшие матросы и красногвардейцы пойдут в больницу убивать Шингарёва с криками «Вырезать! Лишние карточки на хлеб останутся!». Судя по всему, пролетарии неплохо запомнили, кто именно ввёл в стране это самое «нормированное распределение продовольствия».

Революционное море только начинало волноваться, и каждый месяц новой волной накрывало утлую лодку Временного правительства. В апреле в Петроград приехал Ленин, и его «Апрельские тезисы», прицельно ударили по всем слабым местам кадетско-октябристской политики. Тут подоспела и нота Милюкова – заклинание верности России союзническим обязательствам. Распалённый безнаказанностью, питерский гарнизон забурлил. Вооружённые толпы чуть не взяли штурмом Мариинский дворец, в котором гнездилась слабосильная власть. Состав правительства пришлось срочно менять. Величаво ушёл в отставку Милюков, смылся разочарованный Гучков. По решению Львова в правительство позвали социалистов. Шингарёв с радостью уступил своё неблагодарное место эсеру Чернову.

Следующие два месяца он промучился в коалиционном составе правительства в должности министра финансов. Дело было гиблое: Россия катилась в пропасть тотального кризиса. Цены пустились в неудержимый рост. Широко пропагандируемый «Заём свободы» и повышение налога на доходы богатых ничему не могли помочь и только туже затягивали финансовую верёвку на шее власти. Когда в самом правительстве разгорелся конфликт по вопросу о самостийности Украины, Шингарёв подал в отставку.

III

Кокошкин

Шингарёв готовился уйти, а деятельность Кокошкина только-только разворачивалась. Во втором составе Временного правительства ему было поручено возглавить Особое совещание (всякие совещания, советы, комитеты плодились в это время на всех уровнях с поразительной интенсивностью) – по подготовке проекта положения о выборах в Учредительное собрание. Башмак как раз по ноге. Главное: свобода от ужаса общения с революционными массами. Сиди себе в кабинете, сочиняй закон.

Кокошкин – человек тихий, не публичный, учёный.

В противоположность разночинцу Шингарёву – столбовой дворянин, аристократ. Род свой Кокошкины возводили к касожскому князю Редеде (XI век), что сомнительно; достоверные сведения об их предках относятся к XV веку. Среди них были генералы и тайные советники, но отец Фёдора Фёдоровича, тоже Фёдор Фёдорович, ко времени рождения старшего сына служил в невеликом чине надворного советника в городе Холм Люблинской губернии Царства Польского. Наш Фёдор Фёдорович там и родился 14 июля 1871 года. Вскоре семья переехала во Владимир, где Феденька честно отучился в гимназии: окончил её в 1889 году с отличием. Отличия продолжаются и дальше: юридический факультет Московского университета, диссертация «“Политика” Аристотеля», за которую оставлен при кафедре, приват-доцент, профессор. В 1897 году избран земским гласным Звенигородского уезда (там – родовое имение); через три года становится гласным Московского губернского земского собрания; позднее – членом Московской губернской земской управы. Тут входит в круг земцев-конституционалистов, общается с радикальными либералами из «Союза освобождения». В 1905 году активно включается в политические дискуссии (именно в дискуссии, при этом как будто не замечает творящегося вокруг ужаса: восстаний, расстрелов, поджогов, погромов, убийств…). Участвует в образовании кадетской партии, становится членом её ЦК (каковым и останется до самой смерти). В апреле 1906 года избран в Государственную думу. После её роспуска в июле того же года подписал антиправительственное «Выборгское воззвание», за что отсидел три месяца в Таганской тюрьме и был лишён права избираться в Думу. Много писал, печатался в газетах и журналах либерального направления. Читал лекции по государственному праву в Московском университете. Это-то, собственно, и было его призвание. Настоящий учёный правовед – даже по внешнему виду и манерам.

Кокошкин, в отличие от Шингарёва, никогда не претендовал на лавры оратора-трибуна. Щуплый, прилизанный, в пенсне, поблёскивающем над нелепо закрученными вверх – до глаз – усами. Да ещё в старомодном непременно чёрном сюртуке, косноязычный, картавый… Всегда – крахмальный стоячий воротничок вокруг худой шеи. Высокий лоб. Рассеянно-близорукий взгляд. Какой-то андерсеновский сказочник. Представим его в условиях семнадцатого года, рядом с ражими кронштадтскими матросами, матерящимися и сплёвывающими солдатами, хмурыми рабочими питерских окраин… Фигура комическая.

Конечно, митинги – не для него. Но в кабинете Кокошкин работал много, усердно. К сентябрю было готово положение о выборах в Учредительное собрание, составленное в соответствии с лучшими рецептами гражданско-правовой либерально-демократической кухни.

Тут надо отметить: мало у русской интеллигенции было таких пламенно любимых идей, как идея Учредительного собрания. Общество было просто влюблено в эти два слова, как семнадцатилетний юноша в недоступную деву, ангела красоты. Кокошкин слыл одним из первых творцов идеи – ещё с 1904 года, со времён полулегального «Союза освобождения», из коего выросла кадетская партия. Февральская революция произнесла заветное имя, едва научившись говорить: 3 марта, на следующий день после подписания манифеста об отречении Николая II, его наречённый преемник Михаил официально заявил, что может лишь «в том случае восприять Верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского». Так был объявлен курс на осуществление конституционной мечты. Кстати говоря, и правительство стало именоваться Временным с оглядкой именно на Учредительное собрание. И министры, и депутаты Советов, и либералы, и социалисты – все ждали Его пришествия, тем более что создавался удобный повод не решать никаких больных проблем. Вопросы государственного устройства, войны и мира, прав наций, наконец, мучительнейший аграрный вопрос – всё это откладывалось из месяца в месяц «до созыва Всероссийского Учредительного собрания». И пророк Симеон – Кокошкин – холил и лелеял чудесное дитя. Или, как повивальная бабка, готовился к чуду рождения (с 3 марта до 28 ноября – почти девять месяцев…).

Разработанное им положение о выборах было одобрено Демократическим совещанием (ещё одно совещание! Сколько ж их было!) в сентябре, в Петрограде, на трагической сцене Александринского театра. В основе – всеобщее, равное, тайное и прямое избирательное право. Такого дотоле не было ни в одной стране, даже в Соединённых Штатах. Голосование по партийным спискам – защита от шарлатанов и мелких аферистов. Число мандатов (более восьмисот) гарантирует полноту представительства и работоспособность. Подготовка к выборам началась.

Одно плохо: власть рушилась. Эсеры, главенствовавшие в правительстве с июля месяца, оказались такими же бессильными пловцами по течению, как и кадеты. Напор слева нарастал. Большевики, хлопнув дверью, ушли с Демократического совещания – и сразу же после этого победили на выборах в Петросовет. Но хуже всего было другое: за большевиками-ленинцами проступали мрачные контуры ещё более радикальных ультрареволюционных сил. На их фоне Ленин, больше стремившийся к власти, чем к разрушению, уже выглядел умеренным. Это даже не пролетариат и крестьянство, а неуправляемая орда люмпенов, расхристанных матросов, осатаневших от безначалия тыловых солдат, городских хулиганов, уголовников всех мастей, коим безнаказанность была гарантирована революционной анархией, а оружие и неограниченную власть давало удостоверение красногвардейца.

В октябре – декабре 1917 года многие в рядах либеральной интеллигенции, особенно те, кто поумнее, с ужасом убеждались: реальной альтернативы Ленину справа – нет. А альтернатива слева куда страшнее, даже чем ленинский большевизм: одержимая криминальной яростью толпа с шайкой маньяков во главе. Думаю, что в ноябре месяце Шингарёв и Кокошкин это уже понимали. Оставалась надежда на палочку-выручалочку: всенародный авторитет самого демократичного в мире Учредительного собрания.

IV

Обстоятельства ареста. Обстоятельства убийства

Из тюремного дневника Андрея Ивановича Шингарёва. 27–28 ноября:

«С дороги я устал, плохо спал уже несколько ночей, а потому с радостью воспользовался любезностью А. М. Петрункевич переночевать у С. В. [Паниной]. Заснул как убитый и в 7 1/2 ч[асов утра] был разбужен голосом Н. А. [Зуровой] которая говорила: “Вставайте, пришли с обыском”. <…>

Скоро красногвардеец и солдат вошли с ружьями в комнату, спросили мою фамилию, документы… “А вы кто такие? И где ваши документы?” – в свою очередь потребовал я. – “Мы по ордеру Военно-революционного комитета. С нами сам комиссар”. <…>

Пришлось подчиниться силе, и я отправился. Уже рассвело, в автомобиле на улице я нашёл Ф. Ф. Кокошкина и его жену, которые тоже остановились у С. В. Паниной и, так же как и я, были обысканы и задержаны без какого-либо повода»[153].

Арест депутатов-кадетов – странная и непонятная история. Зачем было их бросать в темницу? На расстановку сил в Учредилке их арест никак не повлиял. Даже если иметь в виду, что 27 ноября ещё не было известно, прошёл ли Шингарёв на выборах (через несколько дней выяснилось – не прошёл), всё равно горстка либералов-кадетов не могла иметь никакого веса в собрании, где шестьсот депутатских мест принадлежали социалистическим партиям. Если же считать их заключение под стражу попыткой большевиков сорвать открытие всенародного представительства, то весьма странно, что этому не предшествовали и за этим не последовали другие аналогичные меры. Ещё в Декрете о земле, принятом 26 октября II съездом Советов, говорилось о передаче земли в распоряжение крестьянских Советов «впредь до Учредительного собрания»; да и само правительство Ленина с оглядкой на то же Учредительное собрание по-прежнему именовалось Временным. Отменить Учредилку большевики не решались до ареста кадетов, не решились и после, хотя этого решительно требовали матросы-анархисты и левые большевики, подкрепляя своё требование стрельбой на улицах Питера. Вообще даже складывается впечатление, что ленинская фракция большевиков держалась за прекрасную идею всенародной «Конституанты», видя в ней противовес угрожающему разгулу анархически-криминализированной толпы.

Кто инициатор ареста? Кто подписал ордер на неприкосновенных депутатов? Среди бумаг Петросовета и Совета Народных Комиссаров, выписанных до позднего вечера 28 ноября, ничего, намекающего на такую санкцию, не обнаруживается. Известно одно: арест осуществляли красногвардейцы под руководством некоего Гордона, как выяснилось, бывшего студента Кокошкина в Московском университете (вполне узнаваемый сюжет: ученик, предающий учителя). Впоследствии какой-то Гордон (по-видимому, этот) маячил в Питере в качестве комиссара одного из районов. Мелкая сошка, исполнитель.

Кто же принял решение?

А никто. Безликая сила под названием Революция.

Революция, на каждом шагу сопровождавшаяся криками о свободе, в свои первые же дни породила манию арестов. «Была какая-то эпидемия самочинных арестов… Казалось, что все граждане переарестуют друг друга», – вспоминает народный социалист Алексей Пешехонов ещё о мартовских днях. Он же, сам того не замечая, объясняет причину: «на толпу, которая уже заполнила комиссариат, мои приговоры (отпустить под подписку. – А. И.-Г.) производили неблагоприятное впечатление. Я вынужден был держаться преднамеренно резкого тона… Только таким путём мне удалось поддержать свой авторитет… как представителя революционной власти»[154]. Агрессия масс требовала крови. Единственный приговор, который производил в семнадцатом году «благоприятное впечатление» на толпу, был приговор смертный.

Вот как в горячие дни июльского кризиса матросы чуть не прикончили эсера Чернова, министра земледелия, сменившего на этом посту Шингарёва. Причём произошло это перед парадным подъездом Таврического дворца, резиденции Временного правительства. По собственным словам министра-потерпевшего, вооружённые матросы окружили его, схватили за руки и куда-то собрались вести; два члена ВЦИКа, большевики Рязанов и Стеклов, пытались прийти ему на помощь, но были грубо обруганы и получили «ряд увесистых пинков». «Селянского министра» уже затолкали в автомобиль (везти? куда? до ближайшей подворотни – на расстрел?), когда выбежавший из дворца Троцкий остановил кронштадтцев митинговой речью. Именно там и тогда прозвучали слова, приклеенные впоследствии советской пропагандой к разгульной балтийской матросне: «Краса и гордость революции». Польщённые кронштадтцы выпустили Чернова. А не то валяться бы ему с пулей в черепе под забором.

Уже в июле самые радикальные вожди не контролировали вооружённую массу; в лучшем случае еле-еле её сдерживали. Видимо, и ноябрьский арест депутатов был беззаконной «инициативой снизу», против которой правительство Ленина не смогло или не захотело возражать. Как возразишь против движения волны, если на этой волне и держишься?

Под Новый год, к Святкам, обстановка в Петрограде была накалена, несмотря на крепкие морозы. Бастовали государственные служащие, декретом СНК были запрещены оппозиционные газеты, по заснеженным неубранным улицам ходили демонстрации – «даёшь Учредительное собрание», «долой Учредительное собрание». Происходили стычки, лилась кровь. Матросы орали частушку: «Дайте ножик, дайте вилку, я зарежу Учредилку». 1 января был обстрелян автомобиль Ленина – то ли политическое покушение, то ли бандитский налёт. На следующий день в большевистской печати появились статьи-вопли с угрозой убивать сотню врагов за каждую революционную голову. Солдаты в Петропавловской крепости митинговали: прикончить ли арестантов-буржуев или подождать пока. В день открытия Учредительного собрания на углу Литейного и Захарьевской «братки» в бушлатах и шинелях под предводительством Павла Дыбенко расстреляли многотысячную демонстрацию, шедшую поддержать депутатов. Были убитые. Много.

Только к вечеру депутатам удалось собраться в Таврическом дворце. Едва набралось две трети состава; многих не хотели пропускать матросы и красногвардейцы. Правительство – Ленин и компания – нарочно опаздывало. Наконец, пришли; Свердлов (председатель ВЦИКа) зачитал с трибуны «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и потребовал утвердить советскую власть. Правые эсеры и меньшевики, составлявшие в зале большинство, засвистели, зашикали. Свердлов ушёл, ушли народные комиссары, а за ними – депутаты-большевики и левые эсеры. Заседание продолжалось странным образом. Кворума не было; по залу разгуливали, сидели в проходах, лузгали семечки, курили и матерились революционные солдаты и матросы. Правые эсеры во главе с Черновым принимали закон за законом, прекрасно понимая, что исполнять их не будет никто. В пятом часу ночи начальник так называемой охраны матрос-анархист Анатолий Железняков, рослый и прекрасный (запомним этого человека, с ним мы ближе познакомимся в Круге шестом), поднявшись на трибуну, прервал председателя.

СЦЕНА ИЗ ИСТОРИЧЕСКОЙ ДРАМЫ

Использован текст стенограммы ночного заседания Учредительного собрания[155]. 6 января, приблизительно 4 часа 40 минут утра.

Председатель (читает). …Право собственности на землю в пределах Российской республики отныне и навсегда отменяется…

В это время на трибуну поднимается гражданин матрос.

Гражданин матрос. Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседания, потому – караул устал.

Голоса. Нам не нужно караула.

Председатель. Какую инструкцию? От кого?

Гражданин матрос. Я являюсь начальником охраны Таврического дворца, имею инструкцию от комиссара.

Председатель. Все члены Учредительного собрания также очень устали, но никакая усталость не может прервать оглашения того земельного закона, которого ждёт Россия.

Страшный шум.

Крики. Довольно, довольно!

Председатель. Учредительное собрание может разойтись лишь в том случае, если будет употреблена сила!

Шум.

Голоса. Долой Чернова!

Начальник охраны (шум, не слышно). Я прошу покинуть зал заседания.

Председатель. Внесено следующее предложение: закончить заседание данного собрания принятием без прений прочитанной части основного закона о земле… Завтра заседание назначено в пять часов вечера…

Заседание, назначенное на пять вечера, не состоялось. Утром 6 января матросы разгоняли пытавшихся проникнуть во дворец депутатов прикладами.

Этим же утром Народный комиссариат юстиции выдал ордера на перевод Шингарёва и Кокошкина из крепости в Мариинскую больницу. Комиссару I Городского района Михайлову было поручено обеспечить конвой; он перепоручил это дело какому-то Куликову, начальнику отряда бомбометальщиков. Куликов выбрал пятерых солдат, старшим назначил красногвардейца С. И. Басова. Впоследствии Басов утверждал, что при этом Куликов советовал ему с заключёнными не церемониться, «а просто сбросить их в Неву». Басов поначалу недопонял; арестанты были доставлены в больницу и размещены в двух соседних палатах под охраной. Басов вернулся, доложил; Куликов обругал его, непонятливого, и послал за матросами.

К вечеру погода резко изменилась, запахло оттепелью. Около десяти часов вечера полтора десятка матросов вместе с тем же Басовым вошли в больницу, поднялись на третий этаж, двинулись по коридору, провожаемые взглядами посеревших от страха сестёр милосердия. Сначала ворвались в палату Шингарёва. Тот сидел на кровати и, по-видимому, молился. Матрос Оскар Крейс схватил его за горло, повалил на кровать. Шингарёв успел крикнуть: «Что вы, братцы, делаете?» – но «братцы» несколькими выстрелами и штыковыми ударами заставили его умолкнуть. Потом пошли к Кокошкину. Он, как значится в материалах дела, «спал» (видимо, притворялся спящим; трудно предположить мирный сон под грохот выстрелов из-за стенки). Тот же Крейс прижал его к кровати, а матрос Яков Матвеев прикончил выстрелами в рот и в сердце. Отметим на будущее тот факт, что Крейс и Матвеев состояли в так называемом отряде Железнякова. Что это за публика – увидим в Круге шестом.

Засим матросы и Басов покинули больницу, не забыв прихватить кожаную куртку Шингарёва.

V

Суда не будет

Из рассказа Александры Ивановны Шингарёвой, сестры Андрея Ивановича:

«Растерявшиеся сиделки от страха не знали, что делать. Проснувшиеся больные подняли тревогу. Кто-то побежал вниз, сказал швейцару. Пришёл дежурный врач. Кокошкин был мёртв. Андрей Иванович ещё жил, был в сознании; просил не делать перевязки, впрыснуть морфий и говорил: “Дети! Несчастные дети!” Пульса почти не было. Часа через полтора он умер, уже без сознания. Ночью все телефоны в больнице не действовали, и известить никого о происшедшем из больницы не могли. Только утром, около 9 часов, дали знать на квартиру Паниной»[156].

Из дневника Зинаиды Гиппиус. 7 января 1918 года:

«Убили. В ночь на сегодня. Шингарёва и Кокошкина. В Мариинской больнице. Красногвардейцы. Кажется, те самые, которые их вчера из крепости в больницу и перевозили. Какие-то скрылись, какие-то остались… <…>

Шингарёв был убит не наповал, два часа ещё мучился, изуродованный, Кокошкину стреляли в рот, у него выбиты зубы. Обоих застигли сидящими в постелях. Электричество в ту ночь в больнице не горело. Всё произошло при ручной лампочке»[157].

Из «Несвоевременных мыслей» Горького:

«Есть что-то невыразимо гнусное в этом убийстве больных людей, измученных тюрьмою. Пусть они понимали благо родины более узко, чем это понимают другие, но никто не посмеет сказать, что они не работали для народа, не страдали за него. Это были честные русские люди, а честных людей накоплено нами немного. И вот их убили, убили гнусно и “просто”»[158].

Переполох в городе поднялся большой. Похороны убитых кадеты превратили в демонстрацию. По приказу Ленина была сформирована следственная комиссия в составе секретаря Совета Народных Комиссаров Бонч-Бруевича, народного комиссара юстиции Штейнберга и народного комиссара по морским делам Дыбенко. Политическое лицо тройки понятно: ленинец, левый эсер-максималист и анархистствующий большевик. Состав определил результаты. Басова, Куликова и ещё шестерых участников самосуда, правда, арестовали и отправили в Петропавловку, чуть ли не в те же камеры, где несколькими днями раньше дрожали от холода и сырости их жертвы. Непосредственные же убийцы, Крейс и Матвеев, по версии официальных бумаг, «разысканы не были». Они, конечно же, нигде не скрывались, просто «братки»-матросы отказались выдать своих, а комиссию вместе с Лениным послали матерно. Впрочем, народные комиссары не очень-то и настаивали. Обстоятельства убийства вполне выяснились из показаний арестованных и свидетелей. Ленин объявил следственной комиссии благодарность и распустил её.

Ожидался суд. Друзья и однопартийцы убитых мечтали выступить на суде с обличениями большевиков. Князь Павел Долгоруков писал в камере Трубецкого бастиона обвинительную речь, в коей призывал судить не рядовых исполнителей преступления, а тех, кто незаконно захватил власть, санкционировал разгон Учредительного собрания, воздвиг гонения на кадетов. Благородный князь мысленно взывал к судьям: «Вы должны разобраться в степени их виновности и, разобравшись, вы должны признать, что главные, наиболее сознательные убийцы Шингарёва и Кокошкина это те, кто подписал декрет 28-го ноября. <…> Иначе – ваш суд – не суд, а классовая и политическая расправа, где под личиной суда и правды царит месть и бесправие»[159]. В газете «Новая жизнь» ту же мысль совестливо развивал Горький: «Я спрашиваю себя: если бы я был судьёю, мог бы я судить этих “простецов”? И, мне кажется, – не мог бы. А защищать их? Тоже не мог бы. Нет у меня сил ни для суда, ни для защиты этих людей, созданных проклятой нашей историей, на позор нам, на глумление всему миру»[160].

Долгорукова вскоре выпустили из тюрьмы, но приготовленная им речь не понадобилась. Наступало время не судов праведных, а как раз именно классовых и политических расправ, мести и бесправия.

Да и до суда ли тут: 18 февраля началось наступление немцев, Ленин кинулся писать: «Социалистическое отечество в опасности!» Потом Брестский мир, ссора большевиков с левыми эсерами, переезд правительства в Москву… Штейнберг, как и другие левые эсеры, вышел из Совета Народных Комиссаров и из соратника превратился во врага. Подготовленное под его руководством обвинительное заключение большевики сочли за благо сдать в архив. К тому же стремительно разрасталась Гражданская война, и озверение масс становилось востребовано на полях её сражений. Куликова и Басова выпустили из-под ареста и отправили на фронт. Страна проваливалась в новые круги ада; жизнь человеческая и права личности стоили не дороже стремительно обесценивающихся денежных бумажек – «керенок».

Несколько дополнений.

Александр Блок в холодной квартире на Пряжке закончил свою поэму «Двенадцать» 29 января, чуть ли не в тот самый день, когда Ленин, заслушав отчёт следственной комиссии, объявил её распущенной.

Больницу на Литейном вскоре переименовали. Не без своеобразной иронии Петросовет присвоил ей титул «больница имени жертв революции».

Что касается дочери Шингарёва Елены Андреевны, то она прожила очень долгую жизнь и скончалась в 2003 году в возрасте девяносто семи лет. Вообще судьбы детей Шингарёва сложились по-разному. Сыновья Владимир и Георгий оказались в эмиграции; младший Георгий погиб в двадцатилетнем возрасте в Праге при не вполне ясных обстоятельствах; старший Владимир перебрался в Париж, участвовал в общественной жизни русских эмигрантов, умер, насколько нам известно, во время немецкой оккупации. Дочери остались в Советской России. Как ни странно, их не тронули, даже не выслали из Ленинграда после убийства Кирова, когда высылали всех, имевших «социально-чуждое происхождение». Маргарита, художница, погибла во время блокады. Наталья, врач-хирург, дожила до почтенных семидесяти двух лет.

На Никольском кладбище Александро-Невской лавры в дальнем углу есть две скромные могилы, расположенные рядом, в общей ограде. Они не значатся в списке мемориальных захоронений, и к ним не ходят любознательные посетители. Простые металлические кресты, крашенные голубоватой краской, выцветшей почти добела. На крестах таблички. На одной подновлённая надпись: «Шингарёв Андрей Иванович, 1869–1918». А ниже: «Нечаева Елена Андреевна, 1906–2003». На другом кресте еле-еле можно прочитать фамилию «Кокошкин».

У Фёдора Фёдоровича детей не было.

VI

Убийство в Мариинской больнице

В стихах

I

Над омрачённым Петроградом

глухая ночь сочилась ядом,

вздымая чёрных труб анчар,

и утыкала в небо пальцы —

как будто в амфору гончар.

И тучи, грузные скитальцы,

в бинтах, устав от непогод,

здесь свой замедлили поход

и, развалясь, как на привале,

над Петроградом ночевали.

Ещё не кончилась война.

С обрывком «…власть…», как с бантом модным,

раскачивался над Обводным

простреленный кумач. Со дна

всплывали тёмные шинели

домов. Шёл холод по реке.

Средь мёртвой тьмы в особняке

графини Паниной желтели,

как в теремочке, окна: три

весёлых капли. В них, внутри

трёхгорлой колбы, сиротели

три человечка (тьма с краёв),

гомункулы, чудной наукой

взращённые: князь Долгорукой,

Андрей Иваныч Шингарёв

да Фёдор Фёдорыч Кокошкин

в своём всегдашнем сюртуке

(в отглаженном воротничке

головка – как яйцо в лукошке).

Усы, пенсне. Блеск стёкол весел.

В руке листок двоится. Вслух

читает первым двум. Тех двух

почти не видно из-за кресел.

Земные выступили воды

на бой с небесными. Открыть.

Он им читал проект свободы.

Он завтра будет говорить

там, в Учредительном. Пусть Ленин

поймёт: бунт жуток. Постепенен

путь конституции. Они

не знают, что творят…

В те дни

над обречённым Петроградом,

над льдистым морем, трупным смрадом

скитальцы-тучи жгли костры,

метались клочья транспарантов

и статуи глядели с крыш

с растерянностью эмигрантов.

Да, завтра будет бой. Да будет!

Канун. Судьба. Тринадцать лет

мы ждали. И настало. Свет

мелькнул – и гаснет. Нас рассудит

последний суд. В окне черно.

Те – победили. Ясно. Но

ведь с нами правда. Червь народа

ещё не пробуждён. Во сне

шевелится он страшно – не

прикован, но и не свобода.

Вот вышли: море, цепь, скала —

но ни орла, ни Прометея.

Пустое. Бездна. Провиденье.

Полз дым по мареву стекла

сигарно-трубочным надсадом

и расплывался над сукном.

Двоился мир.

А за окном

над помрачённым Петроградом,

над зимним утром, Летним садом,

над новым окаянным днём

неслись невидимые воды

и бились прутья непогоды

о шпили башен всех времен.

И, гол, на площади широкой

вздымался камень одинокий.

Он плыл один средь мёртвых вод

без змея и коня. Исход

свершался. Там, в ночи беззвездной,

над сводом мира, в вышине

скакал багровый всадник бледный

на неподвижно-злом коне.

II

Тогда по площади Сенатской

прошли походкою солдатской.

Подковки по камням. Раз! Раз!

Двенадцать кожаных бушлатов.

Двенадцать кованых прикладов.

Двадцать четыре ямы глаз.

Вприпрыжку спереди и справа —

тринадцатый: троцкист Гордон,

студент, еврейский мальчик. Он,

как жребий, вытащен причудой

судьбы из пустоты на свет.

Он их ведёт. Ему Иудой

сегодня быть. Прошло пять лет

с тех пор, как он пришёл послушать

Кокошкина: тот им читал

курс права. Ученик мечтал

весь мир насилия разрушить,

оковы зла разбить. Теперь

с бумагой от Петросовета

идёт учителя-кадета

арестовать. Вот эта дверь.

– Семь тридцать. Сверим.

(Тьма такая,

и спит предутренняя дрожь.)

Клац-клац по камушкам.

– Войдёшь

в парадное, не зажигая,

И что есть силы в двери. Ты

направо, ты и ты налево.

Ну, с богом. Чёрт. —

Из пустоты

на свет – как в зал из киноленты.

Чу, тишина. И – бум-бум-бум

в железо.

– Кто?

И выдох:

– Боже!

– Откройте именем… – Слов больше

не разобрать. Брань, топот, шум.

И вдруг затихло. Встали. Охнул

паркет. Тень. Тяжесть на плечах

как бронзовая. И печать

далёкого рассвета в окнах.

III

Печаль больничная, сиделка.

Дверь. В коридоре до утра

тень, милосердная сестра

над лампой наклонясь, светлела.

Фитиль-двойник за ней следил.

Под стенкой часовой ходил,

притоптывая от мороза.

Целебный луч до дна, до мозга

входил в глаза.

И думал он:

«Как странно этот мир сплетён!

Вот ровно сорок дней, как замер

шум за окном. Конвой. Со дна

мы всплыли в желть тюремных камер.

И вдруг – больница, белизна…

Какая ясная луна

сквозь эти тучи проступила!

И вся-то жизнь светла, ясна,

как лучик, падающий на

вот эти белые простынки.

Бесшумный в колбе часовой,

бесшумные несутся воды.

Всё, всё, что нужно мне, – свободы

сияние – передо мной

в стекле двоящемся. Вон куцый

щенок прижался у стены.

И больше ничего: войны,

знамён, декретов, революций.

Смешно! Какая злая чушь

меня бессилием томила!

Но я освободился! Мимо!

Я жив! Я вечности учусь.

……………………………

Я знаю, жду: меня убьют.

Сегодня, завтра… Скоро. Сколько

осталось ждать ещё? Но скоро.

Сегодня, может быть. Минут

в ладони горстка. Да, сегодня

меня убьют. Меня! За что?

За то, что жив. Дышу. За то,

что так люблю себя. Погоня

бессмысленная. Плакал, мал,

и мама гладила. За то, что

жил, сам себя не понимал —

я не имею права. Точка».

Разделся, сел. Придвинул стул.

Подумал. Снял пенсне. – Во имя

Отца и Сына… Сохрани мя… —

И не договорил. Заснул.

IV

Он спал. Луна ещё сквозила.

На тонком личике легло

сиянье от окна. Легко

дышал. И ветка егозила

меж рам. Забавно так во сне

подёргивался усик: жалко

и всё ж воинственно. Дрожало

на тумбочке стекло пенсне.

Вошли. Встал сторож. Двери. Шаг.

По лестнице. Клевок подковок.

Прикладов бряк. Шинель. Бушлат.

Опять шинель. Хруп-хруп. Подкоркой

почуяно: вон там. Толчки

в гортань. Второй направо. Двери

рывком. Над лампочкой зрачки

огромные. Сиделка. Две их:

тень, в угол вжавшаяся. Стой,

паскуда! К стенке! На-ка, вытри!

Шум. Выкрик Шингарёва: «Что

вы, братцы, делаете?» Выстрел.

Ещё. Шум. Хруст. Нелепый хрип.

Шаги. Всё ближе. Двери, двери.

И не проснуться. Раз. Два. Три.

Считай ещё. Четыре. Ветер.

Не вырваться и не вздохнуть.

И не проснуться. Перегаром

дохнуло. Звон над Петроградом.

И – выстрел. В голову. И в грудь.

Круг шестой

Мамонт Дальский, Анатолий Железняков

Театр на крови

И наконец они от крика утомились

И от меня, махнув рукою, отступились,

Как от безумного, чья речь и дикий плач

Докучны и кому суровый нужен врач.

А. С. Пушкин

I

Происшествие на Лубянке

Никакие революции не имеют власти над погодой. В 20-х числах марта бурного 1918 года над Москвой светило радостное весеннее солнце, равно изливающее свои лучи на правых и виноватых, на убийц и мирных обывателей, на белых и красных. Было умеренно морозно, слежавшиеся сугробы ещё толком не начинали таять, но уже покрылись чёрной корочкой – предзнаменованием скорого тепла. Москва, ещё не побитая разрухой, не изнурённая голодом, выглядела оживлённой, особенно по контрасту с вымороженным, заплёванным, пустеющим Петроградом. Только что в Москву переехало Советское правительство, а за ним – эшелоны и сонмы всякого рода персонажей, для прежней Москвы нехарактерных: матросов в расклёшенных штанах, комиссаров в кожанках, офицеров с погонами и без погон, разнопартийных агитаторов в чёрных пальто или в полувоенных шинелях… Большевики, анархисты, эсеры правые и левые, недобитые кадеты, буржуи, пролетарии, солдаты, интеллигенты… Вся эта публика перетекала по улицам и переулкам, вихрилась на перекрёстках, сталкивалась и разбегалась. То и дело происходили шумные и небезопасные вспышки улично-революционной активности. Тут замитингуют матросы, там конспиративно, но у всех на виду сойдутся офицеры из савинковского «Союза защиты Родины и Свободы», а вот за углом гремят выстрелы: анархисты экспроприируют очередной буржуйский особняк.

Светлым днём 26 марта на Лубянской площади раздался редкий ещё тогда для Москвы звук: рык автомобильных моторов, скрип тормозов. В клубах весенней пыли перед помпезным зданием конторы торгового общества «Кавказ и Меркурий» замерли два покарябанных авто, грузовое и легковое. Из них вышли люди необыкновенного вида: кто в бушлате, кто в шинели, кто в кепке, кто в бескозырке; один в кожаной куртке, ещё один в чёрном долгополом пальто. Группа странных личностей – человек пять – решительно двинулась к дверям, и через пару секунд на них с испугом воззрились служащие «Кавказа и Меркурия». Личности с ног до головы были увешаны оружием: гранаты на поясах, пулемётные ленты через плечо, в руках – револьверы. Возглавляли банду двое: высокий седеющий красавец с огненным взором и щуплый кривоногий субъект в кожанке.

– Мы – анархисты! – крикнул субъект. – Руки вверх! Всем сидеть и стоять смирно! Идёт экспроприация!

– Ни с места, буржуйское отродье! Молитесь Богу! Или лучше кайтесь, ибо ваш бог – мамона! – возгласил красавец поставленным театральным голосом.

И потряс в воздухе чистеньким – как бутафорским, с иголочки – чёрным маузером.

В Москве уже успели привыкнуть к анархистским экспроприациям, которые совершались в последние месяцы чуть ли не ежедневно. Служащие общества покорно задрали запятнанные чернилами руки; управляющий уже был готов отмыкать кассы. Общество в ближайшее время подлежало национализации, и лежащие в сейфах ценности уже никому не принадлежали, кроме этого странного, сумасшедшего большевистского государства. Однако, вопреки ожиданиям перепуганных служащих, вооруженные личности ринулись не к бронированным сейфам и несгораемым кассам, а, размахивая воронёными стволами, побежали во двор. Там стояло несколько подвод, гружённых небольшими холщовыми мешками. Двое анархистов с револьверами остались караулить клерков, а остальные вывели подводы на улицу, быстро перекидали мешки в грузовик. Кривоногий напоследок бросил управляющему какой-то клочок бумаги, и через несколько минут вся компания скрылась в солнечном тумане вместе с добычей.

Что содержалось в невзрачных серых мешках? Не денежные купюры, не золото, не драгоценные камни, а опиум. Двести мешков по десять фунтов каждый. Восемьсот килограммов. Ни много ни мало.

Зачем опиум «Кавказу и Меркурию»? Этот вопрос заинтересовал агентов ВЧК, которые прибыли на место происшествия через полчаса после налёта.

Особую пикантность ситуации, между прочим, придавало то обстоятельство, что странное ограбление произошло ровно в полусотне шагов – через улицу – от здания страхового общества «Россия», только что переданного Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. Сотрудники ВЧК несколько дней назад начали обживать его – и вот, под носом у товарища Дзержинского дерзкое ограбление. Поэтому допрос агенты вели нервно, на повышенных тонах.

Служащие торгового общества и управляющий (лица которых, едва успевшие оттаять, при появлении чекистов вновь стали приобретать зеленоватый мертвецкий оттенок) наперебой твердили агентам, что опиум законный, что закуплен он был легально для московских аптек. Действительно, до марта 1918 года оборот наркотических веществ в России не был запрещён и аптеки имели право использовать опиум, морфий и прочие одуряющие вещества для изготовления препаратов и даже продавать в чистом виде. Весной 1918 года советская власть запретила торговлю наркотиками. Вот у «Кавказа и Меркурия» и скопились остатки товара – якобы ожидали уничтожения. Объяснив сие, управляющий дрожащей рукой протянул чекистам мятый листок (тот, брошенный экспроприаторами), на котором читались машинописные буквы: «Московский Совет рабочих и солдатских депутатов…» и смутным пятном темнела круглая неразборчивая печать.

– Вот, граждане, ордер, – промямлил он, облизнув пересохшие губы. – Они ж с бумагой… Кто ж их знает, грабители или власть…

Не успев удержать вылетевшие слова, управляющий побледнел и запнулся. Но чекистам было не до дурацких оговорок какого-то контрика. Крупная ценность похищена, и неизвестно, для каких целей. Будет ли она брошена в топку разводящего пары паровоза Гражданской войны? И куда этот паровоз покатит – к белогвардейцам или к чернознамёнцам, к немцам или к казакам?

Тогдашние чекисты были народ в сыскном деле новый, неопытный, но даже для них найти налётчиков не составило труда: анархисты не только не скрывали своих криминальных проделок, но выставляли их напоказ. Те двое, руководившие налётом, известны были чуть ли не всей Москве. Как выяснили члены следственной группы после сопоставления показаний потерпевших и свидетелей, субъект в кожанке – не кто иной, как Фёдор Горбов, в недавнем прошлом рабочий-пекарь и политический ссыльный, а ныне член ВЦИКа Советов от Федерации анархических групп Москвы.

А вот седоватый красавец… – тут один чекист сел, другой встал, третий присвистнул – знаменитейший актёр, дебошир и авантюрист всероссийского масштаба Мамонт Дальский.

Через три дня чекисты – по личному распоряжению Дзержинского – нагрянули в гостиницу «Метрополь». Это здание в стиле модерн, расположенное в двух шагах от Кремля, весной 1918 года было чем-то вроде всероссийского политического общежития. Здесь обитали большевики, эсеры и меньшевики, комиссары Советского правительства и заклятые враги всякой власти, анархисты. Здесь же находилась штаб-квартира Московской федерации анархических групп. В номерах, занимаемых анархистами, был проведён обыск. Обнаружены бомбы, оружие, крупные суммы денег. Идя дальше по следу, чекисты задержали тёмного дельца Журинского. У него нашли часть похищенного в «Кавказе и Меркурии». Эту партию идейные грабители продали Журинскому за сто тысяч рублей. Деньги тоже нашлись – на квартире Мамонта Дальского. Деньги от Журинского получал именно он. Дальский был арестован.

II

Из досье…

Из личного дела Мамонта Дальского (если бы таковое было в руках у сотрудников ВЧК и если бы оно вообще существовало).

Фамилия, имя, отчество: Мамонт Викторович Неёлов.

Сценический псевдоним: Дальский.

Время и место рождения: 2 сентября 1865 года, село Кантемировка (это в Харьковской губернии, но ближе к Полтаве).

Происхождение: из дворян. Отец: Виктор Владимирович Неёлов, помещик небогатый, но человек, по-видимому, уважаемый, избирался мировым судьёй и предводителем дворянства. Дворянство его, однако, не древнее: с XVIII века, окончательно утверждённое только в предшествующем поколении. (Слухи о родстве с Ганнибалами, а через них с Пушкиным никаких документальных оснований не имеют.) Мать: Екатерина Андреевна Крыштофович, дочь гвардии поручика (чин невысокий, равный IX классу Табели о рангах).

Интересная деталь: дети Виктора Владимировича и Екатерины Андреевны были причислены к роду Неёловых не при рождении, а определением Харьковского дворянского собрания от 18 мая 1881 года. Стало быть, рождены они были до вступления родителей в законный брак. Впрочем, с кем не бывает.

Детей в семье восемь; кроме Мамонта – Софья, Ипполит, Сергей, Виктор, Екатерина, Владимир и Магдалина. И все, кроме старших Ипполита и Софьи, свяжут свою жизнь с театром. Сергей – актёр, театральный псевдоним Ланской. Виктор – актёр, сценограф, режиссёр, псевдоним Ромазанов. Екатерина – актриса, псевдоним Дальская. Магдалина – актриса, антрепренёр, псевдоним – тоже Дальская (по семейному преданию, именно от её уменьшительного имени – Даля – и был образован общий для двух сестёр и старшего брата псевдоним). Эта прекрасная Даля, по всей вероятности, отличалась живым темпераментом плюс авантюрным складом характера и жизнь свою закончила неблаголепно. В 1911 году, во время гастролей её труппы в Чите, в гостинице Даурской при неясных обстоятельствах погиб от огнестрельного ранения некий актёр Бартенев (псевдоним?). Магдалина Неёлова-Дальская была обвинена в убийстве и отдана по суд. Вскоре она скончалась, тоже не совсем ясно как, и дело осталось нераскрытым.

Возвращаемся к Мамонту.

Образование: окончил Харьковскую гимназию в 1883 году, учился на юридическом факультете Харьковского университета, откуда, однако, ушёл, не окончив второго курса.

Служба: короткое время служил канцеляристом, где – неизвестно.

Семейное положение: женился в 1887 году в Вильно на дочери полковника Татьяне Тарасовне Григорьевой. (Дочь Мамонта от этого брака, Вера, станет впоследствии актрисой и умрёт в ссылке в 1945 году.) Через четыре года супруга подала прошение на Высочайшее имя о дозволении ей жить отдельно и о выдаче ей отдельного от мужа паспорта, каковой и получила в 1894 году. Ещё через пять лет их брак был официально расторгнут. Причина развода – длительная интимная связь Мамонта Викторовича с горничной, Аннушкой Родионовой.

Второй женой Мамонта считается (не венчана) графиня Наталья Михайловна Стенбок, дочь эстляндского помещика графа Михаэля Эмиля Понтуса Стенбока.

(Тут внимание: по матери, урождённой Перемыкиной, вторая жена Дальского состоит в родстве с известным белогвардейцем полковником Борисом Перемыкиным, соратником Савинкова и Балаховича, участником их партизанских рейдов на Псковщине и в Белоруссии. В 1914 году, после разрыва с Дальским, она выйдет замуж за генерал-майора Алексея Едрихина-Вандама, а тот после революции станет одним из организаторов Белого движения на северо-западе России.

И ещё раз внимание: сын Мамонта и графини, Юрий Неёлов, офицер, в 1918 году перейдёт на службу к красным и в том же году вступит в брак с красавицей Еленой Сергеевной Нюрнберг. Через год он будет назначен адъютантом начштаба 16-й армии Евгения Шиловского, а ещё через два года Елена Сергеевна уйдёт от мужа-адъютанта к его командиру, Шиловскому. С ним счастливо проживёт восемь лет, пока не встретит в одном из московских художественно-артистических домов писателя Михаила Булгакова. Он станет её третьим мужем. А она сама постепенно превратится в булгаковскую Маргариту. Таким образом, Булгаков состоит в сложной степени свойства с Дальским: третий муж невестки по сыну от второго брака…)

Третья жена Дальского – Раиса Александровна Безбородкина, актриса, сценический псевдоним Райская, после смерти мужа взяла фамилию Мамонтова. Их дочь Лариса Мамонтовна Дальская (тут отцовский псевдоним стал фамилией) тоже не избежит актёрской доли: станет чтицей Ленинградской областной филармонии и выйдет замуж за Василия Топоркова, будущего народного артиста и лауреата Сталинской премии.

Вновь возвращаемся к Дальскому, к его актёрской биографии.

В 1885 году он делает первые шаги на театральной сцене в том же Харькове, где учился и где пытался служить. Вскоре, однако, получает ангажемент в Вильне, становится ведущим актёром труппы. Немудрено: высок, красив, статен, обладает прекрасным голосом; в общем – герой, трагик, романтический персонаж. Года через два-три его заметили и в Москве. В 1899 году известный писатель Пётр Боборыкин организовал приглашение Дальского в московский Новый театр Елизаветы Горевой. Это был переезд навстречу славе. Московские театралы восхитились новым Доном Карлосом в Шиллеровой трагедии, новым Бароном в «Скупом рыцаре». Дальский становится знаменит. Через год – ещё один скачок вверх: Дальский принят в труппу Императорского Александринского театра в Петербурге. Тут – несколько лет успех за успехом. Амплуа: драматический любовник. Роли: Гамлет, Незнамов, Отелло, Карл Моор, Рогожин… Образы трагические, с налётом криминального романтизма.

Слава славой, но ровной, гладкой жизни не получается. В 1900 году из-за конфликта с дирекцией Дальский уволен из труппы. Впоследствии лет пятнадцать выступает в разных антрепризах по всей России – то с успехом, то с провалом. Приобретает известность разгульными похождениями, скандалами, дуэлями, участием в рискованных, а порой и противозаконных финансовых махинациях.

Однако же до революции к суду не привлекался.

Знаком и находится в той или иной степени близости со множеством личностей разного типа и калибра: с писателями Горьким, Алексеем Толстым, Тэффи, с семейством Амфитеатровых; с певцом Шаляпиным, с нефтяным магнатом Манташевым, с табачным королём Бостанжогло, с социалисткой Коллонтай, с анархо-коммунистом Александром Ге (Голдбергом)…

А вот кое-какие свидетельские показания из нашего несуществующего досье.

Актёр Юрий Юрьев, партнёр Дальского по Александринской сцене:

«Странный он был человек. В нём уживалась масса противоречий в высшей степени крайних. В нём были сильны и добрые начала, к которым временами он сильно тяготел и любил отдаваться им, а наряду с ними – преступная порочность.

Мне известно было, что он вёл самую безалаберную и, даже можно сказать, беспутную и непорядочную жизнь. Был человеком до крайности невыдержанным, заносчивым до грубости, до цинизма. Страстный игрок, неудержимый кутила, имел склонность к авантюризму, вёл какие-то тёмные денежные дела (всегда, между прочим, кончавшиеся крахом), обирал женщин, – и всё это проделывалось им с необычайной лёгкостью, не задаваясь вопросом – честно это или нечестно»[161].

Журналист и публицист Пётр Пильский:

«Человек без всякой системы, без компаса и руля, он платонически любил геометрическую законченность схем, считал себя великим дельцом, жизненным практиком, увлекался бухгалтерскими терминами, с гордостью подчёркивал свою мнимую осведомлённость в банковских операциях, в конторских делах, вдруг надевал на себя маску коммерсанта, “играл американца”, без оглядки выстраивая всё в арифметической последовательности, деля по рубрикам факты, страсти, людей, даже свою ни в какие рамки вообще не укладывающуюся жизнь. <…>

Его романтическая голова горела проектами. Он очень мало понимал в так называемых “делах”, но никогда ещё я не видел человека, который умел бы так внушать веру в свой коммерческий гений, как он»[162].

Писатель Алексей Толстой, из романа «Хождение по мукам»:

«Это был человек дикого темперамента, красавец, игрок, расчётливый безумец, опасный, величественный и хитрый. <…> Его встречали в игорных домах в столицах, на юге, в Сибири. Рассказывали о его чудовищных проигрышах. <…>

…Мрачное, точно вылитое из бронзы лицо, на котором страсти и шумно прожитая жизнь, как великий скульптор, отчеканили складки, морщины, решительные линии рта, подбородка и шеи, схваченной мягким, грязным воротничком… <…>

На нём был полувоенный костюм – английский френч, клетчатые с кожей на заду галифе и чёрные сапоги».

В общем, перед нами личность аморальная, но яркая. Талант и порок, расчётливость и безумие сплавлены в один красивый и тяжёлый слиток. О его картёжной игре, о баснословных выигрышах и сказочных проигрышах ходили легенды. Выигрывал миллионы. Как-то раз, говорят, проиграл даже свой талисман, золотую лиру с бриллиантами, которую носил в петлице, – подарок самого Александра Манташева, владыки нефтяной империи. Несмотря на такие проигрыши, его подозревали в картёжных махинациях.

Из дневника журналиста Владимира Амфитеатрова-Кадашева; октябрь 1917 года:

«Пильский рассказывает, что Дальский через анархиста Ге, конечно, близкого к Смольному, сумел купить почти все игральные карты (только что национализированные) и сейчас здорово ими расторговался. Компаньонами его по такой афере были Шаляпин и Коллонтай. Тёплая компания!»[163]

Конечно, сообщение Амфитеатрова-Кадашева, да ещё со слов Пильского (ни тот ни другой – вовсе не эталон правдивости), полного доверия не вызывает, особенно в части привлечения к карточной афере Шаляпина и Коллонтай. К тому же это 1917 год, революция, невозможное становится реальностью. Но то, что Дальский – игрок, игрок страстный, и аферист, способный на шулерство и всякий обман, не вызывает сомнений у большинства свидетелей-мемуаристов.

Юрий Юрьев – о Дальском после его увольнения из Александринского театра:

«Около него появились какие-то люди, вовлекавшие его во всевозможные фантастические аферы, к которым у него всегда была склонность. То у него откуда-то золотые прииски, и он быстро богател, то вдруг опять оказывался на мели и нуждался в каждом рубле»[164].

Отмечены также буйные кутежи Дальского, иногда с непристойными выходками. (Смаковали историю, когда Дальский якобы занимался блудом с девицами лёгкого поведения на клумбах в ресторанном саду, прилюдно, как на сцене. Правда это или нет – не знаем. Но какова репутация!) Отмечены попойки, нередко заканчивавшиеся ссорами. Дело доходило и до дуэлей.

Заметка в газете «Новое время», 29 августа 1906 года (под литерой Д. скрыт Дальский; имя капитана С. не установлено):

«26 августа в 6 ч. утра состоялась дуэль между известным артистом г. Д. и капитаном С., вернувшимся с Дальнего Востока. Причиной дуэли было столкновение, происшедшее накануне за ужином в Литературно-артистическом клубе. <…> Противники обменялись двумя выстрелами, не кончившимися, к счастью, ни смертью, ни увечьем, и затем, по предложению г. Д., пожали друг другу руки, выразив искреннее сожаление о случившемся столкновении, в котором не было никакой преднамеренности»[165].

«Никакой преднамеренности». Случайно поссорились при всём честном народе чуть не до драки; случайно постреляли друг в друга, пожали друг другу руки и разошлись в отличном настроении.

Заметьте: Дальский – не мальчик, ему без четырёх дней сорок один год.

Такой вот персонаж предстаёт перед внимательным взором чекистов – читателей личного дела.

III

Дух разрушающий

Постепенно имя Дальского обросло скандалёзными легендами, затмившими его театральную славу. А что он сам? Старел, наверно. На шестом десятке как не начать стареть. Он всё заметнее выходил из возраста своих театральных героев. Всё труднее становилось с ролями, всё реже он появлялся на сцене, срывая аплодисменты. Одно утешение оставалось: выигрыши (в картёжной игре, в аферах). И одна надежда: что-нибудь стрясётся такое, что даст ему крылья и волю.

И стряслось: война, за которой маячила тень революции.

Для таких романтических негодяев-героев-смельчаков, покорителей судьбы и женщин, война и смута – наилучшее время. Можно развернуться вовсю.

Война даёт им шанс. Смута их окрыляет.

С началом мировой войны Дальский как будто помолодел, как будто расправил крылья для нового полёта. Благоприятное знамение явилось ему на задымлённом военном небе. Если верить показаниям наших свидетелей, даже в картах к нему повадилась удача.

Пётр Пильский:

«Больше всего в жизни он боялся несчастливых примет. Верил в знамения и заклинания, это он-то, мнивший себя геометром и точным умом. И мстительной утехой для него являлось то странное совпадение, что несчастья его врага – России, с которой он был в непримиримой ссоре, совпадали с его личными удачами. <…> Японская война, наша неудача, – и Дальский выигрывает несколько сот тысяч. Вторая война, опять неудачная, вторая революция и опять крах – у Дальского деньги и выигрыши»[166].

Но тут была не корысть, во всяком случае, не только корысть. Тут была идея, великая, как океан, и такая же опасная. Тут явила страсть актёра, теряющего славу и вдруг получившего роль, ту самую, свою, главную и последнюю, всей жизнью оплаченную. Роль вольного ветра, торжествующего демона, вождя и сверхчеловека, которому не писаны никакие законы, для которого нет запретов и границ. Образу нужен антураж; солисту – хор. Что более соответствует типажу героя-любовника смертоносной свободы, нежели массовка стихийного русского анархизма? Дальский становится анархистом.

Алексей Толстой:

«Когда началась революция, он появился в Москве. Он почувствовал гигантскую трагическую сцену и захотел сыграть на ней главную роль в новых “Братьях-разбойниках”. Со всей убедительностью гениального актера он заговорил о священной анархии и абсолютной свободе, об условности моральных принципов и праве каждого на всё. Он сеял по Москве возбуждение в умах».

Автор «Хождения по мукам» не совсем точен. Прежде чем появиться в Москве, Дальский начал вписывать своё имя в чёрно-красный узор революции под весенне-солнечным небом Петрограда. Февральская революция, внезапно вспыхнувшие массовые беспорядки, постепенно перерастающие в гигантский социально-политический погром. Дальский сразу же и со всего маху бросается в революционный водоворот. Мы уж не знаем, верить или не верить показаниям ещё одного свидетеля, которые приводим ниже. Свидетель, однако, весьма солидный – солиднее некуда. Бывший жандармский генерал, бывший начальник охраны его императорского величества, уже известный нам по истории Савинкова Александр Иванович Спиридович.

Из воспоминаний генерала Спиридовича:

«С утра 2 марта в Царскосельском дворце царила большая тревога. <…> Из Петрограда сообщили, что толпа разгромила и подожгла дом Министра Двора графа Фредерикса, считая, что он немец. Толпой громил руководил красавец артист, любимец провинциальных сцен Мамонт Дальский. Он вдруг сделался анархистом и стал во главе одной из банд. Дальский не стеснялся хвастаться позже, какие вещи он отобрал для себя из квартиры Фредерикса и в их числе громадное чучело медведя, стоявшее при входе. Больную графиню едва спасли и увезли в один из госпиталей»[167].

Спиридович не был очевидцем этого погрома, лично не наблюдал бывшего артиста императорской сцены в роли вождя-экспроприатора. Может быть, история с чучелом медведя – одна из легенд, роившихся вокруг беспокойного Мамонта. Однако то, что имя его вскоре замелькает на страницах анархистских газет, – факт непреложный.

Сразу после свержения монархии повсюду в России стали как грибы расти союзы и группы анархистов.

Справка. Весной 1917 года анархизм стремительно набирает сторонников, особенно среди балтийских матросов, радикально настроенной полуинтеллигентной молодёжи и всяческого деклассированного элемента, в том числе освобождённых революцией уголовников. Появляются многочисленные союзы и группы анархистов под всякими громкими названиями: «Авангард», «Буря», «Пламя», «Лава», «Смерч», «Ураган», «Буревестник», «Братство»… Определённых данных об их составе нет: от нескольких человек до нескольких сотен. Средний возраст – восемнадцать – двадцать пять лет. Национальный состав – русские, евреи, украинцы, латыши. Идейные направления весьма различны: анархо-синдикалисты, анархо-коммунисты, анархо-индивидуалисты, пананархисты и даже анархо-мистики. В хаосе этого движения предпринимаются попытки консолидации анархических сил: создаются Московская федерация анархистских групп, Петроградская федерация анархистов-коммунистов, федерации ассоциации анархистов в других городах.

Некоторые лозунги анархистов 1917–1918 годов:

«Пусть сильнее грянет буря!»

«Долой всю власть во всяком виде!»

«Освобождение рабочих – дело самих рабочих».

«Ни начальства, ни хозяев».

«Дух разрушающий есть дух созидающий».

«Творите анархию!»

Из манифеста Курской федерации анархических групп (одной из многих стремительно выросших и столь же стремительно исчезнувших анархистских организаций революционной России). Время создания – осень 1918 года. Авторы – известные анархисты Абба и Владимир Гордины:

«Рабочие! <…> Фабрики, заводы, рудники ваши! <…>

Жильцы! Короли углов! Как крысы вы ютитесь в норах. Коснеющие во мраке, выползайте на свет. Вот дворцы, залитые солнцем – они ваши! <…>

Бедные, голодные, оборванные, босые! Кругом вас всё, а у вас ничего!

Всё принадлежит вам, бедным! Берите!

Всё принадлежит вам, голодным! Насыщайтесь!

Всё принадлежит вам, оборванным! Оденьтесь!

Всё принадлежит вам, босым! Обувайтесь! Творите анархию! <…>

Русский народ! Кому как не тебе, вынесшему на плечах всю тяжесть власти, кому как не тебе стремиться к солнцу безвластия… Ко всему миру иди с открытой душою и с благой вестью о всемирной свободе! <…>

Заключённые, кандальщики, преступники, воры, убийцы, поножовщики, кинжалорезы, отщепенцы общества, парии свободы, пасынки морали, отвергнутые всеми! Восстаньте и поднимитесь! На пиру жизни займите первое место. Вы были последними – станьте первыми. Сыны тёмной ночи, станьте рыцарями светлого дня, дня угнетённых!»[168]

В 20-х числах апреля 1917 года, после опубликования ноты Милюкова о войне до победного конца, по всему Петрограду закипело варево политического кризиса, зачадили очаги уличных митингов – против войны, а вернее, против всякой власти; за то, чтобы бедные брали, голодные насыщались, босые обувались и кто был ничем, тот стал бы всем. Анархисты выбрали местом своих шумных манифестаций просторную Театральную площадь между консерваторией и Мариинским театром. Дальский жил тогда совсем неподалёку, в неказистом, но уютном доме Княжевича, Офицерская улица, 46. (Чуть дальше, на углу Пряжки, – дом, в котором вот уже месяц слушает музыку и шум революции вернувшийся с фронта Александр Блок.) Возможно, эта близость к эпицентру митинговой активности – не надо далеко ходить за разрушительным вдохновением – определила политический выбор Дальского.

Он объявляет себя анархо-коммунистом. Участвует в собраниях, митингах, кутежах и попойках в Москве и Петрограде. Расхаживает при этом в специально сшитом театрально-революционном одеянии: застёгнутый до горла долгополый чёрный сюртук-сутана, огромный красный бант на груди. Даёт концерты, а деньги перечисляет на издание газеты «Буревестник», органа Петроградской федерации анархо-коммунистов. Не чуждается запретных удовольствий. Вино, женщины, наркотики… Неукротимый темперамент заводит его ещё дальше: вместе с товарищами-чернознамёнцами он осуществляет «экспроприации». То есть грабежи, совершаемые под высокоидейными лозунгами всеобщего равенства. По Питеру, по Москве летают рассказы (их правдивость – поди проверь!) о происшествиях такого рода: ночью, в разгар большой карточной игры, в залу Купеческого клуба врывается Дальский с «группой товарищей», все вооружённые до зубов. «Руки вверх! Не двигаться!» Мамонт собирает золото и деньги и уходит, успев выкрикнуть своим, всей России известным актёрским голосом несколько ультрареволюционных лозунгов.

Впрочем, это очень уж театрально. Открещиваясь от слишком явных обвинений, а в то же время искусно подогревая летучие слухи, Дальский опубликовал в питерских газетах открытое письмо, в коем уверял, что он не захватчик и не налётчик, никогда не арестовывался, краденых произведений искусства и прочих награбленных анархистами ценностей на квартире не держит. По решению районного рабоче-солдатского Совета на квартире Дальского народные милиционеры произвели обыск – и ничего не нашли. Об этом тоже было объявлено в газетах. Образ Мамонта Дальского дополнился новыми чертами: он смел, удачлив и неуловим, он близок к новой власти, он всегда выйдет сухим из воды.

В январе 1918 года Мамонта всё же арестовали по личному указанию управляющего делами Совета Народных Комиссаров В. Д. Бонч-Бруевича (почему ближайший помощник Ленина возымел решительную неприязнь к анархистствующей публике – об этом узнаем вскоре). Впрочем, скоро отпустили. В первые месяцы своего существования советская власть была снисходительна к шалостям анархистов. В них видели романтиков революции, пусть увлекающихся, но необходимых союзников в борьбе с буржуазией. И вот, уже в феврале неуёмный Мамонт в Москве во главе отряда анархистов участвует в захвате и разграблении особняка Савёлова. При этом был похищен и впоследствии бесследно исчез архив родословий российского дворянства. А в марте – вершина революционной карьеры Дальского: «опиумное дело». А затем – стремительный и неожиданный финал.

Звезда Дальского клонилась к закату, хотя он (да и никто) об этом ещё не ведал. А в это же время восходила молодая и яркая звезда другого знаменосца анархии – Анатолия Железнякова.

Имя сие явилось из исторического небытия в июне 1917 года. Явилось, как бес из пламени, из дыма двух гранат, взорвавшихся у ограды дачи Дурново, что на Выборгской стороне, в Петрограде.

IV

Гранаты Анатолия Железнякова

Лето 1917 года выдалось жарким по всей России, от Западного фронта до Сибири. Москва и Питер уже в июне изнывали от тридцатиградусного зноя; повсеместно участились пожары; от случайно разбившейся керосиновой лампы полностью выгорел город Барнаул. Огонь революционной стихии охватывал сердца не только пролетариев, но и поэтов. Страдая от духоты во время бесконечных заседаний Чрезвычайной следственной комиссии, секретарь-редактор Александр Блок приходил к убеждению: не судить «бывших» должно, а всем сердцем слушать музыку революции. Этот завет выполнял его «заклятый друг» Андрей Белый: на многолюдных митингах с упоением внимал речам Керенского, а потом выражал свой восторг в причудливых образах танцевальных импровизаций. Спасаясь от жары на подмосковной даче, никому ещё не известный Борис Пастернак неостановимо строчил гениальные стихи, которые составят впоследствии революционную в своей поэтической свободе книгу «Сестра моя жизнь».

В это самое время в Петрограде в здании Первого кадетского корпуса в бывшем Меншиковском дворце проходил генеральный смотр социалистических сил: I Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов. Съезд показал: революционный лагерь могуч и набирает силу. И ещё: революционный лагерь расколот на два направления и трещина расширяется стремительно. Настрой одних – удовлетворённость от уже совершившейся революции и страх перед её дальнейшим развитием; источник энергии других – неуёмная жажда новых революционных потрясений.

Осторожные и рассудительные эсеры, меньшевики, народные социалисты уже успели ужаснуться той бездне, которая разверзлась пред ними в дни Февральской революции, мартовских расправ над офицерами в Кронштадте и Гельсингфорсе, апрельских вооружённых манифестаций в столицах и на фронте. Введя своих представителей во Временное правительство, они вступили в политический блок с буржуазией. Войну надо довести до справедливого мира; вопросы о политическом строе, о земле и о собственности вообще отложить до мирного времени и передать на рассмотрение всенародно избранного Учредительного собрания. Хорошая, разумная программа. Беда, однако, в том, что миллионы вооружённых людей не хотели ждать, гнить в окопах, погибать в бесплодных атаках ради государственных (то есть неизвестно чьих) интересов. Пассионарная часть общества искала немедленных и радикальных политических решений. Того же жаждали уголовники, дезертиры, обитатели социального дна: крах существующего порядка открывал перед ними соблазнительную перспективу безнаказанного грабежа. Эти настроения лучше всего улавливали безрассудные буревестники революции: большевики, боевая эсеровская молодёжь и, конечно же, фанатики беспредельной свободы – анархисты.

К этому времени Петроградская федерация анархистов-коммунистов пользовалась уже немалым влиянием – и среди рабочих, более всего на заводах Выборгской стороны, и среди матросов Балтфлота, и в некоторых частях Петроградского гарнизона, особенно в 1-м пулемётном полку. Штаб-квартирой анархо-коммунисты сделали дачу Дурново на Полюстровской набережной: собственность бывшего царского министра была явочным порядком экспроприирована ещё в апреле. Вот там 9 июня состоялась общегородская конференция «чернознамёнцев». Делегаты от почти ста предприятий и воинских частей Петрограда, вдохновляемые революционным нетерпением, приняли решение: идти уничтожать власть, свергать Временное правительство.

Почва для восстания благоприятна: только что «временные» приняли непопулярное среди солдат и матросов решение о наступлении на фронте. Настал час превратить войну империалистическую в войну революционную. Вместо Временного правительства пусть будет Временный революционный комитет. Его состав наскоро сформировали на той же даче. В работе конференции (если выкрикивание лозунгов и произнесение ультрарадикальных речей в прокуренных комнатах можно назвать работой) принял участие кое-кто из большевиков: председатель Выборгского районного комитета РСДРП(б) Лацис, лидер большевистской ячейки 1-го пулемётного полка прапорщик Семашко. Партийная дисциплина была тогда понятием абстрактным, а цели анархо-коммунистической революции – немедленная передача частновладельческой земли крестьянам, заводов рабочим, отмена дисциплины в армии и, конечно же, прекращение империалистической войны – практически совпадали с теми, которые ещё в апреле сформулировал Ленин. Между тем, Ильич, а с ним и руководство ЦК РСДРП(б) вовсе не были в восторге от инициативы товарищей анархистов.

Разница между анархистами и большевиками состояла в том, что первые хотели уничтожать власть, вторые – брать власть. А для этого момент ещё не настал. По таковой причине ленинский ЦК присоединился к решению эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов – запретить вооружённые манифестации против Временного правительства. Из Революционного комитета большевикам пришлось выйти. По словам Лациса, узнав об этом, многие большевики Выборгской стороны в гневе рвали свои партбилеты.

На даче Дурново не думали повиноваться и начали формировать свои вооружённые дружины. Видя решимость анархо-коммунистов, съезд Советов постановил: 18 июня поднять массы на демонстрацию в поддержку Временного правительства. Анархисты не дрогнули и двинули на улицы города своих сторонников. 18 июня в противостоящих друг другу демонстрациях участвовало от четырехсот до шестисот тысяч человек. Накануне была сильная гроза, дышать стало малость полегче, но грозовая тревожность носилась в воздухе.

Солдаты, матросы, участники всевозможных красных и чёрных гвардий на все манифестации приходили вооружёнными. Любая случайность могла спровоцировать стрельбу. Палить в своих же товарищей по революционному лагерю в тот день не решились. Но без серьёзного инцидента не обошлось. В разгар демонстраций вооружённая толпа анархистов (около двух тысяч человек), двигаясь с Выборгской стороны к центру, внезапно атаковала городскую тюрьму Кресты. Ядро нападавших составляли бойцы черногвардейской дружины, приведённой из Шлиссельбурга вождём тамошних анархистов Иустином Жуком. Разумеется, в Крестах не было никаких политических заключённых, да и уголовников выпустила на волю Февральская революция. В камерах содержалось лишь небольшое количество хулиганов, грабителей, а также неотличимых от них участников анархистских экспроприаций, задержанных слабосильной городской милицией за последние три месяца. Дружинники Жука объявили их всех без разбора узниками Временного правительства, освободили и повели с собой. Охрана не сопротивлялась.

События этого дня выявили новую движущую силу революции: союз идейных вождей крайне коммунистического толка и криминализованных люмпенских масс. Даже Временное правительство забеспокоилось и предприняло попытку наказать зарвавшихся анархистов. На следующее утро дача Дурново была окружена несколькими ротами солдат Преображенского и Семёновского полков, казачьими сотнями и автомобилями бронедивизиона. Степень управляемости этих войск была невелика. Поэтому руководивший операцией министр юстиции Переверзев вступил с анархистами в переговоры. Требовал одного: выдачи лиц, освобождённых накануне из Крестов.

Быть может, буревестники свободы, поразмыслив, приняли бы ультиматум министра. Но на беду среди осаждённых оказался молодой человек, почти юноша, в рубахе с матросским воротником, в бескозырке, красавец со странным взглядом прозрачно-водянистых и в то же время огненных глаз. Кронштадтские матросы обращались к нему, несмотря на его молодость, уважительно: товарищ Анатолий; за глаза называли Железняком.

Анатолий Железняков.

Под его электризующим влиянием члены Революционного комитета отказались слушать Переверзева. Воры, налётчики, громилы и убийцы – наши братья, они – анархисты в душе, и преступления их – стихийно-революционный ответ на несправедливость буржуазного общества. Как же можно выдать их антинародному правительству?

Своё мнение Железняков подкрепил весомыми аргументами: гранатами. Несколько штук кинул в сторону преображенцев и казаков. Гранаты не причинили никому вреда. Но солдаты, до этого настроенные мирно, рассвирепели. Рванулись вперёд и открыли беспорядочную стрельбу. В три минуты дача была взята штурмом. Не обошлось без жертв: шальная пуля стукнула в голову активиста Петроградской федерации анархо-коммунистов Аснина и тот на месте скончался. Остальные пятьдесят девять человек, находившиеся на даче, сдались.

Победа Временного правительства и эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов была эфемерной. Весть о событиях на Полюстровской набережной взбудоражила многочисленных сторонников анархии. Несколько тысяч кронштадтских матросов собралось было идти на Петроград, вызволять «братву» и бить министров-«капиталистов». Рабочие заводов Выборгской стороны устроили прямо на даче Дурново над свежим трупом Аснина нечто вроде гражданской панихиды. Оттуда брожение стало распространяться по заводам и частям гарнизона. Особенно взволновался 1-й пулемётный полк, казармы которого располагались на углу Сампсониевского проспекта и Флюгова переулка (ныне Кантемировская улица). Но к вечеру всё как-то само собой успокоилось. Возможно, потому, что после изнуряющей дневной жары всем захотелось отдохнуть в относительной прохладе.

Арестованные анархисты по большей части были вскоре отпущены. Через две недели в Петрограде разыгралась новая драма: июльский кризис, попытка свержения Временного правительства. Роль заводил играли анархистские лидеры, но Железнякова среди них не было: оставленный под арестом за свои гранаты, он ждал суда. Удержавшееся у власти Временное правительство пыталось показать теперь свою суровость. Суд вынес блестящеглазому матросу громоподобный приговор: четырнадцать лет каторжных работ.

6 сентября имя Железнякова вновь замелькало на полосах газет, зазвучало на митингах.

Он бежал из Крестов.

V

Видение кровавой свободы

Анатолий Железняков явился на свет, когда Мамонт Дальский уже был столичной знаменитостью. Правда, мы не знаем, слыхали ли в семье Железняковых имя первого красавца Александринской сцены. Может быть, и слыхали. Семейство это было вполне обыкновенное, приличное и не без образованности. Отец, Григорий Егорович, православного исповедания, служащий, из отставных унтеров, приписан после военной службы к мещанам московской Басманной слободы, но жительство имел в подмосковной деревне Федоскино. Там 20 апреля 1895 года родилось у него и у его любимой жены Марии Павловны третье дитя: сын Анатолий.

Вот фотографии: Григорий Егорович с Марией Павловной. Красивая пара. Он (сидит) – усатый, высоколобый, ясноглазый, с пышной кудреватой шевелюрой; широкая грудь, военная осанка: видно, что служил в гренадерах. Она (стоит, приобняв мужа за плечи) – стройная, чистая, миловидная. А вот и дети: старшая сестра Александра, брат Николай, лет тринадцати (энергичные брови, оттопыренные уши), а между ними – круглолицый малыш в коротких штанишках и матроске, Анатолий. Милый малыш. Пухлые щёки, коротенький аккуратный носик, ушки торчком, как у старшего брата. Ясный, прямой и открытый взгляд.

Фотография сделана в 1900 году.

Малышу отмерено ещё девятнадцать лет жизни.

Дети осиротеют через два года: отец умрёт внезапно, жить станет ох как трудно. Станут ли сыновья опорой матери? Не похоже. Характеры у обоих беспокойные – по фотографии видно (и младший, Виктор, родившийся незадолго до смерти отца, тоже унаследует это свойство). Вот Александра – та другое дело. Собственно, она вместе с матерью будет тянуть всю семью: мать пойдёт в подёнщицы, стирать и убирать; Александра, окончившая к тому времени гимназию, станет учительницей. Николай после многих скандалов и ссор уйдёт из дому и в Одессе наймётся матросом на торговый пароход. Это всё случится скоро, очень скоро.

Что касается Анатолия, то он окончит церковно-приходскую школу, городское четырёхклассное училище и в пятнадцатилетнем возрасте будет принят на казённое содержание в Лефортовское военно-фельдшерское училище.

А вот другая фотография, 1914 год. Молодой человек в матросской белой рубахе, в тельняшке. Бескозырка сдвинута на затылок. Ноги косолапо расставлены. Руки в брюки. Поза матроса-хулигана. Взгляд жёсткий, почти жестокий, и очень-очень беспокойный. С трудом узнаём в этом лице черты, знакомые по детской фотографии, разве что оттопыренные уши помогают. Анатолий Железняков – матрос-кочегар торгового флота.

Что случилось? Скандал в фельдшерской школе, невыход на торжественное построение по случаю «царского дня», карцер, отчисление. И запись в жандармской справке о неблагонадёжности: «Особых примет нет. Рост – выше среднего. Волосы – тёмные. Глаза – голубые. Увлекается чтением. В училище часто вёл со слушателями неблагопристойные разговоры о семье императорского величества»[169]. После отчисления полтора года проработал помощником аптекаря – и бежал вслед за братом, к морю. Стал моряком. Одну навигацию отходил на пароходе кочегаром.

Мальчик вырос. И в нём выросло из тайно брошенного зерна многошумное древо: ненависть к окружающей действительности.

Опасная особенность, привлёкшая внимание жандармов, – «увлекается чтением» – находит подтверждение в записях матроса Железнякова, сохранившихся в его «памятной тетради». Как и прискорбный факт политической неблагонадёжности. Матрос уже явно увлечён революционными теориями. Откуда только успел набраться! Слова «свобода» и «революция» выведены аккуратным почерком на тетрадных линейках.

Из «памятной тетради» Железнякова.

Начальная запись:

«Кто посягает на свободу человека, достоин позора и смерти.

<…> Жизнь скитальца полна треволнений, лишений и суровых переживаний, но прекрасна дикой свободой и вольным взмахом желаний»[170].

О войне:

«Люди гибнут за металл и от металла.

Цари людей, сильные мира сего, упившись властью, тешатся новой игрой, мировой бойней, идущей уже третий год.

Смейтесь! Но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, а вы смеётесь в последний раз. Уже тянется наводящая на вас смертельный ужас кроваво-красная рука революции…»[171]

Фраза явно из книги, из какого-то гарибальдийско-народовольческого романа. Видно, много чего успел прочитать девятнадцатилетний мещанин Басманной слободы. Но высшая реальность врывалась в замкнутый мир тетрадных мыслей и чувств. Война.

В 1915 году Железняков достиг призывного возраста. Ко времени призыва он уже не носил матроску: вернулся в Москву, устроился работать слесарем на машиностроительный и снарядный завод Листа за Бутырской Заставой. Но пришлось снова надеть флотскую форму. Молодца призвали на флот и отправили в Кронштадт, в Машинную школу, а оттуда на учебный корабль «Океан», кочегаром.

Оттуда летом 1916 года Железняков бежал. Говоря на языке военного времени – стал дезертиром.

До этого жизнь его шла обычным ходом, со всякими шероховатостями, но в рамках дозволенного. Двадцать один год.

С этого момента – короткая и бурная поэма авантюр, удач, опасностей и провалов, невероятный взлёт, слава и стремительная погибель.

Он пробирается в Москву, оттуда в подмосковный Богородск, потом в Саратов. Со всяческими приключениями, раздобыв фальшивые документы, совершает путь до Новороссийска, вновь устраивается на торговый флот, бороздит Чёрное море на грузопассажирском пароходе «Принцесса Христиана». Это судно – австрийское – было задержано в самом начале войны в порту Таганрога и поставлено под русский флаг. Стало быть, дезертир русского флота укрывается от преследования на трофейном пароходе. Осень 1916 года. На фронте продолжается монотонная, беспощадная, нескончаемая бойня. Но в воздухе ощущается нечто странное, какое-то неизвестной природы тяжкое электричество.

Из «памятной тетради». 26 сентября 1916 года:

«Всюду растёт произвол, всюду кучки людишек, прикрываясь личиной, именуемой “законом”, грабят, давят, прессуют, осыпают градом глубочайших обид и оскорблений. <…>

…Я верю, – а иначе и жить нет смысла, – что наступит пора, когда человечество, шагая через трупы товарищей и врагов, пройдёт тяжкие испытания и среди смрада, зарева пожаров и разрушений увидит её, всю облитую кроваво-красным светом, великую, единственную и могучую мать – свободу»[172].

Это, конечно, тоже слова из книг. Слишком уж выспренне сказано. Но примечательная гамма: трупы, смрад, зарево пожаров… И вера, именно вера в эту самую, залитую кровавой краской женскую фигуру. Прекрасная дама? Жена, облечённая в Солнце? Великая блудница, сидящая на звере багряном?

Видение – как перед концом света.

И ещё одна примечательная запись. 29 ноября:

«Проходим Сочи, Адлер, Гагры. Чудные, великолепные виды. Вот стоит в зелени белый и чистый на вид Афонский монастырь. Но сколько там грязи и разврата!»[173]

Интересно, откуда он взял, что в стенах Ново-Афонского монастыря царят грязь и разврат? За всю свою к тому времени двадцатиоднолетнюю жизнь он, кажись, не прожил ни одного дня ни в одном монастыре и никогда не бывал в Ново-Афонском. Но вот – впитал кем-то пущенную, почему-то разгулявшуюся по умам лживую выдумку, принял как абсолютную истину, не нуждающуюся даже в проверке. Значит, хотел, страстно, всем сердцем хотел, чтобы именно так оно и было, чтобы в монастырских стенах разгуливал разврат, под церковными сводами звенела ложь и сеялась всяческая мерзость.

Так оно и будет – по его желанию. Осквернённые церкви станут складами и клубами; в монастырях угнездятся профилактории для проституток и сумасшедшие дома. Грязь – а кровь, вытекая из тела, тоже становится грязью – покроет сброшенные с куполов кресты. И человечество, его русская часть, попрёт через трупы товарищей и врагов в бессмысленную и лживую даль – к свободе самоуничтожения.

Анатолий Железняков созрел для действия. Тысячи, сотни тысяч таких, красивых, двадцатидвухлетних, созрели для действия.

Сейчас оно начнётся.

Новый, 1917 год матрос-апокалиптик встретил в Батуме, где, уйдя с «Христианы», устроился мотористом на буксир. Известие об отречении Николая докатилось до Батума 9 марта. Вскоре прилетели и иные ошеломляющие новости. Среди них – благая весть об амнистии. И слухи о массовых убийствах офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе. Свобода показала свой лик.

Когда Железняков появился в Петрограде, в Кронштадте, когда влился в неуёмное красноматросское море, когда примкнул к анархистам – в точности неизвестно. Не раньше апреля, не позднее мая.

А в июне он со своими гранатами – уже вождь анархистов.

VI

Матросские пляски

17 января 1918 года в газете социал-демократов-интернационалистов «Новая жизнь» напечатан очередной публицистический монолог редактора Максима Горького из серии «Несвоевременные мысли». Покупаем свежий экземпляр у мальчишки-газетчика на заснеженном тротуаре Невского проспекта, раскрываем и с дрожью читаем: «Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей. Я не считаю это заявление хвастовством. <…> Миллион “свободных граждан” у нас могут убить. И больше могут»[174].

Прошло едва полгода с того дня, когда бывший дезертир Железняков выскочил из безвестности в свет великих событий, – и вот он уже рупор эпохи, толмач-посредник меж трибунно-высокомерной кликой вождей и страшной массой разноликих людей в чёрных бушлатах и серых шинелях.

Один из клики вождей сейчас поведает нам про него интересную историю.

Но прежде попытаемся проследить недолгий путь нашего героя после его исчезновения из камеры Крестов.

О том, как он бежал, была сложена романтическая легенда. В ней фигурирует анархистка Люба Альтшуль, юная еврейка, прекрасная и самоотверженная, как Юдифь. Она проникает в тюрьму, под видом невесты добивается свидания с Железняковым (они познакомились на каком-то митинге; состояли ли в любовной связи – доподлинно неизвестно), передаёт ему подготовленный группой товарищей подарок: пилку в хлебе и револьвер в корзине с фруктами. Ночью он подпиливает решётку, выбирается наружу, перепрыгивает с окна на крышу, с крыши на мостовую, вывихивает ногу, но из последних сил бежит… За ним гонятся… Стрельба… Он перелезает какой-то забор, едва не теряет сознание… Но погоня отстала… К утру его, обессилевшего, находят матросы… Он снова среди своих.

Чушь. Вымысел.

Из Крестов невозможно убежать таким киношным способом. За всю стотридцатилетнюю историю этой знаменитой тюрьмы удались два побега: в 1922 году бандит Лёнька Пантелеев и его «братки» бежали при содействии охраны; в 1969 году заключённый смог улизнуть во время прогулки. Железняков, судя по всему, никакого побега не совершал, а просто был выпущен из тюрьмы товарищами-матросами, или солдатами, или кем-нибудь ещё с мандатом от любого из бесчисленных советов и комитетов. После катастрофы Корнилова в государственных структурах наступил всеобщий развал; из любой тюрьмы можно было вызволить кого угодно, если только написать на бумажке, что он – борец с контрреволюцией. В сентябре – октябре наш герой снова в Кронштадте, в Гельсингфорсе, правда, под выдуманной фамилией Викторовский. Он вместе с Дыбенко участвует в заседаниях Центробалта. Его вроде бы видели среди делегатов II съезда Советов, провозгласившего в ночь с 25 на 26 октября советскую власть.

Дальше – много неясного. Наступило сумбурное время, следы людей, даже ярких, как метеоры, теряются в революционных вихрях. Вроде бы Железняков (после Октября снова под своей фамилией) участвует в бросках матросских отрядов в Москву, в Харьков – устанавливает новую власть. Хотя в это же время он устанавливает новую власть и в Петрограде.

Впрочем, то, что он устанавливает, назвать властью трудно.

Про это, собственно, обещанная история. Рассказчик – Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, управляющий делами Совета Народных Комиссаров; в сумбурные месяцы между большевистским переворотом и бегством правительства в Москву – председатель Комитета по борьбе с погромами, революционер с двадцатипятилетним стажем, правая рука Ленина.

В своих воспоминаниях, опубликованных в 1930 году и с тех пор в СССР не переиздававшихся, он пишет, что однажды поздно вечером, в двенадцатом часу, в 75-ю комнату Смольного, где пребывал Комитет по борьбе с погромами, явился некий матрос бывшего Гвардейского флотского экипажа. Бонч-Бруевич не называет дату, но из контекста видно, что дело было не ранее декабря 1917 года и не позднее февраля 1918 года, скорее всего, в декабре. Матрос сообщил весьма интересный факт: его товарищи-матросы под влиянием «братков»-анархистов самостийным порядком пошли по улицам расправляться с врагами революции. Несколько часов назад они схватили троих офицеров, привезли в казармы Флотского экипажа и хотят расстрелять. О боевой самодеятельности матросов Бонч-Бруевич тут же доложил Ленину и получил от него указание немедленно ехать в казармы – разобраться, в чём дело. Какой бы призрачной ни была власть народных комиссаров, как бы ни потакали они революционному энтузиазму масс, но пустить на самотёк дело расправы с классовыми врагами, да ещё под носом у правительства, – недопустимо, это равнозначно отказу от власти вообще. Бонч-Бруевич сунул в карман написанное Лениным предписание и в сопровождении трёх надёжных товарищей помчался на автомобиле по тёмным улицам по направлению к Благовещенской площади.

Вскоре комиссары во главе с членом Советского правительства поднимались по ступеням крыльца здания Флотского экипажа. Стоявший у входа как бы на карауле матрос равнодушно пропустил их внутрь, не поинтересовавшись содержанием предъявленного мандата.

Далее надо предоставить слово Бонч-Бруевичу.

«Мы вошли в довольно свободную комнату, всю сплошь беспорядочно заваленную ящиками с ручными гранатами, бомбами, бикфордовым шнуром, ружьями, лентами от пулемётов, ящиками с оружейными патронами. Тут же вперемешку стояло более десятка пулемётов, валялись беспорядочно сложенные ружья, у стены – куча револьверов и около них – груда револьверных патронов. В углу стояли знамёна и длинное чёрное полотно, укреплённое на двух шестах, на котором белыми буквами тянулась бледная надпись: “Да здравствует анархия!”»[175].

Вокруг делегатов Смольного стали собираться люди в бушлатах, как потревоженные осы; разговор сразу пошёл на повышенных тонах. Кто, да зачем, да откуда. Обстановка быстро накалялась.

Бонч-Бруевич продолжает:

«В это время, лёгкой походкой, высокий и стройный, подходил ко мне хорошо мне знакомый матрос Железняков, который оказался здесь председателем комитета части. <…>

Я отвёл его в сторону и показал ему предписание Владимира Ильича. Он смутился.

– Вам это известно?

– Да, но откуда вы могли это узнать? Это наша братва балует, говорил им – до добра не доведёт… <…>

Железняков тотчас же послал матросов найти комитетчиков и представителя судебно-следственной части, и мы все вошли в большую залу, где почти посередине тянулись в один ряд длинные столы.

Весть о нашем прибытии разнеслась по экипажу, и со всех сторон стали поодиночке и группами выкатываться матросы, большинство вооружённые револьверами. Громко разговаривая, выкрикивая и насвистывая, двигались они группами по залу. Многие из них были, очевидно, сильно под хмельком. <…>

Я сказал, что надо начинать. Железняков ударил в ладоши и звонко, и отчётливо, и повелительно – он был прирождённым вождём – сказал:

– Товарищи, займите места! (Разговоры прекратились.) Начинается заседание».

Далее разворачивается престранное действо: член правительства пытается судить матросов за самоуправство; матросы ухмыляются и ёрничают; собрание вот-вот превратится то ли в балаган, то ли в митинг, а может, и во что похуже. Наконец приводят арестованных офицеров, дрожащих от страха и холода (их держали, как видно, где-то в подвале или в сарае: «Весь день сидел в холоде, не ел ничего», – стуча зубами, говорит один из них, молодой поручик). Выясняется, понятное дело, что никто ни в чём не виноват, просто попались на глаза матросам, не понравились им – и всё тут. Бонч-Бруевичу удалось-таки уговорить «братков» передать арестованных в Смольный, на чём «заседание» завершилось, и гости в сопровождении хозяев отправились в соседнюю комнату – дискутировать о социализме и анархизме. Дискуссия проходила, однако, в обстановке весьма своеобразной.

Бонч-Бруевич продолжает:

«…Тут же сидел полупьяный старший брат Железнякова, гражданский матрос Волжского пароходства, самовольно заделавшийся в матросы корабля “Республика”, носивший какой-то фантастический полуматросский, полуштатский костюм с брюками в высокие сапоги бутылками, – сидел здесь и чертил в воздухе пальцем большие кресты, повторяя одно слово: “Сме-е-е-рть!” и опять крест в воздухе: “Сме-е-е-рть!” и опять крест в воздухе – “Сме-е-е-рть!” и так без конца. <…>

– Смее-е-рть!.. – вопил этот человек с иконописным, худым, тусклым, измождённым лицом.

– Сме-е-е-рть!.. – говорил он, чертя кресты, устремляя в одну точку свои стеклянные, помутнелые глаза, время от времени выпивая из стакана крупными глотками чистый спирт, болезненно каждый раз искажавший его лицо, сжимавшееся судорогой. И он в это время делался ужасен и противен, – столь отвратительна была его больная, полусумасшедшая улыбка искривлённого рта. Он хватался за грудь, как будто бы там что-то жгло, что-то душило его… Глаза его вдруг вспыхивали фосфорическим цветом гнилушки в тёмную ночь в лесу, и он опять чертил кресты в воздухе и повторял заунывным, глухим голосом всё то же одно, излюбленное им, слово:

– Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!»

Жуткое моление накачанного спиртом и наркотиками человека было вскоре дополнено общим действом – плясками, как и положено перед принесением жертв при отправлении кровавого культа.

«Был четвёртый час ночи. Вдруг в комнату полувбежал коренастый, приземистый матрос в круглой матросской шапке с лентами, с широко открытой грудью. Его короткая шея почти сливала кудлатую голову с широкой спиной. Он то и дело хватался за револьвер и словно искал глазами, в кого бы разрядить его. И вдруг остановился посреди комнаты, изогнулся, сразу выпрямился и заплясал матросский танец, широко размахивая ногами, отчего его широкие матросские штаны колебались в такт, как занавески. Другие матросы повскакали с мест и присоединились к нему, выделывая этот вольный танец, сатанинский танец смерти. <…> И каждый из них, а коренастый больше всех и лучше всех, в такт плясу, с чувством злобы и свирепой отчаянности… делали быстрое движение правой рукой, как будто бы кого-то хватая за глотку и душа, и давя, шевелили огромными пальцами сильных рук, душа изо всех сил, с наслаждением, садизмом и издевательством. И когда невидимые жертвы все падали задушенными, – так был типичен и выразителен танец, – они опять неслись в вихре танца, танца смерти, размашисто и вольно выделывая па там, вокруг тех, кто должен был валяться задушенными около их ног. И опять песня смерти, и опять скользящие, за горло хватающие, извивающиеся пальцы, пальцы, душащие живых людей.

– Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – громко и заунывно, чертя кресты в воздухе, вопил тот иконописный, с ликом святого с православной иконы… И он поднялся, и он, шатаясь, подошёл к этим беснующимся и млеющим в танце смерти, и судорожно брался он за свой наган, то оружие, чем приводил он в исполнение свою заветную мечту.

– Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – И он троекратно осенял большим крестом тех, кто замирал в исступлённом кружении.

– Не могу! Не могу! Не могу! Тяжко мне!.. – кричал тот приземистый, и он хватался за грудь, точно стремясь её разодрать, и извивался и изгибался весь, откидывая голову. Короткая шея его и обнажённая волосатая грудь то смертельно бледнели, то вдруг вспыхивали ярко-красным огнём, заливаемые кровью, и кожа его пупырилась и обсыпалась бисером и делалась той, что называют “гусиной кожей”.

– Убить! Надо убить! Кого-нибудь убить!.. – и он искал револьвер, судорожно неверной рукой шаря вокруг пояса.

– Жорж, что ты, с ума сошел?.. – крикнул на него Железняков. – Накачайте его!

И ему дали большой стакан чистого спирта. Он, выпив его одним духом, бросил стакан. Разбилось и зазвенело… Схватился за голову, смертельно бледнея, выпрямился, замолк с открытым ртом и остановившимися глазами; шатнулся, шарахнулся и рухнул на диван, недвижимо, мертвецки пьяный».

Просим прощения за столь обширную цитату. Но сократить её или пересказать своими словами – невозможно.

VII

Под колёсами истории

Что ж, смерть так смерть.

Путь революции – это поиск смерти, чужой и своей собственной, а кто ищет, тот всегда найдёт.

Когда Бонч-Бруевич созерцал матросские пляски в казармах Гвардейского флотского экипажа, Железнякову оставалось жить года примерно полтора, Дальскому – полгода.

Обоих ещё ждали славные дела. О Дальском и его лихих экспроприациях мы уже знаем (не знаем пока, чем они закончились; минуточку терпения). Железнякову выпало совершить историческое деяние: возглавить разгон Учредилки в ночь с 5 на 6 января 1918 года и тем самым поставить точку в краткой повести о русском парламентаризме. Своей фразой про уставший караул он вошёл в сонм творцов гениальнейших афоризмов из истории человечества. Как Юлий Цезарь со своим «пришёл, увидел, победил». Или как Сталин, изрекший: «Лес рубят – щепки летят».

Весну 1918 года, самую, наверно, страшную весну в истории России, оба наших героя встречали окрылённо, ощущая себя на вершине жизненного пути.

С вершин открываются дух захватывающие панорамы прекрасных далей, но зачастую плохо бывает видно то, что находится в десяти шагах.

Весной 1918 года деятельность анархистов вызывала нарастающее раздражение большевистских вождей. Тому было много причин: и неприятие анархистами Брестского мира, и неостановимые экспроприации со стрельбой, вызывающие панику среди обывателей, и тесное единение идейных анархистов с очевидными уголовниками… Но главное: анархисты слишком упоённо дышали воздухом беззаконной воли, в то время как большевики уже собирали камни для строительства нового здания государственного насилия.

«Мы, Русь, – анархисты по натуре, мы жестокое зверьё, в наших жилах всё ещё течёт тёмная и злая рабья кровь»[176], – писал Максим Горький 1 мая 1918 года, в тот день, когда свой классовый праздник впервые государственно отгуливал победивший пролетариат.

За две-три недели до этого в Москве и Петрограде чекистами при содействии красногвардейцев были осуществлены операции по разоружению анархистских групп. В Питере дело обошлось малой кровью. В Москве в ночь с 11 на 12 апреля вокруг некоторых захваченных анархистами особняков развернулись настоящие бои. Мизансцена тут была выстроена куда жёстче, чем десять месяцев назад возле дачи Дурново. Сопротивляющихся не жалели.

Из советских газет:

«На Поварской улице пришлось взорвать ворота, и только тогда осаждённые сдались и выдали оружие. На Малой Дмитровке анархисты, видимо, знали о предстоящем разоружении и подготовились к обороне: были выставлены пулемёты в окнах и на крышах соседних домов, расставлены часовые и даже поставлено горное орудие. На предложение сдаться раздались ружейные выстрелы, было брошено несколько бомб. После оживлённой перестрелки со стороны анархистов раздался рёв пушки, тогда решено было обстрелять дома, где они засели, артиллерией. Первым же выстрелом было сбито установленное анархистами горное орудие, вторым разбит подъезд дома “Анархия”, – ещё несколько снарядов, и осажденные сдались. В доме “Анархия” найден огромный склад всевозможного оружия от револьверов до горных орудий включительно. В подвале дома обнаружены значительные запасы продовольствия»[177].

Брюс Локкарт, глава британской спецмиссии при Советском правительстве, так описывает картину, увиденную им после штурма в особняках Грачёва и Дункер (Поварская улица, дома 7 и 9):

«Пол был завален разбитыми бутылками, роскошные потолки изрешечены пулями. Следы крови и человеческих испражнений на обюссонских коврах. Бесценные картины изрезаны саблями. Трупы валялись где кто упал. Среди них были офицеры в гвардейской форме, студенты – двадцатилетние мальчики, и люди, которые, по всей видимости, принадлежали к преступному элементу, выпущенному революцией из тюрем. В роскошной гостиной в доме Грачёва анархистов застигли во время оргии. Длинный стол, за которым происходил пир, был перевёрнут, и разбитые блюда, бокалы, бутылки шампанского представляли собой омерзительные острова в лужах крови и вина. На полу лицом вниз лежала молодая женщина. Петерс перевернул её. Волосы у неё были распущены. Пуля пробила ей затылок, и кровь застыла зловещими пурпурными сгустками. Ей было не больше двадцати лет. Петерс пожал плечами.

– Проститутка, – сказал он, – может быть, для неё это лучше»[178].

Заканчивалась пора матросских плясок. Приближалось время идейного единения, принудительных мобилизаций, правильно организованного государственного террора.

Приближалось, но ещё не наступило.

Дальскому и его приятелю Горбову, задержанным по «опиумному делу», можно сказать, повезло. Их продержали несколько дней под арестом, потом выпустили по требованию анархистской фракции Московского совета. В событиях, связанных с апрельским разоружением анархистов, их участие не отмечено. После 12 апреля большевики постарались помириться с обезвреженными чернознамёнцами. Разрасталась великая смута, судьба Советов висела на волоске. Революционный азарт анархистов был нужен большевикам. Целыми отрядами во главе с вождями они вливались в бурливое войско Советской республики; их чёрные знамёна в пекле Гражданской войны либо сгорали, либо выцветали, превращаясь в красные. Горбов вскоре отправился на фронт и сгинул в одном из бесчисленных водоворотов русской смуты. Дальский остался в Москве.

26 июня того же года в хронике происшествий вечерних московских газет появилось сообщение: известный артист Мамонт Дальский, сорвавшись с подножки трамвая, попал под колёса и был задавлен насмерть. Одни говорили, что он был пьян, другие – что пытался учтиво пропустить даму… Не обошлось и без слухов об убийстве (кто убил? агенты ЧК? свои? – одни вопросы). А. Н. Толстой в «Хождении по мукам» придал ситуации романный оттенок: якобы вёз ворованные брильянты, увидел Дашу, спрыгнул с подножки и погиб…

Тело авантюриста и трагика было доставлено в Петроград и предано земле на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, в нескольких десятках шагов от могил Шингарёва и Кокошкина.

Что бы ни произошло, несчастный случай или коварный заговор, гибель Мамонта была неизбежна. Через неделю после его похорон в Москве вспыхнет мятеж левых эсеров, за ним последуют расстрелы, начнётся красный террор… Драматическим любовникам вроде Дальского не останется места на исторической сцене русской революции.

Когда в Питере хоронили Дальского, Железняков во главе отряда балтийских матросов спешил в направлении Дона. В составе дивизии красного командира Киквидзе отряд Железнякова действовал против Донской казачьей армии генерала Краснова. Долго ли и успешно ли – вопрос смутный. Матросы и на фронте хотели оставаться вольными птицами; их блестящеглазому вождю претила мысль о тактике, стратегии и дисциплине. Первый раз он поссорился с красным начальством уже в июле, после того как в Москве был подавлено левоэсеровское выступление. Железняков откровенно симпатизировал левым эсерам, готов был идти свергать большевистский совнарком. Месяцем позже он вступил в отчаянный конфликт с Николаем Подвойским, членом Высшего военного совета, представителем советского главнокомандования на Южном фронте. Суть конфликта описывают по-разному, так что не поймёшь, где правда; но факт, что Подвойский обвинил Железнякова в диверсии, в попытке подрыва его, Подвойского, бронепоезда. Дело дошло до приказа об аресте буйного матроса, и неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы Киквидзе не саботировал распоряжения высшего начальства. Железняков бежал, скрывался, был заочно осуждён трибуналом, тут же амнистирован…

В конце 1918 года он уже в Одессе, только что занятой французскими войсками. О том, чем занимался наш неуёмный герой в оккупированном городе, надёжных сведений нет, а есть разные легенды. Вроде бы он с документами на имя Анатолия Эдуардовича Викторса действует в составе красного подполья, ведёт пропаганду среди одесских портовых рабочих и моряков; вроде он с Котовским осуществляет партизанские налёты на штабы и склады интервентов. Что тут правда, что нет – опять же сказать трудно. Во всяком случае, после ухода французов и вступления в Одессу красных весной 1919 года он (вновь под своим именем) оказывается в неожиданной роли председателя профсоюза моряков торгового флота. Но мирная деятельность не по нём. Да и власть в Одессе вот-вот поменяется снова. В мае Железняков во главе бронепоезда «Имени Худякова» отправляется на деникинский фронт.

Летом развернулось генеральное наступление белых от Царицына до Одессы.

2 августа 1919 года в большевистской «Правде» было напечатано краткое сообщение о том, что «в бою с белогвардейскими бандами Деникина на Украинском фронте погиб смертью славных командир бронепоезда имени тов. Худякова известный революционер Железняков Анатолий Григорьевич».

При отступлении красных от Екатеринослава бронепоезд Железнякова оказался отрезан от своих. Командир принял решение пробиваться с боем через станцию Верховцево, занятую белыми войсками Шкуро. На всех парах, ведя огонь из пушек, пулемётов, винтовок, стальной состав промчался мимо станционных построек. Прорыв удался, но в разгар боя казачья пуля ударила в грудь Железнякова, который в это время стрелял по врагу, высунувшись из командирской башенки. Смерть наступила через несколько минут. Это случилось 26 июля 1919 года.

Такова общепринятая версия его гибели. Выдвигались, конечно же, и иные версии. Суть их сводится к тому, что роковая пуля прилетела не снаружи, а изнутри вагона, что легендарный матрос, вольный сокол революционной свободы, был убит по приказу кого-то из большевистских вождей. Доказать или опровергнуть сие невозможно. Однако ж, действительно, с какой стати командир бронепоезда будет в разгар боя, под градом пуль, высовываться чуть ли не по пояс из бронированного вагона? Зачем ему стрелять из нагана, если в это же время ведут огонь пушки и пулемёты? А с другой стороны, чёрт его знает, этого Железнякова. Может быть, охватил его азарт битвы, закипело неугомонное сердце, не выдержал он – и сунулся смерти навстречу…

Тело его было доставлено в Москву. 3 августа 1919 года буревестник анархии был похоронен на Ваганьковском кладбище рядом с могилой комдива Киквидзе, погибшего на полгода раньше.

Круг седьмой

Александра Коллонтай, Павел Дыбенко

Беглецы

Пошёл я вновь бродить – уныньем изнывая

И взоры вкруг себя со страхом обращая,

Как узник, из тюрьмы замысливший побег,

Иль путник, до дождя спешащий на ночлег.

А. С. Пушкин

I

Видение Серафима

В январе 1918 года в облике Петрограда уже явственно проступали могильные черты. Погода стояла снежная и вьюжная, не особенно морозная. Люди ещё сновали по улицам, перестукивались извозчичьи экипажи, порыкивали автомобили, позванивали трамваи. Местами и временами бывало людно и оживлённо, случались демонстрации с транспарантами и пением песен, случались уличные митинги, даже и со стрельбой. Но на всём лежали сероватые предсмертные тени. Отовсюду наступал хаос. Неубираемый два месяца снег разрастался грязными сугробами вдоль и поперёк улиц. Угасали витрины магазинов. Не горела половина уличных фонарей, и их длинные крючкообразные силуэты темнели по краям тротуаров, как виселицы. Всё меньше оставалось по вечерам освещённых окон, всё больше домов щербато скалилось проёмами без стёкол. Ощущался голод. Движение людей в этом тёмном заснеженном пространстве постепенно утрачивало жизненную упругость и всё больше напоминало копошение личинок в туше павшей лошади.

Утром 13 января послушнику Александро-Невской лавры, имя коего утрачено (назовём его Серафимом), было видение. Он шёл по Старо-Невскому в направлении лавры, крепко прижимая к животу свёрток с десятью картофелинами и парой свёкол – с теми дарами, что ему удалось добыть себе и духовному отцу на пропитание. Он шёл, не особенно оглядываясь по сторонам, – и вдруг услышал трубные звуки, увидел неизречённый свет фар и огненную колесницу, которая неслась прямо на него сквозь снежную крупу. На колеснице восседала жена, одетая в пурпурную одежду с серебристым боа на плечах; в руке её – что-то похожее на чашу. Лик её был красив: мягкие линии подбородка спорили с энергичным разлётом бровей; в глазах – очарование и ярость. За правым её плечом стоял ангел, облачённый в белые одежды, с образом богоматери на персях; за левым плечом – чёрный демон в матросском бушлате, с огненными угольями вместо глаз. Послышалось пение, как хор множества прекрасных детей, – и тут же заглушено было злобной многоголосой матросской матерщиной.

Видение исчезло в зимней пелене, и Серафим не понял его значения.

В тот же день попозже в лаврские ворота въехал, медленно колыхаясь, легковой автомобиль. За ним на нескольких грузовиках следовал отряд вооружённых матросов. Через несколько минут наместник лавры епископ Елисаветградский Прокопий держал в руках бумагу и от волнения с трудом разбирал отпечатанный на машинке текст: «Вследствие постановления народного комиссара о реквизиции всех помещений со всем инвентарём и ценностями, принадлежащих Александро-Невской лавре, настоящим предписывается Вам сдать все имеющиеся у Вас дела по Управлению домами, имуществом и капиталами лавры уполномоченному лицу…» Подпись: «Народный комиссар Коллонтай».

Разгром Церкви начался. Операцией руководила женщина – изящная, красивая, с нежным подбородком и яростными бровками над холодными глазами, – в общем, та самая. Народный комиссар общественного призрения, член Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов, член ЦК партии большевиков.

Её узрел придуманный нами послушник в своём видении, предрекавшем неслыханные социальные перемены и мятежи.

То была Александра Коллонтай. Ей впоследствии сочинят разные броские прозвания и роли, в коих правда перемешана с вымыслом. Красный дипломат, проповедница свободной любви, борец за равноправие женщин. Революционная валькирия, советская королева Марго, марксистская Геката, коммунистическая Мессалина. В Советской России шептались о её бесчисленных романах в высших коммунистических сферах и о загубленных ею комиссарских судьбах. Разносчики вестей в белоэмигрантских кругах, округлив глаза, рассказывали сказки о роскошных приёмах, якобы устраиваемых ею в советском полпредстве в Норвегии или Швеции, о царицыных драгоценностях, надеваемых ею напоказ всему миру… Самая стойкая из легенд – легенда о стакане воды. Будто бы Коллонтай с революционным пафосом проповедовала, что в коммунистическом обществе совершить половое соитие с кем попало будет так же просто и естественно, как выпить стакан воды.

Всё это к реальности имеет малое отношение. Не было уймы безумных романов, не было императорских ожерелий. И ни в одной из многочисленных статей или записанных речей Коллонтай нет ни слова про стакан воды в вышеупомянутом смысле.

Будущее создают люди всем недовольные, которые всему поперёк. Особи «параллельные», готовые принять заданные правила игры, определяют стиль настоящего момента. Но будущее – в руках поперечных людей. Разрушительное и созидательное начала соединяются в них так же противоречиво и причудливо, как в картинах Филонова или в поэзии футуристов.

Александра Коллонтай – самая поперечная женщина русско-советской истории. Направление её жизненного движения – наперерез. Против воли родителей. Наперекор общественному мнению. Вопреки грозным окрикам сильных мира сего. Вне устоявшихся норм общественного бытия и морали.

Попечительница материнства и разрушительница семьи.

С ангелом во взоре и с демонами на устах.

Дочь царского генерала в красном стане. Из высшего света – в партию большевиков.

II

«Зыбучие тени прошлого»

Среди русских революционеров и бунтарей во все времена было много дворян, даже представителей самой родовитой аристократии. Дворянство являлось самым «бунташным» сословием Российского государства. Дворцовые перевороты осуществлялись под звон дворянских шпаг. Формулы вольнодумства выковывались в кругу Радищева и Новикова, превращались в боевое оружие в руках аристократов-декабристов. Основы теории и практики революционного анархизма и терроризма закладывали столбовые дворяне и дворянки: Михаил Бакунин, Пётр Лавров, князь Пётр Кропоткин, Софья Перовская, Вера Фигнер.

Но золотой век аристократического бунтарства уже уходил в прошлое, когда 19 марта 1872 года в семье родовитого дворянина и примерного служаки Михаила Домонтовича, в Петербурге, в доме 5 по Средней Подьяческой улице, явилась на свет девочка, наречённая Александрой. По-домашнему – Шура, Шурочка. При крещении случилось забавное происшествие. В метрическую книгу её по ошибке записали мальчиком, Александром. Ошибка вскрылась через двадцать один год, когда потребовались документы для венчания. Как будто провидение давало знать: этой девочке предстоит уравнять в правах мужчин и женщин.

Семья Домонтович принадлежала к высшей имперской знати. И всё же это была семья нового типа, как тогда говорили, передовая. Брак родителей будущей поборницы равноправия основывался на двойном мезальянсе. Отец нашей героини, аристократ, гвардеец, был женат на разведённой плебейке.

Домонтовичи с гордостью выращивали своё родословное древо от древнего корня: от святого князя Довмонта, в крещении Тимофея, водившего в XIII столетии псковские рати на ливонских рыцарей. Происхождение от Довмонта – скорее всего, легенда. Домонтовичи – представители той русско-литовской шляхты, которая в конце XV – начале XVI века перешла на службу московскому государю и тем самым обеспечила ему преобладание в борьбе за объединение Руси. За это предки нашей героини получили поместья в черниговском пограничье. И потом три века служили русскому царю без особых карьерных успехов. Только в конце XIX столетия род Домонтовичей пошёл в гору: два его представителя – Шурочкин отец и двоюродный дядя – достигли высших ступеней российской служебной лестницы.

Михаил Алексеевич Домонтович, черниговский помещик и офицер, родился в 1830 году. Так что Шурочка была поздним, следовательно, балованным ребёнком. Окончив Петровско-Полтавский кадетский корпус, Домонтович служил поначалу в лейб-гвардии Гренадерском полку, потом в Генеральном штабе, потом на Кавказе. По возвращении с Кавказа получил полковничьи погоны и должность инспектора Николаевского кавалерийского училища. Взлёту его карьеры помогла русско-турецкая война 1877–1878 годов. Её называли войной за освобождение славян, но не в меньшей степени она была для русской знати войной за обретение чинов и наград. Генерал-майор Домонтович получает высокие назначения: сначала Тырновский губернатор, потом управляющий делами Российской комиссии в Болгарии. После гибели Александра II новая метла (Александр III), сметая в угол выдвиженцев своего отца, вымела было Домонтовича с реальной службы в сверхштатные члены военно-учебного комитета. Но царь сменил гнев на милость: Михаил Алексеевич произведён в генерал-лейтенанты, а затем назначен членом Военного совета. За два года до смерти по милости Николая II он удостаивается производства в генералы от инфантерии. Это высший реально достижимый чин царской армии (выше – фельдмаршал, но этот чин при последнем царе не присваивался). Умер Михаил Алексеевич в 1902 году.

Другой Домонтович, Константин Иванович, двоюродный брат Михаила Алексеевича, тоже совершил карьерный взлёт в благословенные времена Александра II, но не по военной, а по гражданской части, дослужившись до сенатора. Это ступень, равная второму классу Табели о рангах, как и генерал от инфантерии. Бывая постоянно в семье Михаила Алексеевича (собственно, семья эта жила в доме, принадлежащем кузену-сенатору), почтенный Константин Иванович подпал под обаяние молодости: влюбился в падчерицу своего двоюродного брата и, в конце концов, сделал ей предложение. Предложение было принято. Так единоутробная сестра Шурочки Домонтович двадцатилетняя Аделаида Мравинская стала сенаторшей Домонтович. Жених был старше невесты на сорок лет.

Образованный читатель, конечно же, обратил внимание: Мравинская, знакомая фамилия. Первым мужем матери нашей Шуры был военный инженер Константин Мравинский. От этого брака родился сын Александр и две дочери: Аделаида и Евгения. Все они воспитывались в семье Михаила Домонтовича. Сын Александра и племянник нашей героини, Евгений Мравинский, станет впоследствии знаменитым музыкантом, великим дирижёром, царём и богом оркестра Ленинградской филармонии.

Надо сказать, что семейство Домонтовичей было связано со многими известными людьми и родами. К примеру, Георгий Домонтович, брат сенатора, был женат на Наталье Степановне, урождённой Шеншиной, дальней родственнице маститого стихотворца Афанасия Фета и безвестного мальчишки Игоря Лотарёва, который впоследствии станет скандально знаменитым поэтом Игорем Северяниным. Если о знакомстве Домонтовичей-Мравинских с Фетом сведений нет, то Северянин, вкушая горечь послереволюционного нищенства и изгнанничества, в длинной велеречивой поэме «Роса оранжевого часа» будет смаковать детские воспоминания об этом семействе:

Мне было пять, когда в гостиной

С Аделаидой Константинной,

Которой было тридцать пять,

Я, встретясь, в первый раз, влюбился…

И несколько ранее:

Наш дом знакомых полон стай:

И математик Верещагин,

И Мравина, и Коллонтай —

В то время Шура Домонтович, —

И черноусыч, чернобровыч,

Жених кузины, офицер…

Полпред Советской России в Норвегии Александра Коллонтай откликнется на себялюбивые стихотворные излияния Северянина проникновенным письмом в прозе: «Я помню Вас мальчуганом с белым воротничком и недетски печальными глазами. Я помню, с каким теплом Зоечка (старшая сестра Игоря Северянина. – А. И.-Г.) говорила всегда о своём маленьком брате, Игоре. Жизнь [в] эти годы равняется геологическим сдвигам. Прошлое – сметено. Но оно ещё живет лёгкой, зыбучей тенью в нашей памяти. И когда вдруг встретишь эту тень в душе другого, ощущаешь, как оно оживает в тебе»[179].

Прошлое – сметено. Но родственные связи остаются. Упомянутая Северяниным Мравина – вторая единоутробная сестра Шурочки, Женя Мравинская, обладательница прекрасного сопрано и несомненного актёрского таланта. Выбор жизненного пути, сделанный ею, был диаметрально противоположен выбору сестры Аделаиды, но ещё более скандалёзен для своего времени и круга. Евгения выбрала сцену, сделалась знаменитой оперной певицей, примадонной Мариинского театра. Мравина – её сценический псевдоним.

Мать нашей Шуры происходила из совершенно иного круга, откуда ход в великосветские гостиные был заказан. Александра Александровна Домонтович-Мравинская, урождённая Масалина, была дочерью финского крестьянина. Её отец когда-то чуть ли не босиком пришёл на заработки в Питер, выбился в люди, сделался преуспевающим лесопромышленником. Черта прогресса: брак лейб-гвардейца с дочерью «убогого чухонца», даже разбогатевшего, был немыслим в предшествующих поколениях. Согласно семейному преданию, молодой Домонтович обратил внимание на юную красавицу Масалину в театре, где семья лесоторговца абонировала ложу. Но о сватовстве не могло быть и речи. Лишь много лет спустя, уже будучи дворянкой Мравинской, Александра встретила своего Михаила на светском приёме – и в их сердцах, выражаясь языком тогдашних романов, вспыхнуло пламя взаимной страсти. Кончилось дело расторжением первого брака и новым замужеством. История по тем временам трудная, скандальная – незаурядная.

Любопытно вот что. На склоне лет своих Александра Коллонтай написала кое-какие воспоминания. Этим мемуарам свойственна схематичность в описании людей, отсутствие живых подробностей, деталей. Читая их, совершенно невозможно представить себе отца, генерала Домонтовича, – какого роста он был, во что одевался, носил усы и бороду или гладко брился, какую музыку слушал и что предпочитал на завтрак. Так же неуловимы лики сестёр Адели и Жени, брата Александра, тётушек, родственников и знакомых. Единственный персонаж, чей образ ощутимо проступает сквозь бесстрастное повествование о детстве и юности, – мать. Видимо, в её характере и судьбе было нечто слишком близкое, своё, чтобы превратить образ в схему. Умение идти против мнений и обстоятельств? Приглушённое, но непоколебимое бунтарство? Александра Александровна добилась-таки победы в своей семейной жизни, а это, пожалуй, было в тогдашнем обществе не легче, чем её дочери добиться победы в революционной борьбе…

Шурочкин характер складывался под смутный рокот назревающих социальных землетрясений. Их первый признак – появление трещин в фундаменте традиционных сословно-патриархальных семейных отношений.

III

Под игом благополучия

Она стала знаменита в год революции. И позднее слава её (дурная ли, добрая ли) будет, не убывая, расти. О ней напишут мемуары, издадут книги, снимут фильмы. Но увидеть её живую, понять из этих рассказов, каким человеком, какой женщиной она была – как-то не получается. Всюду одни глаголы – «создала», «выступила», «написала» – и никаких прилагательных. Та же, кстати говоря, ситуация, что и в её беллетристической прозе, в повестях и рассказах, которые она пописывала в пред-и послереволюционные годы: персонажи всё время что-то делают, а черт и выражений их лиц не разобрать. Самые простые вопросы: добрая она была или злая, нежная или жестокая, весёлая или меланхоличная – остаются без ответа. Личные дневники и письма мало помогают почувствовать её образ. Тексты деловые, прагматичные, тоже насыщенные глаголами. Маска деятельницы, эмансипированной женщины, у которой нет ни слабостей, ни личной жизни. Исключение – письма к сыну и к ближайшим подругам. Тут, наоборот, избыток уменьшительно-ласкательных суффиксов. Сыну Михаилу, уже взрослому: «Хохлёныш», «Хохлинька», «Мимулёк», «целую мордочку моего Хохлиньки». Подпись: «твоя Муру». Ближайшей подруге-конфидентке Татьяне Щепкиной-Куперник: «Танюсик», «сестричка дорогая», «целую глазки». Тон этот совершенно не меняется с годами: пятидесятилетняя Коллонтай, член ЦК РКП(б), полпред СССР в Норвегии, изъясняется точно так же, как осьмнадцатилетняя барышня. Опять ощущение, что видишь не лицо, а маску.

Трудно понять, какой она была в детстве, в юности. Её детство и юность были предельно благополучными. Любящий отец, умная мать. Обеспеченность, достаток. Блестящий круг общения. Во всём этом – запрограммированность прекрасного будущего и очень мало разнообразия. От её воспоминаний о ранних годах веет умилением и скукой. С одной стороны – далёкое милое детство, с другой – чёрт бы побрал эту добропорядочную жизнь, в которой девочка должна играть с девочками в куклы, потом стать девушкой, научиться ахать, восхищаться, секретничать с подругами и мечтать о молодом офицере, потом выйти замуж, растить детей, таких же благопристойно запрограммированных…

Бунтарская нота изредка прорывается в воспоминаниях. «От тебя всего можно ожидать», – бросает ей мать по поводу некоего семейного конфликта. Значит, в семье у Шурочки уже сложилась репутация своевольно-непредсказуемой личности, которая не хочет быть такой, как положено. Но внешне жизнь протекает в спокойном русле. Отец служит в столице, получает повышения, потом с семьёй едет в Болгарию, в Софию, где его дом становится центром политической, а заодно и светской жизни, в коей участвуют подрастающие дети. Они резвы, милы и привлекательны. Старшие дочери – девицы-красавицы – имеют явный успех у противоположного пола. Младшая – ещё дитя, но и она очаровательна.

Тревожный, но кратковременный период опалы, постигшей генерала Домонтовича по возвращении из Болгарии, сменился вновь годами безмятежности. У дочерей, как и положено, появляются женихи. Подрастает и Шурочка. К ней тоже сватаются. Жизнь предлагает такие выгодные, такие блестящие партии! Молодой Иван Драгомиров – сын генерала от инфантерии, героя русско-турецкой войны; солидный Тутолмин, генерал-инспектор кавалерии… Шура не хочет благополучия. Высокопоставленным женихам – отказ, а сама тем временем сдаёт экзамен на аттестат учительницы народных училищ. Родители переживают, но терпят: сами воспитали в дочери высокие идеалы и стремление к самостоятельности.

(Заметим в скобках: Иван Драгомиров через некоторое время после неудачного сватовства застрелился. Позднейшая легенда связала его самоубийство с трагической любовью к роковой Шуре. Едва ли это так. В те годы среди русской аристократической молодёжи царила мрачно-декадентская мода на самоубийства. Поводов пустить себе пулю в лоб могло быть множество.)

Перед своенравной очаровательницей открывались и более головокружительные перспективы. В 1890 году, как генеральская дочь, достигшая совершеннолетия, Александра была представлена императрице Марии Фёдоровне. На неё обратили благосклонное внимание, стали приглашать на балы в Зимнем дворце. И ей это нравилось. Однажды сидела за одним столом с наследником престола цесаревичем Николаем Александровичем, о чём с трепетом писала в письме к подруге. Цесаревичу было двадцать два года, девице Домонтович – восемнадцать; он был красив и обаятелен, она – резва, умна и очаровательна. Кто знает, случись им свидеться ещё раз-другой, что выросло бы из их знакомства? Но отец-генерал по какой-то служебной надобности был отправлен в Тифлис; там-то и разыгрался первый акт биографической драмы.

Поперечный характер сформировался. Впервые родные ощутили это в полной мере, когда Шурочка наконец всерьёз влюбилась. Её избранником стал молодой военный инженер штабс-капитан Владимир Людвигович Коллонтай, дальний родственник по отцовской линии, красавец («черноусыч, чернобровыч» по Северянину), умница, весельчак и, по понятиям Шурочкиных родителей, голь перекатная. Ни солидного чина, ни состояния, только благородное происхождение от венгерско-польского дворянского рода Колонтари. Его отец к тому же был когда-то сослан в Сибирь за причастность к польскому восстанию и после отбытия ссылки проживал на Кавказе.

О браке не может быть и речи! Шурочку уговаривали одуматься, Владимиру отказали от дома… Но генеральская дочь не зря читала романы Тургенева. Два года прошло в глухой семейной борьбе, и, в конце концов, родительское благословение было получено, а вместе с ним и солидное приданое. В апреле 1893 года, скоро после Пасхи, состоялась свадьба. Шура Домонтович сделалась замужней дамой Александрой Коллонтай. А через год – матерью прехорошенького мальчика Миши, продолжателя славного рода.

Жизнь складывалась прекрасно. Для поперечной личности это значит: надобно эту жизнь беспощадно сломать. Решимость созревала постепенно. Всё-таки нелегко решиться разрушить блаженство любимого мужа, лишить покоя и сна любящих родителей. Для этого надо чем-то увлечься. Александра Коллонтай увлеклась марксизмом.

Марксизм тогда входил в моду среди благовоспитанной интеллигенции. Марксизмом увлекались будущие заклятые враги пролетарской революции: Пётр Струве, Николай Бердяев (опять-таки дворяне, мальчики из хороших семей). Знакомство Александры с марксизмом было следствием её напряжённых поисков выхода из круга благополучно-скучной семейной жизни. Через бывшую свою домашнюю учительницу Марию Страхову (конечно, женщину «передовых», то есть социалистических убеждений) она включается в работу Подвижного музея учебных пособий. Эта общественная организация преследовала благую цель: сбор и распространение наглядных пособий для народных училищ. Прекрасная точка приложения сил для молодой скучающей аристократки. Но в России устроено так: всякая живая общественная инициатива вынуждена осуществляться в глухой борьбе с ленивой и подозрительной государственной властью. Общественные организации, даже самые невинные, обречены вбирать в себя политически оппозиционный элемент. В работе Подвижного музея участвовали Генрих Графтио, Надежда Крупская, Елена Стасова – эти имена станут знаменитыми в революционной России. Коллонтай особенно сдружилась со Стасовой, и это неудивительно: Елена Дмитриевна – человек того же дворянско-интеллигентского круга, что и Александра Михайловна: дочь маститого адвоката Дмитрия Стасова, племянница знаменитого публициста и критика Владимира Стасова, внучка архитектора Василия Стасова. Она ввела Коллонтай в стан складывающейся российской социал-демократии.

В отличие от Струве, Бердяева и многих иных легальных марксистов и социал-демократических доктринёров Александра Коллонтай восприняла учение о социальной революции не отвлечённо-теоретически, а по-женски практически. В своих воспоминаниях (весьма схематичных и по-советски отредактированных, но в некоторых эпизодах искренних) она пишет о том, как с мужем и друзьями поехала в Нарву в 1896 году. Ради любопытства решила посетить крупнейшую фабрику города – Кренгольмскую мануфактуру – и общежитие рабочих.

Из мемуарного очерка Александры Коллонтай «Годы юности»:

«На полу среди нар играли, лежали, спали или дрались и плакали маленькие дети под присмотром шестилетней няни. Я обратила внимание на маленького мальчика одного возраста с моим сыном, который лежал очень неподвижно. Когда я нагнулась, чтобы рассмотреть, что с ним, я с ужасом убедилась, что ребёнок мёртв. Маленький покойник среди живых, играющих детей… На мой вопрос, что это значит, шестилетняя няня ответила:

– С ними это бывает, что они помирают среди дня. В шесть часов тётя придёт и его уберёт»[180].

«Одного возраста с моим сыном…»

«С ними это бывает…»

Этот момент стал в жизни Александры Коллонтай переломным. Все долгие поиски своего особенного пути, самоутверждения, жизненного служения сфокусировались в одном видении: маленький мертвец на грязном полу общей комнаты душного полутёмного барака. И вокруг него возятся, кричат, играют похожие на него маленькие живые мертвецы. Сложилось ясное сознание: так жить нельзя. Общество, которое устроено так, не имеет права на существование. Его надо переделать. Этой цели надо посвятить себя целиком.

Если бы Шурочка Коллонтай росла и воспитывалась в той среде, где горела бы хоть искорка живой веры в Бога, она, возможно, стала бы монахиней-подвижницей, сестрой милосердия, создательницей приютов и больниц – русским прообразом матери Терезы. Но в сформировавшем её интеллигентном дворянском мире вера в Бога считалась глупостью и мракобесием, а идолом, которому поклонялись, была идея прогресса. Оставался один путь: радикальное социальное переустройство мира на прогрессивной основе. Революция.

И Коллонтай уходит в революцию.

IV

Цена человека

В 1916 году в издательстве «Жизнь и знание», руководимом нашим знакомцем В. Д. Бонч-Бруевичем, вышла книга Александры Коллонтай «Общество и материнство». Обширное, профессионально выполненное социологическое исследование. Если внимательно прочитать его, станет отчасти понятно, почему в России революция приобрела такой катастрофический размах и характер.

Вот некоторые бесстрастно-объективные данные из этой книги.

Смертность среди детей до одного года в 1901–1908 годах в России составила 27,2 случая на 100 рождений. По этому показателю (как, впрочем, и по рождаемости) Россия занимала первое место в Европе, в разы превосходя весьма в те времена неблагополучные Англию, Францию, Германию, опережая даже экономически отсталые Румынию, Болгарию, Сербию. В этой чёрной статистике лидировали не имперские окраины, а центр. Самые высокие, поистине чудовищные цифры – в Калужской и Вятской губерниях. Здесь из каждой 1000 рождённых родители свезли на погосты соответственно 358 и 356 младенцев до года, а к пяти годам эта убыль составила 476 и 508 маленьких душ. Лишь немного отставали губернии Владимирская, Московская, Костромская. Тут повсеместно почти половина детей умирала, не научившись толком говорить… Причём ситуация была примерно одинакова в больших городах и в захолустных деревушках. В целом по России лишь один из трёх родившихся доживал до взрослых лет.

За этими цифрами – страшный в своей бессмысленности конвейер рождений и смертей. Рождаемость в России тех лет была очень высокой – около 50 рождений на 1000 человек в год. Это значит, что среднестатистическая русская женщина, рожая раз в три-четыре года, произвела на свет шесть – восемь детей. То есть каждый раз выносила, претерпела муки родов, кормила грудью, лелеяла, ночей не спала… И потом оплакала и похоронила одного… второго… третьего… четвёртого… При этом заметим: 90 процентов русских женщин – крестьянки, фабричные работницы, служанки – работали наравне с мужчинами. Никакого отпуска по беременности и родам им не полагалось, а уж об оплате нетрудоспособности нечего и говорить. Родила, за неделю оклемалась – и вперёд, трудиться: в поле, на кухню, за станок…

(Замечу от себя – в скобках. Моя крёстная, окончив после революции медицинский институт, в 1920-х годах работала несколько лет сельским врачом в одном из дальних уездов тогдашней Новгородской губернии. Она рассказывала: её пациентками были в основном женщины с тяжелейшими, глубоко запущенными женскими болезнями. Причина – постоянные роды без медицинской помощи и тяжёлый физический труд: пахать землю, колоть дрова, носить воду, ходить за скотиной… К сорока годам это были уже старухи.)

Не менее красочны и другие цифры, приводимые в книге Коллонтай. На одного врача в сельском округе России в среднем приходится 6500 человек (в Англии – 1700). На 4000 женщин – одна дипломированная акушерка. Даже в самых развитых губерниях – Московской и Петербургской – только 9–12 процентов рожениц пользуются услугами акушерок. В Новосильском уезде Тульской губернии из 8722 родов лишь 100 проходили при акушерской помощи; в Костромской губернии из 7150 – 321. Это неудивительно: расходы на санитарно-гигиенические нужды составили в один из годов: в Малоярославецком уезде – 8 рублей 50 копеек; в Обояньском уезде – 23 рубля, в Лохвицком уезде – 6 рублей.

Ничуть не лучше, а, скорее, хуже обстояло дело в промышленных городах. Сейчас нам очень любят рассказывать трогательные истории о том, как в дореволюционной России предприниматели заботились о своих рабочих – прямо как отцы родные. Строили им больницы, открывали школы… На заводе «Треугольник» в Петербурге (крупнейшем в России предприятии по производству резины) условия труда в 1908 году были таковы, что около половины работниц рождали мёртвых детей. А родившиеся живыми младенцы часто умирали от голода, потому что материнское молоко, насыщенное вредными веществами, вызывало у них систематическую рвоту. А эта фабрика ещё считалось хорошей, передовой.

Что всё это значит? Это значит, что женщина в дореволюционной России жила в условиях постоянной физической опасности и систематического унижения. Женщина – не человек, а материал и механизм. Причём недорогой, испортить не жалко. Но женщина – это мать, и Сын Божий, Христос, рождён женщиной. Если в России не ценилось материнство, то, значит, в России вообще человек, душа живая, не являлся ценностью. Две трети рождённых можно было выбросить на кладбищенскую свалку, как мусор. Да, здесь открывается великая историческая тайна о России. Человек не ценен. В этом и ни в чём другом причина огромных потерь русской армии в окопах Первой мировой войны, массовых убийств времён Гражданской войны, голодомора, сталинских репрессий и ни с чем не сравнимых жертв, понесённых в Великой Отечественной войне. В России людей не жалко. Бабы новых нарожают.

Но эти беды не были ещё ведомы Александре Коллонтай, когда она впервые осознала невозможность жизни в таких условиях. В её социальной среде – образованной и обеспеченной, составлявшей, правда, лишь 1–2 процента населения страны – материнство и детство были сравнительно неплохо обустроены. Платой за благополучие было, однако, отсутствие свободы жизненного выбора. Хозяйка при муже, мать при детях – вот две допустимые женские роли. Всё остальное, всякое проявление свободы, самостоятельности в общественной деятельности, в образе мыслей, в любви, – осмеивается или осуждается. Женщина в обеспеченной семье – чижик в клетке. Первым следствием пережитого Александрой перелома становится её уход из семьи.

Странность, кажущаяся необъяснимость этого поступка заключалась в том, что поперечная Александра вовсе не разлюбила мужа, не бросила сына. И с мужем, и с сыном у неё сохранялись тёплые, даже нежные отношения. В 1914 году в письме к сыну она с негодованием пишет о каких-то недоброжелателях старшего Коллонтая (к тому времени уже генерала): «Папина честность и благородство им – бельмо в глазу». В 1917 году, перед возвращением в охваченную революционной горячкой Россию, беспокоится о здоровье Владимира Людвиговича, с которым за год до этого наконец официально оформила развод. Впоследствии, после его смерти (он умер в том же 1917 году), она возьмёт на себя заботу о его второй жене Марии Ипатьевне, устроит её секретаршей в полпредство СССР в Норвегии, поможет выйти замуж за норвежца и навсегда остаться в этой благополучной стране. О сыне Михаиле будет заботиться до самой своей смерти. Его тоже устроит на хорошую работу: в наркомат внешней торговли. Её уход из семьи в 1898 году был подобен уходу праведницы в монастырь: не от скуки и не за лучшей долей, а по великому призванию, которому невозможно сопротивляться.

Тут я должен разочаровать читателя, по крайней мере, того, который ждёт рассказа о бурных романах поборницы «свободной любви». Дело в том, что рассказывать-то особенно нечего. Конечно, после странного полурасставания с мужем у неё были влюблённости и связи. Не больше, впрочем, и не меньше, чем у всякой самостоятельной женщины, не лишённой темперамента и привлекательности. Надо сказать, что Александра Михайловна никогда – ни в письмах, ни в дневниках, ни в мемуарах, ни в частных разговорах – не распространялась на эту тему. Копаться в её отношениях с мужчинами бестактно и неинтересно. Исключение составляет история её «коммунистического брака» с Павлом Дыбенко, ставшая неотъемлемой частью русской революционной эпопеи. Об этом речь впереди.

Кое-как объяснившись с отцом и с мужем, она уезжает в Европу – учиться. В Цюрихе слушает лекции профессора Гергхера, специалиста по рабочему вопросу, марксиста с бернштейнианским уклоном. Потом едет в Англию, знакомится и спорит с вождями тред-юнионистского движения. Вернувшись в 1899 году в Россию, общается и конфликтует со столпами русского марксизма. В это же время в леворадикальной печати появляются её статьи на социально-экономические темы. В 1901–1903 годах – опять по Европам: Германия, Франция, Швейцария, Бельгия… Знакомства среди высшей элиты социал-демократии: Карл Каутский, супруги Лафарг, Плеханов. Постепенно она проникается утопической уверенностью: изменить женскую долю к лучшему можно только в социалистическом обществе, где каждый каждому – друг, товарищ и брат, где государство, утратив функции насилия и принуждения, сохранится лишь как инструмент всеобщей взаимопомощи. Об этом пишет статьи и книги, которые приносят ей известность в кругу социалистов. Вернувшись в Петербург, ведёт пропаганду равенства и братства в воскресной школе для рабочих и работниц за Невской Заставой.

1905 год. 9 января. Кровавое воскресенье. Вместе со своими рабочими Коллонтай участвует в роковом шествии, расстрелянном солдатами и растоптанном казаками. В этот же день в России начинается революция. Александра со всей страстью бросается в революционное море. В апреле 1905 года в качестве представительницы социал-демократии выступает на первом в России общеженском митинге в зале Тенишевского училища. В октябре включается в работу Петербургского совета рабочих депутатов. На первом его заседании в стенах Технологического института знакомится с Троцким. Ведёт агитацию на фабриках и заводах. Создаёт женские рабочие организации. Заседает в Петербургском комитете РСДРП, не примыкая ни к большевикам, ни к меньшевикам, гнёт свою линию. Ещё одно знакомство этого времени – Ленин (до этого знали друг друга заочно, по печатным работам). В 1906 году редактирует «Рабочий ежегодник» (вышел только один номер) со статьями Луначарского, Мартова и других. Едет в Германию, в Мангейм, на конференцию германской социал-демократической партии; в следующем году – в Штутгарт на международную конференцию женщин-социалисток. Пытается, правда, безуспешно, создать женскую организацию в составе РСДРП. В Петербурге, на Лиговке, организует «Общество взаимопомощи работниц» – нечто вроде женского политического клуба. Борется с буржуазными «равноправками» (русская версия тогдашнего феминизма). Участвует в подготовке Всероссийского женского съезда. Пишет статьи о женском вопросе. Перечислить всё, чем она успевает заниматься в эти три бурных года, – невозможно. Но революционный вихрь затихает. Коллонтай грозит арест. Она переходит на нелегальное положение. 13 декабря 1908 года, так и не произнеся заготовленный для женского съезда доклад, по поддельным документам она уезжает за границу.

Восемь лет эмиграции наполнены переездами из страны в страну, писанием статей и книг, участием во всевозможных конференциях и конгрессах социалистов, новыми знакомствами (Клара Цеткин, Карл Либкнехт), увлечениями и ссорами. Поперечный характер сказывается и тут: дружба с немецкими социал-демократами переходит в конфликт из-за нелицеприятных высказываний о них в её книге «По рабочей Европе» и заканчивается полным разрывом в первые недели мировой войны. С русскими эмигрантами – большевиками и меньшевиками – тоже сложные отношения. Начавшаяся мировая война сближает её с большевиками. Как и Ленин, Коллонтай не приемлет социал-патриотизма и оборончества. Она убеждена: империалистическая бойня – пролог социальной революции.

И вот – началось: март 1917 года, в России свергнута монархия! Эта весть застаёт Александру Михайловну в Норвегии. 5 марта – известие о политической амнистии. Получив от шведских властей разрешение на транзитный проезд, Коллонтай отправляется на родину. 19 марта она уже в бушующем Петрограде.

V

Барышня и хулиган

Гигантские социальные потрясения, мятежи, революции, смуты несут страх и гибель обыкновенным смертным. Но есть категория людей – тех самых, поперечных, – которые только в таких смертоносных вихрях могут окончательно состояться, обрести себя. Таковы Ленин и Троцкий, Железняков и Савинков, Дыбенко и Коллонтай… Их можно осуждать и ненавидеть, но без них немыслим исторический процесс. Кто бы помнил сегодня о нашей героине, если бы не 1917 год? Десяток-другой узких специалистов, историков и социологов. Но грянула буря – и Александра Михайловна оказалась на гребне всесокрушающей революционной волны.

В Петрограде нескончаемой чередой идут митинги, демонстрации, собрания, конференции, съезды и снова митинги. Коллонтай в идейном хаосе первых дней революции делает главный выбор: присоединяется к большевикам. Единственная женщина – член исполкома Петро-совета, она выступает на десятках митингов, руководит всеобщей стачкой прачек, проводит общегородской митинг работниц в цирке Чинизелли, организует грандиозную демонстрацию солдатских жён на Невском проспекте. 4 апреля чуть ли не одна из всего Петросовета поддерживает тезисы Ленина «О задачах пролетариата в данной революции»: «Никакой поддержки временному правительству!», «Вся власть Советам!», «Мир без аннексий и контрибуций!», «Экспроприация частной собственности»… Всё это казалось обывателю утопической болтовнёй. На следующий день ресторанные куплетисты уже пели:

Ленин, что там ни болтай, —

Согласна с ним лишь Коллонтай.

По поручению ЦК большевиков она едет в Гельсингфорс, где находилась главная база Балтийского флота. Её задача – агитировать матросов против политики Временного правительства, против «Займа свободы», против войны. Там 28 апреля она знакомится с только что избранным председателем Центрального комитета матросов Балтийского флота (Центробалт) Павлом Дыбенко. В её дневнике появляется запись: «Заседание в Александровском театре. Выступал представитель Центробалта – Дыбенко, большевик… Дыбенко – это душа Центробалта, крепкий и волевой. Оборонцы его боятся»[181].

Есть неразрывные связи. Как и почему они возникают – бог знает. В жизни Александры Михайловны было несколько мужчин, с которыми долго длилась влюблённость, с которыми получалось нечто вроде сожительства. Но неразрывной (даже и после смерти) оказалась связь с Дыбенко. В жизни-то связь недолгая: всего четыре с половиной года, и то с перерывами.

И кто он, этот Дыбенко, – драчун, крикун и неуч? Что за странный выбор!

Если поставить задачу: отыскать бо́льшую противоположность Коллонтай, чем Дыбенко… – не получится. Контраст во всём: во внешности, в характере, в воспитании, в чертах биографии, наконец, в возрасте.

Дыбенко Павел Ефимович родился 16 февраля 1889 года в селе Людков Черниговской губернии (сейчас это окраина города Новозыбкова Брянской области) в многодетной крестьянской семье. Существует его автобиография; она написана в советское время и весьма приукрашена в коммунистическом духе. Автор приписывает себе почётное бедняцкое происхождение, но по многим косвенным данным видно, что семья Дыбенко была материально устойчивой, середняцкой. Из деревни ушёл рано: учился в городском четырёхклассном училище. Школу не окончил, был отчислен, устроился служить в Новоалександровске в казначействе; оттуда выгнан. В автобиографии объясняет: отчислен и выгнан за революционную деятельность. Сие не подтверждается фактами. Вероятно, причина в ином: характер имел неуживчивый и буйный. Любил выпить и подраться. Физически был крепок; рост немного выше среднего: 2 аршина 7 и 4/7 вершка (176 см); в плечах широк, силён – лучше сказать, могуч. Внешность Дыбенко впоследствии так опишет Фёдор Раскольников, его друг и соперник в политике и в любви: «В полной пропорции с богатырским сложением он обладал массивными руками, ногами, словно вылитыми из чугуна. Впечатление дополнялось большой головой с крупными, глубоко вырубленными чертами смуглого лица с густой курчавой бородой и вьющимися усами»[182].

Молодой силач перебрался в Ригу, устроился работать грузчиком в порту; параллельно – на курсы электромехаников. Двадцать один год – призывной возраст. Но тягот службы нести не хотел, от призыва скрывался, был сыскан, арестован, направлен на Балтийский флот, в штрафную команду. По отбытии наказания переведён на линкор «Павел Первый». Тут спелся с матросами-большевиками. В автобиографии выставляет себя как организатора восстания на линкоре в 1912 году. Документами эта героическая версия не подтверждается. В тот год лишь двое матросов из команды «Павла Первого» – Ховрин и Марусев – были арестованы «за организацию незаконной сходки»; Дыбенко взысканиям не подвергался. О его революционной деятельности в этот период надёжных свидетельств нет – есть ненадёжные, из автобиографии. Зато имеются свидетельства иного рода (правда, тоже весьма сомнительные). Интересно сопоставить те и другие.

Из мемуаров Дыбенко:

«Втихомолку; забившись в кочегарку, мы повторяли:

– Эти аресты для нас – хороший урок. Мы будем более осторожны, более опытны. Научимся, как нужно скрывать подготовку восстания от шпиков. <…> На палубе с ехидной улыбкой, пронизывающе впиваясь взглядом в лица, встретил нас вахтенный лейтенант Ланге. Только потом, когда не только издали и не только из разговоров о “Павле”, а когда изучили все его уголки, узнали, что такое лейтенант Ланге, капитан 1 ранга Небольсин – командир корабля, лейтенанты Дитерихс, Попов и целая свора матросов-шпиков: Купцов, Шмелев, писарь Жилин, кондуктор Огневский, Стариченко и др. Февральская революция никого из них не пощадила. Они первые расплатились за произвол и издевательства»[183].

Из сводки важнейших показаний арестованных ГУГБ НКВД СССР за 2 апреля 1938 года (адресовано Сталину от имени Ежова)[184]:

«Дыбенко показал, что в мае 1915 года, когда он работал в машинном отделении корабля “Император Павел I”, у него была обнаружена нелегальная литература и он был арестован. На допросах ему было сделано предложение офицером Ланге сотрудничать в охранном отделении. <…> Дыбенко на предложение жандармского офицера ответил согласием. <…> По заданию охранки он вёл наблюдения за революционными матросами корабля “Император Павел I” Ховриным и Марусиным (так в источнике. – А. И.-Г.)».

Близился срок демобилизации, и отправился бы наш герой с дредноута «на гражданку», водку пить и драться с мастеровыми… Но тут – мировая война. Балтийский флот в войне вёл себя пассивно, линкоры стояли на главной базе в Гельсингфорсе, потому и матрос Павел Дыбенко до осени 1917 года в боевых действиях не участвовал. А в трюмах линкоров тем временем нарастало давление революционного пара. Назревал взрыв, хотя наверху, на палубах и на мостиках, об этом догадывались немногие.

Степень вовлечённости матроса Дыбенко в подпольную революционную деятельность и в этот период неясна. На страницах его мемуаров и на листах его же расстрельного дела 1938 года ситуация опять обрисовывается по-разному. Ни тому ни другому источнику верить нельзя.

Из мемуаров Дыбенко:

«…На дредноуте “Гангут” вспыхнуло восстание. <…> В ночь на 18 ноября на броненосце “Император Павел I” по инициативе товарища Марусева и моей было созвано собрание в броневой палубе всех активных работников среди моряков. <…> Моё предложение – немедленно приступить к активным действиям, уничтожить офицерский состав и поднять всеобщее восстание – было большинством отвергнуто. Принято предложение товарища Марусева: выждать, установив тесный контакт с Кронштадтом и петроградскими организациями. <…> Однако уже к вечеру 19 ноября повстанцы на “Гангуте” были арестованы и под усиленным конвоем жандармов отправлены на берег. Ждали арестов и на других кораблях. У нас на корабле было арестовано только два человека – Марусев и Ховрин»[185].

Из сводки ГУГБ НКВД за 2 апреля 1938 года:

«В ноябре 1915 года Дыбенко выдал охранке планы организации большевиков во флоте по подготовке восстания на линейном корабле “Севастополь”, им же выданы организаторы этого восстания Полухин, Ховрин и Сладков»[186].

В 1916 году, когда немцы прорвали фронт на Рижском направлении, командование флота сформировало соединения из моряков для ликвидации прорыва. Тут Дыбенко уже явно проявил себя: взбунтовал сотню-другую «братишек», склонил их к невыполнению приказа (а может быть, выполнял задание по выявлению смутьянов?). От сурового наказания укрылся в госпитале (или помогли ему укрыться его секретные начальники?). Выписан, отбыл сорок дней на «губе» и вернулся в строй: на главную базу флота в Гельсингфорс (Хельсинки).

Итак, кто же перед нами? Малограмотный деревенский парень, портовый грузчик, матрос-машинист, хулиган, бунтарь, а возможно, и провокатор.

Такая фигура просто не могла появиться рядом с Коллонтай, и даже приблизиться к ней на расстояние ружейного выстрела.

Не могла бы – если бы не революция.

VI

Любовь под гомон бунта

И вот семнадцатый год.

В ключевых эпических событиях этого года, первого в цепи годов великих и страшных, Дыбенко непосредственно не участвовал. В феврале оказался в Петрограде случайно и был захвачен революционной стихией врасплох, как все. Во время июльского анархо-коммунистического мятежа и в судьбоносные дни Октябрьской революции пребывал в Гельсингфорсе. Так незаметно в судьбе двадцативосьмилетнего матроса наступил великий перелом. Взлёт.

В воспоминаниях, написанных лет через пятнадцать, Дыбенко утверждал, что, прибыв 5 марта на главную базу флота из охваченного сумасшедшим революционным циклоном Петрограда, он привёз с собой текст «Приказа № 1 Петросовета по армии и флоту». Так это или не так – теперь сказать трудно. Содержание приказа, датированного 1 марта, стало известно в Гельсингфорсе уже на следующий день. Главное в нём – предписание избирать в частях, соединениях армии и на кораблях флота Советы солдатских и матросских депутатов. Советам утверждать или отменять приказы командования, отстранять или избирать командиров. Поняли и стали действовать.

В Кронштадте 1 марта толпа матросов расправилась с адмиралами Виреном и Бутаковым; были убиты десятки офицеров. 3 марта в Гельсингфорсе на «Павле Первом» вспыхнул бунт. Одним из первых прикончили лейтенанта Ланге, лично знавшего секретных агентов в матросской среде (это он, по версии следствия НКВД 1938 года, завербовал Дыбенко). Смертельно ранен был адмирал Небольсин (это он в мае 1905-го вывел из Цусимской бойни и спас для будущей революционной легенды крейсер «Аврору»). 4 марта, как собаку, у стенки матросы пристрелили командующего Балтийским флотом адмирала Непенина.

Штрихи к картине матросского бунта.

События на «Павле Первом» (из воспоминаний матроса Ховрина):

«Старший офицер бросился бежать в жилую палубу, матросы за ним. В жилой палубе его схватили и повалили, но он был очень сильный и всё вырывался. Тогда кто-то из кочегаров схватил из стоящей рядом пожарной пирамиды кувалду и ударил ею Яновского по голове. <…> Потребовали караульного офицера и обратились к нему с требованием открыть карцер. Караульный офицер лейтенант Славинский отказался сделать это, заявляя что-то вроде того, что только через мой труп и т. д. Это дало новую пищу возбуждённой команде. Сзади его чем-то ударили. Он упал и встал на четвереньки, говоря: “Ой, позовите скорую помощь”. Но тут явилось уже испытанное средство – кувалда, и лейтенант Славинский упал замертво. Часть корабля взяла его наверх, с тем, чтобы сбросить за борт корабля на лёд. Когда стали выносить тело на верхнюю палубу, то, чтобы отдохнуть, отпустили его и положили. В это время он открыл глаза (вероятно, это была уже агония). Кто-то закричал: “Он жив ещё, жив!” Тогда двое взяли двухпудовый чугунный балласт и с размаху бросили его ему на голову. Затем бросили тело за борт»[187].

Убийство Непенина (из воспоминаний лейтенанта Таранцева):

«Во время завтрака (был уже второй час) я услышал выстрелы, доносившиеся с улицы. <…> Накинув на себя меховую куртку, я выбежал на улицу. На нижнем ярусе нашей улицы, под самой стеной, лежал Непенин в расстегнутом пальто, без фуражки, лежал на спине, ноги на сугробе, выше чем голова. На расстоянии шагов 10 от него стояла небольшая кучка вооружённых матросов и солдат, причём один из них, строевой унтер-офицер, продолжал стрелять из нагана в видимо уже мёртвого адмирала. Кто-то из убийц сказал: “Довольно на него патронов тратить”. Другой добавил: “Собаке собачья смерть!” <…> Вскоре затем пришёл грузовой автомобиль, на который бросили тело убитого адмирала, причём голова его, свешивающаяся вниз с площадки, болталась сзади, не имея опоры»[188].

Нового командующего флотом выбирали, как на новгородском вече, – криками и общим голосованием. Милости матросов удостоился адмирал Максимов. 5 марта в Мариинском дворце в Гельсингфорсе начал работу Совет матросских депутатов. В этот день Дыбенко примчался из Питера, и его тут же выбрали в Совет. Первые решения – переименование кораблей: «Павла Первого» в «Республику», «Императора Александра Второго» в «Зарю свободы», «Цесаревича» в «Гражданина»…

Семнадцатый год – год стремительного размножения всяких комитетов. В апреле принято решение: сформировать Центральный комитет Балтийского флота, на странном языке аббревиатур того времени – Центробалт. 28 апреля новый орган революционной власти уже испечён. На яхте «Виола» собрались делегированные от кораблей тридцать три матроса. Разобрались, кто какой партии. Большевиков оказалось шестеро. Один из них – крепкий, черноволосый красавец с браво торчащими усами, силач, говорун и талантливый организатор – Дыбенко. Его тут же избрали председателем Центробалта.

В такой вот обстановке впервые увидели друг друга Коллонтай и Дыбенко.

В их истории будет много политики, ещё больше обыкновенных бытовых человеческих сложностей и передряг и очень мало того романно-мелодраматического пыла-жара, который вот уже девяносто лет ищет в ней обыватель.

Существует миф о том, что страсть поразила Александру и Павла внезапно, с первого взгляда. Что Дыбенко на руках унёс Коллонтай с корабля, с митинга, в гостиницу… Полная чушь. В тот первый раз Коллонтай приезжала в Гельсингфорс только на один день, и этот день до такой степени был насыщен заседательно-митинговой деятельностью, что ничего, кроме беглого знакомства, у неё с симпатягой матросом произойти не могло. Прошло два месяца, Дыбенко приехал в Петроград по делам Центробалта. Тут они с Коллонтай встретились как знакомые, как соратники. Александра Михайловна познакомила его с Лениным. Потом Дыбенко уехал в Гельсингфорс, а Коллонтай – в Стокгольм на международное совещание социалистов-циммервальдистов. Потом в Петрограде грянул июльский кризис – анархо-коммунистический бунт против Временного правительства. В его организации «временные» обвинили большевиков. По приезде из-за границы Коллонтай была арестована. Дыбенко постигла та же участь. Но её через пару недель выпустили под домашний арест, а он вышел на свободу только в сентябре и сразу же уехал к «братишкам»-матросам.

С апреля по октябрь они виделись всего два, максимум три раза. Это зафиксировано документально. Но странная связь возникла и не хотела рваться. Наоборот, крепла.

Арест Коллонтай выдвинул её в первые ряды большевиков. В июле, на VI съезде партии, она заочно избрана в ЦК РСДРП(б). 10 октября она участвует в том историческом заседании ЦК, на котором было принято решение о вооружённом восстании. 25 октября избирается в президиум II съезда Советов. 26 октября этот съезд провозглашает советскую власть и формирует новое правительство под председательством Ульянова-Ленина. Через несколько дней Коллонтай становится членом правительства – народным комиссаром государственного призрения (то есть социального обеспечения). Тут они снова встречаются с Дыбенко.

Сей крепкий красавец, «душа флота», за неделю до октябрьского переворота вновь избранный председателем Центробалта, приезжает в Петроград, чтобы поселиться в здании Адмиралтейства в качестве члена «военной тройки» Совета Народных Комиссаров (Антонов-Овсеенко, Дыбенко, Крыленко); через пару недель он – во главе Военно-морской коллегии; ещё через два месяца – народный комиссар по морским делам. Если перевести на футуристический язык того времени – получится забавно: «наркомпоморде». В это время совершается революционное сближение Павла и Александры. Они живут вместе в адмиральском жилище всё в том же ампирном Адмиралтействе. (Быть может, в квартире, которую ранее занимал какой-нибудь из приконченных адмиралов?) Роман, разбивавший все традиционные представления о возможном и невозможном, стал символом революции. А для Александры Михайловны – ещё и попыткой осуществить идеал нового, коммунистического брака, основанного на принципах свободы чувств, равенства полов и братства трудящихся.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим —

Кто был ничем, тот станет всем.

Коллонтай разрушала, надеясь построить. Дыбенко (и с ним тысячи, десятки, сотни тысяч) были просто охвачены пьяной яростью разрушения.

VII

Бегом по мартовскому снегу

Среди того, что надо разрушить, – армия. «Наркомпоморде» Дыбенко и главковерх Крыленко занялись этим со всем революционным энтузиазмом. А война не закончена, мир не подписан. В декабре начались мирные переговоры в Бресте; во главе советской делегации ещё один убеждённый разрушитель – Троцкий. Переговоры – разговор глухих. Где уж немецким генералам и дипломатам понять логику раздувателей мирового пожара революции! Тупик, немцы теряют терпение. Советам удалось добиться перерыва в переговорах: Учредительное собрание откроется в январе, оно решит, что делать.

В день открытия Учредилки матрос-нарком Дыбенко митингует с «братишками»; он и приказал стрелять в демонстрацию сторонников «всенародно избранного» на углу Литейного и Захарьевской (если, конечно, чёрно-красной толпе вооружённых матросов-анархистов кто-то что-то мог приказывать). О том, как решилась участь Учредительного собрания, мы уже знаем. Ультимативное требование к депутатам – разойтись! – огласил анархист Анатолий Железняков; но в своих мемуарах Дыбенко с гордостью утверждает, что приказ о разгоне «всенародного форума» Железнякову отдал он. И с не меньшей гордостью добавляет: против воли Ленина. Последнее показательно: не глава правительства, не лидер партии большевиков распоряжался в стране, в столице, в парламенте, а толпа матросов во главе с широкоплечим Дыбенко.

Из стенограммы заседания Учредительного собрания. 5 января, около семи часов вечера:

«Председатель (Чернов). Слово по вопросу о порядке дня имеет Дыбенко.

Дыбенко. Граждане, я обращаюсь к истинным представителям пролетариата, которые сами до предложения гражданина Чернова, который предложил почтить память всех тех, которые пали в промежуток революции, – мы, товарищи, все матросы Балтийского флота, которые первые подняли знамя восстания, пролетарской революции, которые погибали на баррикадах, которые погибали в волнах Балтийского моря и призывали к восстанию весь пролетариат, в тот момент, когда из одного лагеря с Черновым и подобным им г. Керенским присылали нам проклятия, мы посылаем тем проклятия и заявляем, что тому учреждению, которое ставит нас, матросов, вместе с корниловцами, вместе с Керенским, с Савинковым, Филоненко, мы посылаем проклятия и заявляем, мы признаём только советскую власть; за советскую власть наши штыки, наше оружие, а всё остальное – мы против них, долой их!

Рукоплескания слева.

Голос слева. Да здравствует Балтийский флот!

Председатель. Покорнейше просил бы говорить всё-таки к порядку дня и не нарушать течения собрания заявлениями, не относящимися к тому, что мы сейчас обсуждаем»[189].

Образец ораторского стиля и логики народного комиссара Дыбенко. Бессвязные выкрики, наполненные проклятиями и враньём. (Кто погибал на баррикадах? На каких баррикадах? Кто делал это в волнах Балтийского моря? Уж, во всяком случае, не Дыбенко.) Под крышей, за столом, в зале – это не годится и только «нарушает течение собрания». Но на улице, на митинге, перед вооружённой массой нелепые слова обретают страшную действенную силу.

А тем временем армия стремительно таяла, превращаясь в нечто жуткое и неуправляемое. Бывший генерал-майор (чины упразднены советской властью) Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, брат секретаря Совнаркома Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, назначенный по причине такого родства начальником штаба рушившейся армии, доносил Ленину 4 января из Могилёва: «Многие участки фронта совершенно оставлены частями и никем не охраняются… Части не желают выдвигаться вперёд… Корпусные и дивизионные склады не охраняются. Имущество гибнет… У громадного большинства солдат одно желание – уйти в тыл… Артиллерия к передвижению не способна. Всюду падёж лошадей… [Колючая] проволока снимается для облегчения братания и торговли… Массовое дезертирство, недовольство, эксцессы…» 8 января: «Общее состояние войск таково, что ни на какое сопротивление в случае наступления противника рассчитывать нельзя»[190]. Вопли генерала удачно дополняются дневниковой записью племянника Коллонтай, четырнадцатилетнего Жени Мравинского, 16 января: «Ужас что творится!.. Солдаты на фронте продают австрийцам за 200 рублей орудия и за бутылку рома пулемёт!»[191]

(В том же дневнике Женя Мравинский запишет 22 января: «Утром стало известно, что грабили церковь?! На Сенной убили батюшку»[192]. Это уже были дела, близко лежащие к сфере действий его родной тётки. Впрочем, она сама, в отличие от дыбенковских «братков», в убийствах участия не принимала.)

Через полтора месяца Бонч-Бруевича отозвали из разваливающейся Ставки. О поездке из Могилёва в Петроград он вспоминал впоследствии: «До сих пор для меня остаётся загадкой, как мы, несколько генералов и офицеров, оставшихся от ликвидированной Ставки, проскочили в столицу! Наш поезд шёл через Оршу, Витебск, Новосокольники, пересекая с юга на север весь тыл действующей армии, по которому лавиной катились бросившие фронт и пробиравшиеся домой солдаты. Сметая на своём пути всё, что могло ей мешать, лавина эта, наперерез нам, двигалась по путям, ведущим с фронта во внутренние губернии России»[193].

При таковых обстоятельствах возобновлённые было мирные переговоры оборвались. На немецкий ультиматум Троцкий ответил: «Мир не подписываем, войну не ведём, армию демобилизуем». 18 февраля германские войска двинулись вперёд. Сопротивления не было.

Немцы заняли Псков. В Петрограде создан Комитет обороны. Появились сведения о движении немцев на Ревель и Нарву, о появлении их передовых частей чуть ли не под Гатчиной. 22 февраля в газетах напечатано отчаянное воззвание Совнаркома «Социалистическое отечество в опасности». В тот же день Ленин, поручая Бонч-Бруевичу разработать план обороны, сказал: «Войск у нас нет. Никаких». Оставалось одно: быстро сколачивать вооружённые отряды из рабочих и по мере формирования посылать их на наиболее угрожаемое направление – под Нарву. Из них в два дня был сляпан Северный фронт; командовать им отправили бывшего генерал-лейтенанта Дмитрия Павловича Парского.

Дыбенко мчится в Гельсингфорс – собирать «братишек» на войну. На главной базе разваливающегося флота уже вовсю хозяйничали анархисты, взявшие под контроль и Центробалт. Из анархической и жутковатой матросской массы Дыбенко собрал отряд в полторы тысячи человек. С ним прибыл на так называемый фронт.

Из мемуаров М. Д. Бонч-Бруевича:

«Отряд Дыбенко был переполнен подозрительными “братишками” и не внушал мне доверия; достаточно было глянуть на эту матросскую вольницу с нашитыми на широченные клёши перламутровыми пуговичками, с разухабистыми манерами, чтобы понять, что они драться с регулярными немецкими частями не смогут. И уж никак нельзя было предположить, что такая “братва” будет выполнять приказы “царского генерала” Парского»[194].

Генералы пытались избавиться от отряда Дыбенко; не тут-то было: наркомвоенмор добился отправки на передовую, да ещё и полной независимости от командующего фронтом. По пути, где-то западнее станции Ямбург (ныне Кингисепп), обнаружили на путях несколько цистерн спирта. Тут вспомнили: у «братишки»-командира, у Павлушки, завтра день рождения. Грех не отметить. Цистерны как раз хватило на отряд. Поутру с нестройным пением зашагали вперёд и наткнулись на арьергард немцев, отступавших к Нарве. Пошли в атаку вдоль железнодорожного полотна, по глубокому снегу, крича и беспорядочно стреляя. Тут издали ударила немецкая пушка. Два или три снаряда легли поблизости от нестройной цепи. Похмельные матросы остановились. Грохнуло ещё раз. Матросы беспорядочно побежали назад.

Немцы, стараясь ничему не удивляться, двинулись в наступление, подошли к Ямбургу. Разрозненные остатки отряда Дыбенко бежали до самой Гатчины.

Из донесений начальника Нарвского оборонительного района бывшего генерала Парского бывшему генералу Бонч-Бруевичу.

3 марта 1918 года, 23 часа 50 минут: «…Сведения из Нарвы крайне противоречивые, в общем составляется приблизительная картина, что около 16 часов в нескольких верстах впереди Нарвы шёл бой, в котором почти исключительно принимали участие красногвардейцы и матросы, теперь город, по-видимому, очищен. Наши войсковые эшелоны преимущественно 49 корпуса беспорядочно идут один за другим в Гатчине. Артиллерия нескольких корпусов 12 армии отходит по шоссе. Попытки задержать не удаются. Никакой вооружённой силы при себе не имею».

4 марта 1918 года, 22 часа: «Неприятель своими передовыми частями, по-видимому, не продвигался дальше дер[евни] Комаровки, между Нарвой и Ямбургом. Нарва занята крайне слабыми силами. Железнодорожный мост у Ямбурга взорван. Все матросские эшелоны отправились с комиссаром Дыбенко [к] Гатчине. Оборонять позицию у Ямбурга были несклонны»[195].

Несклонны! Хорошее слово подобрал бывший генерал!

Пока Парский отчаянно пытался заткнуть образовавшуюся во фронте дыру, Ленин уже отправил телеграмму в Берлин о согласии на продиктованные Германией условия. 3 марта, в день подписания невозможного и унизительного Брестского мирного договора, Дыбенко телеграфировал в Смольный из Волосова, куда откатились остатки Красной армии и где находился штаб фронта: «Сдал командование его превосходительству генералу Парскому». Что означало это старорежимное, отменённое советской властью титулование – издёвку или оговорку с перепугу, – так и осталось невыясненным.

VIII

Рикошет

Товарищ Коллонтай не хотела крови. Но кровь всё равно лилась – бессмысленно и беспощадно – там, где появлялись дыбенковские «братки». А они по воле неуёмного Павлуши всюду следовали теперь за Александрой Михайловной, как виева свита за Панночкой.

Она хотела добра людям, но Божие милосердие было замещено в её душе и в её уме заживо гниющими социальными теориями.

Ещё не состоялся позорный матросский забег по ямбургскому снегу, когда фамилия Коллонтай зазвучала колокольным звоном по всему Петрограду. Небывалое зло началось с благой вести: народный комиссариат госпризрения озаботился участью увечных воинов и подыскивает места для их поселения и содержания за государственный счёт. Вскоре выяснилось, что наилучшим образом, по мнению комиссара Коллонтай, для этого приспособлены монастыри: там и жильё добротно, и сад есть для прогулок, и трапезная, и кухня, и дрова заготовлены, и продовольствие припасено. Но монахи… А что монахи? Классовые враги.

Начинать с главного: с Александро-Невской лавры.

Приказ о занятии лавры под нужды Народного комиссариата государственного призрения был подписан 13 января ночью. Через шесть дней, утром 19-го, направились к лавре те самые автомобили – огненные колесницы – с матросами, которые промелькнули перед нами при вступлении в Круг седьмой. Лавру решено было брать силой.

Кто решил? В поздних своих и неправдивых воспоминаниях Александра Михайловна приписывает штурмовую инициативу неким безымянным «горячим головам из госпризрения». Они якобы «позвонили в наркомат по морским делам, к тов. Дыбенко. <…> Отправились наши к лавре. Отряд отборных, широкоплечих здоровяков матросов с музыкой впереди». И дальше: «Кто начал перестрелку, так и не удалось установить»[196].

Коллонтай намеренно неточна. Это была не перестрелка, а стрельба в одну сторону. Смертельно ранен протоиерей Пётр Скипетров, пятидесятипятилетний священник, полжизни прослуживший в детских приютах. Добрый батюшка обездоленных детей. Тех самых, о которых болело сердце Шуры Домонтович-Коллонтай.

Какая осмысленная нелепость!

На защиту лавры сбежались толпы верующих. Зазвонили колокола. По всему городу пошли крестные ходы. Патриарх Тихон предал анафеме виновников кровопролития. Советская власть была ещё слишком слаба, чтобы громить Церковь. Не настало время. Отступили. Сам Ленин пожурил за опасную ретивость Наркомат госпризрения и лично товарища Коллонтай.

Она никогда не признавала своей неправоты; не признала и на этот раз. Но, может быть, матросская пуля, вознёсшая к мученичеству отца Петра, задела рикошетом и её душу…

Во всяком случае, дни её пребывания в правительстве были сочтены. Поток революции нёс всех и вся неведомо куда – в хаос, из которого рождалось страшилище Гражданской войны.

В России настало время, когда, казалось, можно всё творить, на всё замахиваться, реализовывать любые мечты и утопии. Четыре месяца на посту наркома госпризрения были наполнены жаркой деятельностью: подготовкой и изданием декретов, долженствовавших защитить права женщин и детей, разрушить устои старой «буржуазной» семьи и выработать принципы новой семьи, коммунистической, – на основе пролетарского коллективизма, равенства полов, отсутствия домашней эксплуатации… Но всё разбивается о реальность: кругом нарастающий хаос, разруха, насилие. В стране хозяйничают несколько миллионов вооружённых озлобленных мужиков. Какое тут социальное обеспечение!

После заключения Брестского мира Дыбенко с Коллонтай вместе с Совнаркомом уехали из умирающего Петрограда в шумно дышащую Москву. И снова – теперь уже вместе – они пытаются плыть поперёк могучего потока. Брестский мир для них – капитуляция перед ненавистным империализмом. На IV чрезвычайном съезде Советов, проходившем в марте 1918 года в Москве, Коллонтай клеймит подписанный по инициативе Ленина договор: он не больше, чем бумажка, которую подписали с тем, чтобы не соблюдать. Уже началась – говорит она – другая война, определённая, ясная война белых и красных… Нужно создавать интернациональную революционную армию… Если погибнет наша Советская Республика, наше знамя поднимут другие…

Сразу же после съезда она уходит из правительства. Вместе с ней покидает свой пост и Павлуша. Вдохновлённые совместным бунтарством, товарищи Коллонтай и Дыбенко публикуют в газетах объявление о том, что они сочетались первым в республике гражданским советским браком. Пример всем: никаких венчаний, регистраций. Свободные буревестники революции объявляют товарищам о своём союзе.

Известие о «коммунистическом браке» было опубликовано в тот же день, что и постановление об отдании Дыбенко под трибунал. На следующий день он арестован по личному распоряжению Дзержинского. Ещё через несколько дней освобождён из-под ареста по ходатайству и за поручительством гражданской супруги. (Попробовали бы не освободить! Примчавшиеся из Питера в Москву толпы матросов чуть не разнесли дом, в котором помещалась ЧК.) Бросив свою поручительницу, Дыбенко немедленно уезжает из Москвы и приступает к активному революционному буйству в рядах анархистов и левых эсеров в разных уголках необъятной России. Ленин шутил: мол, надо приговорить Дыбенко и Коллонтай к нескольким годам взаимной верности, это будет для них худшим наказанием.

Но идеал оказался недостижим – ни в личной жизни, ни в социально-политической борьбе. 1917 год был для Коллонтай временем высочайшего политического и жизнетворческого взлёта; год 1918-й – началом великих разочарований.

Грязно-кровавые волны русской смуты унесли Павла Дыбенко вдаль от Москвы. В июне – июле он чуть-чуть не успел примкнуть к антибольшевистскому выступлению левых эсеров и к мятежу красного главкома Муравьёва в Самаре. После этого оказался в оккупированной австро-германцами Одессе: якобы (по позднейшей советской версии) на подпольной работе; на самом деле, по-видимому, бежал от большевистской диктатуры. Понятия «Дыбенко» и «подпольная работа» столь несовместны, что уже в августе 1918 года он попался: в Крыму был арестован татарами, выдан немцам, обменян на немецких офицеров, оказавшихся в плену у красных. Впрочем, это тоже лишь версия.

Из сводки ГУГБ НКВД за 2 апреля 1938 года:

«Дыбенко сознался в том, что в 1918 году, будучи послан ЦК ВКП(б) на нелегальную работу на Украину с явкой в Одессу, он выехал в Крым и в Симферополе был арестован немецкой разведкой. Находясь в Симферопольской тюрьме, Дыбенко был завербован немецкой разведкой – офицером Крейцином – для шпионской работы, после чего был освобождён из тюрьмы»[197].

Красные в это время катастрофически теряли людей: военспецы, командиры, а порой и целые полки переходили к белым. Тут уж не до былых обид. Дыбенко, чудом избежавший расстрела в немецкой тюрьме, попросился в Красную армию, и его с радостью приняли. И вот он командир Заднепровской дивизии, потом Крымской армии. В мае 1919 года победным ударом врывается в Крым; в течение четырёх недель он – наркомвоенмор и председатель Реввоенсовета Крымской Советской Республики (Коллонтай с ним); уже в июне так же стремительно и позорно бежит из Крыма, как в марте восемнадцатого бежал из-под Ямбурга. Потом его то отзывают, то вновь посылают на фронт, но в должности не выше начдива. Венец полководческой карьеры – участие в подавлении Кронштадтского восстания в марте 1921 года. Пошёл карателем: бить собственных «братков» – матросов.

Что касается Коллонтай, то во власть она более не вернулась. Осталась членом большевистского ЦК, но статус её – специалист по женскому вопросу, не более. Должности, которые она занимала в 1918–1922 годах, всё какие-то бумажно-говорильные: член комиссии при ЦК РКП(б) по работе и агитации среди женщин, нарком агитации и пропаганды Крымской Советской Республики, заведующая женотделом ЦК РКП(б). В эти же годы выходят её книжки-манифесты: «Семья и коммунистическое государство», «Новая мораль и рабочий класс». Основная идея: в коммунистическом обществе все трудящиеся – одна семья, подобная пчелиному рою. Воспитание детей и хозяйственные заботы – общее дело трудовой коммуны. Любовь свободна, как проявление творческой индивидуальности, но только в той мере, в какой эта свобода не противоречит интересам трудящихся классов. Коллонтай становится властительницей дум коммунистической молодёжи, но политического влияния это ей не прибавляет. Последний всплеск её политической активности – дискуссия о профсоюзах и так называемая рабочая оппозиция, которую она вместе с Александром Шляпниковым, своим другом по эмиграции, пытается создать в 1920–1921 годах. Опять наперекор реальности! Идея передать власть над производством и над рабочими самим рабочим, хотя и соответствовала идеалу самоуправляющейся трудовой коммуны, не могла иметь успеха в то время, когда выросшая в Гражданской войне партийная бюрократия начинала строить свои ряды.

Создать образцово свободную коммунистическую семью с Павлом Дыбенко тоже не получилось. В 1919 году она записывает в дневнике: «Нельзя этих буйных людей сразу делать наркомами, давать им такую власть. Они не могут понять, что можно и что нельзя. У них кружится голова»[198]. На смену любви приходит трезвое, холодное видение человека. А человек этот – красивый, смелый, обаятельный, бестолковый, подвластный страстям порой довольно-таки низменного свойства… К тому же краскома Дыбенко носит нелёгкая: то он на Дону, то на Украине, то в Поволжье, то в Крыму. Коллонтай, когда может, сопровождает его, но гром войны – не её стихия. В ней вообще нет безрассудного авантюризма, который составляет чуть ли не главную особенность личности Павла.

Формальным поводом к разрыву становятся его пьянство и измены. Коллонтай, проповедница свободной любви, безоговорочно порвала отношения с Дыбенко, когда узнала о том, что у него есть другая женщина. И в этом нет непоследовательности. Свобода любви в формулировках Коллонтай – это равенство мужчины и женщины, товарищество и доверие. Равенство было нарушено, доверие обмануто. Коллонтай уходит бесповоротно, несмотря на мольбы искренне привязанного к ней Павлуши, несмотря даже на его попытку застрелиться. При этом, как ни странно, сохраняет к нему добрые, даже по-матерински нежные чувства. В письме к Марии Фёдоровне Андреевой (гражданской жене Горького и видной советской общественнице), написанном в 1923 году, Коллонтай подводит итог этого романа, а заодно и тридцати лет своего бунтарства в любовно-семейной сфере: «Раньше они уходили от жён к нам, свободным Лилит… Сейчас – это обычное, очень обыкновенное, юное, безличное существо, кто побеждает нас. В чём очарование этих девочек? Юность? Нет, не только это. Их сила в том, что “их” – нет, нет личности. Есть нечто “видовое”, женское, и всё. Они не мешают мужской индивидуальности. Они, как эхо, как зеркало, ловят и отражают. Это отвечает мужскому самодовлению. В этом их скрытая власть. И потом – они такие беззащитные, их всегда надо жалеть…»[199]

Врагом и победителем безоглядной Александры Михайловны оказались не социальные условия и предрассудки, а сама природа, в которой женщина и мужчина не тождественны друг другу. Оказалось, что и в стране военного коммунизма женщины хотят быть матерями и жёнами, зависимыми, подвластными хранительницами очага, рабынями кухни, домашней прислугой для своих мужей и детей. Не все, конечно, но многие. Поэтому бесплодными были усилия Коллонтай и её единомышленниц по созданию домов-коммун с общими столовыми, фабриками-кухнями, фабриками-прачечными и детскими садами. Обитательницы этих райских кущ при первой возможности предпочитали заводить в своей комнате примус и корыто, варить, парить и стирать, словом, обзаводиться хозяйством маленьким и неудобным, но своим. Их мужья по-прежнему склонны были уважать только себя и своё дело, пренебрегать интересами и потребностями жён, иногда выпивать лишнее, да к тому же ещё и гулять на стороне. На этой почве возникали склоки и дрязги, драмы и трагедии, как будто и не было никакой революции. Социальная утопия не хотела становиться реальностью.

Мирная жизнь возвращалась, волоча за собой мешок обывательских привычек. Кем оказался Шурочкин великолепный Павлуша, когда отбушевали вольные ветры смуты и ему пришлось, сложив крылья, опуститься на мирный насест? Обыкновенным советским выскочкой-начальником, крикуном, бабником и пьяницей, да к тому же и неудачником: выше начальника захолустного военного округа ему подняться так и не дали. Последние пятнадцать лет его жизни вплоть до ареста в феврале 1938-го – скучны и ничем не примечательны…

А она?

Письмо к Андреевой писалось уже в Норвегии, куда Коллонтай была назначена полпредом по её собственной просьбе. Это неудивительно. Революционная лава в России угасала, образуя причудливые извивы нэпа. Что такое нэп? Тройственный союз бюрократизирующегося партаппарата, обывательского стремления к покою и коммунистической идеологии, которая всё более каменеет в оторванной от жизни догме. Коллонтай не могла не понимать, что наступающее время – не её время. Попросилась на дипломатическую работу: Страна Советов как раз в это время стала налаживать отношения с внешним миром. Её просьбу охотно уважили – сплавили с глаз долой поперечного человека.

Засим следует уже другая жизнь, другая история. Коллонтай – первая в мире женщина-посол, что весьма почётно. Но все жизненные цели, все труды и всё горение предшествующих тридцати лет остались где-то в стороне, в некоем странном полуреализованном состоянии. Как предавшие и отрёкшиеся друзья.

Работали – и вовсю – два запущенных ею механизма: строилась система охраны материнства и детства; яростно уничтожалась Церковь, и пули, родственницы той, прожужжавшей 19 января в заснеженной лавре, убивали священников тысячами, десятками тысяч. Хорошо знакомые Александре Михайловне ангелы и демоны действовали в стране, в которой она не жила, в которой её имя постепенно забывали.

Интересно, вспоминал ли о своей необыкновенной Шуре враг народа Павел Дыбенко в тюремной камере в перерывах между допросами и избиениями? И когда подписывал признания в том, что он бывший агент охранки, немецкий и американский шпион? И когда шёл по выкошенной июльской траве, по полигону «Коммунарка» к широкой и глубокой общей могильной яме? Что он вспомнил и о чём успел подумать, когда ощутил за своим затылком сверлящее дыхание револьверной пули?

На известие о расстреле своего революционного суженого госпожа посол СССР в Швеции Александра Михайловна Коллонтай ответила полным и безоговорочным молчанием.

Круг восьмой

Маруся Никифорова, Нина Нечволодова

Женообразие смерти

Духовный труженик, влача свою веригу,

Я встретил юношу, читающего книгу.

Он тихо поднял взор – и вопросил меня,

О чём, бродя один, так горько плачу я.

И я в ответ ему: «Познай мой жребий злобный:

Я осуждён на смерть и позван в суд загробный —

И вот о чём крушусь: к суду я не готов,

И смерть меня страшит». —

«Коль жребий твой таков, —

Он возразил, – и ты так жалок в самом деле,

Чего ж ты ждёшь? зачем не убежишь отселе?»

А. С. Пушкин

I

«Товарищ, вы мужчина или женщина?»

У войны, говорят, не женское лицо. Однако же слово «война» в русском языке женского рода. Бывает – в её устрашающем лике проступают женские черты, и от этого становится по-нездешнему жутко.

Анархистский вердикт «Дух разрушающий есть дух созидающий» отражается в зеркале революции – и в опрокинутом свете читаем: «Женская природа рождающая есть бездна уничтожающая».

Вот они, представительницы прекрасного пола во главе революционных масс… Правда, на слова «прекрасный пол» они бы обиделись, что опасно для обидчика: револьвер из кобуры или росчерк на расстрельном мандате – и отправляйся, контра, «в штаб Духонина». Эти «Свободы на баррикадах» – куда решительнее, смелее и радикальнее самых отчаянных революционеров-мужчин. Видим мы их под красным знаменем большевизма и под чёрным знаменем анархии – но чёрное идёт им больше. Их носили на руках буйные революционные матросы. Нередко их орудием становился террор. Александра Коллонтай, Мария Спиридонова, Лариса Рейснер – имена знаменитые. А сколько их, не менее ярких, забыто! Уникальна посмертная судьба Марии Никифоровой: о ней немного известно, а между тем её имя сделалось нарицательным. Маруся – на языке того времени – предводительница никому не подвластного самостийного революционного воинства. Просто Маруся – и всё.

Её биография тонет в тумане бесчисленных легенд; её образ сконструирован из угловатых парадоксов. Даже в описании её внешности свидетели, сходясь до тождества, расходятся до противоположности. Приведём несколько портретных зарисовок. Первые четыре очевидца наблюдали нашу Марусю примерно в одно и то же время, в 1918 году; последняя – Екатерина Никитина – девятью годами раньше.

Некто Чуднов М. Н., бывший анархист:

«Женщина лет тридцати двух или тридцати пяти, среднего роста, с испитым, преждевременно состарившимся лицом, в котором было что-то от скопца или гермафродита, волосы острижены в кружок. На ней ловко сидел казачий бешмет с газырями. Набекрень надета белая папаха»[200].

Владимир Александрович Амфитеатров-Кадашев, сын известного писателя Александра Амфитеатрова, журналист, белогвардеец, эмигрант:

«Девка красивая, безусловно, лихая, она, одетая в полумужской костюм, в короткой юбке, в высоких сапогах, с револьвером за поясом, скакала на лошадях, возбуждая восторг в разных проходимцах, составлявших её шайку»[201].

Красный комиссар Киселёв:

«Ей около тридцати, худенькая, с измождённым лицом, производит впечатление старой, засидевшейся курсистки»[202].

Маргарита Сабашникова, художница, известная персона Серебряного века, одна из жён Максимилиана Волошина:

«У неё был очень усталый голос и бесконечно печальные глаза, какие я видела у многих чекистов»[203].

Екатерина Никитина, член Боевой организации эсеров-максималистов, тюремная сокамерница Маруси:

«Худое и серое лицо, бегающие карие глаза, коричневые волосы, остриженные в скобку, невысокая коренастая фигура, размашистые судорожные движения, срывающийся неровный голос – такого “политического” типа мы ещё не видали!»[204]

Чем глубже в прошлом воспоминания – тем больше поэтических искр. Наиболее романтизированное описание – в мемуарных набросках шестидесятилетней Зоры Борисовны Гандлевской о далёкой революционно-подпольной юности в белогвардейском Крыму:

«Маруся – шатенка, стриженая с тёмно-карими глазами, худенькая. Глаза у неё были какого-то особенного оттенка, очень своеобразные и запоминающие (так. – А. И.-Г.). Платье из тёмно-синей тафты не лежало, не ниспадало, а по своей жёсткости создавало какие-то прямые линии и усиливало её худенькую фигурку (чуть ниже среднего роста), скорее мальчишескую, чем женскую, так как округлостью форм она не обладала. Стрижка, особое выражение глаз, фигура в этом стоящем платье чем-то напоминали Жанну д’Арк»[205].

Цельный образ не склеить. Жанна д’Арк, похожая на скопца или гермафродита… Печальные и, однако, бегающие глаза… Засидевшаяся курсистка – и вдруг в бешмете с газырями… Красивая девка с испитым, состарившимся лицом…

Столь же бестолково разнятся оценки её действий, характеристики повадок.

«На обычные вопросы – откуда, кого знает, по какому делу – провралась немедленно. А уж если врёт о деле, – плохой признак: уголовная повадка, ни в чём верить нельзя»[206] (Никитина).

«Я давно знаю М. Г. Никифорову. Это идеалистка в лучшем смысле этого слова… Честнейший человек, которых (так в оригинале. – А. И.-Г.) я когда-либо знал»[207] (Аполлон Карелин, член ВЦИКа Советов, длиннобородый пророк мистического анархизма. Из показаний по делу Марии Никифоровой).

«Воспрославилась реквизицией в свою пользу всех шёлковых чулок в городе [Александровске]» (Амфитеатров-Кадашев).

«…Полнейшее её бескорыстие вне всякого сомнения… Она была и остаётся убеждённым врагом всяких экспроприаций…» (Карелин).

«…Она могла выступать на митингах в течение 3–4-х часов пламенно и увлекала аудиторию своей убедительностью, страстностью и эрудицией» (Гандлевская).

«Начальница отряда анархистов, молодая пьянчужка и психопатка. Ещё недавно воспитанница Смольного института, а ныне прославленная атаманша любила разъезжать по Ростову в белой черкеске и белой лохматой папахе»[208] (Юрий Трифонов, советский писатель, со слов своего отца Валентина Трифонова, в годы Гражданской войны исполнявшего обязанности чрезвычайного представителя наркомвоена на юге России).

«Говорить о том, что она пьянствовала, – это значит клеветать чересчур уж рьяно. Она полная трезвенница» (Карелин).

«Пьяная вакханалия, террор, распутство, распространявшиеся г-жой Никифоровой, не поддаются описанию»[209] (газета «Известия Советов Московской области»).

«Марусю Никифорову знаю давно, и ничего за ней скверного не видел. <…> Я слышал от т[оварищей]… Маруся-де боевой человек, самоотверженно дерущийся и держащий свой отряд в железной дисциплине[210]» (В. А. Антонов-Овсеенко, главнокомандующий красными войсками на Украине и на Дону. Из показаний по делу Марии Никифоровой).

Заметьте: разнобой в оценках не зависит ни от пола автора, ни от его идейно-политических воззрений: Гандлевская восхищается, Никитина полна неприязни; газета подмосковных Советов поёт в тон деникинскому журналисту, а вопль души анархистского вождя находит подтверждение в свидетельском показании большевика-ленинца.

Переходя от мнений к фактам, сталкиваемся с тем обстоятельством, что о жизни Никифоровой Марии Григорьевны надёжных сведений очень мало. Противоречия во всём, начиная с места и времени рождения. Одни источники твердят, что она дочь штабс-капитана, родилась в 1885 году. Другие (Никитина, например) уверенно свидетельствуют, что во время первого ареста, в 1907 году, ей было не больше восемнадцати лет. Третьи (Трифонов) убеждены в её аристократическом происхождении: мол, смольнянка, незаконнорождённая генеральская дочь! О смерти – тоже разногласия. Амфитеатров-Кадашев говорит – была повешена; Чуднов с чужих слов, но уверенно провозглашает – расстреляна. Документов, позволивших бы разобраться в этой путанице, нет. То ли не сохранились, то ли ещё не найдены в архивах.

Документированные сведения о нашей героине впервые появляются на обветшалых листах полицейского дела… И опять путаница, на сей раз в названиях: дело именуется «старобельским», хотя его главные эпизоды приурочены к уездному городу Стародубу Черниговской губернии… В папках собраны материалы о подвигах эсеро-анархистской группы, почему-то именуемой «Старобельской» и действовавшей на излёте первой русской революции, в 1907 году, близ железных дорог в треугольнике между Черниговом, Брянском и Курском. Группа, или летучий отряд, а по-другому – шайка, оперировала вполне в духе позднеэсеровского террора: высокая идейность тут неотделима от уголовщины, а героизм – от авантюризма. Орудовали под предлогом революционной экспроприации; рядовые грабежи и убийства обставлялись как политические. В Стародубе «бойцами отряда» были ограблены дома священника и чиновника акцизного управления; вслед за тем совершено убийство полицейского пристава Тхоржевского. Этот последний имел репутацию «черносотенца» и «контрреволюционера», что, собственно, и дало основание считать дело политическим.

Революционных разбойников выловили. В октябре 1907 года военно-полевой суд вынес приговор. Главарь группы, некий Иван Веревченко, мещанин, был приговорён к смертной казни и повешен. С ним по делу проходила Мария Григорьева Никифорова, числящаяся по документам крестьянкой Черниговской губернии, восемнадцати лет от роду. В налётах участвовала под видом мальчишки-подростка, имела кличку Володя. «Агентура указывает, что названная Никифорова из Стародуба часто приезжала в Клинцы, где вела преступную агитацию среди рабочих, образовывала между ними кружки и собирала деньги на революционные цели»[211], – сообщает начальник Черниговского жандармского управления столичному руководству.

Если верить полицейским документам, то наша Маруся родом из деревни Поганиково Стародубского уезда Черниговской губернии. (Землячка Дыбенко и Коллонтай, кстати. Только название деревни устанавливает дистанцию между плебейкой Никифоровой и революционно-аристократической парой Коллонтай – Дыбенко.) Перебралась в город на заработки; скорее всего, жила у родни, как большинство деревенских; хлеб добывала чёрной работой. В источниках сохранились отрывочные сведения о её службе посудомойкой на водочном заводе. Тут как раз 1905 год. Сошлась с эсерами. Тогда только ленивый и тупой не интересовался эсеровским террором. Рассказы о её участии в эти годы по всей Малороссии в массе терактов и революционных грабежей, именуемых экспроприациями (Одесса, Александровск[212], Херсон, Екатеринослав[213]) не подтверждаются документами. Единственный надёжно установленный факт – участие в подвигах «Старобельской шайки».

Суд приговорил её к каторге. Была переведена в Бутырку, а потом в Новинскую тюрьму, где ожидали этапа женщины, осуждённые за участие в политическом терроризме. Отсюда в ночь на 1 июля 1909 года тринадцать революционных эриний (подходящее число!) совершили дерзкий побег. Помогали им в этом надзирательницы, а также семейство Маяковских: юный поэт Володя и его сёстры. Среди бежавших – Маруся Никифорова.

Этот побег и подготовка к нему детально описаны в воспоминаниях Никитиной. Там же подробно и о Марусе. И тут – сенсация, раскрученная мемуаристкой по правилам авантюрного жанра с налётом тюремного эротизма. Завязка: странное поведение персонажа. «От нас она явно пряталась: раздевалась под одеялом, не мылась, как мы все, в уборной до пояса…» Интригующее развитие сюжета: «Тут пришла записка из Бутырской тюрьмы от её сопроцессника. <…> Маню Никифорову он знает за хорошего и честного товарища, но есть одно обстоятельство… Она вам сама расскажет…» Кульминация и развязка: Марусю припёрли к стенке, допросили и оказалось, что она… не она, а он! «Действительно мальчик… участвовал в убийстве пристава, потом скрылся в женском платье, был так арестован и осуждён». В камере – совещание. Постановили: «Маня останется Маней, что он мальчик или мужчина – нам всё равно»[214]. В таком половинчатом качестве Маруся успешно участвовал(а?) в побеге.

II

Свобода с нечеловеческим лицом

Это очень соблазнительно: признать легендарную атаманшу Маруську переодетым мужчиной или, ещё экзотичнее, гермафродитом. Подобного рода слухи носились вокруг её имени. Говорили даже, что в эмиграции, в Париже, ей сделали операцию по смене пола…

Будем реалистами: трудно себе представить, чтобы при аресте и в ходе судебного разбирательства пол обвиняемой не был установлен или явные анатомические отклонения не отмечены. Что до операций такого рода, то в начале прошлого века они, если и были возможны, то стоили слишком дорого для рядовой эмигрантки. Всё, что мы знаем о Марусе времён Гражданской войны, не оставляет сомнения в её, так сказать, женской природе. И восторженное преклонение со стороны революционно-уголовного сброда (или народа, как кому угодно), воевавшего в её отряде, и роман с польским анархистом Витольдом Бжостеком, который, по словам другого анархиста, Андрея Андреева, «эту женщину, любя нежно, иногда носил на руках по комнате»[215]. И даже отмеченная большинством свидетелей взбалмошность и истеричность её характера. Екатерина Никитина, полагаем, фантазировала или заблуждалась. Чего только не вспомнишь после нескольких лет тюрьмы и подполья! Да и сама Маруся, похоже, была любительницей мистификаций.

И вообще она была…

Но о том, кем она была на самом деле, – чуть позже.

После побега Маруся оказалась за границей, во Франции. И снова сведения о её жизни противоречивы и скудны. По одним сведениям, она – активная участница анархистского террора, осуждена французским судом, отбыла каторгу, освободилась только в 1917 году (Амфитеатров-Кадашев). Другие информаторы твёрдо уверены, что в это самое время она училась скульптуре в мастерской Огюста Родена, не порывая, правда, с революционными кругами (так написано в изданной анархистами в красной Москве в 1919 году брошюре «Жизнь и творчество русской молодёжи»). Есть даже мнение, что в 1914 году она под видом мужчины, как новая Надежда Дурова, записалась во французский Иностранный легион, получила офицерский чин, воевала на Германском фронте… Клубок легенд, противоречащих одна другой. Несомненно одно: в эмиграции наша героиня познакомилась со многими будущими активными деятелями русской революции и Гражданской войны, преимущественно из ультрарадикального лагеря. Среди них – Аполлон Карелин, Овсеенко (Антонов), Лев Чёрный, Витольд Бжостек.

Из свидетельских показаний Антонова-Овсеенко по делу Марии Никифоровой, 1 июля 1919 года:

«В Париже вела она рабочий образ жизни. На революционную работу на юге потянулась самостоятельно; кажется, в качестве сестры милосердия была в отряде матросов»[216].

Насчёт сестры милосердия… Кажется, опять легенда: нигде более не встретим мы упоминаний о её причастности к делу помощи больным и раненым. Но её появление на родине после февраля 1917-го – факт бесспорный. Теперь она уже активная и сознательная анархистка. Рядом с ней ещё один персонаж: пока малоизвестный, но тоже активный левый эсер-анархист Нестор Махно. В период между Февралём и Октябрём следы их деятельности видны на просторах от Александровска до Мариуполя. На станции Орехов разоружены несколько рот Преображенского полка; молва приписывает Марусе собственноручные расстрелы офицеров. На станции Пологи она с группой товарищей совершает «экспроприацию» миллионщика Бадовского: деньги нужны на снаряжение анархического войска. За это последнее деяние по прибытии в Александровск Маруся арестована, но отпущена на свободу страха ради анархистского. Из тюрьмы её вроде бы на руках вынесли революционные рабочие; и Нестор Иванович Махно, председатель Гуляйпольского Совета, якобы при этом присутствовал.

Ходят слухи о её поездках в Петроград и Кронштадт; мол, она – деятельная участница июльской анархо-коммунистической попытки переворота, в одном строю с Блейхманом, Коллонтай, Раскольниковым, Рошалем и другими звёздами ультрареволюции. В октябрьских событиях в Питере она тоже вроде бы участвует… Последнее сомнительно: поезда по кривым колеям распадающейся империи ходили совсем уже плохо, а в ноябре товарищ Мария Никифорова точно на Украине: документами засвидетельствовано её участие в первом установлении здесь советской власти. К концу рокового семнадцатого года она, как какой-нибудь Кортес или Валленштейн, стоит во главе целого войска, повинующегося лишь ей и именуемого в духе времени «Первый вольно-боевой отряд по борьбе с контрреволюцией».

Из дневника бывшего генерала и будущего военрука Северо-Кавказского военного округа Андрея Евгеньевича Снесарева. 5 мая 1918 года, Москва:

«Генерального Штаба [офицер] Зыков ехал с Румынского фронта, и поезд остановлен Марусей Никифоровой (обычная девка в папахе, но красивая), окружённой матросами, анархистами-коммунистами. У офицеров стали искать оружие, у трёх нашли и тут же расстреляли. Он случайно передал револьвер денщику, но всё же спасся благодаря просьбе священника и 3-х лишних голосов в его пользу»[217].

Странный образ – эта Маруся. Более всего удивительно в ней соединение привлекательных и отталкивающих черт. Как уже было отмечено: «красивая девка» и «гермафродит с лицом скопца». Террористка, которую нежно любящий муж носит на руках. Сестра милосердия. Художница, хладнокровно расстреливающая безусых подпоручиков. Художницей-то она действительно была (или себя таковой считала): в единственной дошедшей до нас собственноручно написанной ею анкете (начало 1919 года) указана именно эта профессия.

Тут во всём – что-то потустороннее, какое-то оборотничество. Встретил путник девушку, а она грянулась оземь и обернулась чудищем. Такова парадоксальная эстетика эпохи. То же самое сочетание гения и злодейства, вещей несовместных, – во всей русской революции, в Гражданской войне. Николай Бердяев справедливо заметил, что русская революция вдохновлялась идеями библейского мессианства и преображения мира на основе всеобщей любви – и ввергла одну шестую часть человечества в дьяволову бездну взаимного истребления. При этом сохранила поэтическую привлекательность. И спустя полвека Булат Окуджава, сын боевого выученика революции, уничтоженного ею, вдохновенно пел: «Я всё равно паду на ней, на той единственной Гражданской…» Искренность этих слов вне всяких сомнений.

Наступил год восемнадцатый, для Маруси Никифоровой и ей подобных – год звёздный. Для всех остальных – год великий и страшный. Маруся во главе анархистского войска примерно в полторы тысячи штыков и сабель. Никакой власти вокруг нет. Империя распалась, в Петрограде жалкие большевики пытаются удержаться на поверхности бушующего солдатско-матросского моря. Ещё ничтожнее, ещё безвластнее – национал-соглашательская украинская Центральная рада. Преображение старого мира в Великую Коммунию идёт стихийно под лозунгом «Грабь награбленное!». Первые славные деяния «Вольно-боевого отряда» товарища Никифоровой – захват Александровска (ныне Запорожье) и Елизаветграда (Кировоград) и утверждение там анархо-коммунистического строя.

III

«Ответь, Александровск, и Харьков, ответь!»

Анархисты были уверены (их учили тому хорошие учителя – Бакунин, Ткачёв, Кропоткин, Горький): в преступлении виновен не преступник, а общественный строй. Грабёж, сопровождаемый убийством, – не преступление, а форма стихийного социального протеста. В свои ряды охотно принимали уголовников: вступив на путь сознательной борьбы, любой «отморозок» становился в их глазах героическим бойцом анархо-коммунии. Мы не располагаем достоверными описаниями именно Марусиного отряда, деятельность его, естественно, обросла легендами. Но подобные ему анархистские формирования шатались по Украине десятками; о некоторых из них сохранились колоритные свидетельства. Анархист Чуднов, сам краткое время бывший под началом Маруси, оставил воспоминания, по которым мы можем составить представление о такого рода «армиях».

Например, Екатеринославский погром.

Несколько эшелонов анархистов, направлявшихся на войну с германцами и Радой, в марте 1918 года задержаны на станции Екатеринослав. Бойцы разбредаются по городу. Двое из них (естественно, при оружии) заходят в продовольственную лавку и принимаются «реквизировать» колбасу, сало, крупу и хлеб. Хозяин кидается за милицией. Милицейские (то есть местные жители, мобилизованные Советами на охрану общественного порядка) прибегают, пытаются арестовать грабителей. Те вырываются из милицейских рук, драпают на станцию с воплями «Наших бьют!». Прохлаждавшиеся в вагонах товарищи хватают винтовки, громоздятся на грузовики и несутся в город, колыхаясь на ухабах, оря «Бей буржуев!» и стреляя на ходу в случайных прохожих. Бодро разоружают оторопелую милицию и отряды самообороны; председателю исполкома дают пару раз по шее; громят угрозыск, выкидывают и жгут папки с делами. Штурмом берут никем уже не охраняемую тюрьму, освобождают всех заключённых. Теперь можно заняться «реквизицией» по-настоящему: идут громить все магазины подряд. Хотели было достойно закончить удачно начатое дело – расстрелять всех буржуев в городе, но не успели: перепились. Два дня Екатеринослав был в полной власти анархистов и уголовников. Заметим: в городе существовала не какая-нибудь буржуйская, а самая что ни на есть советская власть. А с запада наступали немцы. Неудивительно, что при появлении последних похмельные «черноармейцы» немедленно бежали, а перепуганные екатеринославские обыватели встретили германских оккупантов как освободителей.

Далее по Чуднову.

Чернознамёнцы отступают.

У станции Висунь заняли оборону: залегли за железнодорожной насыпью. Скучно. Конный «партизан» выезжает в поле, начинает палить во все стороны, радуясь хорошей погоде. Шальным выстрелом наповал убивает некоего Ваську из своего же отряда. На шум прибегает командир, ругается:

– Ах ты, мать-перемать, сукин сын! Как его хоронить-то будем? Земля, того, мёрзлая. Чёрт бы вас побрал с потрохами – людям работу задали!

Боевой путь данного конкретного вольно-революционного войска завершился, если верить мемуаристу, следующим образом. При отступлении арьергард анархистов должен был взорвать станцию Кривой Рог. Однако на путях бойцы «подрывной группы» обнаружили цистерну спирта, тут же напились и тёпленькими попали в плен к немцам. Те, не мудрствуя лукаво, расстреляли пойманных «бандитен», среди коих находился и командир арьергарда.

Возможно, Чуднов, переменив чёрное знамя на красное, сместил акценты в невыгодном для анархистов смысле. И эта цистерна спирта – не первый раз появляется она в рассказах о революционных «братках». Но описаниями «экспроприаций» и «реквизиций», драк с местными органами советской власти, расстрелов офицеров и буржуев и «подвигов» в борьбе с немцами, подобных вышеизображённому, полны исторические повествования о действиях чёрных и красных «армий» на Украине в начале 1918 года. Тем же самым занимались бойцы Железнякова («он шёл на Одессу, а вышел к Херсону…»), Сиверса, Дыбенко, Махно, Щорса, Муравьёва, Котовского… На перегонах между станциями в теплушках орали «Яблочко»:

Эх, яблочко, куды котисся?

Эх, мамочка, мне замуж хочется!

Да не за штатского, не за военного,

А за Распутина благословенного! —

с присочинённым эпилогом:

Матросы защищали

Геройски революцию

И аппетитно брали

С буржуев контрибуцию.

Об этом написал Михаил Светлов свою знаменитую «Гренаду»:

Но «Яблочко»-песню

играл эскадрон

смычками страданий

на скрипках времён…

«Отряд не заметил потери бойца» – это тоже правда. Жизнь человеческая под чёрным знаменем стоила не дороже свинцовой пули. Порой пуля стоила дороже: боеприпас всё-таки.

А жизнь Бог даёт.

А Бога нет.

Вместо Него – огненный вихрь, геенна.

Жизнь – она зачем? Есть только смерть. Только она ценится.

«Сме-е-е-рть!.. Сма-е-е-рть!.. Сма-е-е-рть!…»

Но все эти мужские игры как бы не доиграны, как бы не впечатляют. Женщина, молодая хрупкая женщина с карими глазами, впереди пляшущего легиона! Вот что нужно для полноты, для художественного совершенства картины.

И перед колыхающимися рядами «Вольно-боевого отряда» на белом коне появляется Маруся. Мария. Мариам. В кавалерийских сапогах, в бешмете с газырями, в косматой папахе, лихо сдвинутой набекрень. И вот она же, развалясь в реквизированном у буржуев ландо, мчится по улицам Е…града или А…ска. При ней закопчённые матросы с пулемётом. В её маленькой белой ручке – наган, и он ещё горяч после расстрела…

Жена, облечённая в чёрно-красное от стрельбы и пожаров солнце.

Захват Елизаветграда и Александровска отрядом Маруси происходил при таких же обстоятельствах, какие описаны Чудновым. Но предводитель – женщина! Завихрились слухи: атаманша лично кинулась грабить кафе и обожралась пирожными; Маруська велела реквизировать в свою пользу все запасы чулок в Елизаветграде… Более реальны рассказы о беспощадности и жестокости женщины-командира. Достоверно известно, что она лично расстреляла назначенного советской властью воинского начальника Владимирова, когда тот отказался выдать хранившееся на складах оружие (по другим сведениям – не отпустил казённое обмундирование демобилизованным солдатам, а те Марусе пожаловались…).

Из воспоминаний Чуднова:

«Баба она взбалмошная, истеричка порядочная. Ради революционного эффекта расстреляла воинского начальника полковника Владимирова»[218].

Чего больше приносят делу революции действия Маруси – пользы или вреда? Отвечая на этот вопрос, коммунисты разводят руками.

Из сообщения красного командира Николая Коляденко Антонову-Овсеенко, 10 марта 1918 года:

«Выяснилось, что самим Муравьёвым[219] был выслан на помощь Беленковичу[220] эшелон анархистов под командой Маруси Никифоровой, которая терроризировала население от Елизаветграда до Екатеринослава… Везде шёл разговор о грабежах и расстрелах»[221].

Из сообщения военкома станции Знаменка Яковлева (имя и отчество не названы), того же числа:

«У станции Хировка наступление гайдамаков отбито, особенно отличился отряд Маруси Никифоровой. Много жертв с обеих сторон, разрушено полгорода»[222].

Комментарий Антонова-Овсеенко:

«Те и другие сообщения о Марусе Никифоровой были верны: у неё были храбрые ребята, только вконец распущенные»[223].

В другом месте (ранее):

«Безобразия анархистского отряда Маруси Никифоровой (из Гуляйпольского района) в Елизаветграде были одной из причин успеха восстания, организованного в городе белогвардейцами и петлюровскими агентами»[224].

(Здесь обратим внимание, что заклятые враги – белогвардейцы и петлюровцы – по мнению красного главкома, действуют заодно: очевидно, они готовы поцеловаться хоть с чёртом, если тот защитит от буйства Марусиных анархистов.)

Известно также, что в результате столкновений между отрядом Маруси и Советами в Елизаветграде погибло с обеих сторон около ста человек и полтораста ранено. В числе раненых – Маруся.

От наступающих немцев анархические банды вместе с малоотличимыми от банд отрядами красноармейцев откатывались на восток. В апреле Маруся с остатками отряда – в Таганроге. Как раз в это время большевики предприняли попытку ликвидировать анархистскую вольницу. Войска чернознамёнцев разоружены в Москве и Петрограде. Бежавшее в Таганрог советское правительство Украины арестовало Марусю. Через несколько дней её выпустили по ходатайству Антонова-Овсеенко. А через пару недель она уже мчится в эшелоне в Царицын, вокруг которого идут бои. И здесь она воюет со всеми – и с красными, и с белыми. Из пушек, установленных на платформах эшелона, её бойцы бьют по центру города, над которым развевается красное знамя…

Впрочем, здесь и далее восстановить истинную картину деятельности нашей героини становится вовсе невозможно по причине весьма любопытной: повсюду появляются лже-Маруси. Её образ, сложившийся за несколько месяцев революционной бури, мгновенно раскололся на множество подобий. В атаку пошли Марусины клоны. Они одновременно творят бесчинства, грабят, расстреливают, пьянствуют и устраивают оргии в Киеве и Царицыне, Ростове-на-Дону и Воронеже, Симферополе и Харькове…

Из показаний Антонова-Овсеенко по делу Марии Никифоровой, 1919 год, о событиях весны-лета 1918-го:

«Шли слухи, что <Маруся> “реквизировала” широко наряды в Харькове, и мне приносили из магазинов счета на реквизированные “Марией Никифоровой” вещи, но выяснилось, что эти реквизиции произведены были не ею, а лицом, себя именовавшим её фамилией»[225].

Из воспоминаний Зинаиды Гавриловны Павлуцкой, жены Григория (Серго) Орджоникидзе:

«…В сопровождении пьяных грабителей разъезжала верхом по городу <Ростову> в белой черкеске и лохматой папахе»[226].

Из газет. «Известия», 25 июня 1918 года:

«В центре Киева задержана неизвестная женщина в офицерском платье, у которой обнаружены документы на имя офицера Сергея Рафальского. В задержанной опознана известная анархистка Никифорова (“Маруська”)»[227].

Из дневника Амфитеатрова-Кадашева:

«…После взятия Туапсе бежала в горы, – и след её пропал».

Приходит и исчезает. Является то мужчиной, то женщиной. Вокруг неё страх, погибель и сладкий восторг.

Теперь-то, наконец, скажем, кто она на самом деле.

Это же ясно.

Она – сама Смерть.

Ну, конечно. Все противоречия в рассказах о ней самой и о её действиях находят теперь объяснение. Сопоставьте всё – и увидите, что она – сама Смерть. «Преждевременно состарившееся лицо»… «округлостью форм не обладала»… «усталый голос и бесконечно печальные глаза»… Так Смерть описывают в поэмах и сказках.

Это – Маруся-миф. Это – надетый на неё образ, как «платье из тёмно-синей тафты», которое «по своей жёсткости создавало какие-то прямые линии» и делало её похожей на Жанну д’Арк…

А подлинная Маруся…

Она остаётся такой же неведомой и непонятной, как всякий подлинный человек. Молодая женщина, девушка, девочка с карими глазами. Такая же как все, только несчастная очень…

Тем временем 20 июня 1918 года в Саратове настоящая Мария Никифорова, состоящая, так сказать, в своём собственном теле, была арестована советскими властями и отправлена в Москву, в ту самую Бутырку, которую покинула девять лет назад.

IV

Севастополь, осень 1919 года

И, как ни странно, на этом – всё. Или почти всё. 21 сентября её выпустили под поручительство Карелина и Овсеенко. Она поступила на службу в Пролеткульт – художницей. В декабре участвовала в работе I Всероссийского съезда анархо-коммунистов, где докладывала… об организации под её руководством детского садика в Гуляйпольском районе. В январе состоялся суд ревтрибунала по её делу. Её признали виновной «в дискредитации советской власти» и «в неподчинении некоторым Советам на местах в сфере военных действий». Обвинения в убийствах и грабежах отвергнуты. Приговорили «к лишению права занимать ответственные посты в течение шести месяцев».

Маруся уехала из Москвы к Нестору Махно. Опять про неё ходят слухи: «совершает нечеловеческие жестокости», «ею собственноручно застрелено 34 офицера». По официальным же данным, занимается организацией школ и госпиталей в тылу махновской армии (в то время воевавшей на стороне красных). Поди пойми, что тут правда.

Летом 1919 года Махно порвал с большевиками. Мария Никифорова с мужем Витольдом Бжостеком оказались в Крыму, откуда белогвардейский бог войны генерал Слащов[228] только что выбил красные отряды Дыбенко. Зачем и почему анархистская пара появилась в тылу белых – сказать трудно. Говорили о грандиозных планах анархо-коммунистического террора, направленного и против белых, и против красных. О намерении осуществить убийство Деникина. (Другие группы анархистов в то же время должны были уничтожить Колчака, Ленина, Троцкого. Реализованной частью этого плана стал взрыв в здании Московского комитета РКП(б) в Леонтьевском переулке 25 сентября 1919 года.) А может, и не было у Маруси и Витольда никаких планов, а просто не успели или не захотели бежать с красными. Так или иначе, оба они были опознаны в Севастополе бывшим бойцом Марусиного отряда, выданы контрразведке, арестованы и приговорены деникинским судом к смертной казни. Оба то ли расстреляны, то ли повешены то ли в сентябре, то ли в октябре 1919 года.

Из воспоминаний Гандлевской:

«…Они были арестованы через несколько дней в магазине в момент покупки галстука. <…>

В день суда и приговора я дежурила в толпе у суда. Не помню, как называется площадь, но слева стоял какой-то храм, и около него толпился народ, то ли по выходе из церкви, то ли ожидая решения суда, у подъезда стоял грузовик. Вот из здания суда вышли М[аруся] Н[икифорова] и Бж[остек]. У обоих руки были сзади в наручниках. Окружает их человек 20 конвойных белоофицеров. Когда один из офицеров хотел помочь Марусе подняться на грузовик, она отстранила его прочь, и, поддерживая плечами друг друга, Маруся и Бжостек взобрались на машину, где было человек 20–25 охраны исключительно офицеров. Их окружили, и машина немедленно тронулась.

Маруся кричала всю дорогу: “Да здравствует анархия, да здравствует свобода! Долой тиранов, долой белогвардейцев! Мы приговорены к смертной казни!” И ещё… чего я уже не могла разобрать».

В дополнение к мемуарной прозе – небольшое стихотворное послесловие. На мотив, освоенный революционными матросами.

ПРО АНАРХИСТКУ МАРУСЮ

Маруся-маузер, Маруся-плеть.

По табуретке, солдатик, вдарь.

Вот Севастополь. Куда теперь?

На шее петля. Морская даль.

На Александровск, на Таганрог

гуляла пьяная матросня.

Глоток свинца офицеру в рот —

простая песенка у меня.

– Эх, яблочко, куды катисся? —

орал прокуренный эшелон.

Винтовка в правой, в левой «катенька»[229],

даль краснозвёздная над челом.

– Ты баба грубая, не щука с тросточкой,

валяй указывай, кого в распыл!

На штык Ульянова, жида Троцкого,

хоть всю Вселенную растопи!

Маруся-камень, Маруся-волк.

Сбледнул полковник, ладони – хруст.

Ты девять пуль вогнала в него.

Братва стащила башкой под куст.

Выл Александровск, чумел Джанкой,

из рук выпрыгивал пулемёт.

По тёплым трупам в ландо с дружком.

Страх портупея перечеркнёт.

На табуреточке, ручки за спину,

на шее – петелька, в глазах – простор.

Цыгарку крутит солдатик заспанный,

над бухтой вестник грозит перстом.

Куда катишься, чёрный висельник,

светило дневное? за Днестр?

Эмигрируешь? А я выстрелю,

я достану тебя с небес!

Маруся-душечка, куда теперь?

В Ревком небесный на разговор?

Он девять грамм пожалел тебе.

Перекладина над головой.

…Это скоро кончится. Снег

степью кружится – не для нас.

Мы уйдём по дорожке вверх.

Не особенно и длинна.

Плечо под кожанкой, папаха на ухо,

вихор мальчишеский, зрачки – свинец.

Каталась в саночках, спала под нарами,

советских ставила к стене.

Эх, яблочко – дрожит под курткой,

куда-то катится, вверх и вниз.

Неторопливо солдат докуривает.

Ещё затягивается. Вдохни.

V

Ординарец Никита

И я: «Куда ж бежать? Какой мне выбрать путь?»

Тогда: «Не видишь ли, скажи, чего-нибудь», —

Сказал мне юноша, даль указуя перстом.

Я оком стал глядеть болезненно-отверстым,

Как от бельма врачом избавленный слепец.

«Я вижу некий свет», – сказал я наконец.

«Иди ж, – он продолжал, – держись сего ты света;

Пусть будет он тебе единственная мета,

Пока ты тесных врат спасенья не достиг,

Ступай!» И я бежать пустился в тот же миг.

А. С. Пушкин

Будущий герой белогвардейского Крыма, полковничий сын Яша Слащов учился в одной из лучших петербургских школ: в реальном училище Гуревича. Конечно же, в старших классах читал Плутарха. И потом, когда получал военное образование в блестящем Павловском юнкерском училище, штудировал «Сравнительные жизнеописания» историка из Херонеи – уж, во всяком случае, про военные походы знаменитых греков и римлян. Самое драматичное из Плутарховых повествований – про войну Помпея с Митридатом.

Читал, конечно, вот это:

«Митридат в начале сраженья вместе с отрядом из восьмисот всадников прорвался сквозь ряды римлян, однако отряд этот быстро рассеялся и царь остался всего лишь с тремя спутниками. Среди них находилась его наложница Гипсикратия, всегда проявлявшая мужество и смелость, так что царь называл её Гипсикратом. Наложница была одета в мужскую персидскую одежду и ехала верхом; она не чувствовала утомления от долгого пути и не уставала ухаживать за царём и его конём…»[230]

Потерпев поражение от римлян, Митридат бежал на север, в свои владения на Боспоре Киммерийском, в Фанагорию и Пантикапей. По-нынешнему это Тамань и Крым. Там, в Пантикапее, ныне Керчи, он погиб смертью воина: пал на меч, узнав об измене сына Фарнака и о приближении римлян.

В 2004 году в ходе подводных археологических исследований в Фанагории в кладке основания древнего маяка или мола была обнаружена каменная плита с надписью. Очевидно, это была часть надгробного памятника с разрушенного кладбища, использованная при строительстве портовых сооружений. Вот надпись, выбитая на ней: «Гипсикрат, жена царя Митридата Евпатора Диониса, прощай».

Гипсикратия, боевая подруга беспокойного Митридата, – погибла ли она в бою, умерла ли от ран или от коварной болезни – удостоилась мужского имени и воинского погребения по воле неутешного и уже обречённого супруга. И была оплакана и погребена где-то тут, над обрывистым берегом Керченского пролива.

Знал бы реалист Яша, знал бы юнкер Слащов про эту надгробную надпись! И про то, как убедительно – до зеркального подобия – отразится история Митридата и Гипсикратии в его близко-будущей жизни!

Но если бы люди могли знать своё будущее, у них не хватило бы сил его осуществить.

В 1914 году гвардии штабс-капитан Яков Слащов пойдёт на войну, совершит дивные подвиги, удостоится шести императорских наград, будет несколько раз ранен, заслужит погоны полковника. Революция вытолкнет его в стан белых. В 1919 году он прославится дерзкой и блестящей десантной операцией, вследствие которой красное воинство Дыбенко будет в паническом бегстве спасаться из Крыма. Засим последуют другие победоносные броски, метания по фронтам эшелонной войны, оборона завоёванного Крыма, новые ранения. Будут сотни расстрелянных и повешенных по его приказу. Будет слава, будут шёпоты за спиной, будет почётное именование: Слащов-Крымский, будет ссора с главнокомандующим Врангелем и отставка… Много чего будет, даже киновоплощение в роли самого себя и ещё одно воплощение – в образе генерала Хлудова в булгаковской пьесе «Бег».

И в конце концов – смерть от пули невменяемого убийцы.

И будет история военно-полевой любви, если то, что происходит в объятиях смерти, можно назвать любовью.

Из рассказов о генерале Слащове-Крымском, собранных в эмиграции генерал-лейтенантом Петром Ивановичем Аверьяновым. Речь идёт о событиях 1919–1920 годов. Место действия – Крым и Новороссия:

«Спасла Слащова молоденькая сестра милосердия, бывшая при гвардейском отряде, т. к. была сестрой служившего в этом отряде гвардейского офицера. Она верхом отправилась в селение, в котором лежал Слащов, метавшийся в то время в жару и беспамятстве, взвалила при помощи крестьян раненого на лошадь и на той же лошади прискакала с раненым к гвардейскому отряду. Эта сестра милосердия неотлучно оставалась при боровшемся со смертью Слащове и выходила его. Вскоре после выздоровления Слащов женился на спасшей ему жизнь сестре милосердия. Его первый брак не был счастлив. Эта же вторая его жена вполне подходила к нему: под видом ординарца (из вольноопределяющихся) Никиты она безотлучно находилась при Слащове и сопровождала его и в бою под огнём»[231].

Сам-то Слащов стал легендой; и с его портрета не соскоблить амальгаму вымыслов, хвалебных и кошмарных. А уж об этой «сестре милосердия», «походной жене», об «ординарце», «адъютанте», «часовом» генерала Слащова по правде известно так мало, что можно сказать – ничего. Есть с десяток мемуарных упоминаний, есть устойчивое предание; нет документов и фактов. Ни имя, ни фамилия этой женщины достоверно не известны. Если бы не фотография, на которой – вот она, с короткой стрижкой, молодая и гибкая, в белом бешмете и кавалерийских сапогах, стоит рядом со Слащовым и офицерами, – то можно было бы подумать, что её не было вовсе; был вымысел, авантюрная фантазия, тень.

Но она всё-таки была. Имя – по-видимому, Нина (хотя певец Вертинский называет её Лидой). Фамилия – Нечволодова (встречаются варианты: Ничволодова, Ничеволодова). Об отчестве спорят: то ли Николаевна, то ли Павловна… А может, Александровна, Михайловна, Платоновна… Предполагаемое время рождения – 1899 год. Говорят, происходила из офицерской семьи. Действительно, три генерала и несколько офицеров Нечволодовых служили во время Первой мировой войны в русской императорской армии. Некоторые из них после революции оказались в стане белых (в том числе генералы Александр Дмитриевич, Михаил Дмитриевич и Платон Платонович), кое-кто воевал за красных (например, полковник Александр Семёнович). Никому из них нельзя уверенно приписать родство с Ниной. Титуловалась она то прапорщиком, то поручиком, то унтер-офицером, то юнкером, носила военную одежду, но не форменную, а придуманную, казацко-маскарадную, боевую и одновременно театральную, как и сам Слащов. Явившись из ниоткуда, она пребудет со своим генералом Яшей до самой его смерти, родит ему дочь – а потом исчезнет, растворится буднях великих строек, в красной мгле Советской России.

Что ж, тем интереснее. Там, где нет почвы для знаний, живо разбегается по степи перекати-поле фантазии.

Попытаемся придумать, или, респектабельно говоря, реконструировать, возможную биографию Нины Нечволодовой до появления её в безымянном селении, где на лавке в казачьей хате или на топчане в татарской мазанке «метался в жару и беспамятстве» герой белогвардейской Тавриды.

VI

Из альбома гимназистки N

Разложим перед своим мысленным взором рядок семейных фотографий. Вот они, твёрдые картонки; на оборотной стороне – медали и надписи типа: «Фотографiя Претыковскаго. Въ Заславлѣ на Свислочи. На Большой улицѣ, домъ Жулевича».

Вот родители – семейная пара. Он: в офицерском кителе с ремнём и портупеей, на плечах погоны капитана. Взор суров, стрижка короткая, кавалерийские усы до ушей. На левом нагрудном кармане орден: Станислав с мечами. Левая рука на эфесе сабли. Правою рукою поддерживает супругу свою, капитаншу. Оная дама – лет тридцати двух, в шёлковом платье, перехваченном широким поясом под грудью. Полная грудь украшена белой вышивкой: веточки, листья, цветы. На стоячем вороте – брошка с брильянтами. Черты лица правильные, слегка оплывшие. Намечается двойной подбородок. Волосы уложены волной с узлом на макушке.

На другой картонке – отец семейства, но уже в полковничьем мундире. Видимо, фотография времён войны. Усы поуменьшились, лысина поприбавилась. К Станиславу прильнули ещё два крестика: белый и красный с бантом.

А вот и интересующее нас лицо, вернее, мордашка. Полуторагодовалая девочка в беленьком платьице с кружавчиками сидит на мягком диванчике. Круглая лобастая голова. Ротик приоткрыт, глазёнки смотрят вдаль с удивлением и испугом. В ручонках – цветочки.

Этого же лица следующее фото. Персоне уже лет восемь-девять. Короткое светленькое платьице, большой бант в волосах, ботиночки со шнуровкой у щиколоток. Взгляд серьёзный. Рядом – ещё одно существо поменьше, в матроске и смешной шляпе. Младший братец.

Старший брат, четырнадцатилетний кадет в чёрном мундирчике, в фуражечке, – тоже где-то тут, выступает из мглы старинных фотоснимков.

А вот перед нами гимназистка старшего класса, девушка лет семнадцати. Стоит, легко опершись локтем на подставочку. Тёмное платье, широкий белый фартук, белый же ворот, покрывающий плечи. Большой белоснежный бант на шее. Голова поднята прямо и гордо, взгляд победительный, лицо чистое, носик чуть вздёрнут. Волосы зачёсаны назад и собраны в тяжёлый узел на затылке. Общее ощущение устремлённости в даль, в неведомое, но светлое будущее. Фотография сделана, как видно, перед самой революцией. А может быть, в начале революции.

Примерно этим же временем можно датировать и воображаемый альбом гимназистки Н., нашей героини. Такие альбомы были у всех гимназисток.

Посмотрим.

Страницы из альбома Нины Н-вой, гимназистки старшего класса.

Меж половин форзаца вложена фотокарточка: девушка в гимназическом платье и фартуке. Лицо чистое, неприметное. Такое же лицо – у сотен гимназисток на сотнях фотокарточек. Белоснежный воротничок. Волосы гладко прибраны. Внизу под фотографией надпись:

Пусть светлое чистое счастье будет вечным спутником в твоей жизни.

Дорогой Нине от Лизы К.

На первой странице мастерски нарисована гуашью роза и летящая к ней пчела. Рядом написано (почерк крупный, с завитушками):

Верь в великую силу любви!

Свято верь в её крест побеждающий,

В её свет, лучезарно спасающий

Мир, погрязший в грязи и крови.

Верь в великую силу любви!

Витиеватая подпись: Н. Кондр…

На следующей странице нарисовано сердце, оплетённое миртовыми веточками, и четыре стрелы, направленные к нему с четырёх сторон. Карандашом начертано:

На память.

Любить так легко и возможно.

Но как трудно, как тяжко забыть!

На соседней странице:

Не склоняй головы пред судьбой.

Без пощады ей смейся в глаза.

Смело с жизнью вступай ты в бой крепкий.

Только веруй, люби и надейся.

Силой воли достигнешь всего.

И судьба пред торбой преклонится.

Знай, что счастия нет у того,

Кто его не сумеет добиться.

Подпись: В. Ч-ков.

Через несколько страниц. Карандашом нарисована опять-таки роза. Рядом:

На память.

Тронься, тронься, оживись!

Милый мрамор, пробудись!

Образ сладостный, спеши

Пламенеть огнём души!

От Верочки К-ной.

На обороте:

Если жизнь тебя обманет…

(И далее по Пушкину.)

Еще через пару страничек (орфография сохранена):

Славной Ниночке!

Человеку ни нужно загадывать о том, что будет после этой жизни, а в этой жизни старатся поступать по той воле. Пославшую нас, которую мы знаим в своем Разуме и Сердце. (Гр. Л. Толстой.)

Подпись витиевато неразборчива.

После сих нравоучений и пафосных слов – шутка в рамочке с аккуратно нарисованными ленточками, веточками и виньеточками:

На классной скамейке сидит одиноко в мундирчик одетый болван.

И дремлет, качаясь, и слушать не может, глаза застилает туман.

И снится ему, что от класса далёко, там, там, где родитель живёт,

Родной его братец, оболтус ленивый, такой же дубиной растёт.

Подпись неразборчива.

На других страничках – акварельки и рисунки цветов, сердец и факелов, избушек под снегом, девичьих лиц; в одном месте – даже неплохо нарисован гладиатор, собирающийся прикончить поверженного соперника. Стихи и проза, с ошибками, набор классический. «Уноси моё сердце в звенящую даль» Фета, «Друг мой, брат мой» и «Умерла моя муза…» Надсона, «Светло-пушистая снежинка белая…» Бальмонта… Лермонтов, Пушкин, Толстой…

Вдруг – и неожиданно – Блок:

Шли на приступ. Прямо в грудь

Штык наточенный направлен…

К чему бы это?

Запись на последней странице:

Альбом сей прекрасен,

Я с этим согласен.

Но лучше всего

Хозяйка его.

И опять неразборчивая подпись с завитушками.

Из всего просмотренного материала можем сделать выводы.

Нина родилась в семье армейского офицера. Детство её проходило в провинциальных городах, куда служба забрасывала её отца. Со временем семейство обосновалось в более или менее приличном гарнизоне, в губернском городе, где была, по крайней мере, гимназия. Может быть, даже и в Петербурге, что, однако, маловероятно.

Выделялась ли Нина в гимназии хоть чем-нибудь среди стандартных подруг? Пожалуй, да. Она была не особенно хороша собой: высоковата, худощава, лицо скуластое и какое-то заострённое, взгляд исподлобья, пытливый. По крайней мере, таким мыслится нам её облик лет в семнадцать. В ней, однако, ощущалась энергия, деятельная сила формирующейся личности. Про таких всегда интересно: что состоится в их будущем?

Не о ней ли записал в своём дневнике гимназический учитель словесности:

«…Девица весьма неглупая, но крайне самолюбивая и стремящаяся постоянно чем-нибудь уязвить учителя… Сегодня при входе моём в класс начала стонать, что все эти занятия ей надоели (на уроках она обыкновенно зевает с самым демонстративным видом), что нет никакой пищи для души…»

«…Взявшись писать о марксизме, она написала о нём всякие нелепости… Прочитав мои замечания, изорвала свою тетрадь в клочки»[232].

Конечно, были постоянные пикировки с этим учителем… И чуть-чуть даже влюблённость в него… И стихи…

Но последние классы гимназической жизни прошли под музыку всё менее нежную, всё ощутимее тревожную.

Война.

Поначалу война не сильно изменила повседневное бытие взрослеющей школьницы, да и вообще апокалиптические военные трубы едва слышались в губернском городе. Но вот проводили на фронт отца. Старший брат – ещё юнкер в училище в Москве. Надеялись: война закончится раньше, чем его произведут в офицеры. Однако ж весной 1915 года пришла очередь: погоны подпоручика, неделю на прощальный визит к родным – и эшелон на запад… Объятия и слёзы на вокзале… А у Нины далее – уроки в гимназии, переход в предпоследний седьмой класс, ежевечерняя скука под керосиновой лампой, стареющее лицо матери, на котором залегла, как пехота под пулемётами, неотступающая тревога. Чтение газет и каждодневный трепет при этом: нет ли родного имени в списках награждённых Георгием… Нет ли в списках убитых…

Трубы зазвучали до боли громко летом 1916-го.

Пришло письмо из штаба дивизии о ранении отца.

Нине представлялось это так. Где-то под городом Ковелем (кузнечное какое-то название) на широком зелёном поле лежит он, такой родной и уже чужой, и над грудью парит дымок от раны. Глаза его закрыты, и он почему-то улыбается так, как улыбался, когда брал её, маленькую, на руки и называл Матрёшкой.

Отца так и не довелось увидеть. Несколько раз приходили письма из госпиталей, написанные чужой рукой под его диктовку. А потом – ужасный конверт, в котором ужасные слова. С этим невозможно было смириться и ничего невозможно было поделать.

Вслед за этим пришли вести совершенно немыслимые. Как будто теперь невозможное стало возможным; сны – явью.

Отрёкся государь.

Революция.

Комитеты. Советы. Декреты. Комиссары. И много, много, много других сладко-непонятных слов.

Могучая волна, страшная и приятная, накатывала с северо-западной стороны блёклого весеннего неба.

VII

С вороном на плече

Семнадцатый год – год загадок. Исторические источники об этом времени обладают удивительной особенностью. Они становятся страшно подробны, насыщены фактами, казалось бы, точными, так что события каждого дня можно расписать по часам и минутам… И потом неожиданно и в какой-то неопределённый момент превращаются в ложь, вымысел, легенду или лакуну. Так в человеке вроде бы здоровом начинается сумасшествие, психическая болезнь. Сначала он, дотоле маленький и серый, вдруг расправляет крылья, становится интересен, деятелен, успешен, удачлив; потом болезненно деятелен, несносно говорлив; потом в его речах наступает хаос, а в поступках опасная бессмыслица. Ну а потом – буйство или ступор, несвязная речь, дикий плач, беспамятство… И близкие в страхе вызывают «скорую»…

Биографии многих героев русской смуты, хорошо прослеживаемые до и после, становятся нечитаемыми в это роковое время. На полгода и более теряются из глаз историков Унгерн, Чапаев, Будённый, Май-Маевский, Врангель, Шкуро… Жизненные нити исчезают во вращении быстрого веретена. Фигуры как бы ныряют в дымный кипящий котёл – и через некое время выпрыгивают из него изменёнными до неузнаваемости.

Что происходило с Ниной Нечволодовой в течение года – с лета 1917 до лета 1918 года?[233] Как из гимназистки превратилась она в сестру милосердия, участницу Белого движения? Да была ли сестрой милосердия? Или просто бежала с матерью и младшим братом от разнузданных красно-, чернознамённых отрядов, от голода, расстрелов и экспроприаций? Так бежали – поездами в набитых битком вагонах, на палубах пароходов, на телегах, пешком, на юг, на восток, на запад, куда ещё можно уйти – десятки, сотни тысяч сорванных с места семей… На некоторых поворотах этого исхода и блуждания разлучилась с родными. Прибилась к какому-нибудь белоофицерскому отряду – просто потому, что только от этих людей в изодранных кителях и потёртых погонах она, дочь офицера, могла ждать защиты, помощи и спасения…

Да. В мае 1917 года окончила гимназию. Кругом – радостное революционное море. Россия – душевнобольной на стадии эйфории. И Нина радовалась этой жизни – школьница, вырвавшаяся на свободу. Одно из счастливейших завоеваний революции – равноправие женщин, закреплённое августовским законом о выборах в Учредительное собрание. Непрестанно создаются всяческие женские советы и комитеты – и, весьма вероятно, наша героиня уже состоит в каком-нибудь из них. Но осень, развал армии, страшные слухи об убийствах офицеров; потом что-то там лопнуло в Петрограде; там какие-то большевики, какая-то новая власть, непонятно что делающая со старой, провозглашённой полгода назад… Дальше – совсем плохо и страшно. Волнами накатывает море озлобленной солдатни. Всё перекашивается и со крипом и грохотом катится под откос. В лавках нет продовольствия. Цены растут дикими скачками. Упразднены жалования, пенсии, ордена и чины. Жить становится не на что, и защиты ждать не от кого. Засим – бегство.

И вот – в белом отряде.

Походы. Отступления, окружения, прорывы. Партизанские броски. Кругом и всегда – кровь, грязь, смерть. В таких условиях трепетные юнцы быстро становятся взрослыми и беспощадными мужами. А девушки, вчерашние гимназистки?

Белое движение, почти разбитое и уничтоженное весной 1918 года, летом того же года обрело второе дыхание и новую силу. Найдя подпитку в потоках беженцев, спасающихся от красного хаоса, белые формирования перешли в наступление, успеху которого способствовали антибольшевистские мятежи правых и левых эсеров, действия Чехословацкого корпуса, авантюры Савинкова, приближающийся крах Германии, а более всего – истребительный фанатизм и революционная анархия, царившие в стане красных.

В это время на чёрном небосклоне Гражданской войны загорелась звезда Якова Слащова. Он со своим офицерским отрядом присоединяется сначала к необузданному войску самочинного казачьего атамана Шкуро, потом переходит в дивизию черкеса Улагая, подчиняющуюся командованию Деникина. Осенью 1918 года Слащов формирует собственное войско, именуемое Первой отдельной кубанской пластунской бригадой. Война на Кубани, Дону и Ставрополье – броски и откаты, рейды по тылам, захваты станций, прорывы из окружений – дикий танец, в котором под разноцветными знамёнами выкидывают смертельные па десятки тысяч танцоров.

В каком-то из эпизодов этого балета сошлись партии Якова Слащова и Нины Нечволодовой.

Как это случилось – мы не знаем и фантазировать не решаемся. Можно принять версию Аверьянова о спасении раненого. Красивая версия.

С этого момента Нина всегда рядом со своим боевым другом – и в тылу, и на поле боя. В мае 1919 года Деникин произвёл Слащова в генерал-майоры. Теперь Нечволодова – ординарец Никита при своём генерале Яше.

Из рассказов Аверьянова:

«…Во главе со Слащовым, сопровождаемым “ординарцем Никитой”, повёл наступление полка на высоту “71” и на этот раз без особенно больших потерь сбил с неё ошеломлённого и поражённого всем происходящим противника».

«…Имея во главе Слащова с “ординарцем Никитой”, юнкера прошли по мосту и бросились в атаку на противника, который оставил свои пулемёты на мосту, не пытаясь даже стрелять из них»[234].

В это время складывается образ Слащова – генерала Хлудова, – запечатлённый Булгаковым в «Беге». Непременный атрибут его – эшелон с генеральским салон-вагоном, мечущийся по железным дорогам Донбасса и Таврии, врывающийся на станции. Вот генерал выходит из вагона, «лицом бел, как кость, волосы у него чёрные, причёсаны на вечный неразрушимый офицерский пробор». Он «кажется моложе всех окружающих, но глаза у него старые». «Он болен чем-то, этот человек, весь болен, с ног до головы». «Он возбуждает страх» (Булгаков). Он идёт отдавать страшные приказы негромким надломленным голосом. Он уедет, а вокруг станции на телеграфных столбах останутся качаться повешенные с табличками на груди: «Грабитель»; «Саботаж»; «Изменник»…

Не ставим знака равенства между Хлудовым и Слащовым. Но что-то очень важное слащовское определено Булгаковым точно. Он болен: болен войной, убийством, смертью. Жить в этой сумасшедше-деятельной болезни можно только с применением особенных приёмов.

Пока хозяина нет, войдём тихонько в салон-вагон. Интересная картина.

Во всю стену – карта театра военных действий. На ней что-то начёркано цветными карандашами, там и сям какие-то пятна: то ли условные обозначения, то ли просто грязь. Пол страшно замусорен: песок, комки глины, ореховая скорлупа, обрывки бумаг, растоптанные огрызки яблок. Большой стол. Он заставлен бутылками, початыми и почти пустыми, разнокалиберной металлической посудой, залит чем-то. В углу грудой свалены ленты телеграмм, тут же разбросаны карандаши и измерительные инструменты. У окна на тумбе стоит – и это совсем уж дивно – большая клетка, в которой на жёрдочке охорашивается хохлатый попугай. Возле – ещё одна клетка, пустая, с открытой дверцей. Ах да, мы забыли сказать: у генерала, когда он выходил на перрон, на плече сидела птица: молчаливый чёрный ворон. Пол около тумбы засыпан подсолнуховой шелухой. Подальше, у небольшого столика, примостился, согнувшись, телеграфист с офицерскими погонами. Он занят чем-то своим и не обращает на нас внимания. Рядом – мягкий диван с потёртой обивкой. На его подлокотнике – маленькая серебряная коробочка, крышка коей приоткрыта. Под крышкой что-то белое. Мы бы могли отправить содержимое коробочки на химический анализ, но и без того по многочисленным рассказам знаем, что это – кокаин. Рядом на диване дремлет офицер в белой черкеске. Совсем юноша. Да нет же, приглядитесь: это молодая женщина. Нина. Вот она перед нами.

Но некогда долго разглядывать её лицо. Шум и крики на перроне. Свисток паровоза. Слышно: генерал с вороном на плече возвращается в свой вагон. Нам надо быстро исчезнуть. И мы исчезаем, сохранив в памяти общие черты юного лица. Как на той фотографии. Удлинённый овал, короткая стрижка с пробором, высокий лоб, глубоко посаженные глаза, небольшой прямой нос, узкие губы, округлый подбородок. Всё.

Пройдёт время (год, или чуть больше, или чуть меньше), и они, Нина и её генерал (а с ними ещё одна персона: новорождённая дочь), сменят салон-вагон на каюту парохода, отбывающего в Стамбул. Катастрофа белой армии Врангеля выбросит их в ноябре 1920 года куда-то на окраину Галаты. Жестокая вражда с Врангелем не даст им права жить в русском лагере в Галлиполи, но слащовские ветераны соберут денег и купят своему генералу домик с крохотным садиком. Там несостоявшийся Митридат будет разводить индеек.

А ещё через год по всей русской эмиграции пойдёт гулять сногсшибательная новость: генерал Слащов-Крымский вернулся в Россию, согласился служить большевикам.

Да, он вернётся. Вместе с годовалой дочерью, вместе с бывшим «ординарцем Никитой», а теперь просто женой Ниной. (Где и когда они венчались? И венчались ли? Достоверно неизвестно, как и многое другое в этой истории.) Семь лет он будет преподавать в Высшей школе комсостава «Выстрел», бесконечно и безуспешно упрашивать красноармейское начальство вернуть его на строевую службу. Странная какая-то жизнь: среди тех, с кем беспощадно воевал. Жена его будет общаться с жёнами красных командиров. На него и на неё будут смотреть как на выходцев с того света или как на хищных зверей в клетке, чуть ли не показывать пальцами. Конечно, будет неусыпный надзор и желание вырваться на свободу. Конечно, выпивка и – когда повезёт достать – кокаин.

Из показаний помощника начальника курсов «Выстрел», бывшего полковника С. Д. Харламова на допросах в ОГПУ:

«И сам Слащёв, и его жена очень много пили. Кроме того, он был морфинист или кокаинист. Пил он и в компании, пил и без компании. Каждый, кто хотел выпить, знал, что надо идти к Слащёву, там ему дадут выпить. <…> Жена Слащёва принимала участие в драмкружке “Выстрела”. Кружок ставил постановки. Участниками были и слушатели, и постоянный состав. Иногда после постановки часть этого драмкружка со слушателями-участниками отправлялась на квартиру Слащёва и там пьянствовала»[235].

13 января 1929 года в газете «Правда» промелькнёт коротенькое сообщение, из коего читатели узнают, что 11 января на своей квартире в Москве застрелен бывший белогвардеец, а в последнее время военный преподаватель Слащов. Имя убийцы вскоре будет названо, как и мотив преступления. Некто Лазарь Коленберг отомстил за брата, казнённого в Крыму по приказу Слащова. Суд признает убийцу невменяемым.

А Нина Нечволодова, тридцати лет, из бывших дворян, русская, беспартийная, – исчезнет. О том, что сталось с ней и с её дочерью, нет ровно никаких сведений, и даже нет легенд. Пропали, растворились в промышленном гуле и дыму первой сталинской пятилетки.

VIII

Стихотворный постскриптум

ПОДПИСЬ К ФОТОГРАФИИ

Фотокамера – щёлк!

И стоит – не убитый,

стройный Яша Слащов

с ординарцем Никитой.

Шашки спелая сталь

вымпелом перед строем.

Только что-то устал.

Впрочем, смотрит героем.

По-гвардейски легко

выгнут стан офицерский.

Солнце метит в лицо —

как наводчик в прицел свой.

Ординарец – юнец.

Чистый лист без помарки.

Промелькнула – и нет —

тень на фотобумаге.

И осталась – в расход! —

в белых ризах на белом.

То ли смертной тоской,

то ли гимном победным.

Так соединены,

так светлы эти двое,

будто нет ни войны,

ни шрапнельного воя,

ни злодеев, ни жертв

(список их одинаков),

ни расстрельных траншей,

ни тифозных бараков.

Будто в небо, в экран

входят Яша и Нина.

Да пехотный наган,

да щепоть кокаина…

Круг девятый

Александр Введенский, Владимир Лозина-Лозинский

Свет во тьме

Побег мой произвёл в семье моей тревогу,

И дети и жена кричали мне с порогу,

Чтоб воротился я скорее. Крики их

На площадь привлекли приятелей моих;

Один бранил меня, другой моей супруге

Советы подавал, иной жалел о друге,

Кто поносил меня, кто на смех подымал,

Кто силой воротить соседям предлагал…

А. С. Пушкин

I

Странные похороны

Старый знакомый Александры Коллонтай, безымянный инок, с которым мы встретились в Круге седьмом и которого предположительно назвали Серафимом, незадолго до своего ареста и исчезновения в утробе ВЧКОГПУ-НКВД написал записку следующего содержания. Вот она перед нами, эта бумажка: три серых линованных листка, вырванных из конторской книги, блёклые карандашные строки, местами совсем затёршиеся, ровный, мелкий, округлый почерк.

«Давно, ещё в начале революции, кажется, в [неразборчиво] месяце семнадцатого года, я спал в своей келье, и в тонцем сне было мне странное явленье. Я его тогда позабыл, а теперь отчего-то оно восстало в моей памяти. Не знаю, может, это сонное мечтание, а может, и видение от Господа. Потому решил записать. Большая часть братии нашей уже арестована, и судьбу их Бог весть; скоро, должно быть, арестуют и меня; так хоть эта запись останется. Надо поспешать, ибо последние времена. Может, кто-то прочитает, может, кому-то будет чтение сие во спасение.

Вот, я спал в своей келье, и перед утренней молитвой в тонцем сне мне увиделась комната – не то кабинет учёного, не то монашеская келья. Помещение сие было бедно обставлено и освещалось керосиновой лампой с зелёным стеклянным абажуром, стоявшей на столе, да лампадкой перед иконами. За столом сидел человек, которого я сначала увидел со спины: он склонился над огромной книгой, а рядом с книгой лежали листы бумаги, и он в них что-то писал. Потом я был как бы поставлен перед ним и увидел его лицо. Поразительное лицо! – или лик? Вытянутый овал, тонкий горбатый нос, резко очерченные губы (нижняя чуть отвислая), крупные яблоки глаз, прикрытые веками с длинными чёрными ресницами, высокий лоб, тёмные волосы, маленькая бородка… Глубокие тени от лампы делали это лицо удивительно контрастным, выпуклым и в то же время плоским, как на иконах. Таким пишут иконописцы апостола Павла – только вот бородою побольше. Он тихо поднял взор – и я испытал восхищение и страх, увидя огонь, горящий в его тёмных глазах. На мгновение мне даже представилось, что я вижу самого апостола Павла. Но он повернулся чуть боком, в сторону лампадки, и я понял, на кого он похож: на молодого иерея Александра Введенского, секретаря Всероссийского союза демократического духовенства и мирян, которого я несколько раз видел на разных собраниях и однажды на богослужении в лаврском соборе.

Он встал и подошёл к иконам. И я увидел как будто свет вокруг его головы, и свет этот сливался с тихим светом, исходящим от икон… И я увидел Ангела Божия, приближающегося к этому человеку; в руках у Ангела были одежды белые, как снег, и раскрытая книга, написанная золотыми буквами. И тут же увидел я: некто в диковинном наряде – будто в пиджачном костюме, сшитом из дыма с пламенем, и в островерхой шапке со звездой во лбу – приближается к человеку с противоположной стороны. У этого второго не было лица, но он был похож на [неразборчиво]; чёрные руки выказывались из обугленных рукавов. И я понял, что это сам диавол. Сатана держал в руках митру, сияющую драгоценностями, и револьвер системы наган. И я как будто бы услышал голос – сорванный на митингах, прокуренный комиссарский голос:

– Я дам тебе власть над Церковью Божией, и всю силу Слова Божия, и эту митру, чтобы увенчать главу твою, и это оружие, чтобы поразить врагов твоих. Притом не думай, что мне от тебя нужно – как от того чудака в пустыне, – чтобы ты пал и поклонился мне. Просто будь самим собой, освободись, выпрямись во весь свой настоящий рост. Делай то, что ты считаешь правильным, поступай по воле твоей, открой миру силу веры твоей. Поверь, что в тебе правда. Сбрей бороду, трижды женись, сделайся первосвященником: ты выше предрассудков – освободи от них всех робких мира сего. Прыгни и полети с крыши храма Христа Спасителя…

Слова эти я передаю очень приблизительно, по своему разумению, потому что звук их становился всё более невразумителен, а после упоминания имени Спасителя и вовсе превратился в неразборчивый рокот, в котором стали слышаться голоса толп, крики, стоны, звуки выстрелов и вдруг какая-то фортепьянная музыка…

И исчезли и Ангел, и диавол. И лицо человека того стало меняться, сделалось старым, обрюзглым, пасторски выбритым и похотливым, с неприлично оттопыренной нижней губой. И одежды на нём изменились, стали похожи на архиерейские ризы, только сшитые не из золотых и шёлковых нитей, а из шевелящихся червей. На голове горящая митра. И вся комната изменилась, засверкала фальшивым золотом. Он взял в руки икону (я разглядел: “Пятидесятница – Сошествие Святого Духа на апостолов”) и с размаху ударил её о колено. Икона раскололась пополам. И человек стал хохотать долгим хохотом, хохот превращался в выкрики, напоминающие возгласы священника, только слов понять невозможно… Потом в истерические рыдания… Потом всё слилось в сером свете керосиновой лампы [далее нечитаемо]».

В воскресенье, 28 июля 1946 года, в московском храме Пимена Великого в Нововоротниковском переулке было людно, тревожно и шумно. Просторный храм стал наполняться с утра. Обветшавшие, облупленные стены давно не видели такой пёстрой толчеи: за последние полтора года количество прихожан заметно сократилось, а с тех пор как заболел «первоиерарх», службы, даже праздничные, проходили в гулкой пустоте. Но сегодня граждане весьма разного облика стали собираться задолго до начала литургии. Именно «граждане» – нельзя сказать «верующие» или «православные». По лицам было видно, что многие пришли из любопытства; по манере поведения далеко не все походили на сынов и дщерей Церкви.

Магнит, притягивающий всеобщее внимание, находился посередине храма: гроб на возвышении. В гробу лежал некто в архиерейском облачении. Саккос, омофор, панагии и митра странно контрастировали с лицом покойного. Это было бритое лицо то ли актёра, то ли профессора, красивое в смертном оцепенении, благородное, необычное, навсегда врезающееся в память – но никак не архиерейское. Горбатый нос, высокий лоб, крупные яблоки глаз, укрытые тяжёлыми веками. Чётко очерченный рот с улыбчиво и капризно оттопыренной нижней губой. Узкий, семитский абрис. Глубокие тени. Странное сочетание силы и безволия. Не то апостол Павел, не то Иван Грозный… Не то прелат-педофил из какого-то антирелигиозного кинофильма.

Начало литургии задерживалось. Чего-то или кого-то ждали. Народ переминался с ноги на ногу. Перешёптывались – тем громче, чем дальше от гроба; у дверей уже почти в полный голос. Попытаемся разобрать, что говорят.

– Что, Введенского отпевать здесь будут? (Гладколицый гражданин в костюме, с университетским значком на лацкане.)

– Да, по архиерейскому чину. Митрополит он у них считается или кто там… (Небритый дяденька, от которого слегка тянет перегаром.)

– Ах, отец Александр, какой красавец был-то! Какой высокий, видный! (Немолодая дама в шляпке и в летнем пальто с высокими плечиками.)

– Не отец, матушка, а владыка! А какие проповеди говорил – ведь плакали, сил нет, плакали… (Женщина попроще, в платочке.)

Среди разнообразных лиц в толпе мы выбираем одно: красивый молодой человек лет двадцати пяти с зачёсанными назад волнистыми волосами. Так жаден его взор, так беспокойно-внимательно он оглядывает пространство храма, что мы вправе ждать от него проникновенного слова.

Из воспоминаний актёра Анатолия Борисовича Свенцицкого:

«Храм Св. Пимена Великого был переполнен, но странные были похороны. Я пришёл в храм к 10 утра. Заупокойная литургия ещё не началась. Пожилые женщины в народе высказывались об Александре Ивановиче крайне резко: “Да какой же он митрополит! Смотрите – три жены у гроба, все тут…” Народ почти не осенял себя крестным знамением. Служба всё не начиналась, кого-то ждали. Очевидно, архиерея, подумал я. Но кто же будет отпевать Введенского? Распорядители попросили народ расступиться и в храм вошла и медленно пошла ко гробу… Александра Михайловна Коллонтай. Я её хорошо знал в лицо, не раз встречал в Доме актёра. Шла легендарная Коллонтай, бывший посланник, организатор небезызвестного общества “Долой стыд”, коммунистка, правда, уже давно в немилости и не у дел, но репрессиям не подвергавшаяся. Всё ещё эта бывшая дворянка, генеральская дочь, была импозантна: чёрное платье, орден Ленина на всё ещё пышной груди, в руках огромный букет красных и белых роз. Стала А. М. Коллонтай у гроба рядом с жёнами А. И. Введенского»[236].

Свенцицкий не всегда точен в своих мемуарах. Коллонтай никакого отношения не имела к нашумевшему в двадцатых годах обществу «Долой стыд!». Встречаются в его рассказах ошибки и небывалые сценические эффекты. Но в описании действующих лиц его актёрская память ошибиться едва ли могла. Приходится поверить: член ЦК ВКП(б) безбожница Александра Коллонтай присутствовала на отпевании митрополита Александра Введенского.

Так что вот она – постаревшая, но с тем же взором серых глаз и с тем же знакомым нам разлётом бровей – стоит рядом с жёнами бритого архиерея…

А с солеи смотрит на гроб молодой дьякон. На чуть крючковатом еврейском носу – очки. Из-под очков поочерёдно то справа, то слева выкатывается слеза и застывает на щетине подбородка. Но вот его зовут из алтаря:

– Отец Анатолий! Анатолий Эммануилович! Подойдите сюда. Сейчас начинаем.

Звучит, наконец, возглас: «Благословенно царство…»

И литургия начинается.

Из рассказов Анатолия Эммануиловича Левитина (Краснова):

«Служили два архиерея – митрополит Филарет Яценко и архиепископ Алексий Курилёв и 12 заштатных священников. <…> Гроб с телом покойного внесли через царские двери и алтарь и затем трижды обнесли вокруг храма»[237].

Свенцицкий:

«Странные были похороны! Кончилось отпевание (“иерейским” чином), обнесли А. И. Введенского вокруг храма, а прощаться из народа никто не идёт. Гроб на возвышении стоит одинокий. <…> Утирает платочком глаза А. М. Коллонтай… плачут и другие обновленцы последнего для них дня, рыдает А. Э. Левитин… И всё…»[238]

Левитин:

«Он погребён на Калитниковском кладбище, за алтарной стеной, в одной могиле с Зинаидой Саввишной – своей горячо любимой матерью…»[239]

II

Лучики вокруг чела

Александр Иванович Введенский (митрополит? протоиерей? церковный реформатор? расколоучитель? проповедник Христа? антихрист?) обрёл известность в 1917 году; в 1920-х годах его имя гремело по всей Совдепии, как православной, так и безбожной. И позднее оно, это имя, появлялось (правда, всё реже) на полосах советских газет – вплоть до краткого некролога в официозных правительственных «Известиях». О нём рассказывали, его вспоминали. Разнообразными отблесками в нём, как в криволинейной стенке сосуда, отразились многие персонажи этой книги. Он был вхож в круг Мережковского и Гиппиус; его называли «Александром Блоком от православия»; он проповедовал войну до победного конца бок о бок с Савинковым; он водил дружбу и с эсерами, и с анархистами; его чтила Александра Коллонтай. Улица в Ленинграде, на которой стоял храм Захарии и Елисаветы, где он служил в годы революции, была переименована в улицу Каляева. И на закате жизни ему пришлось послужить в Москве в храме на Каляевской улице… Мы не утверждаем определённо, но вполне можем допустить его знакомство с Лопатиным, Кокошкиным, Шингарёвым, Дальским: пути их пересекались в Петрограде в семнадцатом-восемнадцатом годах. Если он не знавал их, то вполне вероятно, что кое-кто из них слушал его проповеди. Ибо на его проповеди стекались и верующие, и безбожники, социалисты, кадеты, большевики, анархисты.

При всём том его жизненный путь до революции прослеживается поверхностно и пунктирно. Нам неизвестны какие-либо исследования или мемуары о ранних этапах его биографии, кроме вдохновенного, но краткого очерка Анатолия Левитина[240]. Левитин не называет источников информации о происхождении, детстве и юности своего героя; по всей вероятности, он пересказывает сведения, почерпнутые в ближнем кругу вождя обновленцев, и/или повествует со слов самого Введенского. «Митрополит-апологет» и «первоиерарх» делился воспоминаниями с Левитиным на склоне жизни и в чём-то был правдив, а в чём-то подстраивал прошлое под сложное настоящее и желаемое будущее.

Кое-что, впрочем, подтверждается документами.

Так, не вызывает сомнения то, что родился наш герой 30 августа 1889 года в Витебске. Его отец, учитель латыни в гимназии (впоследствии этой же гимназии директор), происходил из духовного сословия, окончил семинарию, университет, служил по ведомству народного просвещения и перед смертью дослужился до чина статского советника, каковой чин приносил с собой права потомственного дворянства. (Тут у Введенского есть нечто общее с Лениным: происхождение из провинциальной учительской среды, служба отцов в гимназиях вплоть до директорства, выслуживание «генеральского» чина и дворянства. Если бы они году этак в 1920-м встретились и разговорились о детстве, то, наверно, поняли бы друг друга.)

Контуры следующих поколений предков едва выступают из тьмы прошлого. Дед вроде бы служил псаломщиком где-то в Новгородской епархии, происходил из кантонистов. Отсюда версия о еврейских корнях Введенского: в кантонистские школы с 1827 года поступали еврейские мальчики, рекрутированные на военную службу по указу Николая I. Однако в этих же школах обучались и солдатские сыновья, приписанные к военному ведомству. Среди кантонистов было много евреев, но кантонист необязательно еврей. Так что предание о предке-выкресте основывается скорее на особенностях внешности Александра Ивановича, нежели на биографических фактах. Заметим также, что в кругах модернистской богемы и в революционной среде существовала некая мода на еврейство. Александр Введенский в годы своей славы дышал богемно-революционным воздухом и вполне мог присочинить себе благородное происхождение от Авраама.

Вообще в его биографии до 1917 года не видим ничего необыкновенного. Был отдан в ту же отцовскую гимназию, окончил её в 1906 или 1907 году. Затем отправился в Петербург, поступил на историко-филологический факультет и в 1912 году окончил его по философскому отделению. По окончании университета женился. Обыкновенный путь, которым прошли тысячи провинциальных интеллигентов. Нет фактов, свидетельствующих о том, что витебский юноша чем-то выделялся из их рядов. Разве что тем, что был музыкален, хорошо играл на фортепиано, пел. Говорят, будучи студентом, посещал заседания Религиозно-философского общества – но ничем в нём себя не проявил[241]. Говорят, через это общество познакомился с Мережковским и Гиппиус – но нигде в дневниках рыжей Зинаиды не упомянут. Оно и неудивительно: кто он для этой высоко парящей столичной стаи? Всего-навсего студент с поповской фамилией откуда-то из захолустья.

Однако же огонь горел в душе этого юноши. Первые язычки пламени вырвались наружу, когда студент седьмого семестра восчувствовал в себе призвание к священнослужению.

(Но было ли это истинное призвание – голос Божий? Или желание человеческой души стоять ближе других к Престолу высшей власти? Будущее покажет. Когда созреют плоды.)

О том, как Введенский пришёл к такому решению, мы тоже узнаём от Левитина, то есть от самого Введенского и его свиты. И узнаём следующее.

С раннего детства он был проникнут необычайной верой. И вообще был необычаен. Замкнут. Задумчив. Погружён в чтение и в мысли. Молитвен. Вот несколько фраз из повествования Левитина:

«Задумчивый и вечно погружённый в книги, он как-то странно выходил моментами из своего обычного состояния молчаливой замкнутости, чтобы совершить какой-либо эксцентрический, сумасбродный поступок».

«…Всего страннее была религиозность, экстравагантная, порывистая, неудержимая… она началась в раннем детстве; с семи лет с ним произошло что-то необычное, диковинное, о чём он говорил потом очень редко, как-то вскользь, с большой неохотой. “Семи лет я имел видение в храме”, – сказал он мне однажды…»

«…Каждый день перед гимназией он посещал раннюю обедню; во время литургии приходил в экстаз, молился с необыкновенным жаром и плакал; худое тело высокого не по летам гимназиста сотрясалось от рыданий…»[242]

Озарённый ребёнок. Гений или святой.

Понятно, что никаких фактов, подтверждающих подлинность этого портрета, мы не находим (насчёт каждодневного посещения храма перед школой даже позволяем себе усомниться). Зато узнаём характерные особенности житийного жанра. По такой вот схеме – не по годам сосредоточен, не участник детских игр, читатель книг, приверженец храма и молитвы – принято описывать детство и юность будущего великого подвижника или юродивого. Скупые и неконкретизированные слова Введенского о бывшем в семь лет видении убеждают нас в том, что в свои сорок-пятьдесят лет, беседуя с юным Левитиным, он примерял на свою голову нимб святого. Заметьте: описанные в житиях видения истинных святых вполне конкретны. Отроку Варфоломею, будущему Сергию Радонежскому, является старец, с которым мальчонка ведёт предметный разговор и от которого получает вполне вещественную просфорку. А у Введенского… Общие слова. Сочинять за Бога он всё-таки боится, но убедить (слушателя, а может быть, и самого себя) в своей богоизбранности очень хочет…

В студенческие петербургские годы формирование образа святого продолжается. Он снова ежедневно в храме; в его комнатке перед иконами непрестанно горит лампадка, дивя своим трепетным светом квартирную хозяйку. Он избегает общества студентов, делая исключение для двух-трёх таких же, как он, мечтающих пойти далее по духовной стезе. (Этот сюжет подозрительно напоминает жизнеописание святителя Игнатия Брянчанинова: о годах его обучения в Военно-инженерном училище, о тайных посещениях храма, о дружбе с таким же молитвенно настроенным однокашником…)

Нет, мы не сомневаемся в том, что гимназист и студент Александр Введенский был человеком искренней и глубокой веры. Мы не отрицаем и того, что вера эта могла открывать ему сияющие вершины и бездны духовных озарений. Да, несомненно: ангел Божий не раз приближался к этому юноше, неся в руках книгу Богопознания и белые ризы служения Истине. И всё же рассказы, собранные и переданные Левитиным, оставляют впечатление черновых набросков для заранее написанного самому себе жития.

Чего-то в них не хватает.

Чего?

Да, конечно: смирения.

Великие дарования, принятые без смирения, рождают в сердце человека гордость.

Святые отцы говорят (и совершенно правильно): нет ничего страшнее гордости. Она пропитывает всё душевное и телесное вещество человека, делает его неотличимым от святого. Она вдохновляет, как первая любовь. Она придаёт невероятные силы, как кокаин; делает нечувствительным к боли, как морфий. Она заставляет верить в истинность предлагаемой ею программы и принуждает осуществлять эту программу, невзирая ни на что, даже до смерти. Она предельно правдива во всех деталях, но в главном – лжёт с ужасающей наоборотностью. И вместо свободного и светлого неба ввергает обуянного ею человека в отчаянье преисподней.

Перед этим человек успевает натворить кругом себя множество великих бед.

Да, но мы отвлеклись.

После окончания университета и, по-видимому, перед женитьбой Александр Введенский принимает решение стать священником.

В этом нет ничего необыкновенного. Внук священнослужителя решил пойти по стопам деда. Если бы такое случилось парой десятилетий раньше – можно было бы удивляться: тогда поповичи старались вынырнуть из духовного сословия, сделавшись врачами, чиновниками, журналистами, адвокатами. Но в начале века двадцатого взаимоотношения Церкви и общества менялись. Теперь в церковной среде блистали носители (в миру) громких дворянских фамилий: Серафим (Чичагов), Антоний (Храповицкий), Андрей (Ухтомский), Алексий (Симанский), Антоний (Булатович)… Творческая интеллигенция готова была повернуться – если не лицом, то в пол-оборота к Церкви. После того как прошумела выходом в свет книга «Столп и утверждение истины» и её автор Павел Флоренский (знакомец Андрея Белого, Сергея Соловьёва, Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус) принял священнический сан – трудно было кого-нибудь удивить переходом интеллигента в ряды клира.

Александр Введенский решился на этот шаг не без честолюбивых надежд. С его способностями и образованием ему предстояло занять в церковных кругах столицы видное место. Способности у него действительно были блестящие: экзамены за полный курс Духовной академии он сдал экстерном, все сразу. После разных церковно-бюрократических проволочек архиепископ Гродненский Михаил рукоположил его во пресвитера.

Маленькая, но характерная деталь. В биографическом повествовании Левитина время рукоположения обозначено: «перед самой войной, в июле 1914 года»[243]. А по документам сие совершилось 27 августа того же года[244], то есть тогда, когда мировая война вовсю бушевала вблизи границ Гродненской епархии. В чём разница? Рукоположение молодого священника в военное время имело очевидный смысл: идти полковым батюшкой на фронт. Действительно, отец Александр и был направлен на служение в армию… Однако не в окопы, а в тыл, в запасный полк (то есть в учебку), куда-то под Новгород. А через год (если не раньше) он уже в Петрограде: с 1 сентября 1915 года числится клириком церкви Захарии и Елисаветы Кавалергардского полка (до этого, по некоторым данным, успел послужить в церкви Николаевского кавалерийского училища).

Ясное дело: опасное и невидное служение полкового священника на фронте – не его цель. Ему нужна столица, ибо там творятся великие дела. И вот, излагая своё житие Левитину (как мы предполагаем), он чуть-чуть смещает временные акценты. Рукоположение в мирное время, конечно же, не влечёт за собой фронтовых обязательств. Конечно, такому необыкновенному человеку, как он, предназначено великое поприще. Он с детства избран Богом для этого.

Вокруг его чела всё заметнее лучики святости.

Тут мы на некоторое время вернёмся к бумагам инока Серафима. Это поможет нам кое-что понять в перипетиях церковной драмы, разыгравшейся в России в послереволюционные годы, и в зигзагах судьбы Александра Введенского.

Судя по торопливости почерка и неровно оторванным краям тетрадных листков, нижеприведённые записи были сделаны накануне ожидаемого ареста.

III

Из рукописей инока Серафима. Свет в истории. Фрагменты

Святость – это свет Божий в человеке.

Свет, который невозможно ощутить телесными чувствами или измерить хитроумными приборами. Только тот, в ком есть вера, способен видеть его. Так апостолы видели свет, исшедший от Христа на горе Фавор: «и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет»[245]. Это свет Царствия Божия, вечного и совершенного; его источник – непостижимая тайна Божества. Вошедший в сердце человека, он соединяет человека с Богом, вводит в мир совершенного бытия. Так осуществляются слова Иисуса Христа: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный»[246].

Святой – это человек окончательный, такой, каким он должен быть по воле Божией. Святым должен быть каждый человек. Долг человека перед Богом.

В бытии временном, историческом святость – это непрестанная борьба с грехом и с отцом греха, с тем, кто разрушает Божие творение, – с князем мира сего. Борьба в самом себе и вокруг себя. Святость – постоянное, поминутное, дневное и ночное, во сне и в бодрствовании, в сознании и вне сознания сверхнапряжение сил.

Святой – странник Христов.

…

Странствие в истории – жизнь человека.

…

Чтобы понять, что такое человек, нужно понять сначала, кто такой Бог.

Бог – Тот, Кого нет и Кто есть.

И только Он есть, и Он бесконечно больше, чем есть.

Всё, что начало быть, только от Него начало быть, и в Нём существует, и к Нему уходит. А Он – ни в чём и нигде, но везде, во всём, над всем, вокруг всего. И ничего нет, кроме Бога.

И всё, что начало быть, начало быть Словом, которое у Бога до начала всего, Светом, который от Отца вышел и к Отцу вернулся. Начало быть, потому что Он так сказал. И продолжает быть, потому что Он так хочет.

Вне Бога только смерть: то, чего нет и не может быть. Но и смерть (то, чего нет) Бог заставил служить Своему творению.

Бог сотворил – Бог творит. Прошедшее время равно настоящему, потому что у Бога все живы, и прошлое становится настоящим, и будущее уже есть.

Бог творит всё Словом и Духом.

Действие Его, энергии Его потоками света врываются в кромешную тьму небытия и превращают ничто в бытие. И то, чего не было, начинает быть. И растёт, и изменяется, и достигает полноты, и возвращается к Отцу.

И время сотворено Им. Весь мир, который мы называем природой, естеством, – помещён Им внутрь времени. Для нас время – как бы первое творение Божие. Дальше времени мы не видим. Может быть, ангелы видят, а нам – пока в этом мире – не дано.

Время есть первозданный Космос: сотворён, но не наполнен. Нет отношений, промежутков и расстояний. Точка равенства начала и конца. И Отец Словом и Духом Своим, полнотой действия Своего наполняет время событиями и явлениями, фрагментами бытия, разворачивает точку во все стороны, в бесконечность. Так свет от источника света разрастается во все стороны, преображая тьму.

Бог – бесконечно больше времени. Он – начало и конец, Альфа и Омега.

Бог – Властелин времени. Он делает с ним что хочет. Им сотворено каждое мгновение – небывшее делает бывшим. И бывшее, когда захочет, делает небывшим. Он вне последовательности причин и следствий – причины и следствия в Нём.

Он – Творец и Хозяин истории.

История – непрерывное творение Божие, повесть Божья, монолог Божий. И герои повести – люди, созданные свободными. Автор даёт сотворённым им персонажам делать то, что захотят они. И управляет историей через сердца людей.

Вся наша жизнь написана Им.

Но…

История как путь человека во времени началась с грехопадения.

Грехопадение многосложно. Оно и в том, что нарушили запрет, и в том, что посягнули на «будем как боги», и в жадности, и в обмане, но главное – в том, что подумали, что Бог их обманывает, скрывает что-то от них. Не доверили Богу. Допустили в Создателе своём лукавство, хитрость, обман. И этим предали Его.

Так, через недо-верие – не через то, что есть, а через то, чего нет! – в мир, Богом сотворённый, ворвались грех, смерть, неполнота, несовершенство. Возможным стало уничтожение сотворённого. И сделалась реальной та сила, которая ненавидит Бога и Его творение: так диавол вошёл в мир, чтобы уничтожить всё.

Первоночальное значение слова «диавол» – лжесвидетель. Так называли наёмных лжецов, выступавших в суде. Диавол – клеветник на вечном суде. Всё, что с ним и от него, – ложь. Истина (по-гречески «алифейя», по-еврейски «аминь») – путь вечного бытия. Ложь – путь небытия, вечной погибели. Кто противостоит свидетелю ложному? Свидетель верный и истинный. Именно так называет Себя Сын Человеческий в Апокалипсисе Иоанна Богослова. Он спасает мир и человека от гибели. Он – Спаситель. Он приходит в мир, принимает в себя всё человеческое, смертное, страдательное – кроме греха, – чтобы свидетельствовать и спасти. И те люди, которые свидетельствуют вместе с ним, – тоже свидетели истинные. По-гречески «истинный свидетель» – «мартис». Этим же словом в Древней церкви именовали тех, кто засвидетельствовал до конца свою верность Богу и Спасителю: мучеников, убиенных за исповедание Христа.

Святые – мученики, они же свидетели.

…

История человечества есть борьба святости и греха; борьба, в которой нет пощады и перемирий. Её цель – совершенство в вечности; её цепь – гниение зла. Ежедневно из года в год, из века в век творится неправда: зло перевешивает, грех убивает, смерть торжествует, ложь царствует. Надежды нет. Но Спаситель приходит, Бог воплощается – и разрывает чёрный круг смертного бытия; пройдя через мучения и смерть, выводит всех и всё от смерти к жизни вечной. Всех тех, кто этого хочет, кто небытию предпочитает жизнь. Весть о том, что Богоявление совершилось и путь к спасению открылся, поистине можно назвать «благой вестью» – Евангелием. Она прозвучала в проповеди Христовой две тысячи лет назад; ещё раньше предчувствовали её пророки; эта весть звучит и сейчас, но, чтобы услышать её, нужен особый слух: вера.

Чтобы спастись, нужно хотеть жить. Нужно так хотеть совершенства, чтобы все силы души и тела отдать на преодоление инерции грехопадения и смерти. Войти в свет Божий.

Главное откровение Евангелия заключается в возможности предельного, и даже сверхпредельного, единения человека и Бога. Поэтому и воплощение, поэтому Бог стал человеком, взяв на себя всё человеческое, кроме греха. Отсюда и евангельская любовь: «Да любите друг друга, как Я возлюбил вас» и «как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей»[247]. Любовь есть соединение. Поэтому и человек не только может стать одно с Богом, но и должен это, и границ и пределов такому соединению нет.

А сатана сказал Адаму и Еве: «Будете как боги». И соврал.

Не становясь Богом, человек становится одно с Богом. Как это?

Понять и перевести на человеческий язык – невозможно. Бог Сам являет и отдаёт Себя человекам – не в необъемлемой и непознаваемой сущности своей, а в направленном на нас действии – энергии Божества. Именно Он, именно Бог, сияя, не тускнеет, изливаясь, не уменьшается, отдавая Себя Всего, не умаляется, приближаясь до самого нутра человеческого, становится всё огромнее, таинственнее и дальше. В вечном соединении веры, в обожении, человек вливается в поток этого Света и стремится в нём в бесконечную световую даль богопознания.

Смысл истории – обожение.

…

IV

Продолжение рукописи

Вера, спасение, церковь

«Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут»[248]. Грех Адама есть грех всех людей. Поэтому невозможно спастись в одиночку. Спасение – в новом человеческом воссоединении, во Христе, умершем и воскресшем. И как всякий человек одновременно духовен и телесен, так и спасение достигается через духовное и телесное воссоединение: в евхаристии, в церковном причащении Христу через принятие великой тайны – вкушение плоти и крови Христа Иисуса. Вера непременно ведёт человека в Церковь и приводит к евхаристии, к Тайной вечере Господней, той самой, которая описана в Евангелии.

Церковь есть воссоздание единства: прошлого с настоящим и будущим, мира с человеком, человека с людьми, людей с Богом – во Христе.

Спасения нет вне Церкви. Но это не значит, что кто-нибудь знает, кто спасён, а кто не спасён.

Где границы Церкви?

Их нет, как нет границы пути. Есть начало и конец. Шаг в сторону не приравнивается к побегу.

Церковь сама по себе есть путь спасения. Поэтому фраза «Спасения нет вне Церкви» верна, как всякая тавтология.

Но нет иного критерия принадлежности к Церкви, кроме веры.

Именно исторический опыт русского православия в XX веке учит тому, что нет иного критерия, кроме веры.

Когда одни иерархи были расстреляны, другие бежали, а третьи пошли на поклон к безбожной и человекоубийственной власти, как можно было понять, где истинная иерархия? Когда сквозь русскую Церковь, как молнии, прошли расколы и предстоятели в Москве и Карловцах, Москве и Ленинграде, в Донском и Даниловом монастырях Москвы запрещали друг друга в служении, как можно было знать, где истинная Церковь?

Когда крестить детей стало опасно – порой даже до смерти, своей и близких, – и верующие стали крестить втайне, бывало, и без священника, не зная обряда, не ведая нужных молитвословий, по памяти, по внушению сердца, – как можно было понять, какое крещение истинное? И был ли ты крещён истинным крещением?

Когда в среду духовенства и активных мирян были внедрены осведомители и провокаторы, когда, идя на исповедь, верующий не знал, кто таков человек, говорящий ему: «Се бо Господь зде с нами невидимо стоит», – пастырь, полагающий душу свою за овцы, или Иуда; когда слова, сказанные втайне на исповеди, могли стать кирпичиками следственных дел, орудием очередного человекоубийства – как можно было с чистым сердцем приступать к чаше, к единению всех верных в причастии Тайн Господних?

Когда в стране, на её громадных пространствах, одновременно с введением свирепого паспортного режима было уничтожено до девяноста пяти процентов приходских храмов и когда миллионы православных оказались физически лишены возможности хотя бы раз в несколько лет, хотя бы в последний раз в жизни исповедаться и причаститься – как можно было оставаться уверенным, что ты ещё в Церкви, что не отпал от Неё?

И когда каждое внутрицерковное решение – от патриархии до приходов – вступало в силу, лишь будучи проштамповано советским служащим из комитета, – как можно было быть уверенным, что, идя в дом Божий, ты будешь служить Богу, а не махинациям безбожной власти?

Во все эти годы принадлежность к Церкви истинной, к Церкви Христовой не определялась в полной мере никакими формальными критериями, никакими внешними признаками, даже никакими видимыми миру действиями, а только собственным внутренним состоянием – верой.

Верую, потому что люблю Христа.

Верую, потому что противостою миру.

Верую, потому что не могу не веровать.

И в силу этой моей веры я в Церкви. (Такова правда советского времени.)

Но вера – по слову апостола Павла, «уверенность в невидимом» – не даёт человеку уверенности в видимом мире, уверенности житейской. Наоборот, именно истинная вера, задавая высший, но невыразимый в словах и действиях критерий истины, заставляет человека постоянно сомневаться во всех малых, временных, неустойчивых правдах и неправдах меняющегося мира.

Верую и потому сомневаюсь.

И в силу этого нет возможности, придя в Церковь и даже соблюдя правила её, сказать себе: «Я в Церкви, я спасён!»

Вера, которая в человеке от Бога, неминуемо приведёт человека в Церковь, к евхаристии, к причащению тайн тела и крови Христовых. Причащение – дверь спасения.

Вера равно жизнь. Вера равно молитва

Кто я такой, чтобы говорить о вере и о Боге? Я никто и ничтожен, но я верую, и вера даёт мне возможность говорить.

Апостол Павел про Авраама: «Он, сверх надежды, поверил с надеждою, через что сделался отцом многих народов»[249].

То есть надежда была и до Авраамовой веры, надежда была у человеков всегда… И эта надежда вела человеков к погибели. Убегая от архангелова меча, Адам и Ева надеялись на возвращение в рай. Совершая убийство брата, Каин надеялся, что Бог не заметит преступления или, по крайней мере, не придаст ему большого значения. Надежда – когда она сама по себе живёт в душе человека – имеет две стороны, две спутницы: самонадеянность и слабость. Я плох, я несовершенен, я негодяй, я ничтожество – но я же хороший, сам собой любимый, так кто же посмеет нанести мне последний удар? Я – такой – буду всегда, Бог смирится со мной, я на это надеюсь. Такую надежду ничем не вытравишь из души, потому что всякая душа любит себя и находит себе оправдание. Но эта же надежда отнимает силы действовать, бороться с тем злом, которое царит и внутри человека, и во внешнем мире.

Надежда без веры заставляет примириться со злом.

Надежда без веры ведёт к смерти.

Но – «Авраам поверил с надеждой». Когда надежда даётся как продолжение веры, она превращается в несокрушимую силу.

Мне плохо. У меня нет служения и денег. Всё, что ценно и важно для меня, подвергается посмеянию и унижению от окружающих меня людей. Меня бросили домашние и предали друзья. Я оторван от своих детей[250]. Мне кругом все чужие, и я для всех чужой. Мир холоден вокруг, а впереди холодная немощь и ледяная смерть. И смерть, которой не миную, есть самое страшное, больное, унизительное, нестерпимое, такое нестерпимое, что и словами этого не скажешь.

Света нет, пути нет, тепла нет, всюду пустота и осознание уходящей, исчезающей, теряющейся жизни. Драгоценной жизни.

Передо мной на столе икона. Я смотрю в лик Спасителя. Чудная это икона, лик Света. И у меня есть вера. Во мне вера, и я в вере. Вера, собственно, – это и есть я.

От меня можно отщипывать по кусочку – душу и тело. Меня можно избить, унизить, замучить, разбить на тысячу частей – и вот, в одной из этих частиц сохранится необъятная жизнь, жажда жизни. Эта частичка, как бы жалка она ни была, – неуничтожима. В ней светит свет, и свет этот вберёт в себя мир, и восстановит меня, и возродит. Вы убивали, резали, разбивали меня на куски – и ничего у вас не вышло! Нате! Вот я, снова живой, целый, вечный! И дети мои придут ко мне, и любимые мои со мной воссоединятся, и радость наша будет так велика и вечна, что не вместится в словах.

Вот это и называется – поверить с надеждой.

Верой Авраам и Сарра родили сына Исаака, когда быть этого с ними уже не могло. Верой они только и жили, когда три ангела пришли сообщить о будущем чуде. Но услышать ангелов они смогли, потому что в ушах их (и в душах их) пряталась надежда. Будет так, как не может быть по закону жизни, но как должно быть по вере.

Истинная надежда – это вера, достигшая бесконечности во времени.

Поэтому вера есть осуществление ожидаемого. Не мечты, не настроение ума, не набор философских теорем и вероучительных формул, а осуществление. Не было, но стало так. Вот оно, потрогай. Вложи персты.

Вера – абсолютная форма бытия, не зависящая от времени и расстояния. Потому она и делает человека бессмертным, что не зависит от времени, расстояния и прочих условий, и соединяет мир с Богом через человека.

Вера – состояние и духовное, и физическое, общее человеку и Богу.

Поэтому живая вера есть постоянная молитва.

Я знаю, и знаю точно, что, о чём бы в молитве ни попросил человек Бога, всё получит, если молитва его – с верой и смирением.

Потому что молитва – лишь на малую долю – слова, а во всей своей сути – способ существования, единственный, ведущий к умножению жизни, света, истины и любви, единственный возможный. Только молитвой и живёт человек. Вне молитвы – всё смерть в разных её фазах.

Вера и дело

Не может произойти спасение ни от каких дел человеческих, потому что все дела – порождение воли человеческой, той воли, которая первым своим актом, ещё в первозданном раю, отвергла веру, обманула доверие, выбрала запретный плод. Совершила предательство. Родила в мир грех, а грехом – смерть. Не может эта воля от смерти спасти, как вытащить себя за косу из болота. Никакие самые распрекрасные дела не спасут от смерти, вечной и безысходной.

Человек может всё, кроме двух вещей. Человек не может изменить прошлое. Человек не может знать будущее. Человек поэтому не может уничтожить грех, совершённый Адамом, как и каждое самое малое зло, совершённое им самим. И человек не может знать, что он будет спасён в свете вечной радости.

Бог может всё. Он знает будущее, ибо творит его. Он может сделать бывшее небывшим, ибо прошлое – в Его руке, как горсть глины. Он пишет, и Он стирает написанное. Только Его воля уничтожает совершённый человеком грех – обращает в ничто. И вот оно: то, чего не может быть, – спасение. Спасение человека от самого себя, от всего смертоносного, им, человеком, сделанного, задуманного, подуманного. Принять благодать спасения, услышать волю Бога можно только верой. Поэтому спасение – по вере, а не от дел; выслужить спасение невозможно.

Но вера – не умонастроение, не образ мыслей. Вера – это весь человек, вторая, обновлённая и спасённая природа человеческая. В человеке теперь две природы – спасённая и проклятая. Природа веры и природа без веры. Все действия человека – либо дела его веры, либо дела его безверия.

Вера – жизнь, безверие – смерть.

Все дела человеческие – дела вечной жизни или дела вечной погибели.

Без дел вера мертва: её нет.

Но то, что кажется добрым и хорошим среди людей, – таково ли оно для Бога? Кто может знать это? Добро – то, что соответствует замыслу Божию о мире; зло – то, что стремится разрушить задуманное Богом, обратить бытие в небытие. Кто, кроме Бога, может решить, что служит его замыслу? Поэтому дела веры – не те, которые заслуживают одобрения людского, а те, которые вдвинуты в волю человека Богом, вдунуты Духом Его, приняты волей человека и совершены.

Поэтому свят равноапостольный император Константин, виновник гибели жены, сына и многих тысяч других людей. За грехи свои он даёт ответ Богу. Но в главном он смог принять волю Божию и выполнить её. Он открыл путь свету Христову в тёмный лабиринт людского зла и безумия, именуемого государством. Им государство впервые освятилось. И потому перед вечным судом грехи его не вменились – были стёрты, как небывшие. И когда мы умрём, и явимся перед Престолом, и увидим всё таким, каким всё является по высшей истине, то узнаем, что не было убийства Криспа и Фаусты[251], не было измен и вероломств, что все грехи отпадают, как излеченные коросты. И остаётся человек в его первозданной чистоте. Дела его были делами веры.

Поэтому свят Симеон Столпник, отвергнувший плачущую мать, и Александр Невский, без пощады казнивший новгородцев, и равноапостольный Владимир, завоеватель и многожёнец. Но свят и Николай Мирликийский, приносящий тайком подарки детям бедняков, и Сергий Радонежский, делящийся одеждой с нищим, а куском хлеба – с медведем. У всех у них главные дела были те, что вложены, втиснуты в сердце Духом Святым: дела веры.

И главное дело веры – покаяние. От него все остальные, и без него не может совершиться ничто истинное.

Покаяние – дело веры, в котором воля человека соединяется с волей Бога, отдаёт себя воле Бога. Покаяние отменяет совершённый грех: действие Божье входит в человека и делает бывшее небывшим. Вхождением Божьим покаяние изменяет самую природу человека. Покаяние – начало всякого воссоединения человека с Богом, начало всякой молитвы.

Оправдание

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» Действительно, приблизилось: оно уже тут!

Страшный суд не где-то там, вдали, тёмной фреской на западной стене храма. Он уже идёт, он здесь, передо мной, и я перед ним. Здесь и сейчас решается дело моего спасения – бесповоротно. И ужас мой оттого, что я не могу спастись – так же как не могу взлететь, не могу перепрыгнуть море, не могу вынуть из себя свою душу.

Не протиснуться в узкие двери, не сделаться тьме светом: несовершенство моё!

Глаз вырвать, руку отсечь – страшно, больно – но могу, а спасти себя не могу.

Что бы я ни делал, что бы ни кричал на этом суде – ни дела, ни крики не спасут меня. Я сам осудил себя – слабостью своей, бессилием, неволием перед смертью. Смерть, увы, не небытие: она – вечная погибель. Замкнётся миг – и я останусь в вечности смерти, в последнем мучении и страхе – навсегда.

И ещё больший ужас оттого, что я не могу спастись в одиночку. Грехи всех людей мира, от Адама до нынешних миллиардов, – на мне и во мне. Все мы-они в Адаме согрешили, все мегатонны людских грехов висят на мне, тянут меня-нас в чёрную бездну. И каждый мой грех убивает других людей. Моих близких. Мою мать, моего сына, мою дочь. Каждый мой грех – наша общая смерть; каждый их грех – удар молота по мне, тонущему. И я понимаю, что спастись мы можем только все вместе – с Адамом, с отцом моим, с мамой, с детьми моими, со всеми миллиардами. Потому что мы – одно. И это – невозможно.

И вот тогда одно – молитва.

Ты, Христе Боже, можешь всё, и Ты – только! – можешь меня спасти. Спаси меня и их!

Вся молитва – в этом:

исток молитвы – ужас погибели;

суть молитвы – люблю Тебя!

цель молитвы – чудо спасения.

Молитва – сок жизни, как кровь в человеческом теле. Всё живое живёт молитвой. Я жив, пока вижу Спасителя и Творца. Я вижу Его молитвой.

Святой – это тот, кто всё претерпел, и всё перестрадал, и всё преодолел, для того чтобы видеть Бога.

«Слушающий слово Моё и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешёл от смерти в жизнь»[252].

(На этом рукопись обрывается.)

V

Искушение раем

Итак, отец Александр, двадцатишестилетний священник, служит в храме лейб-гвардии Кавалергардского полка.

Он, безусловно, обладает даром производить впечатление на людей, он импозантен, энергичен и весьма учён. Он, несомненно, скоро добьётся известности как проповедник (хотя в Петрограде ярких проповедников немало). Он может, как Павел Флоренский, удивить мир яркими сочинениями богословско-апологетического содержания. Он может, как Георгий Гапон, стать салонным батюшкой и организатором масс. Если всё будет благополучно, если тучные годы мирной жизни продлятся в России, он, наверное, займёт по достоинству высокое положение в среде формирующейся православной интеллигенции.

Только время нужно, время.

Но времени Бог не дал.

Революция перевернула всё.

Революция создаёт видимость чудотворства. Слепые вдруг массово прозревают, расслабленные выбегают на митинги, хромые идут на приступ, сухорукие поднимают знамёна… И всем бескрылым кажется, что они вот-вот взлетят, что они, собственно, уже в небесах. Пройдёт немного времени, и прозревшие грохнутся в яму, бывшие хромые будут расстреляны у стенки, исцелённые расслабленные спекутся в дрожащую массу перепуганных обывателей, сухие ручонки примутся писать доносы, а видимые небеса превратятся в плакат: «С чистой совестью – на свободу!» Но это – будет, будет, а будущее неведомо…

Отречение императора породило церковную смуту. Вдруг как-то обнаружилось, что Церковь Божия не имеет основания в социальном устройстве обезглавленного Российского государства. На протяжении двухсот лет венценосные особы управляли и русским православным народом, и Русской церковью. Церковь – царство не от мира сего – прижилась под скипетром царей мира сего. Это было неправильно, неканонично, не так, как должно быть, но к этому привыкли. Оспаривали; высказывались против, цитируя Священное Писание; некоторые негодовали; жаждали освобождения от «вавилонского плена», строили планы церковно-государственного переустройства… Но к существующему положению дел привыкли. И вдруг… Не государь император, помазанник Божий, а какой-то князёк Владимир Львов, невский франт с закрученными усами, неведомо с чего назначенный Временным правительством на должность обер-прокурора Синода, оказался командиром над архиереями и всем духовенством.

Началась перекройка церковной жизни: царство не от мира сего – по образу и подобию демократии мира сего. У этого дела нашлись горячие сторонники среди церковной интеллигенции и священнослужителей. Открылось поле деятельности и для искренних церковных реформаторов, и для бойких авантюристов, и для честолюбцев, умеющих нестись в потоке и выныривать на его волнах.

Тут надобно сказать, что вопрос реформы церковно-государственных отношений и внутренней жизни церкви стоял на повестке дня давно – по крайней мере, с 1905 года, когда в императорских манифестах и указах были провозглашены веротерпимость и свобода совести. Для выработки правил жизни в новых условиях предполагалось созвать Поместный собор Русской церкви; было учреждено Предсоборное присутствие, началось обсуждение грядущих преобразований. Церковное сообщество оживилось. Заговорили разные голоса, заварились споры, заскрипели перья учёных и публицистов. Весной 1906 года много шуму наделали две записки, опубликованные в «Церковном вестнике» от имени группы священников (впоследствии их стали называть «группа 32-х», но это условность: ни количество, ни точный поимённый состав неизвестны). Речь в записках шла о том, что Русская православная церковь не участвует в жизни общества, не оказывает влияния на социально-политические процессы и потому в условиях грядущей свободы рискует потерять позиции перед иноверцами. Для лечения сей застарелой болезни выдвигалась программа: увеличить количество епископских кафедр (чтобы свой епископ был в каждом городе); епископов избирать на собраниях духовенства и мирян; регулярно проводить областные и Поместные соборы, формируемые тоже путём выборов, предоставить мирянам право участвовать в управлении… Всё с опорой на опыт церковной истории, на правила и каноны Древней церкви. В общем, программа как программа, не хуже других. У неё были различные достоинства и один маленький недостаток: жизнь Церкви, таинственного тела Христова, предполагалось подстроить под законы общества. Выборы, народолюбие, права… Очень современно. Обновляется общество – обновись и Церковь!

Авторы программы назвали своё сообщество «Братством ревнителей церковного обновления». Так в 1906 году родилось слово «обновленцы».

Однако ж не содержание записок, а тот факт, что приходское духовенство, доселе безмолвное, вдруг заговорило, взволновал и реформаторов, и консерваторов. Последние, по-видимому, взволновались больше. Под их давлением осторожный государь повелел отложить собор. Сейчас не время. А когда время? Да и придёт ли?

Помните? «И Дух и невеста говорят: прииди!»

Совершилась революция. И народолюбцы из Временного правительства в поисках соположенных им церковных сил обратились к обновленцам.

Вообще-то Временное правительство, состоявшее по большей части из людей религиозно тусклых, либералов и социалистов (замеченных и в масонских ложах), с наибольшим удовольствием забыло бы о существовании Церкви вообще. Но сто тридцать миллионов православных, оказавшихся под их властью… С этим надо что-то делать.

И вот в марте 1917 года при покровительстве и, видимо, с санкции князя Владимира Львова (не путать с министром-председателем Евгением Львовым!) создаётся организация с громким и несколько странным названием – Всероссийский союз демократического духовенства и мирян. («Демократическое духовенство». Значит, бывает «аристократическое», «монархическое», «республиканское», «бюрократическое» духовенство? Почему тогда не быть и «анархическому» и «террористическому» духовенству?) Среди организаторов – кое-кто из «группы 32-х» и сочувствующие им, все – уважаемые священники: Иоанн Егоров, Александр Рождественский, Михаил Попов, его однофамилец Дмитрий Попов (депутат Думы). Секретарь союза – их молодой протеже священник Александр Введенский.

Внезапный и стремительный взлёт.

Ещё пару недель назад он – один из многих амбициозных столичных батюшек. Теперь – свой человек в обер-прокурорском доме на Литейном, 62 (заседания союза вскоре переместились на казённую квартиру Львова). Его знают в правительстве. Он выступает на митингах, в столице и на фронте (в столице, правда, куда охотнее и чаще, чем на фронте). Его проповеди быстро входят в моду.

Подчиняя свой смятенный дух судорожному дыханию времени, Александр Введенский увлёкся радикальным социализмом и даже анархизмом. До марта 1917-го не причастный ни к каким партиям, к осени того же года он уже проповедует самые радикальные революционные идеи, вводя их, как инъекцию, в плоть Христова учения.

Из статьи Введенского «Анархизм и религия»:

«…Христианство утверждает бесконечную ценность человеческой личности, как и анархизм. Но оно никогда не скажет: “Как можно больше динамиту!” Оно выведет другое требование: “Как можно больше любви!” Любовь – пусть это будет тот динамит, который взорвёт всю неправду социальной действительности! Любовь – пусть это будет тот огонь, в котором сгорит всё, мешающее подлинной, поистине божественной, свободе человека! Тогда на земле не только будут царить… справедливость и свобода… но будет прямо рай. И анархизм, – поскольку он есть, в лице своих благороднейших представителей, пламенный протест против нынешнего социального – прежде всего, а потом и морального, угнетения человека, – должен всегда помнить, что только христианство даст ему незыблемый фундамент для его высоких требований. Но методы Нечаева, методы “Вора” и т. д. должны быть не только брошены, но бесповоротно, решительно, со всей мыслимой силой осуждены. <…> Не динамит, но любовь. Любовь со Христом. Такая любовь сделает большее дело, чем самая большая доза динамита: такая любовь сделает всё»[253].

Введенский вдохновенен, слова его благородны… – и нам давно знакомы. Как Савинков, он измеряет любовь килограммами динамита, как Блок, видит Христа впереди шагающих переустроителей мира, как Лопатин, воюет с наследием Нечаева. Но Лопатин иссох в послетюремной свободе и вскоре увидит над своим смертным одром обновлённое мурло нечаевщины. Но Савинков сгорит в динамитном огне, утащив за собой тех, кого наделял любовью. Но Блок, узрев за красными флагами Христа, задохнётся от невозможности дышать воздухом революции.

Что же ждёт отца Александра? К чему он так неудержимо стремится?

Да вот же, написано: «Тогда на земле… будет прямо рай».

Но рай на земле – обман, искушение, отвергнутое Христом, и стремление к нему – стремление к гибели.

Несозревшая ягода кисла. Недостойное счастье – несчастье. Блаженные блаженны в Царстве Небесном, а не в земном. В земном – всё неполно, недоделано, изменчиво и неспело. Съешь неспелый плод – отравишься.

Когда Введенский писал о христианской любви, взрывающей Бастилию социального зла, любезный ему анархо-коммунистический рай уже готов был обернуться адом. Дьявольские рожи высовывались то там, то сям из-за расписного занавеса «Великой бескровной революции».

VI

Врата адовы

В императорской России религиозная принадлежность записывалась в паспорт. Все православные обязаны были раз в год исповедоваться и причащаться. В армии таинства сии совершались в Великий четверг перед Пасхой; солдаты и офицеры чуть ли не строем шли к полковому батюшке и на литургию. За гражданским населением уследить было труднее, даже и притом, что о совершении таинств выдавалась соответствующая справка. По сведениям Святейшего синода, количество православных (по паспорту), уклоняющихся от исповеди, росло с каждым годом, достигая на некоторых приходах половины и даже двух третей зарегистрированных прихожан.

Временное правительство отменило духовную обязаловку. (И правильно сделало; это – одно из немногих разумных решений Временного правительства. Хлеб духовный нельзя насильно впихивать в неголодные рты.) Пасха в том году предстояла ранняя: 2 апреля. 30 марта, в Великий четверг, в казармах перед церквами и на фронтовых позициях возле походных алтарей впервые не видно было длинных очередей. Из всех православных военнослужащих исповедаться и причаститься пришло лишь десять процентов. Один из десяти. Сто из тысячи.

А остальные?

Христос сказал: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нём»; «Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек»[254].

Стало быть, остальные девяносто процентов не захотели жить вовек. От предложенного Христом – от вечной жизни – отказались. Значит, что выбрали? Жизнь временную? То есть в итоге – смерть?

Ну кто-то, конечно, (и многие) поступили так по неведению, по лени, под влиянием революционной моды. Но тенденция налицо: миллионы вооружённых мужчин выбирают смерть.

Так осуществились первые свободные выборы в свободной стране. Подавляющее большинство – против Бога и за диавола.

Совсем немного пройдёт времени – и они кинутся с остервенением выполнять программу диавола: убивать друг друга и сами себя, жечь усадьбы, рушить храмы, грабить дворцы, вытаптывать и выжигать поля, бить фонари и разламывать мостовые…

Но это – ещё будет.

В августе 1917-го в Москве начал работать Поместный собор Русской церкви. Собор был созван не по воле Временного правительства (оно поморщилось, но стерпело), однако выборы его участников проходили вполне демократически, в духе времени, хотя и осторожно, по многоступенчатой системе. К выборным членам присоединились члены по должности (главным образом епархиальные архиереи). Всего по списку 564 человека: 80 архиереев, 165 представителей белого духовенства, 20 человек от монастырского монашества, 299 мирян. Представители Союза демократического духовенства были на соборе, но Введенский в их число не попал: молод ещё. Первый среди первейших вопросов – о высшем церковном управлении. Восстанавливать ли патриаршество? Соратники Введенского против: патриаршая власть – порождение монархии; в наши республиканские времена церковное управление должно быть коллегиальным. Однако большинство собора считало необходимым возродить упразднённый Петром I сан главы русской церковной иерархии. Дискуссия развернулась бурная, долгая. Пока спорили, совершилась драма корниловской диктатуры, сменился состав Временного правительства, в Петрограде большевистский Петросовет полным ходом готовил захват власти. 25 октября в столице совершился переворот. В Москве набухало свинцом и кровью вооружённое противостояние сторонников и противников Советов. 27 октября начались бои, кровь хлынула.

28 октября вопрос о патриаршестве был вынесен на голосование.

Из стенограммы заседаний собора 28 октября 1917 года (по всей Москве идёт стрельба, происходят боестолкновения).

Председатель [митрополит Московский Тихон]. Нет нужды, возлюбленные отцы и братия, подробно говорить о том, что ныне совершается перед нашими глазами. Могу только сказать, что в настоящее время сбываются слова возлюбленного нашего Спасителя: наступят брани, восстанет брат на брата, родители на чад и чада на родителей. Наступило время, когда можно сказать: горы, падите на нас, и холмы, покройте нас. <…>

Протоиерей П. Н. Лахостский. <…> Жизнь идёт так скоро, события развиваются так быстро, что мы должны измерять даже важнейшие из них не месяцами и днями, а часами и минутами. <…> Моё предложение – прекратить прения и голосовать ту формулу, которая выработана после многих трудов Отделом о высшем церковном управлении. <…>

Председатель. Ставлю на голосование предложение, которое поступило за подписью более чем шестидесяти членов Собора[255].

<…>

Председатель. Итак, все четыре положения [о патриаршестве] приняты. <…> Призываю собор принести Господу Богу благодарение.

Собор воспевает Великое славословие[256].

30 октября (перестрелки продолжаются; сотни убитых и раненых, юнкера сдаются красным солдатам) был составлен первичный список кандидатов в патриархи. 31 октября из этого списка путём поэтапного голосования избраны трое: митрополит Харьковский Антоний (Храповицкий), архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий) и митрополит Московский Тихон (Белла-вин). Итоги голосования были оглашены около трёх часов пополудни. В это время далеко от Москвы, на краю аэродрома в Царском Селе, земля уже багровела запёкшейся кровью. Тело убитого красными солдатами священника Иоанна Кочурова лежало неубранным. С этой бессудной расправы началось гонение, какого христианский мир не знал со времён императора Диоклетиана. Первая строка в бесконечном списке новомучеников Русской церкви была заполнена. Члены собора об этом ещё не знали.

5 ноября (в Москве поутихло, но семена смуты разлетаются по всей стране) литургия в Успенском соборе Московского Кремля совершалась при огромном стечении православного народа. На престол был водружён ковчежец с тремя жребиями. По окончании литургии двое пресвитеров подвели к престолу старца Зосимовой пустыни, слепого схимонаха Алексия. Схимонах, помолившись, вынул из стоящего на престоле ковчежца один жребий и передал его митрополиту Киевскому Владимиру. Выйдя на амвон, митрополит Владимир провозгласил:

– Тихон, митрополит Московский и Коломенский!

Воля Божья совершилась: при начале времён страшных, буйных, злобных, кровавых во главе Русской церкви стал человек великой тишины и доброты – Тихон. Окажись на его месте кто-либо, наделённый чуть большим честолюбием и горячностью, чуть меньшим смирением и терпимостью, – и Церкви Христовой не выжить бы в Советской России. Даже от его фотографий исходит излучение доброты и любви. Как будто бы это о нём слова Введенского: «Такая любовь сделает большее дело, чем самая большая доза динамита: такая любовь сделает всё».

Именно против патриарха Тихона (не сейчас, потом, почуя благоприятный момент) направит Введенский всю свою энергию, весь свой талант, всю страсть своей раздвоенной и неугомонной души.

Впоследствии он будет говорить трепетно внимающему ему юноше Левитину: «Я шёл в Церковь с твёрдым намерением сокрушить казённую церковь, взорвать её изнутри»[257]. (Чем взорвать? Каким динамитом?)

Соборному решению об избрании патриарха (принятому к тому же безукоризненно демократическим путём) он и его соратники не думали покориться. Но их было ничтожно мало. Православный народ принял патриарха. Голоса нескольких десятков своевольных попов и недовольных интеллигентов не могли быть услышаны на фоне общенародного одобрительного гула.

Так было поначалу. Так казалось.

Никто не знал, что готовится в ближайшем будущем. Где дно той пропасти, в которую падает Россия.

Не знал никто, что у этой пропасти нет дна.

За убийством отца Иоанна Кочурова последуют новые жертвоприношения, и число их умножится, как умножаются капли начинающегося ливня.

19 января 1918 года в Александро-Невской лавре солдатским выстрелом в лицо смертельно ранен протоиерей Пётр Скипетров.

25 января в Киеве убит то ли красногвардейцами, то ли бандитами митрополит Киевский и Галицкий Владимир (тот самый, что служил литургию в день избрания патриарха).

22 февраля того же года в городе Солигаличе Костромской губернии какими-то красными (по свидетельству очевидцев, матросами, прибывшими из Петрограда) расстреляны настоятель городского собора Иосиф Смирнов, священник Владимир Ильинский, дьякон Иоанн Касторский, смотритель духовного училища Иван Перебаскин и вместе с ними семнадцать мирян.

В марте того же года священник станицы Барсуковской (на Кубани) Григорий Златорунский убит за то, что служил молебен об избавлении от красных. Ту же участь разделили священники станиц Должанской и Новощербиновской Иоанн Краснов и Алексий Малютинский.

Несколькими месяцами позже священник станицы Владимирской Александр Подольский зарублен за то, что служил молебен перед выступлением своих прихожан-казаков против красных. Прихожанин, застигнутый при попытке тайно предать его тело земле, был зарублен также.

В Петрограде первой же судорогой красного террора погублены настоятель Казанского собора Философ Орнатский с сыновьями Николаем и Борисом и бывший царский духовник (смотри вступление) протоиерей Александр Васильев.

30 сентября 1918 года близ Сольвычегодска на островке посреди реки Вычегды чекистами расстреляны: архимандрит Сольвычегодского монастыря Феодосий (Соболев), архимандрит Коряжемского монастыря Павел (Моисеев), иеромонахи этого же монастыря Никодим (Щапков), Серафим (Кулаков) и мирянин Павел Ганичев.

Осенью 1918 года в селе Дегтяном Спасского уезда Рязанской губернии расстреляны священник Павел Алфеев и с ним несколько прихожан.

Той же осенью в той же губернии на берегу реки Цны расстреляны священник села Агломазова Николай Про-батов и ещё двенадцать человек…

Пора остановиться. Мы выбрали несколько фактов из множества. Список бессудных убийств православных священнослужителей и мирян, совершённых за один только год – после смерти отца Иоанна Кочурова, – растянулся бы на десятки страниц. Впрочем, списка такого нет, ибо убитых никто не считал. И это было только начало.

Врата адовы распахнулись перед Церковью Христовой.

VII

Всё готово к полёту

А что же Александр Введенский? Ему повезло: его имя не значится в списках пострадавших. Впрочем, в чём человеку на самом деле повезло, а в чём нет, знает только Бог.

Как ни странно, о жизни Введенского в годы Гражданской войны известно очень мало, едва ли не меньше, чем о его юности. От Левитина мы узнаём о его занятиях науками, о том, что он получил дипломы по шести специальностям, от юриспруденции до физики (в царстве голода и разрухи всякие чудеса возможны). Узнаём и о том, что он – приближённый петроградского митрополита Вениамина. Это неудивительно: владыке так необходимы учёность, красноречие, леворадикальные взгляды отца Александра для того, чтобы вести диалог с красной властью.

Вроде бы оставаясь на виду, он как-то ушёл в тень. Он писал статьи и брошюры, он служил и проповедовал, полемизировал на диспутах с безбожниками, но это всё – в стороне от главных течений того сумасшедшего времени. Да и вправду, не его это было время, а Железнякова, Дыбенко, Слащова, Маруси… В треске выстрелов и звоне шашек плохо слышны слова проповеди, даже если кричать.

Однако же за эти годы созрела ещё одна церковная напасть: раскол.

Собственно говоря, избежать расколов в условиях смуты было невозможно. Анархия повсюду. Даже у политических вождей, опирающихся на армии, не было сил держать под контролем всякие углы и закоулки России; что уж говорить о церковных властях, не имеющих в руках ни винтовок, ни гранат. Повсеместная атаманщина, размахивавшая чёрными, красными и разноцветными флагами, явила себя и под церковными хоругвями.

В Царицыне свою лжецерковь (наподобие банды) сколотил скандально знаменитый ещё по распутинской истории иеромонах Илиодор, он же расстрига Сергей Труфанов. В Лебедине Харьковской губернии только что рукоположенный священник Константин Смирнов (из гимназических учителей) принялся самодеятельно реформировать богослужение и церковные обряды, а в ответ на запрещение заявил о непризнании патриарха и Синода. В Пензе поднял мятеж против патриаршей власти архиепископ Владимир (в миру Всеволод Путята). Ещё с дореволюционных времён за ним тянулся шлейф неблаговидных дел, и хотя обвинение в совращении несовершеннолетней доказано не было, Поместный собор в октябре 1917 года отстранил его от управления епархией за тщеславие, высокомерие, деспотизм, а также за «соблазнительное обращение с женщинами». Постановление соборной комиссии архиепископ выполнять отказался и в феврале 1918 года организовал в Пензе собственные выборы: несколько сотен его сторонников, собравшись в городском театре, провели голосование. Уникальный случай: громогласное «аксиос» («достоин», возглашение, которым церковный народ приветствует рукоположенного архиерея) прозвучало не под храмовыми сводами, а над театральной рампой.

Пензенский инцидент не только породил раскол в епархии, но имел и иные, куда более мрачные последствия. В борьбе против патриаршей церкви Путята и путятинцы не усомнились прибегнуть к помощи местной советской власти. Власть эта, тогда ещё не вполне безбожная и не стопроцентно большевистская, склонялась на сторону путятинцев по причине их раскольничьего демократизма. Дабы упрочить складывающийся альянс, приверженцы архиепископа Владимира принялись деятельно обряжать свой раскол в революционные одежды. Образованный ими «Христианский союз» заговорил митинговым голосом на языке анархо-коммунистических резолюций.

Из листовки пензенского «Христианского союза», выпущенной в ответ на послание патриарха Тихона об отлучении Владимира Путяты от церкви:

«…Сущность религии, в частности христианства <…> заключается не в догматических школах, а тем более не в канонах и церковных правилах, имеющих преходящее значение, а в религиозной настроенности, религиозном чувстве, не поддающемся даже определению… Кто живёт таким религиозным чувством, для того не играют существенной роли выработанные Церковью правила дисциплины, такой человек в упоении религиозным чувством способен на отмену даже догматических истин Церкви, если они ему помешают в его религиозной жизни»[258].

В этой листовке содержится рецепт уничтожения Церкви: полная дезинтеграция в индивидуалистическом своеволии. У каждого своё чувство, своя религиозная волна. Нет признанных правил (без которых невозможно делать общее дело); нет согласного понимания истины, а значит, нет человеческого единства. Каждый сам за себя и сам по себе. Но тогда и Христос не приходил, и апостолов не было, да и Бога нет, потому что у каждого свой бог, каждый сам себе бог.

«Будете как боги».

С адептами такой веры властям справляться легко и удобно, потому что они не способны к организованному и согласованному сопротивлению.

Пензенское противостояние не обошлось без доносов и без вмешательства ЧК, впрочем, весьма умеренного. Большевистская власть, окружённая со всех сторон врагами, предпочитала тогда не ввязываться в религиозные споры. Но те, кому надо, сделали выводы. С этого времен и в ЧК, и в окружении Троцкого и Ленина начинает вызревать стратегия грядущего уничтожения Церкви – по-нечаевски циничная, по-азефовски действенная.

Стратегию эту можно назвать так: управляемый раскол. Главный враг – патриаршая церковь, ибо только она цельна, только она способна объединять миллионы. Нанести ей удар надо от имени Христа, руками тех людей, которые имя это призывают. Из их числа отобрать талантливых, деятельных, неудовлетворённых, верящих в свою звезду и не допускающих мысли, что их кто-то (с рогами или без) может объегорить. И, конечно, жаждущих власти над душами людей. Таковых надо всемерно поддерживать, поощрять их тайную гордость, манить их всеми приманками, а попутно и незаметно для них самих замарать всеми видами человеческой грязи. Окрылённые и ободрённые, они внесут смуту в плоть и кровь Церкви. А когда они выполнят свою задачу – выбросить их, как мусор.

Введенский был талантлив, деятелен, неудовлетворён… В общем, подходил по всем параметрам. Он, надо сказать, изрядно скучал в опустевшем и опустившемся Петрограде. Он ждал времени, чтобы взлететь. И красная власть ждала: когда настанет время для нанесения удара.

Время настало, когда поугасло пламя Гражданской войны. Большевики победили врагов земных; теперь настала пора расправиться и с врагом Небесным.

План использования обновленцев для разделения и уничтожения по частям Православной церкви был приведён в действие в 1922 году. Поводом избран голод, страшный голод 1921–1922 годов. Но это был только повод. Не случись голода – нашлось бы что-нибудь другое.

Да, кстати, а каким был наш герой в это время? Как выглядел, какое впечатление производил? Ему вот-вот исполнится тридцать три…

Николай Чуковский, писатель. Образ священника из романа «Юность» – портрет Александра Введенского. Время и место – Петроград, 1919 или 1920 год:

«…Очень худ, высок, слегка сутул. <…> Красивое, молодое, нерусское лицо. Армянин, что ли, или грек? Острая подстриженная бородка чрезвычайной черноты. Горбатый, изогнутый нос, очень тонкий. Смуглые щёки, большие зеленоватые глаза с необыкновенно ярким белком, в котором было что-то женственное и вместе с тем баранье. Чёрные длинные вьющиеся волосы из-под серой шляпы»[259].

Два других свидетеля, наши знакомые Левитин и Свенцицкий, впервые увидели Введенского несколькими годами позже, уже в роли вождя совершившегося раскола. Характерные детали: священническая борода сбрита; на голове женатого (и даже вторым браком) мистагога – архиерейский клобук. Время и место: Москва, середина 1920-х.

Анатолий Левитин:

«…В кадильном дыму, под белым клобуком, – актёрски бритое лицо, с огромным, чисто еврейским носом с горбинкой (доставшимся ему от деда – псаломщика из крещёных кантонистов), отвислая нижняя губа»[260].

Анатолий Свенцицкий:

«Стройный, высокого роста, бритый, с необычайно крупным горбатым носом Александр Иванович Введенский очень походил внешностью на кавказского еврея»[261].

Нетипичная внешность дополняется необыкновенной динамикой, силой действия, разрывающей изнутри его существо.

Анатолий Левитин:

«…Он был как шампанское. Как только что откупоренная бутылка шампанского. Весь в движении, в речах, – и в горячих молитвах, а порой и в горьком рыдании, когда он открыто, всенародно каялся в своих грехах. И в то же время остроумный, быстрый, смешливый, весёлый. Ни у кого я не встречал столько живости, ума, энергии»[262].

Энергия выплёскивается в слове. Любимый способ действия – речь: диспут и проповедь. Диспуты Введенского с безбожниками, с коммунистами, с Луначарским собирают тысячи слушателей в битком набитых залах. На его проповеди стекаются толпы – их не вмещает храм. Всё это яркое, необыкновенное, убедительное, искреннее… Савонарола, Аввакум, апостол Павел! Но странно – чего-то не хватает или, наоборот, что-то лишнее в его апостольской манере. Чего-то не хватает. Чего? Чего?

Анатолий Левитин:

«…Перед выходом на полиелей – проповедь. Впечатление ошеломляющее: человек в митре, в полном архиерейском облачении, говорит жестикулируя, размахивая руками, так что иногда кажется, что у него три руки. И всё время слышатся совершенно необычные с церковной кафедры слова: Паскаль, Бергсон, на столбцах “Фигаро”. Хотя я и был развит не по летам, но не понял в его проповеди ни одного слова»[263].

Анатолий Свенцицкий:

«Что-то было фальшивое в его жестах, в непрестанной и сильной жестикуляции: очень он любил потрясать обеими руками вверх. Была излишняя театральность, даже ходульность и в пафосе, и в интонациях голоса. <…> …Потрясая руками, говорил образно, но очень крикливо»[264].

«Не понял ни одного слова…»

«Что-то было фальшивое…»

Всё готово к полёту.

VIII

Хлеб и камень

Голод 1921–1922 годов. Достойное продолжение Гражданской войны.

Мы не будем описывать этот голод и рассуждать о его причинах – всё это многократно сделано до нас. Выловим только несколько фактов из моря им подобных.

Из сводок ВЧК. Январь – март 1922 года.

Татарская республика: «На 1 января голодающих насчитывается 1 929 556 человек. Процент смертности увеличивается. В пяти кантонах за неделю умерли от голода 6535 человек, заболели 34 405 человек». «Голод усиливается. Смертность на почве голода увеличивается. В некоторых деревнях вымерло 50 процентов населения. Скот беспощадно уничтожается. Эпидемия принимает угрожающие размеры. Учащаются случаи людоедства».

Чувашская область: «Голод усиливается. Настроение населения растерянное, наблюдаются случаи самоубийства целых семейств посредством угара…» «Учащаются случаи голодной смерти. В некоторых селениях Цивильского и Ибресинского у[ездов] трупы умерших от голода по целым неделям валяются неубранными, так как некому их хоронить».

Саратовская губерния: «Количество голодающих в губернии достигает 3 миллионов 500 тысяч человек. В Вольском уезде голодают 95 процентов населения, в Дергачёвском – 95, в Покровском – 85 процентов. Во многих местах население питается трупами»[265].

Марийская республика: «В селе Шор-Уньжа из 162 лошадей осталось только 30. Съедены все собаки, кошки, собирают падаль и с аппетитом съедают. Целыми толпами крестьяне приводят детей в волостной исполком и оставляют там, говоря: “Кормите!”. Члены РКП(б) часто встречают угрозы от населения, что если оно не будет удовлетворено продовольствием, то их будут убивать и съедать. Были случаи разрывания и съедания мёртвых»[266].

Самарская губерния: «…Зарегистрированы 3173 случая голодной смерти. Сыпным тифом заболели 432 человека, умерли 176 человек. В Пугачёвском и Балашовском у[ездах] наблюдаются случаи употребления в пищу мертвецов». «Голод дошёл до ужасных размеров: крестьянство съело все суррогаты, кошек, собак, в данное время употребляют в пищу трупы мертвецов, вырывая их из могил. В Пугачёвском и Бузулукском у[ездах] обнаружены неоднократные случаи людоедства. Людоедство по словам членов волисполкома среди Любимовки принимает массовые формы»[267].

Из газет: «В селе Любимовке один из граждан вырыл из могилы мертвеца-девочку лет 14, перерубил труп на несколько частей, сложил части тела в чугуны… Когда это “преступление” обнаружилось, то оказалось, что голова девочки “разрублена надвое и опалена”. Сварить же труп людоеду, очевидно, не удалось»[268].

Достаточно.

«И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя “смерть”; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвёртою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными»[269].

Вот этот вот голод и мор был использован советской властью для нанесения в несколько ходов удара по Церкви. Ход первый: изъятие церковных ценностей для оказания помощи голодающим.

Мы опять же не будем обсуждать вопросы: нужны ли были церковные ценности для оказания этой помощи, и в какой мере они действительно были использованы для этого, а в какой просто захвачены властью, и нужно ли было отдать всё без оговорок или же священные предметы надлежало сохранить от святотатственного использования… Всё это не имеет значения. Вопрос о церковных ценностях был только поводом – удачным, выигрышным поводом для начала разгрома.

Орудием разгрома стали обновленцы. Выступили сами, по своей воле, при поддержке и по тайному сценарию ВЧК-ОГПУ.

Один из первых и ярых выступивших – Введенский.

Последовательность событий.

16 февраля 1922 года принят Президиумом ВЦИКа и 23 февраля опубликован Декрет «О порядке изъятия церковных ценностей…», в котором местным Советам предписывалось конфисковывать в храмах предметы из золота, серебра и драгоценных камней (в опубликованном тексте – с обтекаемой оговоркой: «изъятие коих не может существенно затронуть интересы самого культа», но с негласным указанием забирать всё – сосуды для святых даров, оклады икон, раки и ковчежцы, в которых хранились мощи святых…).

28 февраля патриарх Тихон распространил послание, в котором, одобряя использование части церковных ценностей для помощи голодающим, осуждал изъятие из храмов «священных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается Ею, как святотатство»[270].

В марте – апреле началось изъятие ценностей при участии сил ВЧК и частей Красной армии. Повсеместно происходили столкновения представителей власти с верующими; были убитые и раненые. Начались повальные аресты среди духовенства по обвинению в противодействии изъятию ценностей (действительному или вымышленному).

В это же время в советской прессе развёрнута яростная кампания против патриарха и поддерживавшего его «реакционного духовенства». Основной мотив: попы хотят уморить народ голодом. О деятельности церкви по оказанию помощи голодающим и о готовности пожертвовать все ценности, кроме богослужебных, умалчивалось.

На этом фоне в петроградских газетах опубликованы: сначала письмо Введенского о помощи голодающим, а затем декларация, подписанная двенадцатью петроградскими священнослужителями, в том числе Введенским. (Заметим: двенадцать – число апостолов вместе с Иудой.) Автором текста, по-видимому, был именно Введенский.

Из декларации Петроградской группы прогрессивного духовенства:

«…То явно не христианское настроение, что владеет многими и многими церковными людьми, настроение злобы, бессердечия, клеветы, смешения церкви с политикой и т. п. понуждает нас заявить следующее. Ни для кого из лиц знающих не секрет, что в церкви всегда бывала часть принадлежащих к ней не сердцем, духом, а только телом. Вера во Христа не пронизала всего их существа, не понуждала их действовать и жить по этой вере. Думается, что среди именно этой части церковников господствует злоба, которая явно свидетельствует об отсутствии в них Христа. Болит от этого сердце, слезами исходит душа… <…>

Верующие охотно придут на помощь государству, если не будет насилия. (О чём же и заверяют нас представители власти.) Верующие отдадут, если надо, даже самые священные сосуды, если государство разрешит церкви под самым хотя бы строгим контролем им самим кормить голодных, о возможности чего говорили представители власти. Так будем же готовы на жертвы! и решительно отойдём от тех, кто, называя себя христианами, в данном вопросе смотрит иначе и, таким образом, зовёт на путь равнодушия к умирающим от голода и даже на преступный, Христом запрещённый путь насилия в деле защиты церковных ценностей»[271].

В огненных благородных христианских фразах совершается коварная подмена понятий. Прежде всего явлен образ врага: некие церковники, злобные, бессердечные, лицемерные, жадные. Образ этот будет потом тиражироваться советской пропагандой в миллионах экземпляров на протяжении десятилетий, внедрится в сознание поколений. Правда, им противопоставлены «хорошие» церковные люди, но с точки зрения пропаганды эту часть потом можно будет отрезать: ведь светлое забывается, а чёрное запоминается.

Сам факт противопоставления «хороших» и «плохих» людей в церкви есть факт раскола. Ибо кто будет отделять хороших от плохих? И как? Из текста декларации явствует: сердцем и духом принадлежат Христу не те, кого избрал Отец, видящий тайное, а только те, кто готов отдать безбожной власти всё, что она требует, безмятежно веря её обещаниям о ненасилии. Всяк, кто попытается защитить дорогое его сердцу – икону, чашу, крест, – враг власти и Церкви. А распределение на своих и врагов должен осуществлять отец Александр и его соратники в присутствии людей в кожанках и с наганами.

Люди с наганами не заставили себя ждать.

26 апреля в Москве начался судебный процесс по обвинению семнадцати священнослужителей и мирян в противодействии изъятию церковных ценностей. На допрос вызван патриарх Тихон – покамест в качестве свидетеля. 7 мая оглашён приговор революционного трибунала: трое оправданы, троим тюрьма, к расстрелу одиннадцать человек (число апостолов минус Иуда). Из этих последних шестеро помилованы (пока), пятеро расстреляны. За день до оглашения приговора патриарх помещён под домашний арест и в отношении него начато судебное дело.

Так осуществлялись заверения властей о неприменении насилия, на коих построена была агитация Введенского.

Что же делает он, узнав о приговоре, а потом и о приведении его в исполнение? Ужасается пролитию братской крови? Раскаивается? Ужасаться-то, быть может, и ужасается (он нервен и импульсивен), но…

9 мая Введенский приезжает в Москву. Вместе со священниками-соратниками три дня аккуратно посещает кабинет начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Евгения Тучкова. Там детально разрабатывается план дальнейших действий.

12 мая поздно вечером пятеро священнослужителей в сопровождении сотрудников ОГПУ явились в Троицкое подворье на Самотёке к арестованному патриарху Тихону.

Из сообщения в обновленческом журнале «Живая церковь»:

«12 мая группа духовенства в составе прот. Введенского, свящ. Красницкого, Калиновского, Белкова и псаломщика Стадника направилась в Троицкое подворье к Святейшему патриарху Тихону и имела с ним продолжительную беседу. Указав на только что закончившийся процесс Московского Трибунала… группа духовенства моральную ответственность за эту кровь возлагает на патриарха, распространившего по церквям своё послание – прокламацию от 28 февраля. <…>

Указав на то, что под водительством патриарха Тихона церковь переживает состояние полной анархии, что всей своей контрреволюционной политикой и, в частности, борьбой против изъятия ценностей она подорвала свой авторитет и всякое влияние на широкие массы, группа духовенства требовала от патриарха немедленного созыва для устроения церкви поместного Собора и полного отстранения патриарха до соборного решения от управления церковью. В результате беседы, после некоторого раздумья, патриарх подписал резолюцию о передаче своей власти до поместного Собора одному из высших иерархов»[272].

Из воззвания «Верующим сынам Православной Церкви России», подписанного епископом Антонином (Грановским) и девятью «представителями прогрессивного духовенства», в том числе Александром Введенским (стиль воззвания заставляет предполагать авторство Введенского):

«Братья и сестры во Христе! В течение последних лет, по воле Божьей, без которой ничего не совершается в мире, в России существует Рабоче-Крестьянское Правительство. Оно взяло на себя задачу устранить в России жуткие последствия мировой войны, борьбы с голодом, эпидемиями и прочее нестроение государственной жизни. Церковь фактически оставалась в стороне от этой борьбы за правду и благо человечества. Верхи священноначалия держали сторону врагов народа. <…> А теперь на наших глазах произошло такое тяжёлое дело с обращением церковных ценностей в хлеб для голодных. Это должно было быть подвигом добра к погибающему брату, а превратилось в организованное выступление против государственной власти. Это вызвало кровь. Пролилась кровь, чтобы не помочь Христу – голодающему. Отказом помощи голодному церковные люди пытались создать государственный переворот. Воззвание патриарха Тихона стало тем знаменем, около которого сплотились контрреволюционеры, одетые в церковные одежды и настроения. Но широкие массы народные и большинство рядового духовенства не пошли на их призыв. Совесть народная осудила виновников пролития крови…»[273]

Остановимся. Довольно. Слишком велика концентрация лжи и цинизма. Заведомая ложь в каждом слове, за каждым поворотом сюжета. Камень назван хлебом, а хлеб превращён в камень. В пролитии крови виноват патриарх Тихон, и совесть народная осудила его… Сам отец лжи не сказал бы лучше.

На этом мы прерываем наш рассказ.

Несколько слов о последствиях (только факты).

Вырванное у патриарха отречение не состоялось. (Да и было ли отречение? Свидетелей нет: один Тихон против семерых врагов, из которых двое – гэпэушники – вооружены…) Красная власть не решилась расправиться с патриархом, которого любил православный народ и к которому уважительно относились даже чекисты. В июне 1923 года, после одиннадцати месяцев строгой изоляции в Донском монастыре и двух месяцев заключения в тюрьме ГПУ на Лубянке, он был освобождён. Православный народ продолжал видеть в нём главу Церкви, и с этим ничего невозможно было поделать. 7 апреля 1925 года, в праздник Благовещения, патриарх Тихон скончался в возрасте шестидесяти лет.

Созданное стараниями Введенского, Красницкого, Тучкова и прочих Высшее церковное управление (позднее переименованное в Высший церковный совет, ещё позднее – в Синод) держалось только на благоволении ГПУ. Все это понимали. Верующие ненавидели «вецеушников», «живоцерковцев»; слово «обновленец» стало ругательным. Власти использовали раскол главным образом для того, чтобы лишить патриаршую церковь имущества и храмов (до девяноста процентов церковной недвижимости было передано «обновленцам») и иметь постоянный повод для репрессий в отношении духовенства, не признавшего обновленческой революции[274].

Церковь была ограблена, но конфискованных ценностей оказалось гораздо меньше, чем предполагалось: всего на сумму 4 650 810 золотых рублей. На нужды помощи голодающим из этой суммы пошло, по разным оценкам, от пяти до сорока пяти процентов; остальное – Советскому государству. Да и помощь голодающим запоздала: хороший урожай 1922 года прекратил бедствие.

Зато репрессии развернулись вовсю. В 1922–1923 годах в Советской стране состоялись сотни судебных процессов по «церковным делам»; общее число привлечённых к суду – около десяти тысяч человек; общее число погибших – более двух тысяч (впрочем, иногда приводятся данные о количестве убиенных втрое-вчетверо большем). Заключены в тюрьмы или отправлены в ссылку шестьдесят шесть архиереев – половина епископата Русской православной церкви. (Ради справедливости отметим, что таким же гонениям подверглись и другие религиозные конфессии.) Обновленческая печать исправно клеймила репрессированных, а обновленческий Синод не стеснялся предавать анафеме наиболее видных из них.

Это, конечно, было предвестие ещё больших бед. Ход второй в многоходовой дьявольской партии.

В Петрограде 10 июня 1922 года начался суд над группой священнослужителей и мирян во главе с митрополитом Вениамином. 5 июля прозвучал приговор: Вениамину и ещё десяти обвиняемым – расстрел. (Тут, как и на московском процессе, число смертников равно числу апостолов, оставшихся после предательства Иуды.) Семеро были помилованы, митрополит Вениамин, архимандрит Сергий (Шеин), миряне Юрий Новицкий и Иван Ковшаров расстреляны 13 августа того же года.

Митрополит Вениамин, как мы помним, покровительствовал Введенскому, видя в нём талантливого соратника в противостоянии с безбожной властью. После казни митрополита пошёл гулять рассказ (может быть, легенда, может быть, правда): мол, Введенский, узнав о грядущем аресте своего покровителя, примчался к нему и, войдя в келью одновременно с гэпэушниками, попросил у владыки благословения. Вениамин ответил:

– Полноте, отец Александр, мы не в Гефсиманском саду.

Если это легенда, то она вполне равнозначна правде. Становится понятно, кто тот двенадцатый, чьё имя отсутствует в смертных приговорах.

Что касается самого Введенского, то ему предстоит прожить ещё двадцать четыре года. Он выполнит всю ту программу, которую преподнёс ему диавол в видении инока Серафима. Он сбреет бороду, разведётся, женится снова, ещё раз разведётся и женится. Обновленческим собором и Синодом будет возведён в сан епископа, архиепископа, митрополита. (Митрополит-троежёнец – наверное, единственный за всю историю православия. Впрочем, не будем придираться к мелочам.) После того как умрут или разбегутся все сколько-нибудь значительные деятели обновленческого движения, он станет (по сути дела, сам себя провозгласит) «первоиерархом Русской церкви». Возглавляемая им «красная церковь» растает, как весенний сугроб, но его жизнь все эти годы будет протекать в благополучии (семейные скандалы не в счёт) и материальном довольстве. Он будет выступать на диспутах (пока разрешено, до начала тридцатых годов) и произносить пламенные проповеди (до самой предсмертной болезни). У себя дома он будет музицировать и собирать картины (по большей части подделки, как окажется после его смерти). И умрёт, и будет отпет в храме Пимена Великого, последнем прибежище никому не нужных «обновленцев».

За эти двадцать четыре года будут расстреляны, замучены в лагерях, тюрьмах и ссылках епископы, священники, монахи, монахини, миряне, вся вина которых заключалась в верности Церкви Христовой. Сколько? Десятки тысяч, сотни тысяч? Точное их количество и поимённый список не ведомы никому – всех их знает только Бог.

А если бы не раскол 1922 года? Удалось бы красной машине в таких масштабах осуществить программу человекоубийства?

Оставляем этот вопрос без ответа.

IX

Краткое житие отца Владимира

Иные уж за мной гнались; но я тем боле

Спешил перебежать городовое поле,

Дабы скорей узреть – оставя те места,

Спасенья верный путь и тесные врата.

А. С. Пушкин

Близ Новгорода, если подъезжать к нему со стороны Москвы, справа от дороги есть возвышенность, обсыпанная деревенскими домами. На вершине – церковь, маленькая, белая, как будто слепленная из снега или сахара. Деревня называется Волотово, а церковь – Успенская. Она была построена в XIV веке и расписана дивными фресками. Среди них имелось такое изображение – «Души праведных в руце Божией»: огромная ладонь, собранная горстью, как бы выходящая из сферы, из бесконечной дали, а в ней – маленькие человечки-головастики, круглоглазые, с умилённо приоткрытыми поющими ротиками. А со стороны, как будто от земли, к ладони летит ангел и на руках несёт ещё одну новопреставленную душу, как младенчика в пеленах, и душа тянет свои ручонки к Богу, растопырив пальцы, приоткрыв рот, зажмурив глаза. К Богу, к Отцу, в его тёплую животворящую руку, оставив страх, страдания и смерть…

Во время войны Волотово оказалось на линии фронта, два года пригорок методично расстреливала артиллерия; росписи погибли, разбившись на миллионы осколков. Сохранились их чёрно-белые фотографии и акварельные копии. В недавнее время постройка была восстановлена, собраны по кусочкам некоторые фрагменты фресок. Эта работа продолжается, и, может быть, образ руки Божией с душами праведных ещё явится из небытия.

В 1934 году церковь стояла надёжно и прочно между деревьями маленького кладбища. И даже ещё была действующей. Никто не припомнит точно, в какой именно день, но надо полагать, зимой, в декабре, а может, в январе, в сумерках, на грязновато-белых колеях ведущей в Волотово дороги появилась чёрная фигурка. Человек шёл, устало подволакивая ноги в стоптанных бесформенных ботинках. Человек шёл тяжело, несколько раз остановился на некрутом подъёме, отдыхиваясь с хрипом, отчего вокруг его головы возникало облачко пара. Роста он был чуть выше среднего, худ, нездорово бледен, одет в изношенное, затёртое по швам долгополое чёрное пальтецо. Длинные волосы, седоватая борода, шапочка-скуфейка на голове не оставляли сомнений: вот тащится недобитый попик. И, наверно, у малочисленных встречных его бедный болезненный вид вызывал бы жалость, а может быть, и классово-коммунистическую злобу, если бы не удивительные глаза: лучистые, разноцветные, правый крупнее левого и посажен чуть накось. Из этих глаз исходил свет, тихий и в то же время беспокойный, и озарял тонко прорисованное лицо, библейский нос, широко разлетающиеся брови…

Шестилетняя девочка Глаша, посланная в лавку за спичками, остановилась как вкопанная, с минуту глядела на него и ему вслед, забыла про спички, кинулась домой и, вбежав, крикнула, схлопывая слова в один комок и вызывая панику у взрослых:

– Мама, мама, а я Сусахриста видела!

Человек шёл к церкви.

Уже на следующий день по деревне заговорили: у Успения новый батюшка, отец Владимир, питерский, из ссыльных.

Церковь вскоре закроют. Отец Владимир уйдёт по той же дороге, и вокруг его головы будет светиться тонкий пар – мученический венец.

Через три года он будет расстрелян.

Он – последний священник, которому довелось возносить благодарение Господу в окружении дивных волотовских фресок. «Души праведных в руце Божией».

Владимир Константинович Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский – таково полное имя этого человека.

Он родился и вырос в семье, которую можно назвать интеллигентнейшей. Род Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинских внесён в Родословную книгу дворян Подольской губернии. Свою длинную шляхетскую фамилию они обычно сокращали наполовину: Лозина-Лозинские. Отец, Константин Степанович, – земский врач. Мать, Варвара Карловна, дочь генерала Карла Фёдоровича Шейдемана, героя Севастопольской обороны, – тоже врач, из первого поколения женщин-врачей в России. Брат Алексей – поэт, писатель, «шатун по свету» (как сам себя называл), известный в кругах петербургской богемы под псевдонимом Любяр. Сводный брат Константин – врач и философ, участник экспедиций Николая Рериха. Младший из братьев, Лев, – географ, биолог, один из основоположников криобиологии.

Владимир был среди братьев старшим. Родился он 26 мая 1885 года в городке Духовщине Смоленской губернии, где его родители работали в земской больнице. После смерти матери в 1888 году (согласно семейному преданию, она умерла, заразившись тифом от больного) семья переехала в Петербург. Здесь Владимир учился в гимназии Императорского человеколюбивого общества (название – как предопределение!), окончил её в 1904 году, поступил на юридический факультет Петербургского университета, окончил его в 1910 году. Поступил на службу во 2-й департамент Сената и служил там до его упразднения в 1917 году. Во время мировой войны работал в Красном Кресте.

Вот как будто и всё. Так складывалась его биография до революции: просто, прямо, непритязательно и, в общем, благополучно.

Но совершилась революция – и он был призван к иному служению.

Благополучие разбилось о кровавую неправду русской смуты.

В Петрограде рождался красный террор. 29 августа 1918 года был арестован и через неделю расстрелян настоятель Царскосельского Фёдоровского собора, бывший духовник царской семьи протоиерей Александр Васильев. Лозина-Лозинские были знакомы с отцом Александром. Есть сведения, что арест происходил на глазах Владимира Константиновича. Беззаконный арест и казнь близкого человека пронзили его душу. Он принимает решение: идти наперекор безбожной власти и красному террору. Служить Богу.

Он мог продолжать тихую жизнь и надеяться, что его не тронут. Таким путём шли миллионы.

Но – вера без дел мертва. В 1920 году он поступает в Петроградский богословский институт. В конце того же года (или в начале следующего) рукоположен во пресвитера. С 1921 по 1924 год служит священником, а затем настоятелем университетской церкви, преемницы той, в которой был крещён Александр Блок. Места меняются, а святость остаётся: церковь эта, изгнанная большевиками из университетского здания, действовала в квартире известного филолога академика Срезневского на Биржевой линии, несколько лет оставаясь духовным прибежищем православной интеллигенции Петрограда (освящена во имя Всех святых, в земле Российской просиявших). Для безбожной власти – бельмо на глазу.

4 февраля 1924 года отец Владимир был арестован по вымышленному «делу православных братств». В мае выпущен на свободу. В феврале 1925 года снова арестован по обвинению в причастности к монархической антисоветской организации. Его участие в контрреволюционной деятельности, согласно обвинению, заключалось в том, что он «служил открыто панихиды по бывшим царям, в том числе по расстрелянному Николаю, также служил панихиды по расстрелянным и умершим при советской власти»[275]. За это – за молитву об убиенных – священник был приговорён к расстрелу, который заменили ему на десять лет заключения в Соловецком лагере особого назначения.

Соловецкий лагерь, известный под аббревиатурой СЛОН, был в эти годы местом исповедничества и мученичества многих христиан. Здесь отец Владимир отбыл три года в избранном духовном обществе. Сохранилось несколько стихотворений, написанных им, предположительно, в Соловецком лагере.

Вот фрагменты одного из них[276]:

Над этим полным страха строем,

Где грех, и ложь, и суета —

Мы свой надмирный город строим,

Наш мир под знаменем креста.

Настанет день, и час расплаты

За годы крови и тревог,

Когда-то на земле распятый

На землю снова снидет Бог.

…

Тогда из тьмы времён смятенных

В последнем ужасе угроз,

Восстанут души убиенных

За имя вечное – Христос.

И Бог страдавший,

Бог распятый,

Он примет подвиг их земной:

Его посол шестокрылатый

Их позовёт своей трубой.

И в град

Грядущего, ликуя,

Они войдут, как в некий храм,

И вознесётся «Аллилуия»

Навстречу бурям и громам.

Это – стихотворный комментарий мученика к словам Откровения Иоанна:

«И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились ещё на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число»[277].

В 1928 году после ходатайств и хлопот родственников заключённому Лозина-Лозинскому заменили лагерный срок ссылкой в Иркутскую область, в село с характерным названием Пьяново. По отбытии ссылки отцу Владимиру было запрещено проживание в больших городах. Он переехал в Новгород и, как мы уже знаем, был назначен на служение в церковь Успения в Волотове.

Чудесное соединение человека с Богом в вере и свете – вот о чём волотовские фрески. Храм-поэма, храм-мученик стал местом служения священника, поэта и мученика…

В 1935 году отец Владимир получил последнее назначение: настоятелем собора Михаила Архангела, единственного оставшегося действующего храма в Новгороде.

14 мая 1936 года он был арестован, отправлен в психиатрическую больницу. Действительно, не сумасшедший ли – продолжает открыто служить Христу.

Из медицинского заключения:

«Высокого роста, правильного телосложения, пониженного питания, кожа дряблая, морщинистая. Анемичен… Имеется небольшой зоб с правой стороны. На левой ноге не хватает среднего пальца. На правом плече спереди след от бывшей операции. <…> Отсутствие многих зубов. Сердце – миокардит. Лёгкие – выдох на левой верхушке, рассеянные хрипы. Сознание ясное, ориентировался точно во времени и пространстве. Память на все события хорошо сохранена… Считает себя здоровым… Его идеи страха вращаются, главным образом, вокруг его семьи, которая якобы “терпит страдания и мучения из-за него”»[278].

В сумасшедшем доме содержался около года и в итоге был признан психически здоровым. (Нотки сомнения в заключении врачей слышатся только там, где говорится про «идеи страха» за судьбу семьи. Хотя как раз это – свидетельство ясности сознания пациента.) Выписан из клиники и вслед за этим вновь арестован. Обвинён в создании «контрреволюционной группы» и разработке некоей программы «Народная демократия на основе неогосударственного капитализма». Всё это было бредом сумасшедшей власти. Отец Владимир вины не признал.

19 декабря 1937 года был приговорён к высшей мере и расстрелян.

Место его захоронения неизвестно.

X

Памяти волотовской фрески

«Души праведных в руце Божией». – На стене

несуществующей – церкви невидимой, не —

рождённой, несотворённой —

на вершине холма,

светящегося короной.

Кругом дома.

Нищенские огороды,

кладбищенские кресты.

На западе в дымке город,

в небе костры.

Волотово поле

стелет пар под холмом.

Был – и не будет боле

Человеческий Дом.

Бомбы разбили в щебень.

Смрад от кирпичных брызг.

В Космосе всюду щели.

Холодом тянет из.

Лики упали в мёрзлый

грунт Без оглядки, Лот!

Мир смотрит как мёртвый.

Время – осколком в лоб.

Волотово поле,

распаханный чернозём.

Церковь из Духа и плоти

выстроена над ним.

На облаках над Ильменем

краски кладёт рассвет:

сюжет – как отца Владимира

ведут на расстрел.

Свет сыплется с веток.

Заиндевел погост.

Вдоль веранд занавешенных —

провода, чёрный нерв.

Прочерчивается сквозь небо Господня горсть.

Души-младенчики тянут ручонки к ней.

Примечания

1

Дневник Николая II здесь и далее цит. по: Дневники императора Николая II / сост., коммент. и примеч. В. П. Козлова, Т. Ф. Павловой, З. И. Перегудовой; общ. ред. и предисл. К. Ф. Шацилло. М., 1991. С. 614–618.

2

Материалы из газет даны по изданию: Спирин Л. М. Россия, 1917 год: Из истории борьбы политических партий. М., 1987. URL: http://scepsis.net/library/id_3070.html.

3

Книга Иова 2:1, 2.

4

О, милая Франция! (франц.).

5

Снова русский (франц.).

6

Цит. по: Итенберг Б. Иван Тургенев и Петр Лавров // «Вопросы литературы». 2006. № 6. URL: http://magazines.russ.ru/ voplit/2006/6/ite10.html.

7

Г. А. Лопатин. Письмо к С. А. Венгерову // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома, 1975. М., 1977. Публикация Л. Н. Ивановой. URL: http://ruslit.com.ua/russian_classic/lopatin_ ga/pismo_k_s_a_vengerovu.8923/?page=1.

8

Беседа с Лопатиным // И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. М.; Л., 1930. С. 122.

9

Нередко встречается ошибочное указание на дворянское происхождение А. Н. Лопатина. Формула «сын обер-офицера», которой он пользовался в официальных документах, указывает на то, что его отец, Никон Никонович Лопатин, имел права личного, но не потомственного дворянства. В соответствии с тогдашним законодательством Александр Никонович, как сын личного дворянина, мог стать потомственным дворянином по достижении чина VIII класса статской службы, т. е. коллежского асессора (об этом см.: Род Лопатиных – из крестьян и попов Вятской губ. // Семейный архив. URL: http://www.domarchive.ru/archive/ fonds/1_rod/1037).

10

Манифест 19 февраля 1861 года. Цит. по: Российское законодательство X–XX вв.: в 9 т. Т. 7. Документы крестьянской реформы / Отв. ред. О. И. Чистяков. М., 1989. С. 31.

11

Прокламация «Друзьям-рабочим!». Цит. по: Зильберман Е. Г., Холявин В. К. Выстрел. Очерк жизни и революционной борьбы Дмитрия Каракозова. Казань, 1968. С. 9.

12

Покушение Каракозова. Стенографический отчёт по делу Д. Каракозова, И. Худякова, Н. Ишутина. М.; Л., 1930. Т. 2. С. 355.

13

Даты писем иностранных авторов и событий, происходивших за пределами Российской империи, приводятся по григорианскому календарю.

14

К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. М., 1967. С. 33–34.

15

Цит. по: Давыдов Ю. В. Соломенная сторожка (Две связки писем). М., 1986. URL: http://www.gramotey.com/?open_ file=8671972870#TOC_id3689502.

16

См.: Лавров: Годы эмиграции / Сост. и примеч. Б. Сапгира. Т. 1. Лавров и Лопатин. Dordrecht-Holland; Boston, 1974. С. 110, Т. 1. Лавров и Лопатин. Dordrecht-Holland; Boston, 1974. С. 110, 114.

17

Из-за решетки. Женева, 1877. С. VII, XXVIII.

18

Текст приводится по изданию: Поэты-демократы 1870–1880-х годов. Л., 1968.

19

Письма Г. А. Лопатина сестре здесь и далее цит. по: Дикушина Н. И. Один из талантливейших русских людей // Горький и русская журналистика начала XX века. Неизданная переписка / под ред. И. С. Зильберштейша и Н. И. Дикушиной. М., 1988. URL: http://az.lib.ru/l/lopatin_g_a/text_0060.shtml.

20

Николай-он – один из псевдонимов Николая Францевича Даниельсона.

21

Г. А. Лопатин. Ответы на анкету // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома, 1975. М., 1977. Публикация Л. Н. Ивановой. URL: http://az.lib.ru/l/lopatin_g_a/text_0040.shtml.

22

Северная Коммуна. 1918. № 192. 29 декабря.

23

Горький М. Заметки читателя // Собрание сочинений: в 30 т. Т. 24. Статьи, речи, приветствия. 1907–1928. М., 1953. С. 275.

24

Мой дорогой (франц.).

25

Мадам (франц.).

26

Блок А. А. Записные книжки. 1901–1920. М., 1965. С. 149, 192.

27

Из всех стихотворений, подготовленных к печати самим Блоком, более ранним числом (31 октября 1897 года) датировано только одно стихотворение: «Ночь на землю сошла. Мы с тобою одни…», включённое в раздел «Разные стихотворения» книги «Стихотворения, не вошедшие в основное собрание».

28

Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 140–141.

29

То есть 2 аршина 8 вершков, около 178 см.

30

Пяст В. А. Из книги «Встречи». Подгот. текстов В. Вельяшева // «Наше наследие». 1989. № 4. URL: http://az.budclub.ru/p/ pjast_w_a/text_0040.shtml.

31

Толстой А. Н. Падший Ангел. Александр Блок // «Дон». 1966. № 3. URL: http://tolstoy-a-n.lit-info.ru/tolstoy-a-n/articles/ tolstoy-a-n/padshij-angel.htm.

32

Воспоминания и записи Евгения Иванова об Александре Блоке. Публикация Э. П. Гомберг и Д. Е. Максимова // Блоковский сборник (1). Тарту, 1964. С. 363.

33

Зайцев Б. К. Побеждённый // Воспоминания о серебряном веке / Сост., авт. предисл. и коммент. В. Крейд. М., 1993. URL: http://az.budclub.ru/b/blok_a_a/text_0470.shtml.

34

Бальмонт К. Д. Три встречи с Блоком // Воспоминания о серебряном веке / сост., авт. предисл. и коммент. В. Крейд. М., 1993. URL: http://az.budclub.ru/b/balxmont_k_d/text_0620.shtml.

35

Зайцев Б. К. Указ. соч.

36

Горький М. А. А. Блок. Очерк. URL: http://mgorky.com/ zam_vosp/block.htm.

37

Блок Г. П. Из очерка «Из семейных воспоминаний» // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 106.

38

Бальмонт К. Д. Указ. соч.

39

Городецкий С. А. Воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 336.

40

Воспоминания и записи Евгения Иванова… С. 368.

41

Блок Г. П. Указ. соч. С. 109.

42

Чуковский К. И. Александр Блок // Собрание сочинений. Т. 5. Современники: портреты и этюды. М., 2001. URL: http:// www.chukfamily.ru/Kornei/Prosa/Blok.htm.

43

Белый А. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 239.

44

Белый А. Указ. соч. С. 208–209.

45

Откровение Иоанна Богослова 22:17.

46

Так называли коня, на котором любил ездить Блок.

47

Блок Л. Д. Указ. соч. С. 154.

48

Блок А. А. Указ. соч. С. 21.

49

Там же. С. 138.

50

Там же. С. 166.

51

Ныне Большой зал Петербургской филармонии.

52

Блок Л. Д. Указ. соч. С. 168–169.

53

Перцов П. П. Ранний Блок // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 196–197.

54

Ошибка жандармов: дочь Савинкова родилась в 1901 году; летом 1903 года ей не исполнилось ещё двух лет.

55

Из ведомости Вологодского губернского жандармского управления, 14 июля 1903 г. // Государственный архив Вологодской области. Ф. 108. Оп. 1. Д. 285. Л. 153–154. (цит. по: Старая Вологда. XII – начало XX века: сборник документов и материалов. Вологда, 2003. URL: http://www.booksite.ru/fulltext/sta/raya/ vol/ogda/13.htm).

56

Минцлов С. Р. Петербург в 1903–1910 годах. [М.?], 2012. Цит. по: http://www.e-reading.by/bookreader.php/1031068/Minclov_-_ Peterburg_v_1903-1910_godah.html.

57

Савинкова С. А. Годы скорби (воспоминания матери) // В. Ропшин (Борис Савинков). То, чего не было. М., 1990. Цит. по: В. Ропшин (Борис Савинков). То, чего не было. М., 1990. Цит. по: URL: http://www.e-reading.by/chapter.php/89386/66/Savinkov_-_ To%2C_chego_ne_bylo_%28s_prilozheniyami%29.html.

58

Савинкова С. А. Годы скорби (воспоминания матери) // В. Ропшин (Борис Савинков). То, чего не было. М., 1990. Цит. По: URL: http://www.e-reading.by/chapter.php/89386/66/ Savinkov_-_To%2C_chego_ne_bylo_%28s_prilozheniyami%29. html.

59

Савинкова С. А. Годы скорби (воспоминания матери) // В. Ропшин (Борис Савинков). То, чего не было. М., 1990. Цит. В. Ропшин (Борис Савинков). То, чего не было. М., 1990. Цит. По: URL: http://www.e-reading.by/chapter.php/89386/66/ Savinkov_-_To%2C_chego_ne_bylo_%28s_prilozheniyami%29.html.

60

Там же.

61

Циркуляр департамента полиции начальникам губернских жандармских управлений и охранных отделений о выяснении связей И. П. Каляева. 4 апреля 1905 г.// ГАРФ. Ф. 102. Оп. 260. Д. 13. Л. 199–199 (об.). URL: http://doc20vek.ru/node/217.

62

«Мой труд не принесёт мне ничего кроме горя». Из переписки Бориса Савинкова // Источник. Документы русской истории. 1995. № 4 (17). С. 5.

63

Чернов В. М. Перед бурей. Воспоминания. Нью-Йорк, 1953. С. 187.

64

Цит. по: Ивановская П. С. В боевой организации // Женщины-террористки России. Бескорыстные убийцы / сост., вступит. статья и примеч. О. В. Будницкий. М., 1996. URL: http:// www.nnre.ru/istorija/_zhenshiny_terroristki_rossii_beskorystnye_ ubiicy/p2.php#metkadoc10.

65

Зензинов В. Пережитое. Нью-Йорк, 1953. Цит. по: http:// www.hrono.ru/biograf/bio_s/savinkov.php.

66

Цит. по: http://www.hrono.ru/biograf/bio_s/savinkov.php.

67

Ивановская П. С. Указ. соч.

68

Зензинов В. Указ. соч.

69

Беседа с Б. А. Бабиной. Записал Н. Бармин [Рогинский А. Б.]. Подготовил к публикации Л. Арапов [Добкин А. И] // Минувшее. Подготовил к публикации Л. Арапов [Добкин А. И] // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 2. Париж, 1986. С. 387, 388.

70

Цит. по: Городницкий Р. А. Егор Созонов: мировоззрение и психология эсера-террориста // Отечественная история. 1995. № 5. С. 170–171.

71

Цит. по: Городницкий Р. А. Боевая Организация партии социалистов-революционеров в 1901–1911 гг. М., 1998. С. 190.

72

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. М.; СПб., 1995. С. 369.

73

Герасимов А. В. На лезвии с террористами. Париж, 1985. С. 10.

74

Савинков Б. В. Воспоминания // Былое. 1917. № 1 (23). URL: http://az.lib.ru/s/sawinkow_b_w/text_0010.shtml.

75

Там же.

76

Савинков Б. В. Воспоминания // Былое. 1917. № 1 (23). URL: http://az.lib.ru/s/sawinkow_b_w/text_0010.shtml.

77

Там же.

78

Савинков Б. В. Указ. соч.

79

Баян (Колышко И. И.). Ложь Витте. Цит. по: Ганелин Р. Ш. Российское самодержавие в 1905 году. Реформы и революция. Российское самодержавие в 1905 году. Реформы и революция. СПб., 1991. С. 6.

80

Лопухин А. А. Отрывки из воспоминаний. М.; Пг., 1923. С. 73.

81

Столыпин Александр Аркадьевич, брат будущего премьер-министра, известный журналист.

82

Богданович А. В. Три последних самодержца. М., 1990. С. 314, 318, 324–325.

83

Савинков Б. В. Воспоминания // «Былое». № 2 (24). С. 79.

84

На обложке и титульном листе указан 1905 год.

85

Белый А. Указ. соч. С. 294.

86

Мистагог (греч.) – тайноводец, руководитель священнодействия, в котором участвуют только посвящённые.

87

Зайцев Б. К. Указ. соч.

88

А. Белый. Указ. соч. С. 254.

89

Штейн С. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 192.

90

Ходасевич В. Ф. Некрополь. Воспоминания. Брюссель, 1939. С. 134.

91

Замятин Е. И. Воспоминания о Блоке // Евгений Замятин. Сочинения. М., 1988. URL: http://az.budclub.ru/z/zamjatin_e_i/ text_1921_vosp_o_bloke.shtml.

92

Савинков Б. В. Указ. соч. С. 94.

93

Спиридович А. И. Записки жандарма. Харьков, 1928. С. 180–181.

94

Савинков Б. В. Указ. соч. С. 99.

95

«Новое время». 17 (30) мая 1906 (?). Проверить этот источник мне не удалось, поэтому ссылку даю по памяти, под вопросом.

96

Блок А. А. Указ. соч. С. 151–152.

97

Блок А. А. Указ. соч. С. 192–195.

98

Гоштовт Г. Дневник кавалерийского офицера. Париж, 1931. С. 5–8.

99

Там же. С. 11.

100

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке 1914–1915. Минск, 2003. С. 10, 13.

101

Лемке М. К. Указ. соч. С. 14.

102

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова // «Октябрь». 1998. № 4. URL: http://militera.lib. ru/db/romanov_av/01.html.

103

Лемке М. К. Указ. соч. С. 15.

104

Военный дневник…

105

Лемке М. К. Указ. соч. С. 15–16.

106

Военный дневник…

107

Гоштовт Г. Указ. соч. С. 16–18.

108

Иванов-Дивов 2-й, капитан. 7-я рота Лейб-гвардии Семёновского полка в Галиции // Военная быль. 1968. № 91, май. URL: http://lepassemilitaire.ru/7-ya-rota-lejb-gvardii-semenovskogo-polka-v-galicii-kapitan-ivanov-divov-2-j/.

109

Блок А. А. Указ. соч. С. 234.

110

Гиппиус З. Н. Петербургские дневники (1914–1919). Белград, 1929. URL: http://az.lib.ru/g/gippius_z_n/text_0070.shtml.

111

Блок А. А. Указ. соч. С. 235, 237, 263, 265, 277, 283, 310.

112

Цит. по: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. М. 1990. URL: http://az.lib.ru/b/beketowa_m_a/text_0080.shtml.

113

Попов К. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920 гг. Белград, 1925. С. 194.

114

Гиацинтов Э. Н. Записки белого офицера. СПб., 1992. С. 114.

115

Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть советам! М., 1957. С. 136–137.

116

Гиппиус З. Н. Указ. соч.

117

Блок А. А. Указ. соч. С. 324.

118

Там же. С. 327.

119

Блок А. А. Указ. соч. С. 338.

120

А. Д. Протопопов – последний министр внутренних дел царского правительства; Н. К. Муравьёв – председатель Чрезвычайной следственной комиссии.

121

Блок А. А. Указ. соч. С. 340

122

Переписка Б. В. Савинкова и В. Г. Савинковой здесь и далее цит. по: «Мой труд не принесёт мне ничего кроме горя». Из переписки Бориса Савинкова // Источник. Документы русской истории. 1995. № 4 (17). С. 8–12.

123

«Душевно ваш В. Ропшин» (переписка Бориса Савинкова с Максимилианом Волошиным) // Максимилиан Волошин. Избранное. Стихотворения. Воспоминания. Переписка / Подгот. текста, вступит. статья и коммент. З. Давыдов, В. Купченко. Минск, 1993. URL: http://az.lib.ru/s/sawinkow_b_w/text_0120.shtml.

124

Цит. по: Цветков В. Ж. Лавр Георгиевич Корнилов // Вопросы истории. 2006. № 1. С. 66. Более полный вариант статьи: http://www.dk1868.ru/statii/kornilov2.htm.

125

Гиппиус З. Н. Указ. соч.

126

Дневник Ал. Блока 1917–1921 / под ред. П. Н. Медведева. Л., 1928. С. 75.

127

Гиппиус З. Н. Указ. соч.

128

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 2. Борьба Генерала Корнилова. Август 1917 г. – апрель 1918 г. Париж, 1921. С. 54. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/denikin_ai2/2_05.html.

129

Блок А. А. Интеллигенция и революция // Знамя труда. 1918, 19 января. URL: http://az.lib.ru/b/blok_a_a/text_1918_ intelligentzia_i_revolutzia.shtml.

130

Блок А. А. Записные книжки… С. 386–387.

131

Блок А. А. Записные книжки… С. 388–389.

132

С февраля 1918 года Советская Россия перешла на григорианский календарь (новый стиль).

133

Блок А. А. Записные книжки… С. 395 и далее.

134

Блок А. А. Записные книжки… С. 439, 441.

135

Блок Г. П. Из очерка «Герои “Возмездия”» // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 100.

136

Чуковский К. И. Александр Блок как человек и как поэт // Чуковский К. И. Сочинения в 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 421.

137

Зоргенфрей В. А. Александр Александрович Блок // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1980. С. 38.

138

Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1980. С. 324.

139

Евгений Замятин. Воспоминания о Блоке // Евгений Замятин. Сочинения. М., 1988. URL: http://az.budclub.ru/z/zamjatin_e_i/ text_1921_vosp_o_bloke.shtml.

140

Савинков Б. В. Борьба с большевиками // Литература Русского зарубежья. М., 1990. Т. 1. URL: http://az.lib.ru/s/ sawinkow_b_w/text_0120-1.shtml.

141

Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного суда СССР. Полный отчёт по стенограмме суда. М., 1924. С. 33.

142

Савинков Б. В. Борьба…

143

Борис Савинков перед Военной коллегией… С. 34.

144

Клецанда В. В. – офицер, один из руководителей Чехословацкого корпуса; Макса П. – уполномоченный Чехословацкого национального совета (во Франции) при Чехословацком корпусе.

145

Цит. по: Макаревич Э., Карпухин О. Профессор Масарик и российская революция // «Наше Наследие». 2012. № 1 (101). URL: http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/10116.php.

146

Борис Савинков перед Военной коллегией… С. 149.

147

Блок А. А. Записные книжки. 1901–1920. М., 1965. С. 382–383.

148

Сканированный документ на сайте «Андрей Иванович Шингарёв». URL http://ibyu.narod.ru/sh.html.

149

Винавер М. М. Недавнее. Воспоминания и характеристики. Париж, 1926. Цит. по: URL: http://ibyu.narod.ru/stati.html.

150

Шидловский С. И. Воспоминания // Февральская революция: мемуары / сост. С. А. Алексеев. М.; Л., 1925. С. 287.

151

Винавер М. М. Указ. соч.

152

Шидловский С. И. Указ. соч. С. 300.

153

Как это было. Дневник А. И. Шингарёва. Петропавловская крепость, 27.XI.17 – 5.I.18. М., 1918. URL: http://ibyu.narod.ru/ DV.pdf.

154

Пешехонов А. Первые недели (из воспоминаний о революции) // Февральская революция: мемуары / сост. С. А. Алексеев. М.; Л., 1925. С. 448.

155

Всероссийское Учредительное собрание. Документы и материалы. М.; Л., 1930. С. 110–111.

156

Как это было. Дневник А. И. Шингарёва. Петропавловская крепость. 27.11.1917 г. – 05.01.1918 г. М., 1918. URL: http://ibyu. narod.ru/DV.pdf.

157

Гиппиус З. Петербургские дневники 1914–1919. N.-Y.; М., 1990. URL: http://az.lib.ru/g/gippius_z_n/text_0080.shtml.

158

Горький М. Несвоевременные мысли // Новая Жизнь. № 15 (229). 21 января (3 февраля) 1918 г. URL: http://az.lib.ru/g/ gorxkij_m/text_1918_nesvoevremennye_mysli.shtml.

159

Долгоруков П. Д. Великая разруха. Мадрид, 1964. С. 87.

160

Горький М. Указ. соч.

161

Юрьев Ю. М. Записки. Т. 1. Л.; М., 1963. С. 524.

162

Пильский П. М. Роман с театром. Мамонт Дальский. Павел Орленев // Иные берега. 2009. № 4 (16) URL: http://inieberega. ru/node/217.

163

Цит. по: Мамонт Дальский (1865–1918). URL: http:// grandbadger.livejournal.com/45930.html.

164

Юрьев Ю. М. Указ. соч. С. 539.

165

«Новое время». 1906, 29 августа.

166

Пильский П. М. Указ. соч.

167

Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция 1914–1917. Кн. 3. Нью-Йорк, 1962. С. 271.

168

Цит. по: Анархисты. Документы и материалы / под ред. В. В. Кривенького. Т. 2. М., 1999. С. 261–262.

169

Цит. по: Верюжский Н. И. «Кто здесь временные? – Слазь…» О героях Гражданской войны Железнякове Анатолии Григорьевиче. Биографическая повесть. URL: http://samlib.ru/editors/w/ werjuzhskij_n_a/haiyuan-1.shtml.

170

Цит. по: Амурский И. Е. Матрос Железняков. М., 1968. С. 55.

171

Там же. С. 58–59.

172

Цит. по: Амурский И. Е. Матрос Железняков. М., 1968. С. 67.

173

Там же. С. 72.

174

Горький М. Несвоевременные мысли // Новая Жизнь. 17 (30). января 1918 г. № 11 (225). URL: http://az.lib.ru/g/ gorxkij_m/text_1918_nesvoevremennye_mysli.shtml.

175

Бонч-Бруевич В. Д. На боевых постах Февральской и Октябрьской революций. М., 1930. Здесь и далее цит. по: Страшное в революции: матросы и правосознание // Русская жизнь. 2007. № 21 (9 ноября). URL: http://rulife.ru/old/mode/article/362/.

176

Горький М. Несвоевременные мысли // Новая жизнь. 1 мая 1918. URL: http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_1918_ nesvoevremennye_mysli.shtml.

177

Правда. 1918, 13 апреля. Цит. по: Ратьковский И. С. Разоружение анархистов в Москве в апреле 1918 г. // Вестник СПбГУКИ, № 2 (23), июнь, 2015. С. 27.

178

Локкарт Р. Г. Брюс. История изнутри: мемуары британского агента. Пер. с англ. М., 1991. С. 238.

179

Цит. по: Венок поэту: Игорь Северянин / сост. М. Корсунский, Ю. Шумаков. Таллин, 1987. URL: http://www.booksite.ru/ fulltext/sev_1/1.htm.

180

Коллонтай А. М. Из моей жизни и работы: Воспоминания и дневники. М., 1974. С. 79.

181

Коллонтай А. М. Указ. соч. С. 264–265.

182

Цит. по: Млечин Л. М. Коллонтай. М., 2013. С. 73.

183

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958. С. 17, 20–21.

184

Цит. по: Лубянка. Советская элита на сталинской голгофе. 1937–1938 / сост. В. Н. Хаустов. М., 2011. С. 249–259.

185

Дыбенко П. Е. Указ. соч. С. 41–42.

186

Цит. по: Лубянка. Советская элита на сталинской голгофе. 1937–1938. М., 2011. С. 249–259.

187

Ховрин Н. В 1917 г. во флоте (воспоминания матроса) // Красная летопись. 1926. № 5 (20). С. 56–57.

188

Цит. по: Смолин А. В. Восстание в Гельсингфорсе 3–4 марта 1917 г. и убийство вице-адмирала А. И. Непенина // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы восьмой ежегодной международной научной конференции (13–14 апреля 2006 г.). СПб., 2007. С. 28–29.

189

Всероссийское Учредительное собрание. Документы и материалы. М.; Л., 1930. С. 32–33.

190

Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам: Воспоминания. М., 1957. С. 230–31.

191

Мравинский Е. Записки на память: Дневники. 1918–1987. СПб., 2004. С. 17.

192

Мравинский Е. Указ. соч.

193

Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч. С. 245.

194

Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч. С. 260.

195

Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.): сб. док. Т. 1. М., 1971. С. 91, 93.

196

Коллонтай А. М. Из моей жизни и работы. М., 1974. С. 334.

197

Цит. по: Лубянка. Советская элита… С. 253.

198

Цит. по: Савченко В. А. Авантюристы Гражданской войны. Харьков, 2000. С. 13.

199

Цит. по: Коллонтай А. М. «Революция – великая мятежница…»: Избранные письма 1901–1952. М., 1989. С. 183.

200

Чуднов М. Н. Под чёрным знаменем (записки анархиста). М., 1930. С. 145.

201

Цитаты из дневника Амфитеатрова-Кадашева здесь и далее по изд.: Амфитеатров-Кадашев В. Страницы из дневника // Минувшее: Исторический альманах. Т. 20. М.; СПб., 1996. С. 552–553.

202

Цит. по: Савченко В. А. Авантюристы Гражданской войны: Историческое расследование. Харьков, М., 2000. С. 79.

203

Волошина-Сабашникова М. В. Зелёная змея. Мемуары художницы. СПб., 1993. С. 270.

204

Женщины-террористки в России: Бескорыстные убийцы / сост., ред. и примеч. О. В. Будницкий. Ростов н/Д, 1996. С. 579.

205

Цитаты из воспоминаний Гандлевской здесь и далее по изд.: «Маруся кричала: “Да здравствует анархия! Да здравствует свобода!”». Воспоминания З. Б. Гандлевской о деятельности анархистского подполья в Крыму летом-осенью 1919 г. / подгот. текста, вступл. и примеч. Д. И. Рублёв // Исторический архив. 2015. № 4. С. 62–63.

206

Женщины-террористки в России… С. 579.

207

Показания Аполлона Карелина здесь и далее цит. по: Беленкин Б. И., Леонтьев Я. В. «Чёрная тень революции» (атаманша Беленкин Б. И., Леонтьев Я. В. «Чёрная тень революции» (атаманша Маруся Никифорова) // Отечественная история. 2002. № 4. С. 174–175.

208

Трифонов Ю. Отблеск костра. Документальная повесть // Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., 1987. С. 78.

209

Цит. по: Канищев В. В. Русский бунт – бессмысленный и беспощадный: погромное движение в городах России в 1917–1918 гг. Тамбов, 1995. С. 116.

210

Цит. по: Беленкин Б. И., Леонтьев Я. В. Указ. соч. С. 174.

211

Цит. по: Беленкин Б. И., Леонтьев Я. В. Указ соч. С. 170.

212

Александровск – ныне город Запорожье.

213

Екатеринослав – с 1926 по 2016 год Днепропетровск, ныне город Днепр.

214

Женщины-террористки в России… С. 581–582.

215

Цит. по: Беленкин Б. И., Леонтьев Я. В. Указ соч. С. 175.

216

Цит. по: Беленкин Б. И., Леонтьев Я. В. Указ соч. С. 174.

217

Снесарев А. Е. Царицынский дневник // Сайт «Андрей Евгеньевич Снесарев». URL: http://a-e-snesarev.ru/tsaritsinskiy_ dnevnik.pdf.

218

Чуднов М. Н. Указ соч. С. 146.

219

М. А. Муравьёв – в описываемый момент командующий Румынским фронтом, затем начальник штаба Антонова-Овсеенко.

220

А. М. Беленкович – командир группы в составе войск Антонова-Овсеенко.

221

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. М.; Л., 1928. Т. 2. С. 65.

222

Там же. С. 66.

223

Антонов-Овсеенко В. А. Указ соч. С. 66.

224

Там же. С. 40.

225

Цит. по: Беленкин Б. И., Леонтьев Я. В. Указ соч. С. 174.

226

Орджоникидзе З. Г. Путь большевика: Страницы из жизни Г. К. Орджоникидзе. М., 1967. С. 222.

227

Цит. по: Беленкин Б. И., Леонтьев Я. В. Указ. соч. С. 174.

228

Встречаются два написания фамилии: Слащов и Слащёв. Первое, выбранное нами, чаще используется в дореволюционных и белогвардейских источниках.

229

Дореволюционная сторублёвая купюра с изображением Екатерины II.

230

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Помпей, 32. Перевод Г. А. Стратановского.

231

«Гроза тыла и любимец фронта»: генерал Я. А. Слащов в 1920–1921 гг. / вступит. статья, подгот. текста и коммент. Л. И. Петрушевой // Новый исторический вестник. 2004. № 1 (10). URL: http://www.nivestnik.ru/2004_1/11.shtml#_ednref10.

232

Шубкин Н. Ф. Повседневная жизнь старой русской гимназии: из дневника словесника Н. Ф. Шубкина за 1911–1915 годы. СПб., 1998. URL: http://litlife.club/br/?b=272709&p=11; 19.

233

Встречаются утверждения (без ссылок на источники), что Нечволодова якобы воевала на фронте Первой мировой, имела унтер-офицерский чин и даже заслужила георгиевские награды. Это совершенно невозможно: к службе в русской императорской армии женщины допускались в единичных случаях с высочайшего разрешения (пример – Мария Бочкарёва), и уж, во всяком случае, не семнадцатилетние барышни. В состав женского ударного батальона смерти (таковые создавались летом 1917 года) её тоже не могли принять по возрасту. Из этих батальонов только один и только однажды участвовал в боевых действиях, так что заслужить несколько боевых наград Нина не смогла бы, даже если бы каким-то чудом оказалась в его рядах.

234

«Гроза тыла…» … URL: http://www.nivestnik.ru/2004_1/11. shtml#_ednref10.

235

Цит. по: Тинченко Я. Ю. Голгофа русского офицерства в СССР: 1930–1931 годы. М., 2000. URL: http://www.xxl3.ru/ krasnie/tinchenko/razd1-2.html.

236

Свенцицкий А. Б. Они были последними? М., 1997 С. 46–47.

237

Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. Т. 3. Цюрих, 1978. С. 413–414.

238

Свенцицкий А. Б. Указ. соч. С. 47–48.

239

Левитин А., Шавров В. Указ. соч. С. 414.

240

См. пред. примеч., а также: Краснов-Левитин А. Дела и дни. Обновленческий митрополит Александр Введенский. Париж, 1990.

241

В 1911 году через газету «Речь» Введенский распространил анкету: «Верите ли вы в личного Бога…» и т. д., на которую дало ответы около 800 человек. На основании результатов опроса им была опубликована статья: Причины неверия. По данным религиозной анкеты (изложение причин и разбор их) // Странник. Духовный журнал. 1911, май. С. 669–682; декабрь. С. 705–729. В статье он упоминал о намерении Д. В. Философова, председателя Санкт-Петербургского религиозно-философского общества, разработать подробнее результаты анкеты, что является, пожалуй, единственным подтверждением факта участия Введенского в деятельности общества. Ссылки на эту статью обычно даются неверно, вслед за ошибочным и неточным упоминанием о ней у Левитина (Левитин А., Шавров В. Очерки… Т. 1 С. 10–11). Благодарю докт. ист. наук А. Э. Котова за указание на это обстоятельство.

242

Левитин А., Шавров В. Очерки… Т. 1. С. 7–8.

243

Левитин А., Шавров В. Очерки… Т. 1. С. 13.

244

Православная энциклопедия. Т. 7. С. 349.

245

Евангелие от Матфея 17:2.

246

Евангелие от Матфея 5:48.

247

Евангелие от Иоанна 13:34; 15:9.

248

Первое послание апостола Павла к коринфянам 15:22.

249

Послание апостола Павла к римлянам 4: 18.

250

Имеются в виду, очевидно, чада духовные.

251

Крисп – сын императора Константина Великого от первого брака, убит по приказу отца (326 г.). Фауста – вторая жена Константина и, возможно, виновница гибели Криспа; была убита Константином, и память её предана проклятию.

252

Евангелие от Иоанна 5:24.

253

Введенский А. И. Анархизм и религия // Анархизм: pro et contra, антология / сост., вступ. статья, коммент. П. И. Талерова. СПб., 2015. С. 299.

254

Евангелие от Иоанна 6:51, 56.

255

Священный Собор Православной российской церкви. Деяния. Кн. III. Пг., 1918. С. 1–4.

256

Священный Собор… С. 10.

257

Левитин А., Шавров В. Очерки… Т. 1. С. 12.

258

Цит. по: Крапивин М. Ю. Всеволод Путята в контексте религиозной политики органов ВЧК (1918–1919 гг.) // Вестник церковной истории. 2013. № 1/2. С. 261.

259

Чуковский Н. К. Юность. Л., 1930. С. 103–104.

260

Краснов-Левитин А. Лихие годы: 1925–1941. С. 137.

261

Свенцицкий А. Б. Они были последними… С. 43.

262

Краснов-Левитин А. Дела и дни… С. 7.

263

Краснов-Левитин А. Лихие годы… С. 137.

264

Свенцицкий А. Б. Они были последними… С. 44.

265

Цит. по: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: 1918–1939. Документы и материалы в 4 т. Т. 1. 1918–1922. М., 2000. 1918–1939. Документы и материалы в 4 т. Т. 1. 1918–1922. М., 2000. С. 556, 568, 573, 599–600.

266

Цит. по: Голод в МАО в 1921–22 годах. Краснококшайск, 1922. С. 66.

267

Цит. по: Советская деревня… С. 555, 562.

268

Правда, 27 января 1922.

269

Откровение Иоанна Богослова 6:8.

270

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943 / сост. М. Е. Губонин. М., 1994. С. 190.

271

Известия. 1922, 29 марта.

272

Живая Церковь. 1922. № 2. С. 1. Цит. по: Левитин А., Шавров В. Очерки… Т. 1. С. 80–81.

273

Известия ВЦИК. 1922. 14 мая. Цит. по: Левитин А., Шавров В. Очерки… Т. 1. С. 82–83.

274

Мы сейчас не касаемся иных сторон обновленчества – различных планов и попыток усовершенствования внутрицерковной жизни. Искренними обновленцами (такими как епископ Антонин Грановский или священник Константин Смирнов) было внедрено или намечено немало новшеств. Кое-что вошло в практику современной Русской церкви: например, чтение некоторых текстов в ходе богослужения на общепонятном русском языке. Всё это, однако, осталось теорией обновленчества, главное же направление практической деятельности заключалось в уничтожении патриаршей церкви под руководством ГПУ.

275

Архив УФСБ по С.-Петербургу. Д. 85538. Т. 2. Л. 10.

276

Цит. по: Соловецкая муза. Стихи и песни заключенных СЛОНа. М. 1992.

277

Откровение Иоанна Богослова 6:9–11.

278

Цит. по: Карпычева Л. А. Священномученик Владимир Лозина-Лозинский // Небесные покровители Санкт-Петербурга. СПб., Лозинский // Небесные покровители Санкт-Петербурга. СПб., 2003. С. 319.

Content

Анджей Иконников-Галицкий
Сожжённые революцией. Очерки

Вступление. Новый, 1917 год

Катехизис революционера

Круг первый Герман Лопатин Сотворение революционера

I Несостоявшаяся встреча

II Счастливец

III Как перейти границу

IV «…довольствуется тем, что имеет»

V Апостольский посох или кинжал ассасина

VI Отсроченный приговор

VII Узник воли

ВЕСЕННИЕ МУКИ

Перед кругом вторым Стихотворный пролог

Круг второй Александр Блок, Борис Савинков (1879–1904) Ангелы и бездны

I Из хорошей семьи

II До света

III Исходящий из тьмы

IV Вещие сны

V Слово найдено

VI «Радость, что я убил человека»

VII Ничего особенного

VIII Между агнцем и львом

IX Джентльмен с динамитом

Круг третий Александр Блок, Борис Савинков (1904–1914) Огонь и тление

I Лжец

II Революция

III В зеркале небытия

IV «Захвачен вихрем взрыва…»

V Сеющий гибель

VI Двери страшного мира

VII Глухие годы

Круг четвёртый Александр Блок, Борис Савинков В лучах семнадцатого года

I Взгляд на календарь

II Знамения в петроградском небе

III Возобновлённый полёт

IV Сто дней на вершине

V Слушайте революцию!

VI Эпилог Блока

VII Эпилог Савинкова

VIII Стихотворный постскриптум

ГЛЯДЯ НА ФОТОГРАФИЮ Савинков, август 1917-го (на мотив ресторанных куплетов того времени)

Круг пятый Андрей Шингарёв, Фёдор Кокошкин Жертвоприношение

I Кадеты

II Шингарёв

III Кокошкин

IV Обстоятельства ареста. Обстоятельства убийства

V Суда не будет

VI Убийство в Мариинской больнице В стихах

I

II

III

IV

Круг шестой Мамонт Дальский, Анатолий Железняков Театр на крови

I Происшествие на Лубянке

II Из досье…

III Дух разрушающий

IV Гранаты Анатолия Железнякова

V Видение кровавой свободы

VI Матросские пляски

VII Под колёсами истории

Круг седьмой Александра Коллонтай, Павел Дыбенко Беглецы

I Видение Серафима

II «Зыбучие тени прошлого»

III Под игом благополучия

IV Цена человека

V Барышня и хулиган

VI Любовь под гомон бунта

VII Бегом по мартовскому снегу

VIII Рикошет

Круг восьмой Маруся Никифорова, Нина Нечволодова Женообразие смерти

I «Товарищ, вы мужчина или женщина?»

II Свобода с нечеловеческим лицом

III «Ответь, Александровск, и Харьков, ответь!»

IV Севастополь, осень 1919 года

V Ординарец Никита

VI Из альбома гимназистки N

VII С вороном на плече

VIII Стихотворный постскриптум

Круг девятый Александр Введенский, Владимир Лозина-Лозинский Свет во тьме

I Странные похороны

II Лучики вокруг чела

III Из рукописей инока Серафима. Свет в истории. Фрагменты

IV Продолжение рукописи

Вера, спасение, церковь

Вера равно жизнь. Вера равно молитва

Вера и дело

Оправдание

V Искушение раем

VI Врата адовы

VII Всё готово к полёту

VIII Хлеб и камень

IX Краткое житие отца Владимира

X Памяти волотовской фрески

Примечания