Бюленс Стефани

Неудобная женщина

Стефани Бюленс. Неудобная женщина

Книга посвящается тем, кто в душе воин и верит в настоящую дружбу.

Полу Уорду, Уильяму Ларсену, Витторио Карелли — за наши совместные слезы, смех и бесконечную борьбу за счастье, Рошин и Раману Чавла — за безграничную щедрость, а также моей сплоченной семье — родителям, Люку и Бернадетт Бюленс, моей сестре и братьям — Полин, Грегуару, Матье, их женам — Сесиль и Флоранс и их детям — Матису, Александру, Лоле, Луисону и Тому.

Весь мир может стать твоим врагом, когда теряешь то, что любишь.

Кристина МакМоррис

«Мост багряных листьев»

Stéphanie Buelens

AN INCONVENIENT WOMAN

Copyright © 2020 by Stéphanie Buelens. All rights reserved.

© Никишева К., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Он был воплощением силы — мощные руки, могучая шея, крепкие ноги, — и сила эта увлекала меня за собой в глубины океана. Зажатая в кольце его рук, я не могла сопротивляться его воле — так море подчиняется луне. Но страха не было.

И тут вдруг он замер и потребовал: Отцепись от меня.

А я только крепче сцепила руки на его шее.

Он указал на лодку.

Плыви!

Лодка была так далеко, а волны — такими высокими.

Я вцепилась в него изо всех сил, но тщетно. Он играючи развел мои руки, словно они были не тяжелее нити.

Плыви, повторил он и вытолкнул меня на открытую воду.

Я погрузилась с головой, но затем вынырнула.

Плыви к лодке, Клэр, приказал он.

Ослушаться было невозможно.

И я поплыла.

Вокруг меня яростно вздымались волны. В них было нечто зловещее. Им ненавистен был мой страх. Я оглянулась в надежде, что он плывет за мной. Но он не двигался, по грудь в бушующей воде.

Меня окатило пенистой волной. Захлебнувшись, я сделала судорожный вздох и закашлялась. Ноги перестали колотить по воде. Руки отказывались грести. Тяжело, будто камень, я пошла ко дну.

И тут над головой что-то вспыхнуло — солнечный луч на поверхности воды. Я устремилась к нему, жадно загребая, и наконец выплыла. Я часто и тяжело дышала. Воздуха не хватало.

Я огляделась — теперь-то он наверняка спешит мне на помощь. Но он не сдвинулся с места.

Вода тянула меня вниз, словно вознамерилась поглотить меня. Поддаваться было нельзя. Я заработала ногами, и с каждым толчком продвигалась чуть-чуть дальше.

Гребок, еще один и еще один — каждый дюйм давался с невероятным трудом.

Но вот наконец и лодка.

Я подтянулась, схватилась за борт. Еще рывок. До цели оставалось всего ничего. Я сделала глубокий вдох и приготовилась к последнему рывку. Раз. Два. Три. Вперед!

Что-то ухватило меня за ноги под водой. Я пригляделась. Чужие руки держали мои щиколотки и тянули вниз. Это был отец.

Внезапно раздался крик:

— У вас все в порядке?

К нам приближалась другая лодка, на носу сидел старик.

— Все хорошо, малышка?

Отец, похоже, это услышал. Он отпустил меня, всплыл и фальшиво рассмеялся.

Но его глаза говорили правду.

Часть I

Клэр

1

На рассвете я вижу нечеткий, ускользающий сон.

Это мое воспоминание, но теперь в нем есть нечто голливудское. Словно сцена из слащавого романтического кино — что-то в стиле «Робин и Мэриан»[1].

Я стою посреди бескрайнего зеленого луга. Мне лет двадцать пять.

Лето.

Ярко светит солнце. Тепло.

Ветерок колышет траву, а сзади ко мне прижимается мужчина.

Я чувствую тепло его тела, его дыхание щекочет мне шею.

— Не шевелись, — говорит он.

Он берет мою руку и кладет ее на лук.

— Тяни ко мне, — говорит он.

Он медленно отводит назад наши руки, и тетива натягивается.

— Теперь замри, — говорит он, когда натяжение достигает предела.

На несколько напряженных мгновений мир сжимается до одной неустойчивой точки.

Он говорит:

— Давай.

Я отпускаю тетиву, и стрела летит к мишени.

Но поразить ее она не успевает: сон обрывается, и до меня доходит, что это был не фильм о Робин Гуде и Мэриан. Это были реальные Макс и Клэр.

Нас окружал не пышный зеленый луг, а пустыня.

И в руках у меня был не лук, а пистолет.

* * *

Двумя часами позже в ванной я разглядывала свое отражение. В запотевшем после утреннего душа зеркале все казалось размытым, но постепенно в нем начали проступать мои черты.

Словно бы я медленно поднималась сквозь толщу воды — и в конце концов выбралась на поверхность.

Вот она — Клэр Фонтен.

Ничего необычного. Просто женщина, которая собирается на работу.

Притворяться так просто.

* * *

Накинув после душа халат, я прошла в кабинет и включила компьютер. Я не устанавливала за Сайоном маниакальной слежки, но старалась не упускать его из виду. Я настроила оповещения на его имя, и пару дней назад пришла новость о помолвке.

Перепроверить не помешает. Я зашла в Интернет и увидела фото.

Саймон победно улыбается — он уверен, что свежий трофей уже у него в руках. Шарлотта, его невеста, — она и не подозревает, что уготовило ей будущее. Десятилетняя Эмма, ее дочь.

Он снова это сделает.

Нельзя забывать о том, кто он. Я вбила имя Саймона в поисковике и выбрала раздел «Картинки».

На экране выстроилась стена из фотографий:

Саймон в смокинге на благотворительных мероприятиях.

Саймон играет в гольф со звездами, политиками и бизнесменами.

Саймон вручает и получает награды от городского совета.

Альтруист Саймон с лопатой в руках участвует в закладке центра искусств, который будет носить его имя.

Его богатство бросается в глаза.

Вот Саймон стоит на пороге своего огромного дома, вот он прислонился к своему дорогому автомобилю, а вот он за штурвалом собственной яхты.

Этим он вскружил мне голову? Этой показной роскошью?

Если так, то я виновата вдвойне.

Но какой толк ворошить прошлое, сожалея о том, что его истинное лицо открылось мне слишком поздно?

Я подумала об Эмме.

Светлые волосы.

Голубые глаза.

Невинная и доверчивая.

Все, как любит Саймон.

* * *

Я собиралась к первому ученику, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя Саймона.

Это было ожидаемо, но отвечать не хотелось. В конце концов я ответила отрывистым:

— Да?

— Поверить не могу, что ты это сделала, Клэр.

Голос ровный — эмоции под контролем, он все всегда держит под контролем. На заднем фоне послышался всплеск, и я тут же представила, как он стоит на носу яхты, одетый в морском стиле. Синяя куртка с медными пуговицами. Белые брюки и кеды. Фуражка с золотым значком. Яхте он дал говорящее название — «Девочка моя».

— Клэр? Ты там?

Я промолчала, и он заговорил как юрист, дающий ценный совет. Он опытен и невозмутим, к такому человеку нельзя не прислушаться.

— Это письмо было совершенно неуместным, Клэр. Твои обвинения, как всегда, беспочвенны.

Я могла бы предоставить доказательства — такие, к каким он привык, предъявить ему иск, будто мы в суде, но тогда он загонит меня в угол. Он начнет ловко отбивать каждый мой довод. Я занервничаю и потеряю терпение. На меня нахлынут злость и чувство бессилия, а он на другом конце провода будет самодовольно ухмыляться.

Некоторые женщины действуют под влиянием гнева. Они хватают монтировку и идут к машине мужа. Разбивают ветровое стекло, вдребезги разносят фары, оставляют вмятины на металлическом корпусе.

Если бы женскую ярость было так легко утолить, на дорогах просто не осталось бы машин.

Хамелеон Саймон тем временем превратился в психолога. Прямо как в телешоу — внимательный, чуткий, отзывчивый и полный сострадания.

Он говорил о чувстве вины, которое «разъедает меня», о «проблемах с доверием», о моих «оскорбительных подозрениях».

Затем переключился на нашу совместную жизнь.

Жаль, что все так закончилось, — тому виной мое «тяжелое наследие»: это он о том, как мой отец пытался меня утопить. Саймон нисколько мне не верил и, скорее всего, втайне крутил пальцем у виска: первая бредовая выдумка Клэр.

Если, конечно, ему не лень было поднять руку.

Может, ему и насмешки было для меня жалко.

— Я по-прежнему беспокоюсь о тебе, — сказал он. — Правда.

Это не так. Развод стирает все.

К сожалению, меня он стер недостаточно тщательно.

Я появилась снова, как застарелое пятно.

— Клэр, прошу тебя, это всего лишь трагическое стечение обстоятельств.

Его голос доносился словно издалека — воображение унесло меня прочь. Моей дочери Мелоди сейчас двадцать один, она только что окончила колледж. В этом альтернативном будущем она просит меня не волноваться по пустякам: «Ой, мам, ну ты типичная МО» — сокращение от «мать-одиночка». Затем сцена из прошлого: Мелоди снова восьмилетняя девчушка, играющая на берегу. Море сверкает в лучах солнца. Она зовет эти отблески бриллиантами.

Конечно, это странно — вот так перемещаться из прошлого в будущее, от реальности к иллюзиям. Иногда я «вспоминаю» будущее, как если бы оно случилось на самом деле. Прошлое и будущее смешиваются, словно краски на палитре художника. В такие моменты нереальным кажется только настоящее.

Для Саймона это очередное доказательство моего безумия. Так ему легче будет выстроить линию защиты.

Но я не могу лишать Мелоди будущего, пусть даже вымышленного.

Снова она. Плещется в бассейне, а Макс учит ее плавать. Все смеются. Вот Мелоди верхом на пони, а Макс держит поводья. Давно минувшие праздники: Мелоди открывает рождественские подарки, Макс по традиции разрезает индейку на День благодарения.

Мой муж Макс. Моя дочь Мелоди.

Раньше у меня была семья.

— Ты согласна, Клэр? — спросил Саймон. — Давай спишем все на… небольшой нервный срыв.

Это Саймон в образе кроткого и всепрощающего друга.

Я по-прежнему молчала. Он издал усталый протяжный вздох.

— Ты ведешь себя просто по-детски.

А теперь он разочарованный отец.

Сколько у него обличий?

Ава любит повторять, что мужчины — совсем как мальчишки, которые наперегонки несутся к обрыву. Им ни за что не сорваться в пропасть, считают они. Саймон тоже верит, что может спокойно ходить по самому краю.

— Клэр, ты меня слушаешь?

Мягкий заботливый голос. Можно подумать, он мой ангел-хранитель. Совсем как отец — оба делали вид, что переживают за меня. Как жаль, что я стала жертвой столь мрачных фантазий. Счастье не за горами, говорили они, просто избавься от этих зловредных иллюзий. Не зацикливайся, говорили они хором. Забудь о прошлом. Особенно о своих выдумках.

Порой кажется, будто их губы кружат возле моих ушей.

Они без конца повторяют: Это все ложь.

Иногда я зажимаю уши руками, только бы их не слышать.

Совсем как сумасшедшая.

Раз или два я даже кричала. Молча.

В своих мыслях.

Никто не услышит.

— Я не могу допустить, чтобы это повторилось, Клэр, — сказал Саймон. — Ни со мной, ни с тобой. И уж точно не с Шарлоттой или Эммой.

И напоследок его коронная роль: Саймон — великодушный защитник. Никогда не думает о себе. Всегда старается оберегать других. Раньше это были мы с Мелоди. Теперь это Шарлотта и Эмма. Всегда кто-то найдется, но ложь от этого не становится правдой.

— Прошу тебя, вспомни, чем это закончилось в прошлый раз, — говорит он.

Мы наконец-то добрались до точки, которой всегда заканчиваются подобные разговоры, — угрозы.

На первый взгляд она завуалированная и едва заметная, но меня она бьет наотмашь, будто пощечина.

С меня хватит.

— Ты помнишь, как выглядела Мелоди? — спросила я ледяным тоном.

— Это был несчастный случай, Клэр. Она села в шлюпку. Был шторм, и шлюпка перевернулась.

— А почему она вообще оказалась в шлюпке, Саймон?

Саймон разозлился.

Он никогда не ответит на этот вопрос.

— Я имею право на счастье, — сказал он твердо, с достоинством, будто рыцарь на страже священных законов. — Ты не сможешь мне помешать.

Он повесил трубку.

Я вибрировала, как камертон, по которому ударили изо всех сил.

Отложив телефон, я вышла во двор навстречу утреннему солнцу. Было жарко, на небе ни облачка. Яркий свет слегка успокоил мои разгулявшиеся нервы.

И вдруг я почувствовала себя неуютно — вся как на ладони, легкая мишень.

Беззащитная, точно олень в открытом поле.

Я вернулась в дом и включила телевизор, чтобы отвлечься.

— Этим утром под опорами пирса Санта-Моники было обнаружено тело девушки.

Утонувшая девушка.

Мелоди тоже утащили волны.

Это очень роднит.

Союз утопленниц.

На экране полицейские на пляже склонились над черным мешком с телом.

— Личность жертвы и причина смерти пока не установлены.

Много лет тому назад, когда я изучала в Париже историю искусств, я прочла о юной утопленнице. Ее тело несли воды Сены. Девушку не смогли опознать и прозвали «L’Inconnue» — Незнакомка. Ее посмертная маска обрела невероятную популярность в среде парижских художников. Повсюду в их студиях висели ее изображения. Немецкие девушки взяли ее внешность за образец. Она стала романтическим идеалом.

Я снова проскользнула в вымышленное будущее. Мелоди шестнадцать, она читает в своей комнате. На стене, рядом с постером Эми Уайнхаус, изображение Незнакомки.

Я закончила одеваться и быстро оглядела себя, чтобы убедиться, что все в порядке, прежде чем отправляться на первое занятие. Небольшие скромные серьги. Туфли на низком каблуке. Светло-розовая шелковая блузка. Черная юбка до колена. Я использую минимум макияжа и поверх светлой помады наношу блеск. Нижнее белье не просвечивает. Ничего вызывающего.

— Всех, кто владеет какой-либо информацией, просят обратиться в отделение полиции Лос-Анджелеса по следующему номеру…

Я схватила блокнот и записала номер — сама не знаю зачем. Утопленница была мне незнакома. Кроме того, она мертва, мне уже не удастся ее спасти. Может быть, всему виной новый кабельный канал Femme Fatale[2]. Накануне показывали фильм, где женщина в дождевике убегала от преследующей ее машины.

Эта сцена напомнила мне о том, как тремя днями ранее я решилась написать Саймону. Как я запаниковала, написав одну-единственную зловещую фразу:

Я не дам тебе снова это сделать.

Героини нуарных фильмов отважны и умны. Они знают, как себя вести, как правильно разговаривать, как выбраться из сложной ситуации. Они всегда на шаг впереди своих преследователей.

Опередить Саймона будет гораздо сложнее.

Его слова до сих пор звучали в моей голове: Ты не сможешь мне помешать.

У него есть чем подкрепить угрозы. Деньги. Влияние. Он успешный адвокат с кучей известных клиентов. Представитель судебной власти. Все преимущества на его стороне.

Я же могу рассчитывать только на себя.

Подходя к машине, я заметила, что мне машет сосед, мистер Коэн. Он зовет меня «приемной дочерью» и дает советы о жизни. Сиделка обычно выкатывает его с утра во двор, а сама убирается в доме. Теперь он казался одиноким, всеми забытым — изгнанник, высаженный на необитаемый остров колясочников. Жена давно умерла, единственный сын погиб в Ираке. Мистер Коэн — большой поклонник античности, особенно Древней Греции. Он любит повторить, что он словно Креонт в «Антигоне» — «скорбью научен».

Как, пожалуй, и я.

Мы немного поговорили, и он заметил:

— Ты явно на взводе, Клэр. Что-то случилось?

Я пересказала ему утренние новости об утонувшей девушке.

Он сочувственно на меня взглянул.

Ход его мыслей был ясен. Он беспокоился, что это происшествие разбередит мою боль. Дождь. Беспокойное море. Опрокинувшаяся шлюпка. Тело Мелоди в воде.

Я видела свое отражение в его глазах.

Клэр на грани.

Я понимала его волнение.

Он наверняка не раз видел женщин в таком состоянии.

Напряженных. Взвинченных. Нервных. Кажется, вот-вот потеряют самообладание.

Он думает, в таком состоянии женщины способны на все.

Возможно, он прав.

Я села в машину, вставила ключ и завела двигатель.

Выезжая на улицу, я поймала собственный взгляд в зеркале.

Холодный, жесткий, непреклонный. Он испугал меня саму. Мистер Коэн прав: способна на все.

2

По дороге на занятие я миновала аукционный дом, где раньше работала. Я больше не бываю там, потому что та Клэр, которую знали коллеги и покупатели, — общительная, дружелюбная, забавная — совсем не та Клэр, что теперь, — измученная, задерганная, вечно настороже: лос-анджелесская версия безумной жены на чердаке.

Мелоди было четыре, когда я впервые взяла ее с собой на аукцион. Макс поехал с нами. Мы гуляли по залам, где висели картины. Мелоди смотрела во все глаза и не могла усидеть на месте. Ее заворожила серия картин под названием «Фантазия». Это был причудливый мир парящих лиц, зрячих деревьев, кораблей с крыльями бабочек вместо парусов. Сплошные диковинки, все шиворот-навыворот. Мелоди они забавляли.

Макс посадил ее себе на плечи. Они составляли единое целое, там, где кончался один, начиналась другая. Гармония их отношений в ее физическом проявлении казалась мне столь же волшебно-прекрасной, как эти картины.

Но теперь я зарабатываю на жизнь, преподавая французский. Язык, которому меня научила мать.

Ее звали Мартина. Она была парижанкой до мозга костей: элегантная, утонченная, с острым умом. Она восхищалась родным языком, и у нее был очаровательный выговор. Французский язык лился из ее уст словно музыка — каждое слово было в нем звучной и чистой нотой.

Я помню, как сидела у нее на коленях и с восторгом слушала, как она повторяет числа, дни недели, времена года.

Они звучали песней в моих ушах.

По вечерам, укладывая меня спать, она говорила: À demain. Je t’aime très fort. Bonne nuit[3].

Эти простые фразы убаюкивали, точно колыбельная.

Она умерла, когда мне было семь. Отец нашел другую, а мне в наследство достался язык, который она научила меня любить, язык, где каждое слово напоминало о ней.

Многие мои ученики думают, что французский — это сказочный язык, который станет их проводником в другую, прекрасную жизнь. Они мечтают переехать в Париж — город света, город любви. В мечтах они наслаждаются вином в бистро. Рассуждают об искусстве. Находят вечную любовь, которая не знает разочарований.

Будь все так просто, весь мир жил бы в Париже.

Язык обозначает, кто ты и что ты чувствуешь. Иногда я говорила Максу: Je t’aime. И пускай он не знал французский, смысл моих слов был для него ясен — «я люблю тебя».

Когда-то, в первые годы совместной жизни, пока Мелоди еще не выросла, я говорила эти же слова Саймону.

С тех пор все изменилось.

И Саймону я хочу сказать только одно: Je vais me battre.

Это вызов, ведь он хочет, чтобы я отступила перед его могуществом, его угрозами.

Он хочет, чтобы я так или иначе исчезла. Никому нельзя вставать между ним и его желаниями.

Je vais me battre.

Я буду сражаться.

* * *

Моя новая жизнь в качестве учительницы французского началась с листовок. Сначала я собиралась убедить потенциальных учеников, что смогу подстроить занятия под их нужды, создам расслабленную атмосферу и проявлю гибкость в том, что касается времени и места.

Ава, моя подруга, предупредила, что мужчины неправильно поймут «гибкость» — как и «расслабленную атмосферу».

— Им только повод дай, — добавила она.

Я восприняла ее предостережение всерьез, поэтому флаер гласит: Клэр Фонтен, учительница французского — и ни слова о гибкости и расслабленности.

Я указала электронную почту и телефон, но скрыла адрес, хотя в наше время отыскать его в Интернете не составит труда. Я продублировала объявление на Thumbtack, Craigslist и других сайтах для поиска работы.

Теперь я ехала на занятие и пыталась припомнить то время, когда я была беспечной и доверчивой, когда будущее не казалось мне угрозой, а прошлое — обвинением.

Когда-то я училась в Париже, прогуливалась по легендарным бульварам, ходила в музеи, говорила на языке, который казался мне родным. Это был мой город-убежище, в нем я пряталась от кошмаров детских лет. Тогда мне попалась цитата греческого философа — не помню, кого именно: мы делаем не то, что можем, — мы делаем то, чего не можем избежать. В то время это мрачное высказывание не казалось мне насущным или неотвратимым.

Зато теперь кажется.

* * *

Мой путь лежал в район Плайя Виста. Я вожу старенький PT Cruiser, который не вылезает из мастерской: он то и дело хрипит, протекает и разваливается на части. Увидев его впервые, Ава не смогла сдержать смех. Она обозвала его «машиной для лузеров». Но я чувствую странное родство с трясущимися и дребезжащими вещами, которые побывали в разных переделках, но ухитряются оставаться единым целым.

Дзинь.

Я старалась не отвлекаться от дороги. Наверняка кто-нибудь из учеников решил отменить занятие. Или кому-то понадобился учитель французского. Но после утренних угроз Саймона этот звук выбил меня из колеи.

Свернув на обочину, я схватила телефон с приборной панели.

Сообщение от некоего Фила.

Он нашел мой профиль на сайте знакомств OKCupid — я зарегистрировалась там однажды вечером, когда одиночество стало невыносимым.

А ты за4отная! Французский знаешь? Вау!!! И на 42 не тянешь. Зафрендишь?

Ава бы ответила саркастичным: Еще 4его!

Но к чему эта издевка? Он просто нагрубит в ответ. Ава обожает подзуживать мужчин подобным образом. Она частенько показывает мне, как ее насмешки приводят их в бешенство. Градус повышается. Послания огненными стрелами пронзают киберпространство.

Аву этот обмен оскорблениями только веселит.

А я замечаю, как быстро мужская обида сменяется злостью.

Поэтому я вежливо ответила: Скоро переезжаю из Лос-Анджелеса, но спасибо.

Конечно, у меня и в мыслях этого нет.

Но я тут же представила, как впопыхах нагружаю машину вещами и под покровом ночи несусь по автостраде. Меня озаряет свет фар — сзади приближается другой автомобиль. Кто-то преследует меня?

И тут сзади и в самом деле пристроился внедорожник.

Огромный и черный, похожий на танк внедорожник. Я проезжала по бульвару Сансет, и он то приближался, то отдалялся, будто исполнял странный танец. Водителя не разглядеть, переднего номера не было. Определить задний номер не получалось — каждый раз, когда я пыталась замедлиться и пропустить внедорожник вперед, он тут же притормаживал.

Водитель специально избегает сближения или это просто поток машин так движется?

Лишь однажды, на светофоре, он вырулил на соседнюю полосу, но боковые окна оказались наглухо затонированными.

Я представила себе лицо невидимого водителя — непреклонное, расчетливое. Он внимательно смотрит на меня, изучая, словно мишень.

Подходящее слово.

Движущаяся мишень.

Загорелся зеленый, я выжала газ до упора и затем резко свернула в ближайший переулок. В зеркале заднего вида я заметила, что внедорожник проехал прямо.

Вцепившись в руль, я пыталась убедить себя, что водитель внедорожника не имеет ко мне никакого отношения. Я развернулась и поехала по привычному маршруту, то и дело поглядывая в зеркала. На каждом перекрестке я вертела головой направо и налево — вдруг откуда-то снова вынырнет все тот же черный внедорожник: мой простейший маневр едва ли мог обмануть опытного водителя.

Но внедорожника и след простыл.

А что, если это и в самом деле был один из подручных Саймона?

Меня захлестнули радость и гордость от того, что я смогла ускользнуть — совсем как героиня нуарных фильмов.

Я посмотрела в зеркало.

На моих губах, как ни странно, играла улыбка.

* * *

Я продолжала ехать по бульвару Сансет. Черный внедорожник словно испарился.

Но улеглось и мое возбуждение.

Через пару минут, когда я подъехала к дому, ко мне вернулись мои привычные нервозность и настороженность.

Мою ученицу зовут Миа. Ей тридцать один год. Невысокая, хрупкая — и не догадаешься, что она работает корпоративным юристом. Миа недавно начала встречаться с французом, и язык ей нужен для знакомства с его родителями.

— Привет! — Она открыла дверь и посторонилась, впуская меня. — Будешь кофе?

— Нет, спасибо.

Квартира просторная, солнечный свет щедро льется сквозь два люка на потолке. Миа выбрала для декора яркие цвета, но при естественном освещении квартира кажется старой и потускневшей — призрак бального зала.

Мы устроились у нее в кабинете. Миа пила кофе из своей обычной кружки, белой, с большими красными буквами: Я управляю Вселенной.

— Я поеду не раньше декабря, — сказала она.

Реми, ее парень, решил повременить с поездкой во Францию. А это значит, что у нее в запасе есть еще полгода, чтобы выучить язык.

Миа слегка улыбнулась:

— Больше времени для занятий.

Она не хотела учить базовые выражения. Ее интересовали только «слова любви» — романтические фразы. Французский для влюбленных.

Миа не может узнать время, заказать еду в ресторане или спросить дорогу. Вместо этого я учу ее нежным и страстным выражениям.

— Embrasse-moi. Enlace-moi. Aime-moi, — проговорила я медленно. Поцелуй меня. Обними меня. Люби меня.

Пока Миа, запинаясь, повторяла за мной, я вспоминала, как впервые встретила Саймона. Мелоди тогда было десять. Мы отправились в Музей искусств Лос-Анджелеса, и Мелоди кружила вокруг инсталляции из фонарей у входа. Саймон стоял неподалеку. Казалось, он не решался завести разговор, но в конце концов подошел ко мне.

— Это ваша дочь? — спросил он.

— Да.

Он ослепительно улыбнулся. Эта улыбка внушала доверие.

— Она вырастет настоящей красавицей. — Он перевел взгляд на меня. — Вся в маму.

Не самая изящная фраза для знакомства, но он казался искренним. Как будто мы находились на пороге чудесной истории любви.

Саймон, одинокий мужчина в поисках счастья.

Первая из множества его масок.

Я вспоминаю лепестки роз на подушке и французские конфеты.

Одна большая ложь.

Как дом, который срочно красят перед продажей.

И когда Миа спросила, какое выражение лучше всего описывает влюбленность, единственное, что мне пришло на ум, это —

Fais attention.

Берегись.

3

В полдень мы с Авой встретились в ресторане Little Next Door в западном Голливуде. Ава, уроженка Нью-Йорка, относится к Лос-Анджелесу свысока. Она называет город «пустым» и «безмозглым». И настолько безликим, что однажды она запустила шуточную петицию за то, чтобы Лос-Анджелеса лишили индекса.

По понедельникам мы обедаем вместе и большую часть времени, по словам Авы, рассуждаем, как ветераны «войны полов». Мы обе получили раны, но в разных сражениях. Ее развод был долгим и очень тяжелым, хотя она и заявляет, что вышла из него победительницей. «Мне достался уголь, а ему пустая шахта» — так она любит повторять. Ава даже заказала себе такую наклейку на свою шикарную новенькую «Ауди».

Она не раз повторяла, что ей так и не удалось встретить «любовь всей своей жизни». Она думает, что для меня таким человеком был Макс — и это действительно так. Он был добрым, любящим, терпеливым и понимающим. Воплощение всех достоинств — это стало особенно заметным в тот год, когда он заболел. Мелоди тогда было всего пять лет, и когда она навещала Макса, его боль и тоска отступали. Несмотря на осознание скорого ухода из жизни, он был благодарен за все, что у него было.

Как и я.

Длительное лечение не давало результатов, он медленно угасал.

Впоследствии я размышляла, с каким достоинством он умирал. Он нисколько не ожесточился. Под конец у него еще оставались силы прошептать медсестре в больнице: «Вы очень добры».

Это были его последние слова.

Воспоминания о его нежности и великодушии греют душу.

Но он бы разочаровался во мне, узнав, что я сделала той ночью на яхте Саймона.

— Как дела, Клэр? — жизнерадостно спросила Ава.

Я хотела было ответить, но краем глаза заметила, что за соседний столик сел мужчина — высокий, коренастый, в темных очках. Видно, что у него натренированное тело. Что, если это он был за рулем того черного внедорожника, а теперь посмеивается над тем, как ловко он притворился, будто я смогла от него ускользнуть?

Я заставила себя отвернуться и сосредоточиться на Аве. Но ее вопрос вылетел у меня из головы.

— Прости, — сказала я. — Что ты сказала?

Ава озадаченно посмотрела на меня:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да. Ты что-то спросила?

— Я спросила, как дела.

Мне не хотелось рассказывать о Саймоне. Ни о моем письме, ни о его звонке.

Ава на моей стороне, но в то же время ее пугает мысль о том, что я могу пойти против Саймона. Он как осиное гнездо, которое не стоит ворошить. Ава уверена, что любая попытка помешать ему заранее обречена на провал.

— Все по-старому, — ответила я.

— Ладно, пока мы не сменили тему и я не забыла, держи.

Достав из сумочки визитную карточку, Ава протянула ее мне.

— Он заходил сегодня к нам в офис. Мы разговорились, и оказалось, что он хочет выучить французский.

Рэй Патрик, гласила карточка.

Из нее следовало, что Рэй — владелец художественной галереи в районе Мэлроуз. Непонятно было, правда, какого рода искусство его интересует. Наверняка это калифорнийский импрессионизм — я представила полотна, развешанные на бежевых стенах галереи.

Морские пейзажи.

Пустыни.

Парусники, лениво покачивающиеся на волнах у пристани.

— Я вручила ему одну из твоих листовок, — сообщила Ава, — так что жди звонка.

Она заговорщически мне подмигнула.

— У вас есть общие интересы — искусство.

На ее постоянные попытки сводничества я никак не реагирую. Хоть Ава и обожает провоцировать мужчин, но одиноких женщин она при этом едва ли не презирает. С ее точки зрения, я слегка вышла из строя и меня нужно подлатать — совсем как мой PT Cruiser.

— Просто не строй из себя училку, Клэр, — сказала Ава. В ее устах это прозвучало то ли как упрек, то ли как мольба. Она отчаянно пыталась избавить меня от одиночества.

Ава дотронулась до моей руки.

— Дай бедолаге шанс узнать тебя получше. Думай о любви, Клэр, а не о книжках.

Я вспомнила недавно прочитанную книгу. Автор пытался выявить квинтэссенцию влюбленности. Она основана не на удовлетворении желания, не на радости от того, что ты нашел недостающую половинку. Влюбленность не согревает, не утешает и не придает уверенности. Совсем наоборот. Суть влюбленности, писал автор, — риск. Влюбившись, ты ставишь сердце и душу на один-единственный номер и раскручиваешь рулетку. Прочитав это, я подумала: насколько чуждым мне стал азарт.

Я невольно бросила взгляд на мужчину в деловом костюме. Очки он так и не снял. Он изучал меню — или притворялся, что изучает: то и дело он бросал взгляд поверх. На меня? Может, и нет, но от напряжения казалось, будто само мое тело стало мне смирительной рубашкой.

Чтобы избавиться от этого неприятного ощущения, я перевела взгляд на визитку Рэя Патрика, а затем быстро убрала ее в карман. К нам подошел официант.

Я заказала сырную тарелку, Ава — фуа-гра и бокал сотерна. Я, как обычно, выбрала игристое.

— Давай все переиграем, — предложила Ава. — Что у тебя нового?

— Этим утром у пирса обнаружили утонувшую девушку. Это показывали в новостях перед моим уходом.

Что-то во взгляде Авы подсказало мне, что сработал сигнал тревоги.

— Я никогда не смотрю новости, — заявила она.

Это был намек на то, что и мне не стоит. Возможно, Ава считала, что мое душевное равновесие слишком хрупкое и не выдержит жестокой правды жизни.

— Там вечно что-то плохое, — добавила она. — Война. Аварии. Всякие мерзости.

— Их так часто находят, — заметила я. — Убитых женщин.

На фотографиях кажется, будто от них избавились за ненадобностью. Их бросают в канаву. Затаскивают в лес. Вытаскивают из озер, рек и каналов. Человеческий мусор.

— А с чего ты взяла, что эту девушку убили? — спросила Ава. — Может, она случайно свалилась. Или спрыгнула. Вечно ты думаешь о плохом, Клэр.

Она взяла в руку бокал.

— Хватит уже искать везде подвох.

— Саймон женится, — сообщила я.

— Какой бывший муж да не женится снова, — саркастически засмеялась Ава. — На ком-то помоложе и посмазливее. Найдет безмозглую дурочку, которая будет смотреть ему в рот. Лишь бы тебе насолить.

— У его невесты есть дочка Эмма. Ей десять. Мелоди было столько же, когда мы познакомились.

Ава с тревогой посмотрела на меня.

— Хватит, Клэр.

— Там есть их совместная фотография, — продолжила я, не обращая внимания.

— Где?

— В Интернете.

— В Интернете? Ты что, шпионишь за ним?

— Это громко сказано.

— Громко? Следить за кем-то в Интернете — значит шпионить, Клэр! Как, по-твоему, это называется?

Не слушая возражений, она набросилась на меня.

— Зачем ты это делаешь? Что хорошего это тебе даст? Боже, тебе нужно просто жить дальше. Ты ничего не можешь сделать с Саймоном. Ты ведь уже пыталась. Помнишь, чем все закончилось? Тебя арестовали, Клэр. Арестовали! Хочешь снова оказаться за решеткой?

— Нет. Но я не могла не заметить, что Эмма — вылитая Мелоди, когда она была в том же возрасте. По-твоему, я просто должна закрыть глаза и выкинуть это из головы?

Я подалась вперед.

— Они очень похожи, Ава, — настаивала я. — Тот же цвет глаз. Такие же волосы. Фигура. Один и тот же типаж.

Я невольно повысила голос и говорила с излишним пылом. На меня начали было оглядываться окружающие, но затем, пожав плечами, вернулись к своим беседам и еде.

Ава сделала глоток.

Я откинулась на стул и попыталась успокоиться.

— Я знаю, что он задумал, Ава, — сказала я уже гораздо тише. Мой голос под контролем. Сдержан. Словно моей душе вкололи успокоительное.

— У тебя нет никаких доказательств, Клэр, — примирительным тоном сказала Ава.

Она пыталась снизить обороты, потушить огонь внутри меня.

— Ни малейшей улики, — добавила она.

Она была права. С юридической точки зрения у меня не было никаких доказательств того, что собирается сделать Саймон. Но я знала, каков он на самом деле, когда не прячется за коллекцией масок. Я видела его настоящее лицо. Если бы я могла написать его портрет, используя палитру правды, там были бы рога и клыки.

Аву все это не переубедило бы, и я не стала спорить.

Нам подали еду — все было сервировано со вкусом, во французском стиле.

Когда мне было шесть, мы с мамой отправились в Париж навестить ее родителей. Они прожили в столице всю свою жизнь, были свидетелями его самых черных дней. Моя прабабушка махала на прощание прадедушке, когда тот садился на поезд, который отвез его на Верденскую мясорубку. Двадцать лет спустя мои бабушка и дедушка безмолвно наблюдали, как немецкие войска шествовали по Елисейским Полям, и их сердца обливались кровью. Это Город Света, однажды сказала бабушка, но это и Город Слез.

Мама была уже смертельно больна, и это была наша последняя поездка в Париж. Ей тяжело давалось путешествие, но она хотела, чтобы мы в последний раз прогулялись по городу вместе, поэтому она переносила боль и нехватку сил с удивительной стойкостью. Она кашляла и морщилась от боли, а я тем сильнее восхищалась ею.

Мама отвела меня в парижскую кондитерскую, где продавали крохотные марципановые персики. Смотри, сказала она, какие нежные прожилки на каждом листочке, как светится красноватая мякоть. Персики были всего-навсего смесью миндаля, сахара и воды, но в руках кондитеров они каким-то образом оживали.

— Именно ради этих мгновений красоты и стоит жить, Клэр, — сказала она.

Когда Мелоди исполнилось шесть, мы с ней тоже отправились в Париж навестить бабушку и дедушку.

Я отвела ее в ту самую лавку, показала те самые марципановые персики и повторила те же самые слова.

Это одно из самых драгоценных моих воспоминаний, но теперь кажется, будто даже самые чудесные мгновения моего прошлого случились в другом, гораздо менее чудесном мире.

Я вернулась в настоящее и сосредоточилась на мыслях о том, что сделает Саймон.

— У меня есть все нужные доказательства, — заявила я Аве, давая понять, что на этом тема закрыта.

Ава, похоже, только этого и ждала.

— В общем, ты должна открыться.

— Открыться?

Она улыбнулась:

— Для любви, глупышка.

Я подумала о Филе.

Его сообщение на сайте знакомств было даже менее глупым, чем фотографии, которые присылают некоторые мужчины, — вот они позируют перед сверкающими бассейнами в одних шортах, демонстрируя свои тела. В мире, где все распускают хвосты, будто павлины, Фил выглядит скромником.

— Клэр, ты молодая, привлекательная и умная. И ты говоришь по-французски, что уже само по себе возбуждает.

Я с сомнением посмотрела на нее.

— Ну, как минимум придает романтический флер, — поправилась она.

Мой взгляд выражал еще большее недоверие.

Ава отмахнулась.

— Я просто пытаюсь сказать, что у тебя есть все, что нужно. Пора перевернуть страницу. Начать новую главу. Вот и все.

Я понимала, что она имеет в виду, но разве можно так просто упрятать прошлое поглубже в шкаф и выбросить ключ?

Вместо этого я снова подумала о звонке Саймона и позволила тьме обступить меня.

Я обернулась, чтобы посмотреть на мужчину в темных очках. Он исчез.

* * *

После обеда с Авой у меня оставалось полчаса до следующего занятия. Я сидела и читала книгу о музах. Мне нравились Талия, муза комедии, и Клио, муза истории. Но больше всего меня волновала судьба Мнемы, изобретательницы языка. Это самая печальная из муз, она не может избавиться от воспоминаний.

И снова картина из прошлого.

Наша с Саймоном спальня на третьем этаже. Я стою у окна и смотрю на бассейн. Мелоди тринадцать. Она плавает кругами, ее длинные белые ноги мерно ударяют по воде. Саймон сидит в шезлонге, завернувшись в белый халат, на котором золотом вышиты его инициалы. Его руки спокойно лежат поверх халата. Он не сводит взгляда с Мелоди, которая уплыла к дальнему краю бассейна, и тут одна рука начинает ползти вверх по бедру и исчезает между коленями. Пальцы пробрались под халат, но тут он заметил меня у окна, отдернул руку и помахал мне, широко улыбаясь.

Удивительно, что я поверила этой улыбке.

И приветственному взмаху руки.

Как я могла быть настолько слепой?

Как я могла ничего не заподозрить, когда его пальцы воровато скользнули под халат?

Не догадаться о том, какой извращенный ход приняли его мысли?

Теперь у меня нет никаких сомнений, что в тот самый момент он находился в тисках непристойного удовольствия. Каждое воспоминание о том, как он берет Мелоди за руку, омерзительно. Я не могу думать о том, как он клал руку ей на плечо и держал за талию, когда учил танцевать. Тень его желания омрачает каждое воспоминание, где они вместе.

Мои терзания прервал звук входящего сообщения.

Мне писал Мехди, с которым у нас было шесть занятий. Он прислал снимок в короне из «Бургер Кинга»: «Видишь, я и правда король Персии».

Вообще-то Мехди флорист. У него несколько шикарных цветочных бутиков в Лос-Анджелесе. Ему сорок шесть, он разведен, и у него есть шестилетний сын. Жена изменила ему, и гордость Мехди была растоптана. По его словам, он работает над восстановлением самооценки. Для этого он записался в спортзал. Качает плечевой пояс. Отжимается на параллельных брусьях. Он присылает видео с тренировок. Его сила должна произвести на меня впечатление. А вместо этого я вижу лишь муху в банке, которая тщетно бьется о стекло.

Я вернулась к чтению. Желая сделать книгу доступнее для широкого круга читателей, автор приводил в пример «современных муз». В качестве современной музы музыки он выбрал Йоко Оно, но она меня не интересовала. Гораздо сильнее меня поразила Мэй Пэнг, любовница Леннона. Они встречались полтора года, а для Леннона это был всего лишь «потерянный уикэнд».

Как могут любовники настолько по-разному воспринимать время? Но разве мы с Саймоном не в той же ситуации?

Я боюсь, что время, отпущенное мне для действий, вот-вот истечет. А он уверен, что у него в запасе есть целая вечность.

Прочитав еще несколько страниц, я закрыла книгу и подошла к машине. Всего-то и нужно было разблокировать ее и открыть дверь, но я внимательно осмотрелась вокруг. Меня так и подмывало опасное желание видеть во всем угрозу. Все здесь работают на Саймона. Случайные прохожие. Автомобилисты. Вон тот мужчина с граблями во дворе. Он отложил грабли и посмотрел на меня, я застыла. Я почти уверилась, что это Саймон под одной из своих личин. Одежда цвета хаки. Лицо предусмотрительно скрыто шляпой с широкими полями.

4

Мой следующий ученик — Доминик. Ему шестнадцать. Родители беспокоятся, что он, как говорит его отец, «всегда стремится к самому низкому общему знаменателю». Доминика заставили учить французский для «культурного обогащения». У него нет другого выбора, он вынужден заниматься. Но его единственная страсть — компьютерная игра, где он пачками истребляет «сущностей», о чем с готовностью и рассказывает мне по-французски.

Меня тревожит, не зарождается ли в нем психопат.

— Как по-французски будет «потрошить»? — спросил он как-то раз.

На фоне Доминика занятия с Мехди — просто цветочки.

Ну почти.

Мехди открыл дверь, широко улыбаясь.

— А вот и моя королева.

Я вошла в прихожую, сделала еще несколько шагов и развернулась, прижимая к груди сумочку точно щит.

— Прошу в столовую, — сказал Мехди. — Я приготовил нам… repas[4].

— Я уже поела, — ответила я.

— Но это особенное угощение. Трапеза для королевы.

Его губы, будто червяк, изогнулись в улыбке.

— Или правильнее сказать, la reine?[5]

На первых порах Мехди держался в рамках приличий. Однако пару недель назад он начал давать мне советы о жизни. Он заявляет, что я должна «правильно питаться», больше спать, отдыхать по вечерам, ходить на массаж. Он пишет длинные послания во внеурочное время, предлагая психологическую помощь. Я должна быть сильной, доверять себе и «открыться другим», написал он в прошлый вторник — в три часа утра.

Он проводил меня в столовую, где уже были приготовлены сладости, мисочки с орехами и сухофруктами.

Эти подношения он выставил как на витрине. Все поступки Мехди — попытка выставить себя в ярком свете — вроде прожектора, который освещает небо Голливуда в ночь премьеры. Он не просто звезда собственного блокбастера, он еще и единственный актер.

— Прошу. — Он указал на стул.

Мехди невысокий, коренастый, с залысинами, но в нем есть какая-то концентрированная сила. Он говорит напористо, быстро перемещается. Его внутренний двигатель всегда заведен.

Мне пришлось повторить, что я не голодна.

— Ладно, — Мехди немного сник, — начнем тогда.

Он подошел к столу.

— Мы же можем заниматься здесь?

Столешница была прозрачной, и я задалась вопросом, не в этом ли его основной план? Стол, через который видно все. Я села, стараясь принять как можно более скромную позу. И все равно он не сводил глаз с моих ног.

— Отлично выглядишь.

Голос мягкий, но за этим вроде бы невинным комплиментом скрывалось какое-то напряжение, едва сдерживаемые порывы. Я представила, как в детстве он отнимал у другого ребенка конфетку, а затем его заставляли ее отдать.

Я достала из сумки учебник и положила его на стол так, чтобы прикрыть ноги.

— Я отвезу тебя как-нибудь на пляж на Кайкосе[6], — сказал Мехди. — Мы будем греться на солнышке с охлажденным шампанским в руках. Песок там белоснежный. Только мы вдвоем, Клэр и Мехди.

Я пропустила мимо ушей это предложение и продолжала занятие.

В оставшийся час Мехди больше не заикался о живописных пляжах Кайкоса.

Но когда я собралась уходить, он предложил с улыбкой:

— Как насчет занятий дважды в неделю?

Деньги были мне нужны, но я колебалась.

— Я сверюсь с расписанием и сообщу.

Затем я села в машину и уехала. На полпути к следующему ученику мне пришло сообщение от Мехди. Он прислал свою фотографию в длинном персидском наряде: «Возможно, ты станешь моей королевой».

Это всего-навсего сообщение, но оно навязчивое, как нежелательное прикосновение.

Мне хотелось, чтобы Мехди исчез. Хотелось ответить ему резко: «Оставь меня в покое!»

Но меня остановил хор ежемесячных счетов.

«А ну, тихо», — заявил арендный платеж.

«Разбежалась», — фыркнула кредитка.

Но, смиряясь, я чувствовала, будто теряю часть себя, словно штрихи на автопортрете — крупица самоуважения, проблеск достоинства, яркие краски моей личности — тускнели или исчезали.

5

Когда я вернулась домой, было уже почти девять вечера.

Я приготовила на ужин пасту с жареными овощами. Напротив меня стоял пустой стул — словно упрек. Это место Мелоди.

Я переношусь в будущее и воображаю, что она сидит рядом с мужем, а на коленях у нее ребенок.

Затем мои мысли отправляются в прошлое, в день моей свадьбы.

Это была простая роспись в здании суда, местный судья поженил нас с Максом в невзрачном кабинете.

Простой интерьер только подчеркнул сдержанную красоту наших клятв.

Быть рядом

В радости и горе,

В бедности и богатстве,

В болезни и здравии,

Пока смерть не разлучит нас.

Это воспоминание гаснет, и другое подкарауливает меня в темноте: Саймон, совершенно неотразимый во фраке, и я, облаченная в великолепное дорогостоящее платье.

Большая церковь со сводчатым потолком.

Роскошные букеты, источающие сладостный аромат.

Струнный квартет играет Моцарта, а влиятельные друзья Саймона занимают свои места.

Пытаясь забыть об этой пафосной церемонии, я прошла в гостиную, раздвинула шторы и выглянула в окно. Кого я ожидала там увидеть? Пешек Саймона?

Эти страхи беспочвенны, сказала я себе, но тут зазвонил телефон, и я замерла. Еще один звонок. И еще.

Я не брала трубку, хотя знала, что должна.

Я ответила только на пятом звонке.

Это был Рэй Патрик — тот самый потенциальный ученик, о ком говорила Ава.

— Я хотел бы выучить французский, — сказал он. — Ваша подруга Ава дала ваш номер.

Помолчав, он добавил:

— Я часто бываю во Франции по делам и хотел бы подтянуть свои знания.

Я спросила, учил ли он уже язык.

Он ответил отрицательно.

— Ну, я знаю oui и non[7], — добавил он.

Я озвучила свою ставку: 50 долларов в час.

— Хорошо, — ответил Рэй Патрик. — Где встретимся?

— Рядом с вами есть «Старбакс»?

— Я могу подъехать в тот, что на Беверли-драйв.

Мы договорились встретиться назавтра после обеда.

Прежде чем я успела положить трубку, он сказал:

— Я слышал, вы изучали искусство. Возможно, вы захотите взглянуть на мою галерею. Я имею в виду сайт. Адрес — rpgallery.com, все с маленькой буквы. Мне интересно ваше мнение.

— Хорошо, я посмотрю.

Я подошла к компьютеру и набрала адрес. Галерея Рэя Патрика была очень приятной и хорошо организованной, к моему удивлению, в ней были представлены разные стили. Я выбрала виртуальный тур, сделала пару заметок и выписала несколько слов, которые могли пригодиться ему в разговорах с художниками или владельцами галерей во Франции.

Затем выключила компьютер, взглянула на часы и поспешила к машине.

Вот уже несколько месяце, как я стала куратором девушки по имени Дестини. Она жила в паре кварталов от дома престарелых, где мы встречались раз в неделю.

О своем прошлом она не распространялась. Разве что сказала, что родом из «захолустья»: под этим она подразумевала городишко на Среднем Западе. За ее спиной неблагополучное детство и юность, но подробности мне неизвестны. Дестини предпочитает говорить о будущем, мечтать обо всем подряд: как у нее будет свой магазин одежды, или конная ферма, или, заявила она на нашей последней встрече, компания по организации банкетов — она недавно познакомилась с владелицей подобной фирмы, а чем она хуже?

И хотя она не любит говорить о прошлом, потому что оно «затягивает», мне удалось выяснить, что у нее есть старший брат, который постоянно ее задирал, и младшая сестра, «мелкая стерва». Она никогда не называла ни их имен, ни адресов — казалось, она не желает больше никого из них видеть.

Ее чувства к родителям едва ли теплее. Дестини только однажды заговорила о них:

— Может, они умерли. А может, живы. Мне плевать.

Это не похоже на позу. Кажется, ей и в самом деле все равно.

По отдельным замечаниям я поняла, что Дестини не блистала в учебе: при малейших трудностях она сдавалась и всегда выбирала наиболее простой путь.

Какое-то время она раздумывала, не записаться ли ей в армию, но ее останавливали психологические и физические нагрузки, которыми сопровождается подготовка солдат.

Самая шокирующая история, которую я от нее слышала, была о том, как ей едва удалось спастись от мужчины, который познакомился с ней на улице, пригласил домой, а потом попыталсь изнасиловать. Она лишь однажды упомянула об этом. Это был «старик», сказала она: это значило, что ему было «за сорок».

Какое-то время Дестини была бездомной. Ее парень исчез, и ей пришлось бродяжничать и ночевать где попало. Однажды она добралась до пляжа Венис-бич, и там ее заметил социальный работник.

Но кроме этих отрывочных и, возможно, не всегда достоверных сведений, я ничего о ней не знала.

Дестини ждала меня в специально отведенной комнате. Короткая стрижка, черные торчащие волосы — будто подстригал их наркоман. Спина, плечи и руки забиты татуировками. По ее словам, на других частях тела у нее тоже есть наколки. Из видимых — змеи и виноградные лозы, а также инициалы «ЧД», набитые сатанинским шрифтом. ЧД значит «Черная дыра» — единственное прозвище, которым она удостоила пропавшего бойфренда. В носу, ушах и губах виднеются проколы. Металлические шипы пришлось вынуть, потому что они «пугали народ» в круглосуточной закусочной, где она работала официанткой.

Порой, разговаривая с Дестини, я представляла, что Мелоди тоже сбежала из дома и рассказывает какой-то незнакомке, как ее жизнь пошла под откос. Но даже это будущее было бы лучше. Пусть она пережила тяжелые времена, но смогла выкарабкаться. Мою дочь лишили этой милости — она уже не сможет преодолеть препятствия, чтобы добиться будущего, о котором мечтала.

— Привет, — с энтузиазмом помахала мне Дестини. Не знаю, правда ли она была рада меня видеть.

В этот вечер разговор крутился вокруг ее работы. Все довольно неплохо, начала Дестини. Только вот есть одна девица в закусочной, Мюриэль. Они терпеть друг друга не могут. Во всем виновата зависть. У Дестини хорошая фигура — а Мюриэль толстуха. Дестини помнит, кто что заказал, — Мюриэль вечно подает суп тому, кто заказал бургер, и наоборот. Посетители то и дело флиртуют с Дестини — до Мюриэль никому и дела нет.

— Мюриэль — жирдяйка. Я тут при чем?

Помолчав, она добавила:

— Ты как язык проглотила, Клэр.

— Извини. День выдался долгий.

Дестини простила такое пренебрежение. У нее тоже бывают долгие дни, сказала она понимающе.

После чего с обычной быстротой перескочила на другую тему.

— Прикинь, что странно, я типа скучаю по своим шипам. Я была, ну скажем, Дикой Дестини.

— А тебе нравится быть дикой? — спросила я.

Она ответила не сразу.

— Я имею в виду не буйной, а свободной, — улыбнулась она. — Раньше я просыпалась на Венис-бич. Солнышко там, океан. Я гуляла по пирсу… и была свободной.

Она имела в виду пирс Санта-Моники, и я рассказала ей об утонувшей девушке.

— Отстой, — заметила Дестини, не осознавая, что на месте утопленницы могла быть она. Что вместо разговора со мной ее ждал бы морг. Но Дестини снова переключилась на Мюриэль.

— В прошлую смену она нажаловалась, что у меня ногти черные, — сказала она. — Заявила Кэлу, что это отвратительно, типа у меня ногти грязные. Он заставил меня перекрасить. Вот, полюбуйся.

Она подняла руки и помахала пальцами.

— Как тебе?

Ногти были фиолетовыми.

6

Домой я вернулась к девяти.

В некоторых комнатах я не выключала свет и, подъезжая к дому, представляла, будто меня ждут внутри. Вот Макс читает на диване исторический роман, но, едва заметив меня, откладывает книгу. А вот Мелоди, делает домашнее задание за кухонным столом в надежде, что все верно. Макс помогает ей с математикой, а я с правописанием.

Моя прошлая жизнь.

Тогда у меня был муж, которого я целовала по ночам, и дочь, которую я обнимала перед уходом в школу. Те, с кем я ужинала и ходила по магазинам, те, кому я могла доверять, с кем могла делиться… чем угодно.

Теперь при одной мысли о людях в доме меня охватывает страх перед Саймоном, и я представляю громилу в мешковатом спортивном костюме — он приближается ко мне, постукивая резиновой дубинкой. Я поворачиваюсь к двери, мечтая сбежать, но путь мне перекрыл другой бандит. На его широченном запястье болтается, будто браслет, рулон черной клейкой ленты.

И хотя я понимала, что у меня просто разыгралось воображение, я заглянула в окна, прежде чем войти. Если меня застукает за этим занятием мистер Коэн, он насторожится, но тут уж ничего не поделаешь.

Я зашла и тщательно осмотрела все двери и окна.

Все в порядке. Никакой опасности.

Я прошла по коридору в спальню, оттуда — в ванную.

Я смыла макияж, умылась, почистила зубы, затем разделась и забралась в постель.

Вечерние новости шли по обычному расписанию — дорожные происшествия, пробки, пожары, постановления муниципалитета. Ни слова об утонувшей девушке.

Я выключила телевизор и схватила с тумбочки книжку о мумбайских танцовщицах. Каждую ночь мужчины пачками валят в бары в районе Мира Роуд. Обычно они просто размахивают перед девушками пачками денег, но иногда еще делают ожерелья из рупий и накидывают на шею любимым танцовщицам. «Мужчины думают, что я танцую для них, — говорит одна из девушек, — но на самом деле это они танцуют для меня». Едва ли она осознает опасность, которой подвергается, хотя в мутных водах реки Митхи то и дело находят тела танцовщиц.

Почитав с полчаса, я закрыла книгу и выключила свет. Я то засыпала, то просыпалась, то снова погружалась в сон.

В конце концов я сдалась и включила компьютер, чтобы проверить электронную почту.

Одно из писем, длинное и довольно бессвязное, было от Мехди — про жену, которая ему изменила.

Он часто называл ее «женщиной-вамп», хотя внешне этого не скажешь. Ему пришлось убедить себя, что она красотка, ведь некрасивая жена умаляла бы его достоинства как мужчины. Но есть объективная истина, и на тех снимках, что я видела, у нее острые черты лица, а взгляд чуть ли не враждебный и недовольный, словно ее бесит любопытствующий объектив.

В современном Иране, писал Мехди, такую «потаскушку» забили бы камнями до смерти. Он тут же оговорился, что он-то «цивилизованный человек» и не одобряет этого. Ха-ха, просто к слову пришлось.

К слову, ага.

Иногда я представляю его в толпе мужчин, закидывающих камнями изменницу — руки связаны по бокам, сама она по пояс в земле. Будет ли он ликовать, когда камень разобьет ей лицо или сломает кость?

Ближе к концу письма Мехди переключил внимание на меня. Он купил иранские фисташки и финики, чтобы угостить меня на следующем занятии.

Еще он предлагал нарисовать листовку посимпатичнее, чтобы привлечь новых клиентов. Он хотел «поддержать» меня.

В представлении Мехди я слабая женщина, которая нуждается в его советах и руководстве.

Это в равной степени бесцеремонно и оскорбительно.

Чтобы отвлечься, я снова включила телевизор. Показывали старую добрую «Двойную страховку». Барбара Стэнвик — просто бомба. Эти ее черные очки и свободные наряды. То, как она плывет по лестницам. Прямо чувствуешь, как от нее исходит жар, когда она проходит мимо Фреда Макмюррея. Ни одного прикосновения — но они словно исполняют некий темный эротический танец похоти и смерти.

Зазвонил телефон.

Я сказала себе, что бояться нечего. Наверняка кто-то из учеников в последний момент решил отменить занятие. Или Аве опять не спится.

Это не Саймон, говорила я себе. Но это оказался именно он.

— Не бросай трубку, Клэр. Я хотел извиниться за свою резкость.

Мастер манипуляции. Не одно, так второе. Одна маска, затем другая. Этот трюк всегда срабатывает.

— Прости меня, — продолжил он. — Я только затем и звоню. Прости за наш последний разговор. Он закончился не на той ноте.

Под не той нотой он подразумевал, что ему не удалось убедить меня исчезнуть из его жизни.

Я промолчала, но он не сдавался.

— Мы сможем встретиться? Это и в твоих интересах тоже.

Ложь, и он прекрасно об этом знает. Он хочет убедить меня в том, что все, во что я верю, — лишь плод воображения.

Следующим номером меня ждет притворная жалость. Я поспешила пресечь ее.

— За мной кто-то следит? — брякнула я.

— Следит за тобой?

Его удивление казалось искренним.

Но я на это не куплюсь.

— Ты нанял кого-то следить за мной, Саймон?

Удивление переросло в изумление.

— О чем ты вообще, Клэр? Зачем мне это?

— Да или нет?

— Нет!

Сейчас он притворится обиженным подобным обвинением. Невинная жертва голословных обвинений.

— Господи, Клэр, ты совсем, что ли…

Не договорив, он резко сменил тон. Теперь он мягок и полон заботы.

— Клэр, ты серьезно считаешь, что я…

— По-твоему, у меня галлюцинации, Саймон?

Он устало выдохнул.

— Никто не следит за тобой, Клэр, — сказал он. — Понятно? Никто за тобой не следит.

Помолчав, он добавил спокойным, рассудительным тоном:

— Но если… если тебе кажется, что за тобой следят, я могу помочь.

— Помочь? — огрызнулась я. — Избавиться от моих навязчивых видений?

— Я имею в виду, я могу отправить тебя… отдохнуть.

Психушка — вот он о чем. Лечебница для моего измученного разума. Маленький уютный санаторий в горах, где я смогу прийти в чувство.

— Не волнуйся, Клэр. Все расходы я возьму на себя.

— Мне не нужны твои деньги, — возмутилась я. — Я не сумасшедшая, Саймон. Я знаю, что ты сделал.

— Клэр, прошу тебя, я всего лишь хочу…

— Нам не о чем больше разговаривать.

— Хорошо. — Саймон вздохнул как человек, уставший вести спор без возможности одержать верх. — Не смею тебе надоедать.

Будто палач, который извиняется за топор. Вот истинный смысл его звонка. Теперь он может сказать себе: ну что же, я дал тебе последний шанс. Ты им не воспользовалась. Теперь пеняй на себя.

— Прощай, Клэр.

Его последние слова прозвучали как приговор — или это мне мерещилось от страха? Я положила трубку и зашла в гостиную.

Здесь на стенах висят разные репродукции. «Мать и дитя» Мэри Кэссетт. «Синее лицо» Марка Шагала. В этот раз взгляд зацепился за картину, на которой Ван Гог изобразил спальню в Арле. Тревога проступает в каждом мазке, и все же художнику удалось найти нечто прекрасное в своей жизни. Если бы мы все это умели, все стены были бы увешаны шедеврами.

Автоотвечик мигал: новое сообщение. Его оставил мой отец, его голос сух и старчески надтреснут.

— Привет, Клэр. Прихватишь с собой завтра пончики?

Завтра.

Вторник.

Мой еженедельный реверанс в сторону наших родственных связей.

Я удалила сообщение и вернулась в спальню.

На тумбочке я храню две фотографии Мелоди. На первой ей пять лет — она счастливо улыбается, сидя на руках у заботливого отца.

На второй фотографии Мелоди четырнадцать. Ее лицо отчетливо дает понять — случилась беда. Она кажется странно отрешенной и болезненной, словно ее гложет страх, которым она не в силах поделиться.

Эти две фотографии стоят бок о бок.

Разделяют мою жизнь на два периода.

До и после Саймона.

Я взяла в руки вторую фотографию Мелоди. Она была сделана за год до той поездки на Каталину.

За год до того вечера, когда я застала ее под дождем на палубе.

Когда она рассказала мне о Саймоне.

Когда я ей не поверила.

Я молча разглядывала фотографию, но словно наяву слышала обещание, данное самой себе:

Я не дам ему снова это сделать.

Часть II

Слоан

1

Став пожирателем грехов, я задумалась над происхождением этого выражения. В древности пожиратель грехов был кем-то вроде магической фигуры — он заходил в дом умершего и съедал ритуальную пищу. Всего-то корочка хлеба и глоток местного пива, чтобы легче было проглотить. Важно другое — эта пища впитала в себя грехи мертвеца, и в процессе поедания они отпускались. В загробную жизнь умерший входил свободным от своих злодеяний.

Современную версию пожирателей грехов в Лос-Анджелесе зовут чистильщиками или решалами. Разумеется, еда тут больше ни при чем. Самый распространенный мотив — это власть, деньги или месть. Реже речь идет о чем-то отвлеченном, например восстановлении репутации. Совсем редко задача состоит в том, чтобы научиться снова доверять людям после того, как твое доверие однажды предали.

Когда я уволилась из полиции, эта профессия казалась самым логичным выбором. Я умела расследовать преступления и знала, как устроен суд, как рассуждают адвокаты, как заключают соглашения о признании вины. Знала, как убедить сомневающихся, как вести переговоры, не переходя на эмоции, как вести себя с теми, кто преисполнен чувства собственной значимости. Я умела хранить самообладание и уговаривать тех, кто не желал сотрудничать. Когда нужно, я была жесткой, но всегда открытой к диалогу. Не в последнюю очередь сыграло свою роль и то, что в этом бизнесе не нужна лицензия и мне не нужно было тратить время на обучение. Путь пожирателя грехов лежал прямо передо мной. Мне оставалось лишь заказать вывеску.

Судя по всему, одно осталось в этой работе неизменным с незапамятных времен: пожирателю грехов не нужно много места.

И мебели, если уж на то пошло. В моем офисе на бульваре Венис есть только стол, компьютер, картотека и подсобка, где хранятся нужные вещи. Предметы маскировки: куча париков и широкий выбор солнцезащитных очков. Поддельные бланки. Записывающие устройства. Камеры видеонаблюдения и GPS-маячки. Сейф, где лежат несколько сотен тысяч долларов наличными и автоматический пистолет калибра 9 мм — на него у меня есть официальное разрешение.

Сама работа нехитрая, как и все эти инструменты. В двух словах, я просто подчищаю за теми, у кого есть громкое имя и туго набитый кошелек. Я делаю все, чтобы они не поплатились за свои безрассудные поступки. Успокаиваю разъяренных жен и любовниц. Делаю так, чтобы имя моего клиента не всплывало в полицейских сводках или в суде. Удостоверяюсь, что нежелательные доказательства его проступков изменены или исчезли. Как правило, все решается деньгами, разнится только сумма. Пожиратели грехов должны сбивать цену, убеждая склочников, что их клиент — не денежное дерево, чьи вечнозеленые листья можно обрывать до бесконечности. В каком-то смысле я нахожусь между двух огней. Половину времени я уговариваю одну из сторон прислушаться к голосу рассудка. Другую половину я занимаюсь тем же с другой стороной.

— Доброе утро, — поприветствовал меня Джейк, когда я вышла из лифта.

Джейк — детектив по расследованию убийств в отставке, ныне частный сыщик. Он арендует офис по соседству, дверь у него обычно нараспашку, так что он всегда в курсе, когда я прихожу и ухожу. Он любит поболтать, но после смерти отца я утратила склонность к разговорам ни о чем.

Джейк высокий и довольно грациозный. Если верить ему, когда-то он был похож на кинозвезду. Вообще-то он шутит, но в молодости он явно был хорош собой. Внешне он напоминает Чарльза, единственного парня, с кем у меня были длительные отношения.

Чарли положил на меня глаз на новогодней вечеринке, которую устраивала его юридическая контора. Он поверить не мог, что «красотка» может быть копом. Три месяца спустя я переехала в его квартиру в Вествуде. Мы долго жили душа в душу, собирались пожениться, завести детей. Но между нами встала моя работа. Чарли было тяжело выносить мое постоянное напряжение и одержимость. Он хотел, чтобы я уволилась, но я лелеяла мечту однажды стать комиссаром. Чарли говорил, что эта должность нужна мне только потому, что отец не смог ее добиться. Вероятно, он был прав, но мне было все равно. Мы спорили. Все пошло под откос. Я съехала.

Но без него стало только хуже.

Работа вынула из меня всю душу.

Через два года я ушла из полиции и стала пожирателем грехов.

Первый год выдался крайне трудным. Меня, новичка в этом бизнесе, никто не знал. Клиентов было кот наплакал. Но со временем они начали прибывать. Через три года у меня сложилась репутация человека, который решает проблемы «мирным» путем, полагаясь на разум, а не силу. Нужен громила? Вам по другому адресу. Но если вам нужен был пожиратель грехов, который досконально разберется в ситуации, а затем решит ее без сучка без задоринки, все знали — обратитесь к Слоан Уилсон.

Неожиданнее всего было то, что с годами я полюбила эту работу. В ней было место добру. Она предполагала урезонивание и сдержанность. Никаких запугиваний и угроз физической расправы. Никаких криков в лицо. Просто слушаешь, как люди изливают душу: как их использовали, предали, обманули, оболгали. Понимаешь, чего они действительно добиваются в качестве компенсации, и действуешь соответствующе.

Как однажды заметил один клиент, в моем стиле работы заметна «женская рука».

После пяти лет работы я и думать забыла о возвращении в полицию. Я нашла свое призвание. Хорошее призвание. И я была почти — почти совсем — счастлива.

Отец заметил эти изменения. Мы никогда не обсуждали мое увольнение из полиции.

— Все будет хорошо, — сказал он мне незадолго до смерти.

Мне казалось, что он прав. Он считал, что оставляет меня на правильном пути, — и это меня приободрило.

Но мою радость омрачало понимание, что я не смогу больше делиться с отцом своими маленькими победами. Эта мысль мучила меня и по дороге в офис тем утром.

— Хорошо спалось? — жизнерадостно спросил Джейк, когда я проскользнула в открытую дверь.

— Ага, — ответила я.

Вранье.

— Хорошие сны снились? — широко улыбаясь, добавил Джейк.

— Как всегда.

Очередное вранье.

Вообще-то я снова проснулась на рассвете. Меня и без того измучила бессонница, а тут еще этот кошмар. Этот сон постоянно снится мне с тех пор, как умер отец.

Город вокруг меня рушится. Повсюду беспорядки, бунтовщики бьют окна, переворачивают машины, поджигают здания. Словно этого мало, идет проливной дождь, ледяной и маслянистый, по стеклам стекают черные ручьи. Я пытаюсь провести отца сквозь этот хаос. Он умирает, но где-то в лабиринте этих зданий скрыт аппарат, который сможет его спасти.

Я пытаюсь отыскать его. Но никогда не нахожу.

Этот кошмар не отпускал меня всю дорогу до офиса. Чтобы отвлечься, я с головой нырнула в разнообразные проблемы клиентов. У голливудского актера средней руки проблема с отцовством. Бульварная газетенка написала нелицеприятную статью о режиссере — следует ее замять. Топ-менеджера шантажируют, и я должна убедить шантажиста найти занятие получше.

Я усердно работала, и тут Джейк просунул голову в кабинет и сказал, что я должна прерваться на обед. Есть мне не хотелось, но он не любит есть в одиночестве.

За обедом Джейк завел разговор о семье, внуках, шутке, которую рассказала ему жена. Он болтал, а я смотрела, как дети весело играют на школьном дворе на другой стороне улицы. Энергия так и била из них ключом.

— Играешь в молчанку? — спросил Джейк.

Я выдавила улыбку, изобразив веселье.

— Нет, просто задумалась.

Джейк не стал настаивать. Вместо этого он заговорил о деле, над которым работал. Тело Виолы Уокер обнаружили в ее гараже в Брентвуде. Ее убили выстрелом в затылок. Никаких следов сексуального насилия. Согласно описи, при себе у нее была сумочка Hermes Bleu из крокодиловой кожи: стоит она нехило — 68 тысяч долларов. Внутри был серый кожаный кошелек Gucci, набитый купюрами разного достоинства, в основном сотенными, — всего четыре тысячи долларов. Грабеж как мотив смело можно отмести. Муж Виолы нанял Джейка провести расследование, а заодно проконтролировать, как идет официальное полицейское расследование — это Джейк мог легко сделать через свои контакты в участке.

— Вероятно, это послание мужу, — сказал Джейк. — Может, он пытался кого-то надуть, да не на того напал.

— Почему тогда не убили мужа?

— Убийце нужны деньги, а жена тут ничем не поможет. Скорее всего, она и понятия не имела об этом. — Он отпил кофе. — Смерть застала ее врасплох.

Быстрая смерть — не так уж плохо. Мой отец умирал восемь месяцев. Иногда я смотрела на него во сне и думала, что при пробуждении его ждет только боль. Пуля в голову казалась актом милосердия.

— В общем, муж уверен, что полиция хочет повесить убийство на него. Моя задача — найти другого подозреваемого.

Я перевела взгляд на соседнее здание. Раньше это был кинотеатр, теперь — банк. Мама однажды сводила меня туда в кино. Ей тогда было лет тридцать пять. Люди оборачивались ей вслед — так она была красива. А ей это нравилось. Но в тот раз она нервничала, то и дело оглядывалась, посматривала на часы. Я понимала, что что-то случилось. Я бы даже спросила, в чем дело, но тут появился он.

Она сделала вид, что это просто один из ее друзей.

Он был в белом костюме и широкополой белой шляпе, придававшей ему театральный вид. Она обращалась к нему по имени — Гарри. Просто Гарри, без фамилии.

Они завели разговор и вели себя очень сдержанно — за руки не держались и точно не целовались. Но я чувствовала, что они близки, что у них есть общая тайна. Тогда я была слишком маленькой, чтобы распознать любовников, но позже поняла, кем Гарри приходился моей матери.

Обед закончился, я вернулась в кабинет, а перед глазами все стояла затемненная спальня и тело отца на постели. Нужно было встряхнуться и вернуться к работе, но горе и боль утраты были еще слишком свежи. Каждый раз, когда я пыталась поднять себе настроение — посмеяться над чьей-то шуткой или пошутить самой, — оно опускалось еще ниже.

Это опасное чувство — будто из-под ног выбили почву. Оно мне не нравилось, но я никуда не могла от него деться.

Но я знала, что это пройдет. Я всегда со всем справлялась — справлюсь и со смертью отца. Жизнь повернется светлой стороной. Скоро, сказала я себе, скоро все наладится.

2

Днем, когда я работала в офисе, приехал Морис Уокер. На нем был синий костюм в мелкую полоску. Морис — среднего роста, с седыми волосами. С ним был другой мужчина — на вид лет сорока, стройный и подтянутый, явно частый посетитель спортзала. Они направились прямиком в кабинет Джейка.

Я знала, как все будет. Джейк задаст стандартные вопросы. Ему нужно знать, у кого могла быть причина убить жену Уокера. Месть? Недовольный партнер по бизнесу? Сделка сорвалась? А может быть, здесь замешаны наркотики? Застраховала ли миссис Уокер свою жизнь? Следом — вопросы о семейных отношениях. Ладил ли Уокер с женой, а если нет, был ли у кого-то из них роман на стороне?

Через час с небольшим они вышли из кабинета Джейка. Все трое направились к лифту, а я наливала воду из кулера.

По правилам хорошего тона Джейк должен был меня представить, но сделал он это в шуточной форме:

— А это Слоан, пожирательница грехов.

Уокер просто кивнул, но его спутник уставился на меня с любопытством.

— Как это, пожирательница грехов?

На этот вопрос у меня заранее был заготовлен ответ — это Лос-Анджелес, так что без отсылки к Голливуду не обойтись.

— Смотрели «Криминальное чтиво»?

— Еще бы. Это один из моих любимых фильмов. Я раза три-четыре его пересматривал.

— Тогда вы должны помнить сцену, когда двое бандитов застрелили мужика в багажнике, — сказала я. — Им нужно все это убрать, и они звонят чуваку, который этим занимается — ну, ликвидирует последствия.

Мужчина понимающе улыбнулся.

— Помню. Он приезжает и приводит все в порядок. Смывает кровь. Стирает отпечатки пальцев. Любые следы.

— В общем, я делаю что-то в этом роде, — сказала я. — Только никакой крови и никаких убийств.

И я широко улыбнулась.

— Я скорее мягко переубеждаю, — добавила я.

— А если не получается? — спросил мужчина.

Я тут же сделала грозное лицо.

— Тогда пора переходить к плану «Б».

Его явно заинтересовала моя работа, он смотрел на меня едва ли не с восхищением.

— Женщина, которая решает проблемы, — улыбнулся он. — Как захватывающе.

Он протянул руку.

— Саймон Миллер. Приятно познакомиться.

Я пожала руку в ответ.

Подъехал лифт.

Миллер сделал было шаг вперед, но замер и повернулся ко мне.

— А Монро Уилсон, случайно, не ваш отец? — спросил он.

— Да, откуда вы знаете?

— Когда я проходил мимо вашего кабинета, я заметил его фотографию на тумбочке позади стола, — улыбнулся он. — Мой отец входил в окружной совет. Он часто говорил о вашем отце — какой он прекрасный полицейский. Его ждет блестящая карьера, уверял он. Но затем ваш отец неожиданно ушел в отставку, верно?

— Да, это так.

— Как у него дела?

— Он умер. Месяц назад.

Перед глазами пронеслась сцена похорон. На кладбище почти никто не пришел — по большей части старые полицейские, которые с почетом вышли на пенсию. Лишь только отзвучали последние молитвы, они направились к своим машинам, а у могилы остались только я и моя любовь к нему.

— Мне очень жаль, — сказал Миллер. — Мой отец умер три года назад. Это тяжело.

— Да.

— Мне правда очень жаль, — повторил он.

Он явно о чем-то задумался. Но о чем — не сказал, а я не стала спрашивать.

— Что ж, до свидания, — сказал он.

— До свидания.

Я думала, этим все и кончится, но он позвонил мне через час.

— Мне нужен пожиратель грехов, — сказал он. — Грехов у меня, правда, нет, но есть проблема.

— Какая?

— Вам лучше это увидеть.

Он продиктовал мне адрес и добавил, что это срочно. Миллер хотел, чтобы я тут же к нему приехала. Я ответила, что заеду после обеда.

И сдержала слово.

У Миллера был большой дом в Беверли-Хиллз. В испанском стиле, с красной черепичной крышей. У дома были припаркованы «БМВ» и «Бентли». Я позвонила, и дверь тут же открылась.

— Добро пожаловать, — сказал он.

Он успел снять пиджак с галстуком и теперь был одет в черные брюки и белую рубашку.

— А я ознакомился с вашей биографией, — заметил он, провожая меня в комнату рядом с прихожей. — Вы проработали в полиции десять лет. В рекордные сроки стали сотрудником уголовного розыска. Самый молодой полицейский за всю историю отдела. А затем вы ушли из полиции. Почему?

Причин было много. Я никогда не была особенно хороша в интригах. Чем выше я поднималась, тем осторожнее мне приходилось себя вести. Я слишком часто видела, как пренебрегают обязанностями, сорят деньгами, закрывают глаза на непрофессионализм, особенно если это твои друзья. С каждым годом объем бумажной работы рос как снежный ком, и приходилось все дольше сидеть за столом и заполнять какие-то необходимые бланки. Мне нравилось работать в поле. А в итоге я оказалась привязана к кабинету, точно банковский работник.

Но проблемы были не только в отделе.

Разочаровывала вся система. Обвинение сливало перспективные дела. Судьи игнорировали важнейшие улики. И так раз за разом, а в результате опасные люди могли безнаказанно творить злодеяния. Правосудие хорошо работает только в кино.

Я поделилась этими мыслями с отцом. Он невесело ответил: «Значит, пора уходить. Иначе в конце концов станешь плохим полицейским».

Его слова стали последней каплей. Я боялась, что, если останусь, мне уже не стать тем полицейским, каким был мой отец.

Но я не собиралась сообщать все это Миллеру, так что я выбрала другую причину из списка.

— Просто устала от того, что не могу предотвратить преступление, — ответила я. — Если это убийство, ты всегда находишься на шаг позади убийцы. А когда жертвой становится женщина или ребенок, чувствуешь, как опускаются руки.

— Но ведь поимка убийцы приносит некоторое облегчение?

— Некоторым да. Но не мне.

Миллер улыбнулся.

— Любопытно.

Мы еще немного поболтали, прежде чем Миллер перешел к делу.

— У меня трудности с бывшей женой. Она психически нестабильна. Не буду вдаваться в детали, лучше кое-что покажу вам.

И он проводил меня по длинному коридору.

— Это дом времен золотого века кинематографа, — сказал он. — Здесь есть зал для просмотра.

В коридоре стояли статуи и висели изображения ангелов, играющих на арфе. Даже самые крохотные были обрамлены тяжелыми резными рамами. Коридор привел в комнату с портьерами. Там в два ряда стояли кресла — как в кинотеатре: красные, с мягкой обивкой.

— Прошу, садитесь.

На стене висел большой плоский телевизор. В шкафу под ним располагалась аппаратура. Миллер вставил DVD-диск в проигрыватель, взял пульт и занял место со мной.

— Запись смонтировал специалист, — объяснил Миллер, — он мастер по части видео. Само собой, это склейка. Пришлось так поступить, потому что съемка велась с трех разных точек. Одна из камер нацелена на подъездную дорожку. Вторая висит на доме. Третья снимает с высоты — так видно и дорожку, и дом.

— У вас много камер.

— Посмотрите видео и поймете, почему я их установил.

Он посмотрел на меня с грустью.

— Честно говоря, с тех пор я постоянно чувствую себя заложником.

Миллер кликнул, и черный экран ожил.

Белый PT Cruiser покружил по подъездной дорожке и остановился перед домом Саймона. За рулем сидела блондинка. Она задумчиво наклонила голову, словно стояла на мосту, смотрела на воду и не решалась прыгнуть. Секунд пятнадцать ничего не происходило, женщина не двигалась, но внутри у нее все кипело. Она в последний раз обдумывала последствия. Мне уже доводилось видеть это выражение. Так подросток с пистолетом пытается решить, действительно ли он готов застрелить полицейского, перейти черту и изменить свою жизнь к худшему.

Подросток обычно опускает пистолет.

Эта женщина сделала другой выбор.

Она вышла из машины. Очень худая, с длинными прямыми волосами. Двигалась она медленно. От нее веяло слабостью, она явно была нездорова. То ли почти не ест, то ли мало спит. У нее не хватало сил открыть багажник — пришлось надавить двумя руками. Она передохнула. Руки безвольно повисли вдоль тела. Учитывая ее состояние, странно, почему она просто не закрыла багажник, не села за руль и не уехала прочь. Это было бы гораздо проще.

Но она выбрала другой путь.

Женщина вытащила банку с краской, открыла и направилась к синему «Лексусу». На водительской дверце она широкой кистью вывела надпись красной краской: «Растлитель».

Я посмотрела на Миллера. Он безучастно глядел на экран. Непонятно, то ли он прятал свои эмоции, то ли их уже не осталось. Миллер был спокоен и собран — казалось, ее безумные выходки и нападения уже стали для него рутиной.

Я повернулась обратно к экрану.

Надпись была готова. Женщина отошла и посмотрела на нее, затем подошла к входной двери и яростно, размашисто вывела те же слова: «растлитель».

Теперь съемка велась с другого ракурса. Ко входу подъехал патрульный автомобиль, из него вышли двое полицейских в форме. Женщина обернулась к ним и просто ждала. Женщина-полицейский положила руку на пистолет. Я узнала ее — Кэндейс Маркс. Мы начинали вместе, но потом она получила степень по уголовному праву и перешла в департамент внутренних дел, променяв пистолет на карандаш.

Кэндейс начала переговоры. Ее напарник молча ждал, пока она приблизилась к женщине, подняла руку и медленно и плавно опустила. Она уговаривала женщину положить краску и кисть на пол.

Женщина не послушалась.

Кэндейс замерла.

Они уставились друг на друга.

Наконец женщина заговорила. Запись была без звука, но сказанное явно встревожило Кэндейс. Взгляд стал жестким. Она посмотрела на напарника. Сигнал был мне знаком:

У нас проблема.

— Сейчас начнется неприятная часть, — сказал Саймон. — Мне каждый раз больно это видеть.

Я не отреагировала. Казалось, я покинула этот дом и эту темную комнату с экраном телевизора.

Я была снаружи.

С этой женщиной.

Она смотрела, как полицейские приближаются к ней. Первой шла Кэндейс, за ней — на пару шагов позади — ее напарник. Кэндейс продолжала уговоры. Указывала, что нужно опустить банку с краской и кисть. Но женщина не выпускала их из рук. Она застыла на месте.

Второй полицейский сделал шаг вправо. Женщина повернула голову. Она разгадала маневр — ее пытались окружить. И она швырнула банку в Кэндейс. Взметнулась волна красной краски.

Это считается нападением.

Я знала, что случится дальше.

Полицейские бросились вперед, поставили женщину на колени, а затем лицом вниз на каменную дорожку. Она сопротивлялась, пиналась, извивалась. Встав по обе стороны, Кэндэйс свела запястья женщины вместе и нацепила наручники.

Из дома вышел Миллер. Он явно был рад, что все закончилось. Полицейские подняли женщину с земли и повели к машине. Кэндейс надавила рукой на голову женщины, чтобы она пролезла на заднее сиденье.

Миллер пожал руки Кэндейс и ее напарнику и поблагодарил.

Они уехали, и он вернулся в дом. На этом запись заканчивалась.

— Это случилось пять лет назад, — сказал Миллер.

Он поднялся со стула и подошел к экрану.

— Эта женщина — моя бывшая жена, — объяснил он. — Клэр Фонтен.

— Откуда эта идея? — спросила я. — Что вы растлитель?

— У нее была дочь от прошлого брака. Мелоди. Однажды ночью она утонула у берегов Каталины. С тех пор Клэр вбила себе в голову, будто я ее домогался.

Я не знала, правда ли это, но в этом не было необходимости. Клиенты получают презумпцию невиновности, и ты делаешь все, чтобы им помочь.

Но я все равно прощупала почву.

— И никаких оснований для этого не было? — спросила я.

— Никаких.

— И раньше вас никогда ни в чем подобном не обвиняли?

Миллер выглядел обиженным.

— Разумеется, нет. И кстати, я не единственная жертва ужасных обвинений. Возьмем, к примеру, отца Клэр. Она убеждена, что он пытался ее утопить, когда ей было восемь.

— Зачем? — спросила я.

— Клэр считает, что у него был роман с женщиной, которая не хотела никаких детей. Он позвал Клэр поплавать и в какой-то момент попытался ее утопить. Клэр утверждает, что он схватил ее за лодыжки, когда она пыталась забраться на лодку, и чуть было не утащил под воду. И только появление других людей помешало ему. После этого отец расстался с той женщиной и за это ненавидит Клэр.

Миллер устало вздохнул.

— Никаких доказательств нет, — добавил он.

Он покачал головой.

— Но если Клэр вобьет себе что-то в голову, ей не нужны доказательства. Она так же голословно обвиняет меня в растлении малолетних.

— Но прошло уже пять лет, — сказала я. — В чем проблема сейчас?

— У нее опять приступ.

Миллер достал другой DVD-диск.

— Четыре дня тому назад. Это видео с камер наблюдения в школе, где учится дочь моей будущей жены. Директор школы — мой старый друг, так что он сделал для меня копию.

Он запустил видео, и вновь загорелся экран.

Все тот же белый PT Cruiser припарковался напротив школы «Ларсен». Клэр сидела за рулем и не отрываясь следила за воротами здания. Она не стала выходить и не шевелилась — будто снайпер. Только часы отсчитывали прошедшее время.

— Она просидела так три часа, — сказал Миллер, когда экран погас. — Три часа! И все это время просто смотрела.

— В школе не стали вызывать полицию?

— Нет, — ответил он. — Закон не запрещает никому сидеть в машине. И они не знают Клэр. Она кажется безобидной.

Он снова сел рядом.

— Я бы и не узнал об этом, если бы Шарлотта не заметила Клэр, когда приехала за дочерью.

— Шарлотта?

— Моя невеста. Я скоро женюсь. Возможно, именно это послужило толчком для Клэр. У Шарлотты есть дочь Эмма. Она примерно того же возраста, что была Мелоди, когда мы с Клэр поженились. Клэр уверена, что я «снова это сделаю». Она так мне и написала. «Я не дам тебе снова это сделать».

Миллер сказал, что после этого он ей позвонил. Он хотел урезонить Клэр напрямую, без участия полиции.

— Я не хотел, чтобы ее снова арестовали, — объяснил он. — Я пытаюсь защитить ее… от самой себя. Безрезультатно, должен признать. Поэтому я позвонил вам. Понятия не имею, что мне делать.

Он знал, что у него были рычаги воздействия, учитывая ситуацию у школы. Но он пытался поговорить с Клэр. Но увы, она была не готова к диалогу.

— Она просто бросила трубку, — сказал Миллер. — Но перед этим обвинила меня в том, что я устроил за ней слежку. Бред собачий.

— Почему она решила, что за ней следят? — спросила я.

Миллер пожал плечами.

— Откуда мне знать? Может, заметила что-то подозрительное. А может, ей просто померещилось.

Он снова устало вздохнул.

— У меня через три недели свадьба. Что бы Клэр ни задумала, боюсь, что она сделает это скоро. Она захочет сорвать свадьбу.

— Времени почти не осталось.

В глазах Миллера плескался страх.

— У нее есть оружие, — сказал он.

— Какое?

— Револьвер. Она мне показывала. Допотопный, достался ей от первого мужа, но, насколько я знаю, он в рабочем состоянии.

Он посмотрел на меня с тревогой, словно предупреждая: этот пистолет — не шутки.

— Вы можете считать, что я зря паникую, — сказал он, — но, учитывая ее дурацкую выходку и то, в какой она ярости, я не могу выбросить из головы мысль о том, как далеко она может зайти на этот раз.

В голосе появились умоляющие нотки — он явно просил о помощи.

— Конечно, я могу нанять телохранителей, но не хочу жить как в тюрьме. И не желаю такой жизни для Шарлотты или Эммы.

— Вы думаете, она и им причинит вред?

— Я не знаю, на что она способна. В этом-то и проблема. Она сумасшедшая.

Он был похож на ребенка, которому нужны заверения, что все будет хорошо.

Это был момент истины.

— Что, по-вашему, я должна сделать?

Миллер замялся — типичная реакция. Те, кто нанимает пожирателей грехов, часто не желают переступать черту.

Как и другие, Миллер пошел в обход.

— Вы упомянули, что ушли из полиции, потому что не могли предотвратить убийство, — сказал он наконец. — Возможно, в этот раз сможете.

Казалось, его встревожили собственные мрачные мысли.

— Я боюсь ее, Слоан. Боюсь того, на что она способна.

Я подумала, мог ли Миллер преувеличить опасность, исходящую от его бывшей жены. Конечно, женщина на видео была не в себе, но одно дело — измалевать краской машину или даже швырнуть банку в полицейского, отсюда далековато до убийства. Но я уже знала, что недооценить склонность человека к насилию так же легко, как и переоценить. Миллер просил защитить его, его будущую жену и ее дочь от женщины, чье поведение и тогда и сейчас пугало его. Она была угрозой, и он хотел, чтобы я ее сдержала или предотвратила. У меня было несколько клиентов с похожей проблемой, и мне всегда удавалось им помочь. Эта задача едва ли могла стать исключением.

Так что я согласилась.

— Мне нужен адрес и телефон Клэр, — сказала я.

Миллер продиктовал.

— Где она работает?

— У нее нет офиса. Она преподает французский. Репетитор. Ездит от ученика к ученику.

— У нее все та же машина?

— Да.

— Это единственный ее автомобиль?

— Вроде да.

— Шарлотта живет с вами?

— Нет.

— Мне нужен ее адрес.

— Зачем?

— Чтобы быть в курсе, если Клэр окажется поблизости от ее дома.

Миллер посмотрел на меня озадаченно.

— Я могу отслеживать ее электронно, — объяснила я. — В наше время никого не нужно стеречь. Как минимум лично. Если я замечу, что она направляется к кому-то из вас, я сообщу.

— Договорились. Благодарю.

— А пока я подумаю, как еще… — Я запнулась, потому что слово показалось мне неоправданно жестоким. — Удержать ее.

У Миллера словно камень с души свалился. Он протянул мне руку, и я ответила крепким пожатием.

— Спасибо, — сказал Миллер.

Вот как он начался.

Конец моей карьеры.

3

Вечером Джейк спросил, не хочу ли я сыграть в бильярд после работы. Я не хотела. Вместо этого я отправилась домой.

Вообще-то дом маленький и уютный, но я снова остро почувствовала, как мне не хватает отца. Я переехала к нему на время болезни и как могла ухаживала за ним. Он храбрился, держался молодцом, пытался даже скрывать боль.

Но мои мысли были не об этом.

Я готовила ужин и вспоминала отца — но не его смерть. А его жизнь — как моя мать разрушила его карьеру, выдвинув против него сфабрикованные обвинения в коррупции.

Инспектор потом сообщил отцу, что это был «истеричный телефонный звонок». Она не сообщила никаких подробностей, не предоставила никаких доказательств. Мой отец замешан в грязных делишках, сказала она, но не все так просто. Она не имела в виду, что он берет взятки. Деньги тут ни при чем. Он хотел стать комиссаром полиции. Делал одолжения другим и ждал от них того же в ответ — что в нужный момент за него замолвят словечко, и он продвинется по службе. «Раб своих амбиций» — так она его назвала.

Неделю спустя она зашла в кабинет отца, достала из ящика стола револьвер и выстрелила себе в голову.

В тот день я задержалась в школе. Как обычно, я собиралась войти в дом через заднюю дверь, но она была заперта. Я вошла через переднюю. Окликнула маму, но ответа не было. Я заглядывала во все комнаты, а потом увидела ее в кабинете отца.

Она лежала на полу, поджав ноги. Мне была видна только одна сторона ее лица и лужа крови вокруг. Несколько мгновений я просто стояла, не в силах пошевелиться или позвать на помощь. Тишина стояла такая, будто мир вокруг исчез.

Мне тогда было всего семь лет. Я ничего не знала о том, как она разрушила жизнь отца. Когда я подросла, он понемногу рассказывал мне эту историю. К тому моменту, как я поступила в полицейскую академию, история сложилась целиком.

Обвинения матери и ее последующее самоубийство стали для отца приговором. И не важно, была ли в ее словах правда. И не важно, что у нее могли быть сотни других причин убить себя. Дело было сделано — кто в здравом уме назначит комиссаром полицейского, чья жена застрелилась после такого звонка?

Вот какие трагические события привели к отставке моего отца, а следом — к горечи и разочарованию. Он оказался обречен на одиночество. Рядом не осталось никого из его старых товарищей.

После смерти матери ему было тяжело воспитывать меня в одиночку. Ему приходилось браться за несколько подработок за раз. Охранник в супермаркете, парковщик у ресторана Ivy, сторож на различных киностудиях. На эти деньги он оплачивал мне учебу в приходской школе, покупал красивые туфли и платья, чтобы я не выглядела голытьбой, и даже сумел отложить небольшую сумму на школьную поездку в Нью-Йорк, когда мне было семнадцать.

Эти мысли всегда вызывали у меня в душе гнев на мать из-за ее ужасных беспочвенных обвинений. Но в этот раз я подумала о Саймоне Миллере — о том, что планирует совершить его бывшая жена. Жизнь Миллера, как и жизнь моего отца, могла быть разрушена из-за женских обвинений.

Проглотив ужин, я занялась изучением бумаг, которые перед отъездом вручил мне Миллер.

Все записи были подшиты к одному длинному и подробному отчету. Там было и заключение психиатра, и «досье», которое позволило получить общее представление о том, что она сделала после смерти Мелоди — она практически сразу же развелась с Миллером.

Но на этом она не успокоилась.

В течение следующих недель она направила письма в юридическую контору Миллера и в калифорнийскую коллегию адвокатов.

Миллер не стал сидеть сложа руки. Суд запретил ей приближаться к нему. Становилось все хуже и хуже. Кончилось все тем, что Клэр отправилась к нему домой с банкой красной краски. Она написала «растлитель» на двери и на машине. Он вызвал полицейских. Когда они приехали, она оказала сопротивление. Было ясно, что она не в себе, поэтому суд назначил психиатрическую экспертизу. Согласно отчету доктора Фредерика Линда, Клэр утверждала, что отец пытался ее убить. По мнению психиатра, эти обвинения были связаны между собой. В обоих случаях доказательств у нее не было.

Доктор не скупился на заключения. Клэр Фонтен…

Подозрительная, не доверяет другим. Убеждена, что другие ей лгут. Уверена, что за ней следят. Замкнута.

Агрессивно и враждебно настроена.

Диагноз неутешительный: паранойя.

Клэр провела три месяца в психиатрической лечебнице. Выпустили ее только с условием, что она оставит бывшего мужа в покое.

К бумагам Миллер приложил два снимка. Первый — фотография Шарлотты, элегантной женщины чуть за сорок. Дорогая, но не кричащая одежда. У нее явно есть деньги — возможно, она происходит из богатой семьи, но она носила свое богатство легко и непринужденно, будто старое кольцо. На втором снимке была Эмма — девочка в свободном летнем платьице. Длинные светлые волосы, сияющие голубые глаза. Счастливая, беззаботная, жизнерадостная юность.

Мой отец верил, что детектив, расследующий убийства, всегда должен помнить, что жертва была личностью. Нужно посмотреть на убитого и сказать себе — это был живой человек со своими чувствами. Мужчина, женщина, ребенок — они заслуживали быть живыми, и так к ним и надо относиться.

Я решила последовать отцовскому совету и поступить так же с Шарлоттой и Эммой, но с другой целью. Моя задача — защитить их, а не найти того, кто причинил им зло.

Прочитав досье Клэр, я подумала, что она и в самом деле опасна.

Поэтому я стала искать информацию — не о ее прошлом, о ее настоящем. Нужно было понять, что было у нее на уме, когда писала письма с угрозой Саймону Миллеру.

Я решила начать с работы и вбила в поисковой строке «Уроки французского. Клэр Фонтен». Тут же выскочил ее сайт — на фотографии Клэр была по-деловому одета и тепло улыбалась. Она выглядела совершенно нормальной, профессионалом в своем деле. Она хорошо излагала мысли и писала разумные вещи. Потенциальным клиентам предлагалось пройти тест из десяти вопросов, чтобы определить свой уровень.

Сайт сам по себе был очень практичным. Никаких видео, никакой музыки или графических эффектов. Все было предельно четко.

Я просмотрела ее объявления на сайтах по поиску работы — их отличала та же простота.

Тогда я задала более широкий поиск и нашла несколько упоминаний. Некая Лорейн Фергюсон выложила фотографию с выпуска — среди учеников была Клэр в мантии и конфедератке, лицо едва заметно в толпе.

В кратком некрологе она упоминалась как вдова Макса Слейтера — инженер-строитель, тридцать семь лет, умер от рака.

Были и другие упоминания, но они почти не добавляли штрихов к ее портрету, увлечениям или чему-то еще. Так, в двадцать три года она участвовала в пародийной постановке «Венецианского купца». Клэр играла цветочницу, Макс Слейтер выступал в роли «злодея, сборщика долгов». Видимо, так они и познакомились.

Из открытых источников я узнала об их свадьбе, рождении дочери Мелоди и покупке дома в районе Мид-Уилшир — ничего необычного.

Спустя пять лет после смерти мужа она вышла замуж за Саймона Миллера. Он был влиятельным человеком, поэтому свадьба удостоилась заметки в «Лос-Анджелес таймс». На фотографии была запечатлена счастливая пара — Клэр в белом кружевном платье, с букетом в руках и Саймон во фраке.

Затем в жизни Клэр настала черная полоса.

7 мая 2013 года на пляже Каталины нашли тело Мелоди. Местные репортеры сообщали, что это был несчастный случай. Вскрытие установило, что она утонула — никаких признаков насильственной смерти.

В следующий раз Клэр попала в новостные сводки 4 июня. Она ушла от Миллера почти сразу же после смерти Мелоди, но месяц спустя очутилась на его пороге с банкой краски в руках. Все происшествие уместилось в одну колонку — наметанным глазом я определила, что заметку состряпали на основе полицейского отчета.

Следующие пять лет имя Клэр не всплывало ни в каких официальных бумагах.

Но теперь она снова угрожала Саймону Миллеру — а также его будущей жене Шарлотте и ее дочери Эмме.

Они нуждались в моей защите.

Необходимо было установить круглосуточное наблюдение за Клэр.

Тем же вечером я отправилась по адресу, который мне дал Миллер. Машина Клэр была припаркована на улице в квартале от ее дома. Я остановилась на обочине, достала из бардачка магнитный GPS-трекер и приблизилась к белому PT Cruiser, который видела на записи. На улице никого не было, и я сразу же прикрепила маячок к днищу автомобиля.

Дома я разработала стратегию по сдерживанию Клэр. Продумав различные элементы плана, я рассчитала требуемое время и оценила свой гонорар. Как обычно, я подстраховалась на случай возникновения непредвиденных обстоятельств, которые могли повлечь за собой дополнительные расходы. Затем я заполнила типовую форму контракта и отправила на утверждение Миллеру.

Сплошная рутина.

Но в жизни нередко одно внезапно становится другим: школьный бойфренд становится мужем, первая работа — образом жизни, а простой с виду проект оборачивается трагедией.

Было уже за полночь, и я даже удивилась, когда всего через пару минут мне пришел ответ от Миллера. Сумма его устраивала, а письмо заканчивалось фразой: Любой ценой.

Письмо я, как обычно, сохранила на компьютере. Папка Клэр Фонтен — едва ли ее дело будет чем-то отличаться от других. Проблема Саймона Миллера будет решена — комар носа не подточит. А я получу свой гонорар и займусь другими делами.

Пора было подумать о других клиентах. Но вместо этого я продолжала размышлять о Клэр — о ее прошлых поступках и нынешних угрозах Миллеру. Эти мысли пробудили воспоминания о матери. Постепенно два этих образа зловещим образом слились в моем разуме в один, ненависть к матери отравила мои чувства к Клэр Фонтэн.

Отравила, подумала я. Да, вот это слово.

Клэр

1

Когда я подъехала к «Старбаксу», Рэй Патрик уже сидел у окна. Высокий, поджарый, с седеющими волосами. На нем были белые брюки, голубая рубашка и темно-синие замшевые мокасины на босу ногу. Вся одежда явно из какого-то дорогого бутика на Родео-драйв.

Когда я приблизилась, он поднялся и протянул мне руку.

— Приятно познакомиться, Клэр.

Наши руки на мгновение соединились.

— Будете кофе? — спросил он.

Я покачала головой. Мое внимание привлекла книга на столике, которую он читал до моего появления, — биография Леонардо да Винчи.

Я кивком указала на портрет на обложке:

— Его первым воспоминанием была птица. Вот почему он так увлекался полетами.

Казалось, Рэю пришлась по душе эта история.

— Видимо, вы много о нем знаете.

— Я писала о нем работу в колледже.

— Ава упоминала, что вы изучали искусство в Париже.

— Историю искусств. Я не художница.

— Как и я. Я просто продаю чужие картины.

Мне нравится, когда люди относятся к себе с долей иронии.

Этим Рэй напоминал Макса. Та же улыбка наготове. Мне пришлось сказать себе, что это сравнение ни к чему не приведет, и это несправедливо по отношению к Рэю или любому другому человеку.

Рэй слегка откинулся назад.

— Как вы начали учить французский?

Уже давным-давно никто не задавал мне этого вопроса. Тем острее было воспоминание о детстве. Словно наяву я увидела письмо от овдовевшей бабушки — она просила меня приехать в Париж и пожить у нее, предлагала оплатить мне учебу. Изящным почерком она написала: Tu seras en sécurité ici. Здесь ты будешь в безопасности.

Loin de ton père. Вдали от отца.

Она единственная, кто мне поверил.

Она пыталась убедить отца отпустить меня во Францию для моей защиты. Он отказался.

С чего вдруг я позволю женщине, которая считает меня чудовищем, воспитывать мою дочь?

На этом разговор был окончен.

Когда мне исполнилось восемнадцать, он больше не мог меня удержать, и первым же самолетом я вылетела к бабушке в Париж.

— У меня была возможность уехать во Францию, — ответила я Рэю, — в Париж.

— Сколько вы там прожили?

— Четыре года. Я училась в колледже.

— И это были лучшие годы вашей жизни?

— Одни из лучших.

— Но вы наверняка уже немного говорили по-французски до вашего отъезда.

— Почему вы так решили?

— Из-за вашей фамилии — Фонтен.

— Это фамилия отца, но он не говорил по-французски. Француженкой была мама. Она учила меня с детства. Первым я запомнила ее любимое слово.

— Какое же?

— Amour[8].

Я собиралась перейти к занятию, но расспросы на этом не закончились:

— Вы учите в основном взрослых?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— А сколько лет самому юному ученику?

— Четыре.

— Непросто, должно быть, приходится.

— Да в общем-то нет. Я люблю учить детей. Они впитывают знания как губка.

— Но не всегда же?

— Не всегда.

— А этот четырехлетка — девочка или мальчик?

— Девочка.

— Маленькие девочки очаровательны.

— Как и мальчики.

Он кивнул.

— Согласен.

Я достала блокнот.

— Начнем?

Почему-то в этот раз каждое слово, которое я произносила, вызывало поток воспоминаний.

Maison. Дом.

В те мгновения, когда я произносила слово, а Рэй еще не повторил, мир словно замирал, а время текло вспять, навевая давние образы.

Дом, в котором мы живем с мамой. Пахнет хлебом. Она испекла к Рождеству la bûche de Noél[9].

Все тот же дом, но уже без нее. Запертая дверь в комнату — чтобы отец не смог войти. Я боюсь заснуть — вдруг он сделает новую попытку: накроет мое лицо подушкой и прижмет ее изо всех сил.

Квартира бабушки на бульваре Распай с большими окнами. Я стою на балконе и смотрю вниз.

Дом, где живем мы с Максом и Мелоди. На заднем дворе раскиданы игрушки, в пластмассовом детском бассейне плавают пальмовые листья.

Дом, в который я возвращаюсь каждый вечер.

Темный.

Притихший.

Пустой.

— Мэй-сон, — произнес Рэй.

— Нет, — поправила я, — Мэ-зон. «С» произносится как «з».

— Во французском всегда «с» читается как «з»?

— Если она стоит между двумя гласными, то да, — объяснила я и перешла к следующему слову.

— Voiture. Машина.

Вот я, совсем малышка, сижу на заднем сиденье нашей машины, стекла опущены, куда ни посмотри — всюду расстилается пустыня. Прямо перед нами вздымаются округлые скалы парка Джошуа-Три. Внезапно мама восклицает: Смотри, Клэр, койот!

Ее больше нет с нами, я сижу на пассажирском сиденье все той же большой черной машины, ем мороженое и стараюсь радоваться, но моего отца словно поразила какая-то мысль — он резко давит на газ, но тут же тормозит, словно его охватило ужасное сомнение. Куда мы едем, пап? И его мрачный ответ: поплавать.

Рэй ничего не замечал. Он просто повторял слова, которые я выбрала, чтобы объяснить особенности произношения на французском. Для человека, который никогда не учил иностранные языки, он схватывал все очень быстро. Должно быть, дело в его психической выносливости. К концу урока большинство учеников выдыхаются, а из Рэя энергия била ключом.

Занятие длилось больше часа, но благодаря рвению Рэя время пролетело почти незаметно.

Он попытался заплатить за дополнительное время.

— Это будет справедливо, — сказал он, предлагая деньги.

— Не нужно, спасибо.

Усердие, самоотдача и энтузиазм не требуют оплаты. Я взяла с него пятьдесят долларов, и мы условились встретиться через два дня в то же время.

— Надеюсь, вам было так же интересно, как и мне, — сказал Рэй.

— Да, конечно.

— У вас неистощимое терпение, Клэр, — сказал он на прощание. Я оглянулась. — Спасибо.

Выходя из кафе, я увидела стайку девочек-подростков. Они шли по парковке, закинув рюкзаки через плечо, смеясь и болтая.

Потом я заметила Рэя. Он подошел к своей машине, черному «Мерседесу». Походка у него была легкая и уверенная — так ходят те, кто находится в мире с собой.

Он по-настоящему мне понравился. На мгновение я позволила себе понежиться в этом теплом, естественном и комфортном чувстве, а затем со всей строгостью напомнила себе, что Саймон мне тоже нравился.

* * *

Пока я ехала к следующему ученику, раздался звонок. Звонила Линда Бергман, владелица сервиса, который находит переводчиков «на все случаи жизни».

Туристку из Франции привезли в клинику «Седарс-Синай».

— Ее зовут Дельфин Перрон, — сообщила Линда. — Она путешествовала в одиночку, поэтому помочь ей некому. Она потеряла сознание прямо посреди Голливудского бульвара. В больнице хотят быть уверены, что она понимает слова врача. Палата 517, в два часа. Сможете подъехать?

Я посмотрела на часы. У меня будет всего полчаса, чтобы туда доехать, припарковать мою колымагу и добраться до палаты. Но за такой перевод платят в два раза больше, чем за репетиторство, так что попытка не пытка.

— Впритык, но должна успеть.

По дороге я миновала «Спаго», модный ресторан в Беверли-Хиллз. На углу был припаркован черный «Мерседес». Водителя было видно только со спины. Я поймала себя на мысли, не мог ли это быть Рэй Патрик.

«Седарс-Синай» — клиника немаленькая, но мне удалось добраться до палаты 517 за пять минут до встречи с врачом. Пациентке на вид было около двадцати. Я представилась на французском, но она ответила мне по-английски и попыталась продолжить, но очень скоро стало ясно, что языка ей не хватает. Мы перешли на французский. Она приехала в Лос-Анджелес, потому что ей очень нравятся американские кинозвезды. Ей всегда хотелось увидеть город, где многие из них живут. Это была короткая поездка — к середине месяца ей нужно было веруться в Лион, где она работала кассиршей.

Я спросила, кто ее любимые звезды. Дженнифер Лоуренс и Брэдли Купер — они оба «des grands artistes»[10]. Она тоже хотела бы стать актрисой, но не во Франции. Французское кино такое скучное. А актеры там снобы.

Вошел доктор, невысокий, с редеющими волосами, — внешне он чем-то напомнил мне Мехди. Что, если он тоже где-то прячет корону из «Бургер Кинга»?

Я попросила, чтобы он говорил короткими фразами и дал мне время на перевод.

Он кивнул и заговорил.

Рентген показал, что у Дельфин опухоль в мозгу. Доброкачественная она или злокачественная, может определить только операция. После возвращения во Францию она должна немедленно записаться к нейрохирургу.

Я постаралась сообщить эту пугающую новость как можно спокойнее.

Она застала Дельфин врасплох, слова поразили ее словно молния. Она медленно моргнула. Губы приоткрылись. Она пыталась осознать весь кошмар происходящего.

Я обернулась к доктору.

— Вы можете что-нибудь добавить?

Я хотела, чтобы он сказал что-то обнадеживающее или хотя бы менее ужасное.

Этот диагноз столького лишил Дельфин — она заслуживала лучика надежды.

Но врач мрачно уставился на меня.

— Ей нужна срочная операция. Как только она вернется во Францию.

Я поняла, что все очень серьезно. Он ничего не добавил, потому что хороших новостей у него не было.

Его взгляд говорил: скорее всего, опухоль злокачественная, а раз так, то двадцатилетней Дельфин осталось жить не больше пары месяцев.

Я посмотрела на нее.

— Tu dois te faire opérer dès que possible. Тебе нужна срочная операция.

Ситуация была очень серьезной, и я добавила:

— Immédiatement. Немедленно.

В глазах Дельфин заблестели слезы, но она молчала. Она наверняка верила, что в у нее все еще впереди. У нее есть в запасе долгие прекрасные годы. Ее ждут любовь, приключения, слава кинозвезды. А теперь это будущее оказалось перечеркнуто.

Дрожащей рукой она коснулась виска.

— Si tu veux, je peux rester avec toi, — сказала я. — Если хочешь, я останусь с тобой.

— Oui, ce serait bien, — ответила она. — J’ai besoin de toi. Да, пожалуйста. Ты мне нужна.

Когда я наконец вернулась к машине, я не спешила зводить двигатель. Нервы были на пределе: смерть снова стала осязаемой, на все легла тень небытия. Я думала о том, как короток наш путь, прежде чем мы уйдем в вечность.

Туда, где сейчас Макс.

Туда, где Мелоди.

Я подумала об Эмме.

У меня так мало времени, чтобы остановить Саймона.

Но как?

Что мне сделать?

Одно письмо я ему уже написала. Бесполезно делать это снова.

Я уже в тупике, или это был последний разумный шаг?

Если так, то остаются только неразумные?

Это очень опасный вопрос, но я должна задать его себе:

На что ты готова?

Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь указал мне путь. Я огляделась словно бы в поисках проводника. Люди въезжали и выезжали с парковки. Люди в халатах. Люди в инвалидных креслах. Некоторые из них смотрели в мою сторону.

Все, что они могут увидеть, — женщина, неподвижно сидящая за рулем.

Совершенно неподвижная.

Если бы кто-нибудь сейчас нарисовал мой портрет, я бы казалась совершенно одинокой.

Так оно и есть.

И тут я поняла — больше всего на свете мне хотелось, чтобы кто-нибудь поверил мне. Увидел ту же угрозу и почувствовал ту же опасность. Друг.

2

Когда занятия закончились, я решила съездить на пирс, прежде чем вернуться домой. Причин для этого не было, но я чувствовала, что должна отдать дань уважения утонувшей девушке. Конечно, это ничем ей уже не поможет, но это хотя бы что-то.

На пирсе было, как всегда, оживленно. Туристы сновали между палатками, играли в разные игры. Влюбленные парочки прогуливались в обнимку. Я остановилась, глядя на клоуна в ярко-оранжевом парике — он выдувал огромные мыльные пузыри. За ними гонялись дети и визжали от восторга, когда те лопались. Мелоди когда-то была такой же: легко приходила в восторг, носилась вокруг в поисках новых открытий. Несколько лет спустя на этом самом пирсе стояли мы с Саймоном и наблюдали, как она идет за сахарной ватой.

— У меня от нее дух захыватывает, — сказал он.

Я пошла дальше и увидела желтую палатку, которую разбирали полицейские. На поручень рядом со мной облокотилась высокая стройная женщина в сером тренировочном костюме. Она внимательно следила за тем, как складывают палатку.

Внезапно она повернулась ко мне.

— Что-то случилось на пляже? — спросила она. — Столько полиции.

— Здесь вчера утонула девушка, — ответила я. — Ее пока не опознали.

Моя собеседница снова перевела взгляд на пляж.

— Вода, — заявила она. — Она всегда внушала мне страх.

Она весело посмотрела на меня, словно пытаясь отогнать беспокойство.

— Просто глупый страх. Я с детства ужасно боялась воды, даже отказывалась принимать ванну. Плавать я умею, но никогда не погружаюсь с головой.

— Кажется, вы боитесь не воды, а того, что можете утонуть, — заметила я.

— Да, наверное.

Она рассмеялась над этой беспочвенной тревогой, но я чувствовала затаенный ужас. Он сквозил в ее голосе, в ее глазах.

Она резко сменила тему, словно пожалев об излишней откровенности.

— Может, она была бродяжкой, — сказала она. — Я про эту утопленницу.

Она не отрывала взгляда от берега.

— Такое часто случается с подобными девушками.

— Да. Я куратор у одной девушки, которая раньше была бездомной. Выживать на улице очень трудно.

Мои слова пробудили в ней живой интерес.

— Вы говорите, что у вас в подопечных бывшая бездомная?

— Да.

— И она сумела вырваться?

— Ага.

— Как долго она вела такую жизнь?

— Год.

— Сколько ей сейчас?

— Девятнадцать.

— И она адаптировалась?

— Да, все хорошо. Нашла постоянную работу. Снимает квартиру.

Женщина протянула мне руку и представилась:

— Джулия Купер.

— Клэр Фонтен.

— Когда вы упомянули эту девушку, у меня в голове словно лампочка загорелась. Дело в том, что я внештатный корреспондент и как раз думаю написать статью о девушках, которые когда-то жили на улицах, но смогли выбраться. Как вы считаете, ваша подопечная согласится со мной поговорить?

— Не знаю, но могу спросить.

— Отлично. Я оставлю вам свой номер на случай, если она согласится.

Я достала телефон и добавила Джулию Купер в контакты.

— Я вам перезвоню, — пообещала я.

Она посмотрела на колесо обозрения, затем на меня.

— Мне пора.

Она улыбнулась.

— Надеюсь на скорый звонок. И звоните в любое время, я поздно ложусь спать.

Она ушла, а я повернулась к морю и продолжила думать о мертвой девушке.

Я не знала, как именно она погибла. Но что, если волны смыли с ее тела улики? Следы укусов стали неразличимы, синяки могли оставить обломки?

Что, если все, что могло помочь ее опознать, теперь похоронено на дне морском?

Она навсегда останется еще одной незнакомкой?

3

Уже дома я позвонила Дестини.

Мы немного поболтали ни о чем, и я перешла к сути дела.

— Днем я ездила на пирс Санта-Моники, — сказала я. — Там я познакомилась с одной женщиной. Она журналистка и работает над историями девушек, которые смогли вернуться к нормальной жизни. Она хотела бы поговорить с тобой.

Дестини тут же насторожилась.

— Зачем ты ездила на причал? — спросила она.

— Сама не знаю. Никак не могла выкинуть из головы ту мертвую девушку.

Дестини напряглась еще сильнее.

— Я ничего об этом не знаю.

— Статья вообще не о ней. Она напишет о тебе. И других таких, как ты, — тех, кто сумел выбраться с улиц.

Мне удалось привлечь ее внимание.

— И я буду типа как источник информации?

— Да.

Эта мысль ее заинтриговала.

— Мое имя будет в газетах, вау!

Дестини радовалась, как актриса, которой доверили главную роль.

Я пообещала, что свяжусь с журналисткой.

— Вау! — Дестини не могла успокоиться. — Про меня напишут.

Мы начали обсуждать что-то другое, но было ясно, что Дестини раздумывает, что же ей сказать журналистке.

Положив трубку, я на скорую руку соорудила ужин, почитала и стала готовиться ко сну.

На стене спальни висит всего одна картина — женщина в черном лежит на диване, отвернувшись. Ее явно захлестывают горе и чувство вины. Это репродукция Жана Беро Après la Faute, «После ошибки».

Дзынь! В папке «Входящие» появилось новое письмо. Отправитель — некий Наблюдатель. Короткое сообщение: Я слежу за тобой.

Меня охватила паника.

Вот и следующий ход Саймона.

Я нажала «Ответить»:

Я не дам тебе снова это сделать.

Я напряженно ждала, что ответит Наблюдатель. Я ощущала, как его невидимые виртуальные пальцы тянутся ко мне, касаются меня.

Но ответ так и не приходит.

Это один из его приемов, часть его стратегии.

Он знает, как заставить меня паниковать.

И это работает.

Спустя какое-то время мне уже казалось, будто Саймон повсюду и следит за мной. Что, если он проверяет мою страницу на «Фейсбуке» и объявления на сайтах по поиску работы? Он может увидеть изображения, которые я выкладываю на Pinterest. Что, если он пошел дальше? Нашел какого-нибудь хакера, который может узнать, что я покупаю, какие книги читаю, какие песни слушаю, и читает все мои письма и сообщения.

Я представила, как Саймон раздумывает, как он может использовать всю эту информацию против меня.

Чокнутая Клэр запоем смотрит канал Femme Fatale.

Чокнутая Клэр все время читает книги про абьюзеров.

Чокнутая Клэр выкладывает картины с утопленницами.

Невыносимо думать, в каком свете это меня выставляет. Я закрыла ноутбук, проверила окна и двери. Все заперто.

Я заставила себя выключить свет в каждой комнате — перед глазами стоял образ Саймона, готового записать и это: чокнутая Клэр никогда не гасит свет.

Я сидела в темноте.

Почему-то мне вспомнилась женщина, которую я встретила на пирсе.

Было уже поздно, но она сказала, что ей можно звонить в любое время.

Я взяла телефон и набрала номер.

Она сразу же ответила, и я почему-то обрадовалась.

Слоан

Я закончила работать в шесть.

По дороге домой я проехала мимо бара «База» — излюбленного места посиделок местных полицейских. Из машины как раз выходил Ник Девайн. Он вышел в отставку почти десять лет тому назад и теперь жил на пенсии в свое удовольствие — при том, что ни одна сомнительная сделка в Лос-Анджелесе не обошлась без его участия. Мой отец говорил, что у Девайна никогда в жизни не было кредитки, потому что он платил за все тоннами наличных, которые получал от наркобаронов и коррумпированных подрядчиков. Он стриг деньги с торговцев крадеными автомобилями и ростовщиков — всюду, куда он только мог запустить свои грязные руки.

Захлопнув дверь машины, он направился к бару. Внутри его ждали дружки — такие же жуликоватые полицейские в отставке. Они смеялись и приветствовали друг друга.

За время работы в полиции я видела, как люди постепенно переходят на темную сторону. Все начинается с небольших подношений. Пустяки — просто в знак благодарности. После этого брать становится проще. Ты говоришь себе — это не взятка, не откат. Зато платить за ипотеку каждый месяц становится чуть полегче — что в этом такого? Но со временем суммы — и просьбы — становятся серьезнее, ведь чем больше берешь, тем больше должен отдать. И вот уже ты творишь такое, о чем и подумать не мог, когда учился в полицейской академии или только начинал карьеру. Отец всегда предостерегал меня от этого: опаснее всего не явный подкуп — например, тебе ни с того ни с сего предлагают огромную взятку. Нет, опасность кроется в небольших суммах: они отъедают часть тебя каждый день, месяц за месяцем, год за годом, разрушают тебя медленно, но неуклонно, как ржавчина.

Я всегда внимательно следила за тем, чтобы не оступиться в мелочах.

Но я не знала — пока не знала, — что искушение не всегда приходит извне. Внутри нас кроются изъяны, словно дом, выстроенный на неустойчивом фундаменте, — только тронь, и развалится.

Дома я опять остро почувствовала, что отца больше нет. Его любимый стул пуст. Ужин на одного. В магазине я больше не покупаю его любимые лакомства: сливочное печенье и чизбургеры от «Уайт Касл», которые он разогревал в микроволновке. Пол больше не скрипит под его ногами, а ставни не распахиваются со стуком по утрам. Ничего из этого больше нет.

А что осталось?

Моя работа.

Я включила компьютер и принялась за дело.

Есть целый набор техник, как заставить людей прекратить делать то, что они делают. Первые пожиратели грехов в Лос-Анджелесе полагались на излюбленный метод мафии — запугивание. Они подкидывали дохлую крысу в почтовый ящик. Если это не срабатывало, по возвращении домой человек мог обнаружить разбитый сервант, вспоротые диваны и матрасы, искромсанную одежду. Если в доме был питомец, то его находили мертвым в кухонной раковине. Эти люди были бандитами до мозга костей, и с воображением у них было туго.

Моя же излюбленная роль — хороший полицейский. Человек начинает верить, что я на его стороне или, по крайней мере, сочувствую его проблеме. Если он считает, что с ним обошлись несправедливо, я делаю вид, что полностью согласна. Да, говорю я, у тебя есть все основания злиться. У тебя есть право на месть или хотя бы на компенсацию за все, что тебе пришлось пережить. Но нужно подойти к этому с умом, продолжаю я. Если потребуешь слишком много, в итоге останешься ни с чем.

Клэр Фонтен — другой случай. Она не требовала у Миллера денег, не мечтала его обанкротить. Все, что ей нужно, — разрушить его репутацию. Я не сомневалась, что если она продолжит в том же духе, то причинит всем только боль. Совсем как моя мать.

На часах была почти полночь, когда раздался звонок. Я посмотрела на имя — итак, первый этап моего плана сработал.

— Алло.

— Джулия? Это Клэр Фонтен. Мы познакомились сегодня днем на причале.

Я ответила энергичным тоном Джулии:

— Конечно, я вас помню, Клэр.

— Надеюсь, я не слишком поздно. Вы говорили, что вам можно звонить в любое время.

— Да, разумеется. Чем могу помочь?

Она сказала, что девушка по имени Дестини, которую она курирует, готова со мной поговорить. Какое-то время она жила где попало, а потом прибилась к Венис-бич. Теперь она нашла постоянную работу и снимает квартиру.

Мы договорились встретиться назавтра в закусочной.

Я уже не раз прибегала к этому методу. Примеряешь на себя чужую личину, затем втираешься в доверие к своей цели. Этот звонок доказал, что обман сработает вновь. На пирсе я почувствовала, как одинока Клэр. Ей нужен кто-то, кому она могла бы доверить свои самые сокровенные, самые темные мысли. С такими людьми все просто — ты располагаешь их к себе, и они раскрываются.

Но сначала мне нужно было убедиться, что, независимо от моих действий и моего образа, Клэр доверится мне. С этими мыслями я принялась за работу.

Напечатала визитку с именем Джулии Купер, указала телефон и электронную почту.

Затем обдумала другие черты своего нового образа и решила, что удобнее всего будет действовать через Дестини. Я придумала, как привлечь ее внимание, и создала фото на телефон исключительно ради этой цели. Я даже отрепетировала, что и как будет говорить и делать Джулия Купер, чтобы это выглядело органично. Я не могла быть актрисой, которая, играя роль Джулии, забывает реплики и выходит из образа. Мне нужно было стать Джулией Купер.

И наконец, мне нужно было заложить бомбу в разговоре с Дестини. Какую-то деталь, которая докажет, что я знакома с уличной жизнью. Я вспомнила про Вики Пейдж — работая в полиции, я пару раз сталкивалась с этой женщиной. За время жизни на Венис-бич Дестини могла с ней столкнуться. Если я скажу Дестини, что слышала о Вики, она поверит, что я действительно журналистка.

Сборка образа подошла к концу, и я была уверена, что ничего не упустила.

Дестини на это купится.

Что важнее, на это купится и Клэр.

Я не сомневалась, что в скором времени стану ее лучшей подругой.

Часть III

Клэр

1

Когда я приехала к отцу, он сидел на балконе и наблюдал за тем, как колибри вьются вокруг кормушки. Ему ближе к восьмидесяти, но выглядит он еще старше. У него вечно нахмуренное лицо, будто он все время сдерживает гнев.

Я протянула ему пончики.

— С сахарной пудрой? — уточнил он перед тем, как открыть коробку.

В его тоне сквозило сомнение, словно я постоянно приношу ему не те пончики.

— С сахарной пудрой, — подтвердила я.

Спустя несколько месяцев после маминой смерти он познакомился с Роуз. Она была намного моложе. Полна энергии. Он ласково называл ее «шутихой». Весь год, что они встречались, он проходил словно в дурмане. Он хотел жениться на ней, но она ненавидела детей. Так я и стала помехой на пути к счастью.

Он взял пончик и вцепился в него зубами, будто дикий зверь. Он всегда будто сдерживает внутреннее рычание.

Прикончив пончик, он закрыл коробку.

— Всегда нужно оставлять что-то про запас, Клэр.

Это один из его типичных отцовских советов: покупай, а не бери в аренду. Сэкономил — все равно что заработал. Кто попусту не тратит, тому всегда хватает.

— У тебя по-прежнему никого нет? — спросил он обвиняющим тоном, как будто намекая: кто может полюбить такую чудачку. Но все-таки он хотел, чтобы я нашла себе мужа.

Он растянул губы в невеселой улыбке.

— Ты кого-нибудь найдешь, — сказал он. Но прозвучало это так, будто он не очень-то верил в мои перспективы.

Он по-прежнему считал, что Саймон был «настоящей находкой». А я не имела права обвинять этого уважаемого человека, ведь у меня было против него только «слово Мелоди».

Слово Мелоди.

Ей он тоже не поверил.

Порой я воображала, будто Саймон и мой отец находятся в сговоре. Сидят в каком-нибудь баре и строят планы, как бы меня вразумить. Отец успокаивает Саймона, выражает сочувствие и извиняется за то, что от меня «одни проблемы».

Отец вытер рот — в уголках остались белые пятна от пудры — правой рукой: стремительно, небрежно, безжалостно. Подобная ярость прослеживается в любом его движении — как будто он с остервенением избавляется от всех следов на месте убийства. Стирает отпечатки. Смывает кровь.

Я всю жизнь боялась его после той попытки утопить меня. Стоило ему обнять меня, я замирала и задерживала дыхание, пока он меня не отпускал. И каждый раз это казалось отсрочкой казни. Лишь однажды я решилась поговорить с ним о той лодке, но он рассвирепел: да хватит уже цепляться за этот бред! Мне тогда было пятнадцать, и эта вспышка гнева так напугала меня, что я замолчала. Больше мы никогда не поднимали эту тему.

— Какие новости? — спросил отец.

Я не стала сообщать, что Саймон скоро женится. И уж тем более не рассказала о письме, которое я ему написала, — для отца это было бы лишнее подтверждение того, что я окончательно и бесповоротно рехнулась. Он всю жизнь отрицал мои обвинения, а раз так, это даст ему повод почувствовать, что они с Саймоном — всего лишь жертвы моей мании.

Зачем я вообще прихожу к нему и приношу пончики?

На этот вопрос нет правильного ответа.

Может быть, дело в том, что в глубине души я всегда надеялась на некое примирение — он чистосердечно во всем признается, раскается, и я его прощу. Это чувство напоминает мне одну картину, которую я видела однажды на улицах Парижа. Крохотное белое яйцо на огромной ладони. Исполинские пальцы неумолимо смыкаются, а яйцо словно съежилось, ожидая, что его вот-вот раздавят. Картина называлась «Надежда». Моя надежда на то, что однажды отец сознается в своем поступке, — совсем как это хрупкое яйцо.

— Как твои занятия? — спросил отец. — Много учеников?

— Хватает, но всегда есть куда стремиться.

— Ты должна давать уроки по Интернету, а не кататься в машине весь день.

У него на все есть свое мнение, и он этим гордится.

— Постоянные переезды отнимают слишком много времени и сокращают прибыль, — добавил он.

Тон ворчливый, будто мне давно следовало подумать об этом.

— Лучше делать все на своем компьютере. Разве не так все сейчас поступают?

— Некоторые так и делают.

— Ну а ты почему нет?

— Мне нравится личный контакт, — ответила я.

— Хм, — проворчал отец и пожал плечами: я снова пропустила мимо ушей его драгоценный совет. — Ну, как знаешь.

Мы всю жизнь держались на расстоянии друг от друга. Я до сих пор кажусь ему «пугливой пташкой» — так он называл меня, когда я старалась ускользнуть от него.

Я посидела у него еще какое-то время, а затем ушла.

Когда я подошла к машине, телефон ожил: сообщение от Фила.

Хороший ответ. Я его обдумал. И все равно хотел бы с тобой познакомиться. Ты, конечно, можешь отказаться, но попытка не пытка.

Попытка. Это слово отозвалось в моей душе.

Мне хотелось ответить ему. Мы могли бы встретиться за чашечкой кофе. Но все в моем мире было слишком запутанным. Я не знала, какой следующий шаг предпримет Саймон. И что я сделаю в ответ. Моя жизнь больше не принадлежала мне целиком, и было бы нечестно впутывать в это кого-то еще. Я не ответила на сообщение Фила, но и не удалила. Забавно, но это казалось мне символом надежды.

2

Рэй ждал меня за тем же столиком, что и в прошлый раз. Заметив меня, он поднялся.

— Доброе утро, — радостно сказал он.

Усевшись, я разложила материалы для занятия. Рэй наблюдал за мной, не говоря ни слова.

Он смотрел довольно пристально, и я запаниковала — что, если Ава рассказала ему обо мне лишнего? Что он обо мне думает — что я беспомощная? Или жалкая? Ожесточившаяся? Сумасшедшая? Одна мысль об этом заставила меня нервничать, хотя я понимала, что я пока в своем уме. В конце концов, есть только один человек, которого я боюсь и которому я не доверяю, — Саймон.

Взгляд Рэя переместился к моим рукам.

Увидев, что я это заметила, он тут же спохватился.

— Простите, — сказал он. — Я просто обратил внимание, что вы не носите обручальное кольцо.

— Я в разводе.

— А дети у вас есть?

Прежде, чем я успела ответить, он рассмеялся и пояснил:

— Я подумал, что раз уж мой французский на уровне младенца, женщина, у которой есть дети, будет куда терпеливее.

— У меня была дочь.

С него сразу слетела вся веселость. Прошедшее время по отношению к дочери нуждалось в пояснении.

— Она умерла, — добавила я. — Пять лет назад.

Внезапно прошлое, настоящее и будущее отошли на задний план. На передний вышла Мелоди — на яхте, под дождем. Ее речь сбивчивая, но она полна решимости. Мама, мне нужно кое-что тебе сказать.

— Мне очень жаль, — сказал Рэй.

Он не стал расспрашивать и явно корил себя за то, что задал такой, казалось бы, безобидный вопрос.

На несколько мгновений воцарилось неловкое молчание, пока мы оба думали, как сменить тему.

Я выбрала первое, что подвернулось под руку.

— А что насчет вас? — преувеличенно весело спросила я.

— В разводе. Но у меня есть прелестная дочка по имени Джейд. Ей восемь.

Больше он ничего о ней не сказал — как и я о Мелоди.

Мы начали занятие, и все шло хорошо. Произношение Рэя улучшалось на глазах.

Час пролетел как один миг.

Рэй снова излучал бодрость в конце занятия.

— Это как тренажер для мозга, — воодушевленно заявил он.

Я ответила как учительница:

— Так оно и есть. Исследования доказали, что изучение иностранного языка улучшает наши когнитивные способности. Звучит как рекламный слоган, но это правда.

— Вам не нужна реклама, — сказал Рэй. — Я уже убедился, что вы мне прекрасно подходите.

Мне было приятно это слышать, но я постаралась умерить свою симпатию к нему.

Любить когда-то было так просто.

Но Рэй ушел, а я, собирая бумаги, размышляла о Саймоне. В моей жизни больше нет места ничему простому.

3

Пока я шла к машине, я продолжала думать о Саймоне.

Это глупо, но я не не могла отделаться от мысли, что он прячется за каким-нибудь кустом или следит за мной на расстоянии. Он повсюду: его присутствие — или скорее страх, что он где-то рядом, — пропитало все вокруг. Где он, что он задумал? Он словно едкий запах — от него не избавиться. Словно мороз, который щиплет кожу.

Остановившись, я сделала глубокий вдох и постаралась успокоиться. Хватит так себя вести.

Прислушиваться к шагам позади.

Задерживать дыхание, когда рядом проезжает машина.

Воображать, что Саймон где-то рядом. Будто он оборотень, способный принимать разные обличья.

Я сказала себе: я не безумна, мне ничего не мерещится. Спокойно, Клэр. Ты должна себя контролировать.

К машине я направилась размеренным шагом, но не переставала оглядываться. Налево. Направо. Назад.

Я словно становлюсь другим человеком. Мной завладел Саймон. Я его подменыш.

В этот раз победа за ним.

Ведь я колебалась, прежде чем завести машину.

Когда мотор взревел, я почувствовала облегчение — взрыва не случилось.

* * *

Я ехала к следующему ученику, когда зазвонил телефон, — Ава.

— Мне звонил Саймон, — начала она.

Этого я не ожидала. Вот уже десять лет, как Ава моя лучшая подруга, но с Саймоном во время нашего брака они виделись редко, а после нашего развода и вовсе не общались. Видимо, он был в отчаянии, раз позвонил ей. Меня бросило в жар: казалось, приближался ураган, разящие молнии вспыхивали совсем рядом.

— Когда он звонил?

— Пять минут назад. Он сказал, что ты ему угрожала, Клэр.

— Это было предупреждение.

— Предупреждение, угроза… Какая разница?

— Это две разные вещи.

— Нет, Клэр. — Ава явно теряла терпение. — Это не так.

С ее точки зрения, я просто играла словами. Суть от этого не менялась — я недолго думая совершила чудовищную глупость.

— Что он тебе сказал? — спросила я.

— Он считает, что у тебя нервный срыв.

— Чушь полнейшая.

— Чушь или нет, но я боюсь того, что ты можешь натворить. Он сказал, у тебя есть пистолет.

— Да неужели?

— У тебя есть пистолет, Клэр?

— Это старый пистолет Макса. Мы когда-то ездили пострелять на полигон в пустыне. Это расслабляет.

— Но он до сих пор у тебя — вот я о чем!

Значит, Саймон решил выступить в роли поборника правды, а я, по его версии, ее искажаю.

Он прямой как стрела.

А я изгибаюсь как лук.

Я обязана была вернуть доверие к себе.

— Этот пистолет лежит в запертом ящике, Ава, — настаивала я. — Все эти годы я его не трогала.

— Скажу тебе только одно: Саймон до смерти тебя боится.

— Да пошел он…

— Пойми, Клэр, — перебила меня Ава, — свадьба бывшего мужа — не твое дело. Да и вообще вся его жизнь — не твое дело. Ты должна сказать себе: «Теперь он живет на Марсе. У нас с ним нет ничего общего».

Я ничего не ответила, и она принялась развивать мысль.

— Кстати, почему ты не сказала мне, что звонила ему? Хотя нет, важнее другое: почему ты не сказала мне об этом до того, как позвонила?

Ответ прост: она постаралась бы меня отговорить, а я могла бы поддаться.

— Это было необходимо, — вяло ответила я. — Эмма…

— Не твое дело, что там с Эммой! — вскричала Ава. — Хочешь помочь детям — сделай пожертвование в ЮНИСЕФ. А вот совать свой нос в дела Саймона Миллера пять лет спустя после развода — не надо!

Мне захотелось вышвырнуть телефон в окно или разбить его вдребезги о бетонную стену.

— На его стороне вся система, Клэр, — добавила Ава. — Смирись с этим. Он добьется своего. Такие, как Саймон, всегда добиваются своего.

Во мне что-то надломилось.

— Мне пора.

И я завершила звонок, не дожидаясь ответа.

Какое-то время я просто сидела за рулем и смотрела на телефон, в глубине души надеясь, что Ава перезвонит.

Тишина. Но через пару минут раздался звук входящего сообщения. Я притормозила, чтобы его прочесть.

Текста сверху не было.

Это фотография.

С большим приближением.

Два кровожадных глаза уставились на меня. Взгляд острый, как когти. В них притаилась агрессия, желание спикировать сверху. Это глаза хищной птицы.

А внизу всего одно слово.

Демонический шрифт — будто сообщение, отправленное из ада.

Он снова меня нашел.

Наблюдатель.

4

Конечно, я ни словом ни обмолвилась о Наблюдателе, когда встретилась с Дестини под конец ее смены в круглосуточной забегаловке.

Заведение — Дестини называет его вторым домом — уже почти опустело. Кэл, управляющий, часть заработка отдает едой и не мешает ей занимать любимый диванчик, когда посетителей мало.

Дестини почти ничего не известно о Саймоне или Мелоди.

Мы обсудили ее мечту уехать из Лос-Анджелеса — куда именно, Дестини не решила. «Куда угодно», — сказала она.

К нам подошла официантка и поставила мой суп перед Дестини, а чизбургер Дестини — передо мной.

— Что-нибудь еще желаете?

— Нет, спасибо, — ответила Дестини.

И пока Мюриэль топала обратно на кухню, она поменяла местами наши тарелки.

— Вот о чем я тебе говорила.

На ее лице было написано полнейшее презрение.

— И дело не в том, что она жирная. Она еще и тупая.

Дестини откусила кусок бургера.

— «Треклятая», как любил говорить мой учитель в десятом классе. «Треклятая девица». Это значит, что она трижды проклята.

Она сделала глоток диетической колы.

— Это прям Мюриэль: жирная, тупая…

Третье прилагательное так и не пришло в голову Дестини, и она просто пожала плечами.

— Ну, в общем, жирная и тупая.

Я посмотрела в сторону парковки — не притаился ли там черный внедорожник. Но все было чисто.

— Как ее зовут, я забыла? — спросила Дестини. Я повернулась к ней.

— Кого?

— Журналистку эту.

— Джулия. Джулия Купер.

— А она старая?

— Думаю, примерно моего возраста, слегка за сорок. Если для тебя это старость, тогда да, она старая.

Я добавила, чтобы поддержать разговор:

— Тебе будет комфортнее, если я останусь рядом, или мне лучше уехать?

Дестини глубоко задумалась над этой дилеммой. Наконец она решилась и пожала плечами.

— Можешь остаться, — сказала она. — Мне все равно.

Дестини постоянно все равно. Учитывая ее нерешительность, я задумалась, так ли она подходит для статьи, которую пишет Джулия. Ее вытащили с улицы и поместили в центр для бездомных девушек. Социальные работники пристроили ее на работу и нашли квартиру. Сама Дестини толком и пальцем не пошевелила — от нее требовалось только соблюдать установленные правила. Казалось, что ей нравится плыть по течению. А раз так, я опасалась, что малейший толчок в неверном направлении может отправить ее в водоворот.

Я снова посмотрела на парковку. Как раз подъехала Джулия.

— А вот и она, — сказала я Дестини.

Дестини выпрямилась.

— Черт.

Внезапно она напряглась.

— В чем дело? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Дестини. — Она журналистка. Мне не по себе.

— Тебе не о чем беспокоиться.

— А вдруг это просто прикрытие? И она никакая не репортерша.

— Какое еще прикрытие?

— Вдруг она коп!

Это было просто нелепо. Я пренебрежительно взмахнула рукой.

— Успокойся, Дестини.

Джулия твердым, уверенным шагом направлялась к ресторану. Она — моя полная противоположность. Ее стихия — открытое пространство, солнечный свет. Трудно представить, в каком беззаботном мире она живет.

— Вот мы и в сборе, — весело сказала она, подойдя к нашему столику. — Привет, Клэр.

— Привет.

Она перевела взгляд на Дестини и жизнерадостно улыбнулась.

— Счастлива познакомиться.

Такая активность застала Дестини врасплох.

— Спасибо, — выдавила она осторожно.

Джулия была одета в брючный костюм и белую блузку с широким воротником. Она выглядела одновременно стильно и профессионально.

— Спасибо, что согласилась на встречу, — сказала она, сев напротив Дестини. — Я очень это ценю.

Чтобы разрядить обстановку, я сказала:

— Дестини решила, что вы полицейский под прикрытием.

Джулия рассмеялась.

— О нет, только не я. Но вот мой отец служил в полиции. В детстве он брал меня в участок и говорил всем, что я его «урожай». Он имел в виду, что я его единственный ребенок. Ох уж этот полицейский участок. Там царила настолько мужская атмосфера — за десятки лет стены там просто пропитались тестостероном вместо краски. Им там прямо-таки пахло.

Она опять рассмеялась.

— Это сейчас женщина в полиции — не редкость. Но в те времена… Все эти немолодые потные ребята отбили у меня охоту идти по стопам отца.

Она откинулась на спинку стула и слегка скрестила руки.

— Дестини, насколько я знаю, у тебя есть работа и квартира.

— Ага.

— Это прекрасно.

— Вроде того.

— Никаких «вроде», — строго сказала Джулия.

Она достала телефон, нашла в нем что-то и протянула нам.

Фотография мертвой девушки, ее тело лежит в переулке.

На глазах у Дестини Джулия промотала галерею — сплошь снимки убитых девушек. Тела под мостом, в канавах, в колодцах. В основном раздетые или полураздетые — одежда была только на одной. Застрелены, зарезаны, избиты, задушены.

Дестини посмотрела все снимки, но никак не отреагировала. Как будто в этом не было ничего необычного.

Коллекция Джулии подходила к концу.

— А вот самая свежая, — сказала она Дестини. — Я нашла ее сегодня утром на сайте «Лос-Анджелес таймс». Полиция не знает, кто она, поэтому людей просят откликнуться.

Я внимательно вглядывалась в снимок на телефоне.

Это девушка-подросток. Один глаз закрыт, второй, помутневший, приоткрыт. Кажется, у нее были голубые глаза. Рот приоткрыт, виднелись зубы. Формой рта она напомнила мне Камиллу Моне на той картине, где она лежит на смертном одре, а вокруг нее, подобно водовороту, кружатся покрывала.

— Эту девушку нашли у пирса Санта-Моники, — сказала Джулия.

Она многозначительно посмотрела на Дестини.

— Знаешь, зачем я показала тебе все эти снимки?

Дестини покачала головой.

— На месте любой из этих девушек могла оказаться ты, — сказала Джулия.

Видимо, это был репортерский прием, призванный шокировать и разжечь внутренний огонь в Дестини. Джулия дала ей исчерпывающее представление о том, каким могло бы стать ее будущее, останься она на улице.

И, кажется, это сработало.

При виде последней фотографии глаза Дестини расширились. Снимок будто заворожил ее, но затем выражение ее лица изменилось. Казалось, она что-то рассчитывает, прикидывает возможности — совсем как человек на развилке, который пытается выбрать дорогу.

Внутренняя борьба продлилась пару мгновений. Затем Дестини решилась.

— Я знаю эту девушку, — сказала она. — Она все время тусовалась в районе пляжа. Рисовала там картины. Она всюду таскала с собой небольшой деревянный мольберт и стульчик — ну знаете, складной такой.

Я была поражена до глубины души.

— Что она рисовала? — спросила я.

— Да все подряд. Пляж. Пальмы. Она рисовала на рассвете, чтобы ее не поймали. Но это были не граффити — не всякие там названия банд, космические монстры и прочая фигня. Настоящие картины.

— А что именно?

— Дом. Но странный — как будто вот-вот развалится.

Помолчав, она добавила:

— Она нарисовала его на бетонной стене на Венис-бич. Сразу за «Макдаффи».

— Там есть подпись?

Джулия недоуменно посмотрела на меня.

— В новостях сказали, что ее не смогли опознать, — объяснила я. — Но если она подписала картину, тогда полиция хотя бы сможет узнать ее имя.

Джулия улыбнулась.

— Тебе бы в полиции работать, Клэр.

Без лишних просьб Дестини выложила все, что знала об утопленнице.

Она знала ее, но не близко, объяснила она Джулии. Дестини часто видела ее на Венис-бич. Она понятия не имела, кто она такая или откуда. Та девушка казалась дружелюбной, но они и словом не перекинулись. Она только и делала что рисовала — но не портреты и не за деньги. Вообще-то она просто раздавала свои картины любому желающему. Парочку она даже отдала Дестини.

Джулия пристально посмотрела на Дестини.

— Знаешь, девушки на пляже могли связаться с очень плохими людьми, — сказала она.

Дестини тут же насторожилась: ей явно не понравилось, какой оборот начинает принимать разговор.

— Это пляж, — отрезала она. — Там всегда полно народу. И ты заводишь знакомства. И конечно, не все они приятные.

— Мои источники в полиции говорили, что уличных девушек в районе Венис-бич подбирает некая Вики Пейдж.

Глаза Дестини потемнели, но она промолчала.

— Слышала про такую? — спросила Джулия.

Дестини по-прежнему не отвечала.

— В том районе ее многие знают, — добавила Джулия. — Среди бездомных, конечно же. И среди полиции. Вот я и подумала, что она тебе известна.

Дестини пожала плечами.

— Это значит «да» или «нет»? — спросила Джулия. — Ты знаешь Вики?

— Я слышала это имя — и все.

— Ясно, — сказала Джулия.

Она выключила телефон, и фотография мертвой девушки исчезла.

— Ясно, — повторила Джулия, вытащив из сумки ручку и блокнот. — Расскажи, как тебе удалось выбраться?

Видно было, что Дестини мечтает произвести впечатление своим усердием и находчивостью. Она рассказала Джулии больше, чем мне, но все равно ее история выглядела неполной. Она много «зависала то тут, то там» и сменила череду «отстойной» работы. Чистила конюшни, раздавала рекламу, наряжала цирковых обезьянок — и это, по ее словам, была самая тяжелая работа на свете, «потому что эти маленькие засранцы ненавидят, когда на них напяливают шмотки».

На губах Дестини играла легкая улыбка.

— Я ведь никогда не рассказывала тебе про обезьянок, да, Клэр? — спросила она.

Затем наступила череда скитаний. Она меняла города как перчатки. Страдала от мужчин и от погоды. Каждый вечер нужно было искать ночлег. Где она только не спала: сточные канавы, тоннели, большие картонные коробки, полиэтиленовые пакеты. В ее бродячей жизни было все.

Дестини явно приукрашивала. Она была героиней собственной истории. В любой ситуации ей всегда удавалось выйти сухой из воды. Она хотела, чтобы Джулия поверила в то, какая она умная и как ей всегда удавалось одурачить всех вокруг.

Джулия внимательно слушала и подмечала детали, но что-то в ее взгляде подсказывало мне, что она на это не купилась. Однако она терпеливо позволяла Дестини рассказывать свою сагу так, как ей того хотелось.

В конце концов Дестини дошла до наших дней. Я даже удивилась, услышав, что она признает роль, которую сыграли в ее «спасении» другие люди — социальные работники, кураторы…

— И, конечно же, Клэр, — добавила она напоследок. — Клэр — самая лучшая.

Джулия взглянула на меня.

— Лучшая, отвечаю, — сказала Дестини с легкой усмешкой.

Рассказ продолжался еще несколько минут. Дестини становилась все расслабленнее — очевидно, что Джулия смогла завоевать ее доверие тем, что сохраняла дружелюбие на протяжении всего разговора, несмотря на его скользкую тему.

Джулия не судила Дестини и ни в чем не обвиняла.

Через какое-то время Дестини уже легко рассказывала о самых темных аспектах своей жизни. Казалось, с каждым откровением она скидывала со своих плеч груз прошлого.

Интервью продолжалось, и я все больше восхищалась техникой Джулии. Она просто волшебница: выражала сочувствие, но не давала Дестини жаловаться на жизнь. Она подчеркнула, насколько Дестини независима и сообразительна. С каждым комплиментом Дестини раскрывалась все сильнее. Вскоре они уже казались сестрами — это тот уровень доверия, которого я тщетно пыталась достичь, так что мне оставалось только позавидовать.

Джулия посмотрела на часы.

— Это было великолепно, — с энтузиазмом сказала она. — Ты отличный источник. Ты, должно быть, устала к концу рабочего дня, не буду тебя задерживать.

— Да, мне не помешает снять эту форму.

— Надеюсь, ты будешь не против продолжить как-нибудь нашу беседу, — добавила Джулия.

— Конечно, — улыбнулась Дестини. — В любое время.

Джулия протянула руку, и Дестини с готовностью ее пожала.

— Спасибо, Дестини, — сказала Джулия. — Будем на связи.

Дестини ушла. Джулия убрала блокнот в сумку и, сделав глоток кофе, взглянула на меня.

— По-моему, прошло неплохо, — заметила она.

— Просто отлично.

Она улыбнулась.

— Как вы познакомились с Дестини?

— Ее мне назначили.

— И давно вы ее курируете?

— Год.

— По вашим ощущением, ей удастся?

— Что именно?

— Выстроить новую жизнь.

— Вы имеете в виду — не сорвется ли она?

— Да.

— Не знаю.

Впервые за все время бодрость Джулии улетучилась. За ее обаянием проглянула серьезная женщина.

— Думаю, все зависит от того, что считать новой жизнью, — добавила она.

Она резко посерьезнела.

— Иногда жизнь застает нас врасплох, — сказала она. — Тебя предает тот, кому ты доверяешь. Люди оказываются не теми, кем ты их считаешь. Случается то, чего ты не мог предугадать. Тот, кого ты считал чуть ли не святым, оборачивается чудовищем.

Слова Джулии доказали, что она знакома с мрачной стороной жизни. Под маской дружелюбия и жизнерадостности таились более сложные чувства — похожие на мои.

— Я бы хотела, чтобы все было просто и ясно, — сказала она. — Но все постоянно запутывается.

Она улыбнулась, но улыбка эта была невеселой, как будто она разочаровалась.

В других.

В себе.

— А потом ты винишь себя во всем. Тебе кажется, что это ты все сделала не так. Облажалась. Виновата ты, потому что однажды сделала неверный выбор, и теперь ничего уже нельзя изменить.

Она дернула плечом.

— В итоге ты становишься главным козлом отпущения, — добавила она.

Она заговорщически посмотрела на меня, словно мы обе оказались жертвами одного заговора или пострадали от одного и того же преступления.

— А кому нравится чувствовать себя беспомощным?

Слоан

При слове «беспомощный» в глазах Клэр вспыхнула искра. Фраза «святой оказался чудовищем» тоже оказалась очень кстати.

Возможно, Клэр и была готова продолжить беседу, но я знала, что еще рано. Лучше ослабить давление, дать ей время. Когда слишком напираешь, есть риск выдать себя. Параноик всегда начеку, никогда не ослабляет защиту. Мне нужно было приближаться к Клэр очень медленно, не раскрывая карты.

Но у меня мало времени. Если Миллер прав, Клэр сделает свой ход до свадьбы. Но и без того было видно, что внутренние часы Клэр Фонтен уже начали обратный отсчет. Под ее внешним спокойствием бурлило волнение, и оно грозило вот-вот вырваться наружу.

Я посмотрела на часы и сделала вид, будто куда-то опаздываю.

— Мне пора, — сказала я.

Клэр проводила меня до машины.

— Еще раз спасибо за знакомство с Дестини.

Клэр улыбнулась.

— Кажется, ей очень понравилась беседа. То, как вы с ней говорили. Вам удалось установить с ней контакт.

Она замерла, не сводя с меня глаз, словно умоляла о чем-то. Затем сказала:

— Можно задать вам один вопрос?

— Конечно.

— У вас бывает такое, что вы просто… знаете?

— Что именно?

— Что кто-то что-то сделал или собирается сделать. Даже если у вас нет никаких доказательств.

Я знала, что Клэр спрашивает не просто так. Этот вопрос важен для нее, и я не могла ошибиться с ответом.

Немного подумав, я вспомнила историю, которую мне рассказывал отец, про женщину по имени Стелла Денкер.

Я начала рассказ, перед моими глазами стояла эта картина: вот отец стоит на пыльном крыльце и стучит, ему открывает женщина, свет падает на ее напряженное лицо.

Пропал мальчик по имени Чарли Филдс. В то время мой отец еще служил в полиции, и ему нужно было ходить по домам и опрашивать соседей.

Ему пришлось постучать несколько раз, прежде чем Стелла подошла к двери. Она была высокой и худощавой, с сухой, растрескавшейся кожей.

Отец сообщил цель своего визита. Стелла ответила, что слышала про «пропавшего мальчика», но не знала его. Она сказала, что она затворница, но не стала объяснять, с чем это связано.

Дверь была слегка приоткрыта, но все, что мог видеть отец, — непроглядная тьма. Нигде не горел свет. И полная тишина.

— Я ничего не видела, — заявила она отцу.

Он чувствовал, что что-то было не так. Но, увы, у него не было никаких доказательств, так что ему пришлось проигнорировать это ощущение и направиться к следующему дому.

В тот же день тело Чарли Филдса было найдено в подвале дома Стеллы Денкер. Она пыталась его сжечь, но пожарные успели потушить огонь.

Оказалось, что Стелла заманила Чарли к себе домой под предлогом того, что она больна и слаба и ей нужна помощь. Она хотела сделать его своим рабом. Когда она осознала все безумие своей затеи, было уже слишком поздно. Она уже совершила похищение. Она решила бежать, но не могла взять с собой Чарли — и не могла оставить его в живых. И она отравила его стрихнином.

Согласно отчету коронера, к моменту приезда пожарных Чарли был час как мертв. Значит, он был еще жив, когда отец постучал в дверь Стеллы. Возможно, он слышал голос отца, и его юное сердечко забилось в надежде, что его спасут. К сожалению, мой отец не прислушался к своему чутью, и Чарли Филдс погиб.

— Ваш отец винил себя в смерти этого мальчика? — спросила Клэр, когда я закончила рассказ.

Я кивнула.

— Всю свою жизнь.

Это и в самом деле было так, но я нарочно сгустила краски. Мне нужно было заложить основу для доверия. Достаточно сделать первый шаг, а все остальное отложить на потом.

Я улыбнулась и протянула Клэр руку.

— Звоните в любое время, — сказала я.

Еще одна уловка, чтобы упрочить нашу связь: дать понять Клэр, что я всегда готова ее выслушать. И что еще важнее — что я сама готова обратиться к ней за помощью.

Взаимная поддержка.

Правило пожирателя грехов: запомни, как это важно для людей.

Клэр

1

Мне совершенно не хотелось встречаться с Мехди, но ровно в шесть вечера я была у него. Он пылко улыбнулся:

— Как обычно, очень рад тебя видеть.

Он был одет в персидском стиле: рубашка длиной чуть ли не до колен и широкие шелковые шаровары.

— Рубашка называется «курта», — с готовностью сообщил он. — А штаны — «дхоти».

Он явно ожидал, что я буду восхищена традиционным нарядом.

Я растянула губы в улыбке.

— Очень мило.

Мехди тут же сник.

— Тебе не нравится? — спросил он с легкой обидой. — Ладно, тогда начнем.

Ах да, стеклянный стол.

— Как насчет гостиной? — спросила я.

Казалось, я нарушила все хитрые планы Мехди.

— Ммм… ну… — промычал он. — Ладно… гостиная так гостиная.

Комната была просторной и роскошной.

Я уже присмотрела себе стул, но Мехди подвел меня к обитому темно-красным бархатом дивану в форме буквы «Г». Угол дивана закрывал мне выход слева, впереди стоял огромный стол. Я не могла отделаться от неприятного ощущения, что меня загнали в угол. Но все-таки переборола это чувство и осталась на месте.

— У тебя сохранились распечатки с заданиями с прошлого урока? — спросила я.

Мехди явно был растерян.

— Список слов, — напомнила я. — И спряжение глаголов в настоящем времени.

— А, да… Нам можно?

Я недоуменно посмотрела на него.

— Можно что?

Он слегка раздвинул ноги и прижал руки к бокам, как солдат по стойке «вольно».

— Я кое-что сделал для тебя сегодня, Клэр.

Он ждал моего вопроса, но я промолчала.

— Я… гладкий.

О чем он вообще?

— Депиляция, — произнес он с гордостью, будто это подвиг. — Восковая.

Он явно ждал от меня одобрения.

— Было больно, — сообщил Мехди. — Но тебе же нравится, я знаю.

Откуда ему знать, что мне нравится.

Приняв мое молчание за поощрение, он опустился на диван рядом со мной, отрезав мне единственный выход.

— Все для тебя, Клэр, — повторил он. — Все гладкое. Как у младенца.

Я указала на стул.

— Сядь туда, Мехди.

Он надулся.

— Разве тебе не нравится депиляция?

— Сядь туда.

Он не двигался.

— Я знаю, что нравлюсь тебе.

Меня поразило, что он правда в это верил.

— И ты мне тоже нравишься, Клэр.

Он положил ладонь на бедро и слегка прижался ко мне ногой.

— Хватит, Мехди.

Я отодвинулась.

— Прекрати.

Он был похож на ребенка, у которого отобрали конфету.

— Клэр, — мягко сказал он, — ты знаешь, что я тебя люблю.

Мне хотелось вскочить, но я боялась, что это только распалит его.

Ради меня он оделся как жених. Ради меня он сделал депиляцию. Он уже себя не контролирует, поэтому я должна взять все в свои руки. Его поведение зависит от моего следующего шага. Мне нужно предугадать последствия.

— Мехди, ты мой ученик. Между нами ничего нет.

Его руки безвольно упали на колени, словно мертвые птицы.

— Я одарю тебя, Клэр, — прошептал он. — Цветы — каждый день. Красивые украшения, чтобы подчеркнуть твою красоту. Все, что захочешь.

Его большие печальные глаза горели неутоленным желанием.

— Кайкос. Шампань.

Мой взгляд был ледяным.

— Хватит, Мехди!

До него дошло, что он перешел грань.

— Мы можем начать все сначала, Клэр?

Он чуть отодвинулся от меня.

— Давай все забудем и начнем заново.

На его лице промелькнула робкая улыбка.

— Только французский, ничего больше, — сказал он.

— Хорошо, — ответила я ровно. — Но не сегодня. Сегодня я не готова вести урок.

До Мехди наконец-то дошло, как сильно он ошибался.

— Хорошо, — едва слышно ответил он.

Он был опустошен и сгорал со стыда.

Но хоть он и пошел на попятный, я не была уверена, что мне стоит двигаться.

Секунда, другая. С каждым мгновением напряжение чуть отступало. Я медленно поднялась.

— Мне пора.

Мехди сидел все в той же потерянной позе, опустив голову.

Я нависла над ним.

Смотрела на него.

Ждала.

Он не двигался, преградив мне путь.

— Мехди, мне нужно пройти.

Он дернулся.

— Ах да, извини.

Он поднялся рывком.

— Я провожу тебя до двери.

Он посторонился и пропустил меня, стараясь не соприкасаться.

Мы вместе дошли до двери. На его бровях выступили капли пота. От него пахло кисловатым одеколоном.

Мехди открыл мне дверь.

— Доброй ночи, Клэр.

Меня окутал вечерний воздух. Я спустилась по лестнице.

Оглянулась я только в машине. Мехди вернулся внутрь. Дверь была закрыта.

2

Я мчалась по дороге. Настойчивость Мехди до глубины души потрясла меня. Мне нужен был воздух.

Мимо меня проносились городские улицы. Я потеряла связь с ними, как будто часть меня уже покинула Лос-Анджелес или город превратился в простой фон.

Чтобы прийти в себя, я решила доехать до Венис-бич и посмотреть рисунки той девушки. Быть может, им удастся вернуть меня к реальности.

Изображение было именно там, где говорила Дестини — на большой бетонной стене рядом с «Макдаффи».

Большая часть стены была усеяна обычными граффити, но я увидела дом, который описала Дестини. Красные квадраты окон, черная как пещера дверь. Несколько деревьев — темно-коричневые стволы, крупные зеленые мазки листьев. Пара кустов — просто темно-зеленый вихрь. К дому ведет дорога в светлых тонах, испещренная тонкими серыми линиями — вероятно, художница хотела изобразить какие-то трещины. Других деталей на картине не было. Как и чувства перспективы. Дом, деревья, кустарники и даже дорога были выписаны плоско.

Техника не выдерживала критики, но в картине чувствовалась мощь, которая куда важнее мастерства. Яркая и примитивная — я не могла оторвать от нее взгляд. В ней был протест.

И этот протест придал мне сил.

Я вернулась к машине и направилась домой.

По дороге мне пришло сообщение. Я остановилась, чтобы его прочесть.

Номер телефона с краткой припиской: Если вдруг передумаешь. Фил.

Когда я вернулась, было уже почти десять. Я взглянула на дом мистера Коэна словно в поисках поддержки. Иногда он сидит на крыльце — но не в этот раз.

Я закрыла за собой дверь и проверила окна.

Все было в порядке, и я включила телевизор.

Показывали «Леди-призрак». В первой сцене мужчина и женщина сидят в баре. У него есть два билета на музыкальное шоу, но его бросила та, с кем он собирался туда пойти. И вот он просит незнакомку составить ему компанию. Она соглашается, он собирается представиться, но она холодно его обрывает. «Никаких имен и никаких адресов, — говорит она. — Мы просто проведем вместе этот вечер». Они едут до театра в такси, и во время поездки героиня пугается того, что натворила, — она так необдуманно доверилась незнакомцу. Она пытается выйти из машины, но он останавливает ее. Он заверяет ее, что бояться нечего, они просто хорошо проведут время. Лицо женщины окутано невыразимой печалью. «Мне бы очень хотелось посмеяться, — говорит она собеседнику. — Было бы занятно».

Это чувство было мне прекрасно известно.

Я выключила телевизор.

Хватит с меня канала Femme Fatale. Он только усугубляет мои тревоги и страхи. Там слишком много страдающих женщин. Женщин, которых обманули и предали. Которыми манипулировали. Взять хотя бы несчастную, отчаявшуюся Ингрид Бергман. Эти ее испуганные глаза. Порхающие руки. Злобные проделки мужа сводят ее с ума. Ей никто не верит. Она всего лишь еще одна «пугливая пташка».

Я вошла в спальню. Спать не хотелось. С тех пор, как я написала Саймону, я спала очень плохо, и каждое новое столкновение с ним еще сильнее оголяло нервы.

Стоит мне закрыть глаза, и я увижу внедорожник и крепких мужчин в темных очках.

Неужели я стала той, кем меня представляет Саймон, а доктор Линд был прав в своем диагнозе?

Да.

Потому что я подпрыгнула, едва зазвонил телефон. Страх только возрос, когда я увидела, что номер скрыт.

Я уставилась на телефон.

Наконец дрожащей рукой я взяла трубку.

— Алло, — сказала я покорно.

— Привет, Клэр.

— Дестини?

— Ага.

— Ты звонишь с другого номера?

— Ой блин, да. Это одноразовый телефон.

— Одноразовый?

— Ну да, знаешь, который не жалко выбросить.

— Зачем тебе?..

— Я могу к тебе зайти? — перебила меня Дестини. — Мне очень нужно с тобой поговорить, Клэр.

— Хорошо, — ответила я. — Приходи.

— Спасибо. Буду в течение получаса.

Она появилась уже через несколько минут.

— Привет.

Она была напряжена. Судя по выражению лица, что-то стряслось. Что-то, что выбило Дестини из колеи.

— Что случилось? — спросила я.

Она посмотрела на меня с тревогой.

— Что, если эта репортерша охотится за мной?

— Охотится?

— Она так на меня смотрела. Как будто я виновата в том, что случилось с той девушкой. Но я тут ни при чем!

Дестини говорила жестко, настойчиво, как человек, привыкший к недоверию.

— И все эти вопросы, — добавила она. — Про Вики Пейдж. Как будто она подозревает, что я с ней как-то связана.

— Никто тебя ни в чем не подозревает, — заверила я ее.

— Но ты же ее не знаешь? Вы только что познакомились.

— Да.

— На пирсе, ты говорила.

— Да, на пирсе.

Дестини оглянулась: словно ожидая увидеть зловещую фигуру, картинно притаившуюся под фонарем. Когда она повернулась ко мне, ее глаза сверкали, как у испуганного животного.

— Заходи, — тут же сказала я.

Она настороженно вошла внутрь — так кошка, которую выпустили в незнакомом месте, уже ищет, где бы спрятаться.

Я проводила ее в гостиную.

— Послушай, Клэр, — начала Дестини, — ты была очень добра ко мне. Я хочу быть с тобой откровенной. Короче, я, похоже, наговорила той репортерше лишнего.

Дестини так резко изменила свое отношение, что это не могло не удивлять.

— Мне казалось, что Джулия тебе понравилась.

— Да, она ничего, но…

Дестини заколебалась. По-видимому, она не знала, с чего начать.

— В общем, она говорила про Вики Пейдж, мол, знаю я ее или нет, и я сказала нет. Это вранье. Вот блин, она наверняка уже знала, что я вру. По ней видно было.

— Зачем же было лгать?

— Если я скажу, что знаю Вики, она решит, что я одна из ее девчонок. Но я не такая.

Она помедлила, собираясь с мыслями.

— Вики хотела, чтобы я на нее работала. Стала одной из ее девчонок. Мол, это легкие деньги. Но я не согласилась. Я никогда этим не занималась, Клэр.

В ее глазах я видела почти животное отчаяние.

— И еще та девушка. Я ее знала.

Она подняла с пола рюкзак и, расстегнув молнию, достала несколько листов картона и вручила их мне.

— Я принесла их тебе.

Это были акварели. Первая — удивительно бурный морской пейзаж. Бурлит вода, а пляж дрожит в ожидании нападения волн. Здесь ощущается та же грубая сила, что и в доме, который я видела до этого. Предчувствие надвигающейся катастрофы, шквалистого ветра и цунами. На втором рисунке был изображен лес, похоже, после урагана. На третьем — улица в городе, дома прижались друг к другу.

— Почему она отдала их тебе? — спросила я.

— Она раздавала их всем подряд — не важно кому. Ну, в смысле, я с ней не дружила.

Я вернула рисунки Дестини, но она начала отнекиваться.

— Нет, оставь их себе, — сказала она. — Мне они не нужны.

— Но почему?

— Их могут использовать, ну, как доказательства против меня.

— Какие еще доказательства?

— Что я была с ней как-то связана. А это не так.

Если бы я отказалась оставить акварели, Дестини просто-напросто вышвырнула бы их в ближайшую мусорку. Это стало бы оскорблением памяти той девушки, своего рода святотатством.

— Да, хорошо, — сказала я, — Я их заберу.

Дестини явно обрадовалась.

— Спасибо, Клэр.

Она нервно теребила лямку рюкзака.

— Мне просто не по себе — ну, что она знает про Вики Пейдж.

Она будто бы разговаривала сама с собой, искала выход, чтобы исправить ошибку, которую, по ее мнению, она совершила.

— Надо было просто молчать, — в конце концов решила она, перейдя к стадии самоуничижения. Дура. Вот я дура!

Она с мольбой посмотрела на меня.

— Я просто хотела попасть в газету, понимаешь? Увидеть свое имя в статье. Стать знаменитой, ну хоть на пять секунд. Что в этом плохого?

Она резко покачала головой.

— А теперь у меня на хвосте репортерша.

Дестини явно перегибала палку. Здесь что-то было не так.

— Ты знаешь лишнего об утонувшей девушке, но скрываешь? — спросила я.

— Нет! — негодующе ответила она. — Клянусь, нет.

— Значит, тебе не о чем волноваться.

— Ты правда так считаешь?

— Джулия просто пишет статью о девушках, которые смогли вернуться к нормальной жизни, — успокоила я ее. — А не об утонувшей девушке и не о Вики Пейдж.

Я коснулась ее плеча.

— Не волнуйся.

Она немного успокоилась.

— Хорошо, Клэр.

Мы еще немного поговорили, и Дестини засобиралась домой.

— У меня завтра утренняя смена, — объяснила она.

Я проводила ее до машины — жалкой развалюхи, прощального подарка Черной Дыры.

Дестини помахала мне на прощание. На выезде она повернула направо и исчезла.

Я зашла в дом.

Мне снова захотелось проверить окна и двери, но я сдержалась.

Еще мне захотелось кому-нибудь позвонить.

Просто услышать чей-то голос.

Я подумала об Аве, затем о Рэе.

И даже о Джулии Купер.

О нашем последнем разговоре.

Казалось, она без слов поняла мое беспокойство и чувство беспомощности. Она одна из тех, кому не надо ничего объяснять. Ее локаторы были настроены на то, чтобы ухватить недосказанное, невидимое.

Я подумала, не позвонить ли Джулии, но вместо этого включила телевизор. Монотонное бормотание и смена картинок заменяли мне друга из крови и плоти.

Показывали фильм «В укромном месте».

Герой Хамфри Богарта был несправедливо обвинен в чем-то. Какое-то время я следила за происходящим, затем задремала, свернувшись калачиком на диване. В этом положении меня и застал рассвет.

3

Едва открыв глаза, я подумала о Саймоне — как будто это он меня разбудил.

В моем воображении он беседовал с другими юристами.

С судьями.

С друзьями из полиции.

Я попыталась подавить мысль, что он недосягаем для меня.

День еще только начинался, а я уже была выжата как лимон.

Я сидела и смотрела, как занимается рассвет.

Выпила кофе.

Время шло.

Было уже почти девять. У меня оставалось всего полчаса до занятия с Рэем в «Старбаксе». Схватив сумку, я бросилась к двери.

И замерла.

Весь порог был усеян цветами. Их было, должно быть, десятка два, уютно устроившихся в зарослях тропического папоротника. Лилии. Но не белые, а темные, траурные. Они зловеще свисали со своих стеблей будто потрепанный саван. Цветы смерти.

Саймон сделал новый ход?

Он хочет запугать меня таким образом?

Угроза под видом мирного подношения?

На этом он выстроит свою защиту. Смотрите, какой он добрый, какой всепрощающий. Но я-то знала, что это его новая уловка.

К цветам был прикреплен конверт. Саймон наверняка оставил парочку милых пожеланий.

Схватив конверт, я открыла его. Внутри была маленькая квадратная карточка, с выгравированными словами:

Персидские лилии для моей персидской королевы.

Мехди.

Боже, а я-то сразу решила, что цветы от Саймона! Страх перед ним проник так глубоко, что я вижу все в искаженном свете. Раздуваю из мухи слона. В его интересах, чтобы я окончательно спятила: кричала направо и налево, что он следит за мной через глазок камеры на компьютере и прослушивает через микрофон.

Апогей кошмара: Саймон со зловещей улыбкой следит через камеру, как я уставилась на цветы.

Я все еще была во власти этого образа, когда добралась до «Старбакса» — меня ждало занятие с Рэем.

— Доброе утро, Клэр, — поприветствовал меня Рэй, когда я подошла к столику. Я села напротив него.

— Bonjour[11].

— Все в порядке?

— Да, вполне.

Я достала распечатки. Поскольку работа Рэя связана с искусством, я решила провести урок на эту тему. У меня был подготовлен список слов, связанных с искусством. Я собиралась взять их за основу обучения языку.

Я протянула Рэю список терминов на французском:

Tableau. Peintre. Luminosité[12].

— La couleur, — сказала я. — Цвет.

Рэй неверно произнес последний слог. Я поправила его, и он сделал новую попытку. Опять неправильно. Еще одна попытка — уже лучше.

— Très bien[13], Рэй.

Другое слово, затем еще одно. Я старалась не терять концентрацию, но мои мысли то и дело возвращались к Саймону.

Я подняла взгляд от списка и обнаружила, что Рэй внимательно смотрит на меня.

— Вы похожи на одну картину в музее Орсэ, — сказал он. — Портрет мадам де Луан. Знаете эту картину?

Вообще-то я прекрасно ее знала. Во время учебы в Сорбонне я писала по ней эссе.

Мадам де Луан была куртизанкой, но позднее вышла замуж за графа. Она носила изящные черные платья, а ее длинные темные волосы струились по плечам. У нее была бледная кожа и тонкие черты лица. Казалось, она чувствует себя в гармонии с собой и с миром. В безопасности. Моя противоположность.

Я рассказала Рэю об эссе и о том, что, когда я была юной студенткой, меня в равной степени завораживали и портрет, и модель.

— Но я ничем не похожа на мадам де Луан, — заметила я.

— Внешне вы действительно разные, — согласился Рэй. — Но один критик, увидев портрет, сказал, что в ее глазах одновременно есть и свет, и полусвет. Иногда у вас такой же взгляд. В нем виден ваш внутренний свет.

— Честно говоря, я предпочла бы обойтись без полусвета.

— Я тоже. Мне хотелось бы забыть об измене жены.

Он ждал, что я расскажу в ответ нечто подобное, но я не была готова к откровениям. Это совершенно лишнее.

Я не стала говорить ничего о себе. В конце концов, я всего лишь преподаю ему французский.

Вместо этого я завела разговор об утонувшей девушке. Рэй слышал что-то такое по телевизору, но не следил за историей. Я сказала, что у меня есть несколько ее рисунков.

— У нее был талант?

— Да.

— Я бы хотел взглянуть на них.

Кажется, он был настроен серьезно.

— Почему?

— У меня в галерее есть небольшой зал, где я выставляю работы, которые в противном случае никто бы не увидел. Если она и правда была талантлива, я мог бы поделиться ими с миром.

Это было очень любезное предложение.

— А где эти рисунки сейчас? — спросил Рэй.

— У меня дома.

— Вы не против, если я подъеду и взгляну на них?

Удивительно, как они его заинтересовали.

— Или, если вам удобнее, можете привезти их ко мне в галерею, — добавил он.

Кажется, он заметил мою нерешительность и подумал, что мне не хочется приглашать его к себе домой.

Эта мысль была мне неприятна, и я быстро ответила:

— Нет, конечно, заезжайте ко мне.

Рэй улыбнулся.

— Когда вам будет удобно?

— Завтра вечером?

— Отлично.

Я продиктовала адрес, а затем тут же вернулась к роли учительницы французского.

— Итак, — сказала я, — перейдем к глаголам.

Я протянула ему лист, на котором было напечатано спряжение глагола chanter, «петь», в настоящем времени.

— Это правильный глагол, — сообщила я.

Мы занялись спряжением.

Поначалу Рэй запинался, но с каждый разом он говорил все увереннее, его произношение улучшалось на глазах.

— Хорошо, а теперь перейдем к неправильному глаголу, — сказала я. — Être. Быть.

Мы прошлись по формам настоящего времени: Je suis. Vous êtes. Il est.

Рэй повторял за мной. Я чувствовала, как подпадаю под его обаяние, но ничем себя не выдавала.

Вместо этого я сконцентрировалась на занятии.

Но при каждом взгляде на него я ощущала покалывание.

Это происходило каждый раз, когда я влюблялась.

Чувство никогда не захлестывало меня цунами, скорее мягко набегало, как морской прибой. И я принимала его с радостью и предвкушением. Теперь это похоже на подарок — коробка красиво обернута, с большим бантом. Но этот подарок я не могу принять.

4

Когда я приехала на обед, Ава сидела за нашим обычным столиком. Она подозрительно взглянула на меня.

— Мне кажется, или ты светишься, Клэр? — спросила она.

— Разве что самую чуточку, — созналась я.

Ава сделала стойку.

— Ну-ка, кто бы это мог быть… Рэй Патрик?

— Мы виделись всего три раза. И это были просто занятия!

— Когда ждать ужина и танцев?

— Не уверена, что до этого дойдет.

— И что же вам мешает?

— Мое прошлое.

— Тебе пора оставить его позади, Клэр.

Мой взгляд выражал решимость.

— Однажды так и будет.

Аву мой ответ явно не обрадовал.

— Помнишь ту клинику? Я ведь забирала тебя, когда тебя выписали. Видела бы ты себя со стороны. Полумертвая, истощенная. Смеяться ты не могла. Да ты едва говорила!

Я взяла меню.

— Что будешь есть? — спросила я.

— Салат, — ответила Ава. — Я объявила войну жировым складкам.

Подошел официант, и мы сделали заказ.

— Что у тебя интересного? — спросила Ава, когда он ушел.

Я поведала о знакомстве с Джулией Купер и о том, как организовала ей интервью с Дестини.

Ава уцепилась за самую важную, по ее мнению, деталь.

— А зачем ты ездила на пирс?

— Чтобы отдать дань уважения.

— Чему? Колесу обозрения?

— Нет. Утонувшей девушке.

Ава была в ужасе.

— Зачем ты суешь в это нос, Клэр?

— Никуда я ничего не сую. Я всего-навсего доехала до пирса и познакомилась там с репортершей. Оказалось, что она пишет статью про девушек, которым удалось вернуться к нормальной жизни, и я рассказала ей про Дестини. Она мне понравилась. Мне пора было ехать, так что говорили мы недолго. Мне кажется, у нас есть что-то общее.

— И что же это?

— Готовность действовать. Чувство, что ты не можешь безучастно смотреть, как творятся плохие вещи, если в твоих силах им помешать.

Ава встревожилась.

— Ты сейчас имеешь в виду Саймона? Ты хочешь его… остановить?

Она устало покачала головой и тут же переключилась на рассказ о доме, который собиралась после обеда показывать покупателю. Бассейн с подогревом, дорожки для боулинга — когда-то дом принадлежал кинозвезде сороковых.

Это имя было мне знакомо. Я видела ее в нескольких нуарах.

Блондинка с лукавым взглядом. Не выпускает из рук сигарету.

Интересно, как бы на моем месте поступила подобная женщина? Как далеко она зашла бы, лишь бы остановить Саймона?

Стала бы она писать еще одно письмо?

Звонить?

А если все это не даст результата, а она уверена, что он снова это сделает?

Как бы тогда она поступила?

С содроганием я поняла, что знаю ответ. Она бы его убила.

5

Я ехала к следующему ученику, и тут зазвонил телефон.

Это был Мехди.

— Клэр, ты получила цветы?

— Ты не должен был их присылать.

— Но, Клэр, я просто хочу, чтобы ты знала о моих чувствах.

— Пожалуйста, никогда больше не делай ничего подобного.

— Но это же проявление моей любви, Клэр. Ты должна научиться принимать ее. Ты просто нервничаешь. Я знаю, что у тебя стресс.

— Мехди, мне некогда.

— Постой! Скажи только одно «да»: мы продолжим наши занятия?

Он придумал себе образ. Он не имеет никакого отношения ко мне, как актриса на экране. Скоро он переключится на новый объект страсти. Например, на покупательницу в своей лавке. Или случайную прохожую. Не важно, кем она будет, ведь он снова выдумает себе образ. В его мечтах она не может постареть, заболеть, нуждаться в заботе — заботе, которая не имеет никакого отношения к романтике.

— Мне пора, — сказала я.

И повесила трубку.

Я уже подошла к двери, когда телефон зазвонил снова.

На этот раз это была Дестини.

— Привет, Клэр.

— Привет. Что-то случилось?

— Нет, просто хотела узнать, как у тебя дела.

— Хорошо, а у тебя?

— В норме, все в норме.

Правда?

Ее голос выдавал напряжение.

— А с тобой случайно не связывалась та репортерша? — спросила Дестини.

— Нет, а что?

— Она бы тебе сказала, если бы что-то про меня нарыла, да?

Вопрос и без того был странным, а теперь еще в голосе Дестини прорезалась настойчивость.

— О чем ты? — спросила я. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, про то время, когда я жила на улице.

Дестини нервничала. Она все еще переживала по поводу своей беседы с Джулией Купер. Очевидно было, что она пыталась выбраться из ловушки, куда она так глупо себя загнала — так она считала. Я подумала, что это в характере Дестини — сначала очертя голову ввязаться во что-то, а затем пожалеть и искать пути отступления с наименьшими потерями.

— Джулия не работает в полиции, Дестини, — увещевала я ее. — Она журналист, и статья ее не о том, каким образом выживают девушки на улицах. Она пишет про то, как они оттуда выбрались. Как начали новую жизнь. Это же твой случай. Все, что она про тебя напишет, будет подано в позитивном ключе.

Дестини немного расслабилась и сменила тему.

— Я все думала о той девушке, — сказала она. — Грустно вышло.

— Что именно? — спросила я.

— Мне жаль ее. Она никогда не разговаривала. Вообще никогда.

Дестини замолчала, и мне пришлось расспрашивать ее самой.

— Ты ее часто видела?

— Да не особо. Она появлялась на пляже. Рисовала. А затем просто… исчезала.

— Она не ночевала на улице?

— Думаю, нет.

Я задала еще несколько вопросов, но больше ничего не добилась. Я чувствовала, что Дестини позвонила не просто так и что-то недоговаривает. За всем этим «грустно вышло» скрывалось нечто более серьезное и мрачное.

— Если ты что-то знаешь об этой девушке, ты должна сообщить в полицию.

— В полицию? — взвизгнула Дестини. — Ни за что на свете! Копам нельзя доверять. С них станется на меня это повесить.

— Что повесить?

— Ее смерть! Скажут, что это я виновата!

Это было просто нелепо, и я чуть было так и не сказала, но вовремя остановилась: Дестини боялась, что ей никто не поверит, что ее оболгут — совсем как я.

Я не могла сказать Дестини, что правда всегда побеждает. Потому что это не так.

Я не могла заверить ее, что достаточно быть невиновным. Потому что это не так.

Эта истина открылась мне во всей своей неприглядности, и я осознала, что вопреки всему лелеяла абсурдную надежду, что Эмму кто-нибудь защитит — пусть даже я не смогу.

Теперь же мне предстояло признать, что на пути Саймона стою только я. И он прекрасно это понимает.

* * *

По дороге домой мне пришло сообщение от Мехди. Всего одно слово: Клэр?

Я почувствовала тревогу и отвращение, ведь преодолеть цифровое пространство ничего не стоит.

Я удалила сообщение.

Дома я не могла выбросить из головы разговор с Дестини. Я представила девушку на пирсе. Она плывет ко мне. Я — лодка, которую она пытается нагнать. Я беспомощно наблюдаю, как что-то утягивает ее на дно. Раскинув белые руки, она рвется на поверхность, а затем вновь уходит под воду. И больше не всплывает.

Мне хотелось сохранить часть ее жизни. Я взяла рисунки, которые мне отдала Дестини, и развесила их по дому. Различные пейзажи — горы, пустыня, море. Дома. Эти рисунки сделаны тщательнее, чем картина на стене в Венис-бич. В них заметен проблеск зарождающегося таланта, желание передать свои чувства, выразительность, несмотря на отсутствие техники.

Эмоции захлестнули меня, подхватили и утянули за собой, как морские волны — тело.

Разум играет со мной злую шутку. Передо мной Мелоди. Ей лет восемнадцать. Она стоит в мастерской художника, обернувшись белой простыней.

Мужской голос говорит: Подойди ко мне.

Мелоди идет через комнату. Стены увешаны картинами — старые мастера, импрессионисты, экспрессионисты. Мелоди проходит через всю историю искусства. Доходит до огромной металлической ванны, наполненной водой. Ложится в нее, не снимая простыни. Но простыня намокла, и Мелоди дрожит.

Ниже, командует голос.

Мне хочется кричать. Умолять не слушаться его.

Но она далеко и не слышит меня. Она подчиняется. Погружается все глубже, пока лицо не оказывается под водой. Лицо становится моложе, волосы светлеют, черты искажаются — это больше не Мелоди.

Это Эмма.

Я обязана спасти ее, но от попыток связаться с Саймоном не будет никакого проку.

Вся надежда на Шарлотту.

Слоан

Я собиралась ужинать, когда позвонил Миллер.

— Это Саймон, — сказал он. — И прошу вас, называйте меня по имени.

— Хорошо.

— Я просто хотел еще раз поблагодарить вас за то, что нашли время посмотреть эти видео.

Мы разговорились. Я рассказала ему, что наладила контакт с Клэр.

Он удивился.

— Как вам это удалось? — спросил он.

— Система слежения привела меня в нужное место, — объяснила я. — Я огляделась и обнаружила ее. Затем оставалось ее зацепить.

— Зацепить?

— Я завела разговор. Узнала, что она курирует девушку с улицы. И тут меня осенило. Я представилась журналисткой, которая пишет статью о девушках, сумевших начать новую жизнь. Она устроила нам встречу на троих, а затем мы с Клэр поболтали.

— Поболтали?

По голосу Саймона было неясно, понимает ли он, что мне нужно завязать дружбу с Клэр, чтобы следить за ней и, возможно, найти способ ее переубедить.

— Дружеский совет, — объяснила я свою стратегию. — Я всегда начинаю с этого.

Он помолчал, затем спросил:

— А сколько лет той девушке, которую курирует Клэр?

— Она подросток.

— Подросток, — многозначительно протянул Саймон. — Тогда понятно, зачем это Клэр. Она пытается найти замену Мелоди.

Я ничего не ответила, и Саймон сменил тему.

— Я вчера почитал, что случилось с вашим отцом, — сказал он. — Об обвинениях, которые выдвинула ваша мать. Очень несправедливо.

— И доказательств она не предоставила, — тут же добавила я. — Потому что сразу же выбрала легкий путь.

— Но этого было достаточно, чтобы ваш отец не стал комиссаром, — без обиняков продолжил Миллер.

— Этого она и добивалась.

— Конечно, уже ничего не изменишь, но я тут придумал кое-что, чтобы почтить его память. Именная стипендия. Что скажете?

— Думаю, он был бы польщен.

— Расскажите мне о нем.

Я рассказала, что путь отца к успеху был тернистым. Он столько нелегких лет провел в полиции, продвигаясь по службе, и вот-вот должен был стать комиссаром.

— И тут в игру вступила она.

Я подумала о матери: о ее безрассудном поведении, ужасных обвинениях, непоправимом вреде, который она причинила, лишив моего отца единственной цели, к которой он шел всю свою жизнь.

— Кто-то должен был помешать ей разрушить его жизнь, — сказал Саймон.

— Да, — согласилась я.

Какое-то время мы молчали. Затем Саймон спросил:

— Что вы будете делать с Клэр, если «дружеский совет» не поможет?

— У меня есть план «Б».

— И какой же?

В этот переломный момент мой ответ был мрачным под стать мыслям.

— Все средства хороши, — ответила я.

Клэр

1

Я понимала, что не могу написать Шарлотте — письмо или сообщение будут бесполезны. Она просто-напросто не ответит.

Я не могла ей позвонить — она не возьмет трубку.

Оставался только один способ.

Шарлотта работала в ювелирном бутике на Родео-драйв. Скорее всего, там они с Саймоном и познакомились. Я легко могла себе представить эту сцену: Саймон рассматривает браслет или серьги и спрашивает у Шарлотты, какие ей больше нравятся. Потом он ей их подарит, а она будет поражена его внимательностью и заботой. Саймон знает толк в подобных трюках. Мастер обмана и манипуляций.

Я видела Шарлотту только на фотографии, которой сопровождалось объявление об их помолвке. Высокая, изящная, одета со вкусом. Ее нетрудно будет узнать.

Я подъехала к магазину за час до открытия и поджидала Шарлотту, притаившись за мраморной колонной.

Над входом висела камера — и не одна. Все дорогие бутики по соседству были оснащены группой камер. Они уже засняли, как я подошла, скрылась, стояла и ждала, ждала, ждала. Легко догадаться, что подумают другие.

Чокнутая Клэр преследует Шарлотту.

Но ничего не поделаешь: я не знала, во сколько она приходит на работу.

Через несколько минут я увидела ее. Она шла по широкому тротуару. Я думала, что она направится прямиком к магазину, но вместо этого она повернула направо, к кондитерской. Через окно было видно, как она садится за столик. С задумчивым видом Шарлотта отпила кофе.

Это мой единственный шанс.

Хорошо, сказала я себе. Вперед.

Быстрым шагом я зашла в кондитерскую, а затем сквозь узкий проход подошла к Шарлотте. Она заметила меня, только когда я уселась напротив.

Шарлотта тут же узнала меня. Конечно, Саймон говорил обо мне, показывал мои фотографии, выставил меня чудовищем. Неудивительно, что она тут же напряглась и схватила сумочку.

— Прошу вас, останьтесь.

Она сурово посмотрела на меня.

— Что вам от меня нужно?

— Просто поговорить.

— Я не желаю с вами разговаривать.

— Всего пару минут.

— Я не желаю с вами разговаривать, — твердо повторила она.

— Ваша с Саймоном свадьба меня не касается. Я не ревнивая бывшая жена. Речь об Эмме.

Она не сводила с меня взгляда.

— Я не собираюсь это выслушивать, — ледяным тоном произнесла она.

Я не пошевелилась.

Глаза Шарлотты угрожающе сузились.

— Я ухожу, — сказала она, не повышая голоса. — Если вы последуете за мной, я позову охранника.

— Пожалуйста, выслушайте меня.

— Нет, — отрезала Шарлотта.

Она поднялась из-за стола и презрительно смотрела на меня.

— Не смейте больше так делать, — предупредила она.

— Ему нужна Эмма. С моей дочерью случилось то же самое. Она сказала мне, что…

— Хватит!

— Я не поверила ей, Шарлотта. Ей не у кого было искать помощи, поэтому она села в шлюпку, та опрокинулась и…

— Я не желаю ничего слышать, — резко оборвала меня Шарлотта.

Но я не могла остановиться. Слишком долго на меня давило чувство вины.

— Я не поверила ей, и она умерла. Мне приходится жить с этим. Поэтому Эмме я должна…

Шарлотта пыталась уйти, и я инстинктивно сделала нечто безрассудное — схватила ее за руку.

Она тут же ее выдернула.

— Не трогайте меня! — воскликнула она и бросилась прочь из кондитерской.

Терять мне было нечего, и я последовала за ней.

Картина безумного преследования: Шарлотта спешила укрыться в своем бутике, а я шла следом и окликала ее.

— Шарлотта, пожалуйста.

У входа в магазин она развернулась.

— Ни шагу больше, — предупредила она, — иначе я вызову полицию.

Ее глаза метали молнии.

— И мы обе знаем, чем это для вас кончится.

Я видела себя ее глазами.

Клэр потеряла контроль над собой.

Клэр и ее бредовые иллюзии.

Опасная Клэр.

Мне хотелось развеять этот кошмарный образ.

— Шарлотта… Я скажу только одно.

Она напряглась.

Взгляд был ледяным.

Я в последний раз попыталась достучаться до нее.

— Верьте своей дочери.

2

Я была измучена.

Тело налилось тяжестью. Воздух вокруг был густым и едким. Внутри все словно тлело.

Но внезапно все встало на свои места.

Это еще не конец, Клэр, сказала я себе. Нельзя опускать руки.

Я направилась к машине, и тут раздался звонок.

Я вздрогнула — это наверняка Саймон, Шарлотта уже успела ему все рассказать. Но номер был мне незнаком.

— Алло?

— Клэр Фонтен?

— Да.

— Это доктор Алиабади из медицинского центра Университета Лос-Анджелеса. К нам поступил ваш отец. Новости не очень хорошие: у него был сердечный приступ.

Я уточнила детали у доктора Алиабади и поспешила в больницу.

Когда я вошла в палату, отец был в сознании, но он лишь кивнул мне. Он был очень слаб, энергия покинула его. Седые волосы были взъерошены, а веки поднимались с трудом, будто он боролся со сном.

— Мне было так больно, — сказал он.

В его дрожащем голосе слышалось удивление. Он словно не мог поверить, что отныне его жизнь будет омрачена угрозой смерти.

— Они сказали, это был сердечный приступ.

Он казался маленьким, съежившимся, исхудавшим и хрупким — совсем как дряхлый музыкант на картине Пикассо «Старый гитарист». В нем чувствовалась та же телесная изможденность.

— Я думал, что умру.

В нем всю жизнь бурлила ярость. Вероятно, только Роуз была способна обуздать его гнев. Может, поэтому он так в ней нуждался — но я смогла доплыть до лодки, и он потерял ее.

Моя смерть была его последней надеждой на счастье. Какое же бешенство в нем должно было вызывать постоянное напоминание о том, что мне удалось выжить!

Несколько минут спустя он заснул. Но вместо того, чтобы уехать домой, я осталась.

В голове не укладывалось, что энергичный пловец, капитан школьной команды превратился теперь в вялого, изнуренного человека.

Я представила его в юности — вот он плывет, оставляя за собой белую пену в сверкающем бассейне. Кем он был тогда?

В книгах и кино старые враги прощают друг друга, примиряются и оставляют позади прежние распри. Мир увековечивается рукопожатием, а дальше все живут долго и счастливо.

Для нас такой исход невозможен. Отец не изменится. Он останется таким же эгоистичным, поглощенным собой, занятым удовлетворением своих растущих потребностей любой ценой. По сути, убийцей.

Мои мысли переключились с невозможного примирения на пожилого мужчину, который меня спас. Я помнила, как он кричал мне: У вас все в порядке? Подобных мужчин на свете больше, чем таких, как мой отец.

И это действительно так.

Иначе бы на каждой волне покачивались тела утонувших дочерей.

* * *

Я вышла из больницы час спустя. Пискнул телефон — пришло сообщение. И опять я испугалась, что мне пишет Саймон, вне себя от моего столкновения с Шарлоттой.

Но это был Мехди.

Я приготовил тебе подарок. Не хочу потерять тебя, Клэр.

Как можно потерять кого-то, кто никогда не был твоим?

Но сообщение на этом не заканчивалось. Ты не должна так со мной обращаться.

Не стоит этого делать. Ты не можешь вот так просто на меня плюнуть.

Плюнуть?

Очевидно, моя неспособность ответить на романтические фантазии Мехди вызвала его недовольство. Он почему-то уверен, что его чувства должны быть взаимными.

Но это не так.

И он начинал злиться. В его словах чувствуется глухое ворчание вулкана. Извержение пока не началось, но он уже пробудился.

Я посмотрела на часы.

У меня оставалось всего несколько минут до следующего занятия. Придется поторопиться, но я все равно не успею вовремя. Я предупредила ученицу по телефону.

Дорога заняла полчаса. Я старалась думать о том, как хорошо было заниматься с Рэем, но отвлечься от неприятных мыслей не получалось.

Самая меньшая из проблем — Мехди. Самая большая — Саймон.

Меня захлестнуло отчаяние. Внутри словно разгорелся пожар, лишая меня кислорода.

Я наконец-то доехала до нужного дома и с невероятным облегчением вышла на свежий воздух.

— Ты никогда раньше не опаздывала, Клэр, — сказала моя ученица, открыв мне дверь. — Все в порядке?

В прихожей висело зеркало, и я обратила внимание на свое отражение. Напряжение во взгляде, казалось, вот-вот вырвется наружу. Нужно взять себя в руки и успокоиться. Давай же, Клэр, сосредоточься на работе.

Я посмотрела на Дженнифер и улыбнулась как профессионал.

— Ну что, начнем?

— Ага.

Мы прошли во внутренний двор и уселись за плетеный столик. Дженнифер учится в магистратуре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, ее специализация — история Франции. Ей нужен репетитор для подготовки к экзамену на знание французского. В университете ей дадут текст на перевод с английского, и в ее распоряжении будет только французский словарь.

На занятии мы разбирали отрывок из книги историка Жюля Мишле, посвященной Великой Французской революции. Его язык — очень формальный, менее литературный, чем, скажем, у Марселя Пруста, но все равно приходится попотеть. Речь в тексте шла о фонтанах Версаля и хитроумных системах подачи воды, которые так гудели, что крестьяне из Марли не могли заснуть.

Какое-то время мы вместе читали и переводили, а затем Дженнифер с удивлением уставилась на меня.

— То есть, Мишле считает, что гул фонтанов в Марли стал одной из причин Великой Французской революции?

— Да, так он пишет.

— Но это же смешно!

— В этом есть определенный смысл.

Такого ответ Дженнифер явно не ожидала. Я постаралась разъяснить свою мысль.

— Шум не дает тебе покоя, и ты ни о чем больше не можешь думать.

Дженнифер по-прежнему не понимала.

— Ты не можешь избавиться от этого шума, — сказала я горячо, едва ли не с раздражением. — Совсем как от чувства вины. Или ярости. Или страха.

Этот взрыв эмоций ошеломил Дженнифер.

— Ясно, — сказала она.

Мы вернулись к тексту Мишле, но, хотя занятие шло своим чередом, я мысленно продолжала борьбу с Саймоном. Ох уж этот несмолкаемый шум!

* * *

Я уехала от Дженнифер, но мои нервы были на пределе. Чтобы успокоиться, я решила прогуляться в небольшом парке по соседству. На скамейке сидел мужчина в темно-синем костюме. Рядом лежала красиво оформленная коробка с огромной лентой.

Саймон когда-то дарил мне цветы, упакованные подобным образом — точно подарок, с очаровательным бантом. Но я не в силах больше была представить его в роли галантного ухажера, а себя — его пассией. Мое воображение нарисовало иную сцену. Никакого подарка. Мужчина — Саймон, но он не один. Рядом с ним сидит другой мужчина. Они обсуждают, как лучше со мной поступить. Им нужно придумать стратегию, как меня сдержать. Наконец разговор окончен, они смеются. Они явно нашли какое-то решение, гарантированный способ заставить меня замолчать. Их схема не даст сбоя. Надо мной навис неумолимый рок, он спешит вперед, будто точно настроенные часы. А самое главное — они останутся в тени. Что бы со мной ни случилось, все будут уверены, что я сама это сделала. Все раны я нанесла себе сама. Никаких следов чьего-то злого умысла. Как хитро они все придумали! Мужчины встают и пожимают друг другу руки. Они гордятся тем, как ловко нашли способ избавить Саймона от этой проблемы.

Прожужжал телефон.

Сообщение от Николаса, богатого наследника. Семейное состояние позволяет ему баловаться написанием сценариев. Ему сорок четыре года, все прошлое лето он провел в Брюсселе и там нахватался по верхам французского. Он выяснил, что французы иногда субсидируют кино, и хочет туда переехать, чтобы продать свой фильм чиновникам. По его мнению, они охотнее согласятся проспонсировать фильм о Франции, поэтому он решил писать о «художниках Монмартра». Он зачитал мне несколько страниц сценария — очевидно, что его куда больше интересуют наркотики и секс, чем сложности ремесла художника.

Я открыла сообщение.

Не смогу сегодня, Клэр.

Отменил в последний момент — и никаких извинений, объяснений или компенсации.

У меня образовался двухчасовой перерыв между занятиями.

Поблизости оказалась кофейня. Я заказала эспрессо и уселась у окна. В паре столиков от меня мужчина читал журнал о путешествиях. На обложке был снимок белой яхты. Я совершенно в этом не разбираюсь, но эта яхта выглядела совсем как та, которую Саймон арендовал на Каталине. Я быстро отвернулась — мне не хотелось думать о той ночи.

Но было слишком поздно.

Воспоминания разворачивались как фильм, во всех подробностях. Яхта качается под порывами ветра. Брызги дождя на палубе. Съежившись возле поручня, Мелоди неотрывно смотрит на остров, где в отдалении горят огни.

Я подошла к ней. Она обернулась, и я заметила, что ее что-то тревожит. Я не видела у нее раньше такого взгляда и не знала, что он означает.

Мелоди, у тебя все хорошо?

Мама, у меня проблемы.

Я закрыла глаза, пытаясь изгнать это воспоминание.

Вскоре после ее смерти я наткнулась на сайт, который назывался «Открой секрет». Посетители писали анонимные открытки. Открытку можно было выбрать любую. Кто-то предпочитал цветы. Кто-то — закаты, пейзажи, водопады. И на этой безобидной с виду открытке нужно было написать секрет, который ты хранил ото всех. Некоторые секреты были вполне себе невинными: Я скрываю свой настоящий возраст. Другие были серьезнее: Я больше не люблю своего мужа. Были признания пострашнее: Мне нравится калечить животных. А иногда откровенность причиняла боль: Когда моя сестра потеряла ребенка, я обрадовалась.

Я помню, как смотрела на пустую открытку, и желание открыть мучительную тайну, даже анонимно, было таким нестерпимым, что я еле сдержалась.

Но я взяла себя в руки.

Как всегда.

Эта тайна умрет со мной.

Часть IV

Слоан

Голос Саймона в трубке звучал напряженно.

— Она сделала следующий ход, — сообщил он.

— О чем вы?

— Она выследила Шарлотту.

— Когда?

— Вчера утром.

— Где? Это не могло быть у нее дома, я бы увидела это на…

— Нет, это произошло возле ее работы. Надо было дать вам адрес.

Да уж, подумала я, но что толку сожалеть теперь.

— Шарлотта не хотела мне об этом рассказывать. Она знала, что меня это расстроит, но вчера за ужином она не выдержала и просто…

— Что случилось? — перебила я его.

— Перед работой Шарлотта зашла в кондитерскую. Клэр подбежала и подсела к ней за столик — прямо напротив. Шарлотта попыталась уйти, но Клэр схватила ее за руку. Это вопиющее нарушение личных границ! Шарлотта вырвалась и выбежала на улицу, Клэр бросилась за ней. Она практически преследовала ее до места работы.

— Понятно.

Что сделано, то сделано. Теперь главное — чтобы это никогда не повторилось.

— О каких еще местах, где бывает Шарлотта, может быть известно Клэр?

— Мой дом, разумеется. Она время от времени туда приезжает.

Казалось, он был до глубины души потрясен тем, что натворила Клэр, и тем, что он забыл дать мне адрес магазина, где работает Шарлотта.

— Что нам теперь делать? — спросил он.

Судя по голосу, он был уже на грани.

Мне нужно было успокоить его и выиграть время, чтобы придумать план.

— Пора начать игру пожестче, — сказала я. — Мне нужно кое-что найти.

— Что именно?

— Информацию о Клэр, — ответила я. — Что-то, что я смогу использовать против нее.

Ход моих мыслей явно понравился Саймону.

— Надо действовать жестко, — твердо сказал он. — Хватит с ней нянчиться. Мы не можем даже предположить, что она будет делать дальше. Или с кем.

— Согласна.

— Пожалуйста, оставайтесь на связи, — попросил Саймон. — Я очень переживаю из-за того, какой оборот принимает дело.

Я пообещала держать его в курсе, дала отбой и принялась за работу.

Когда дело доходит до поворотной точки, пожиратели грехов иногда впадают в истерику. Они боятся подвести клиентов, и в ход идет тяжелая артиллерия. Мне случалось прибегать к этому методу, но было рано — пока рано — использовать его против Клэр.

Обезоружить ее — вот моя цель.

Один преподаватель в полицейской академии как-то раз сказал нам: мозг человека настроен на распознавание угроз. Даже когда люди одержимы навязчивой идеей, их подсознание способно вычислить тех, кто представляет опасность.

Суть проста: все держится на страхе. Он сильнее мании.

В случае с Клэр все было довольно очевидно. Ее нужно так запугать, чтобы страх пронзил ее безумие, будто ледоруб.

Я изучала ее досье в надежде обнаружить что-то, что сможет привести ее в чувство. Но как к ней подступиться? Сила закона ее не пугала — она ведь набросилась на двух вооруженных полицейских.

Я просмотрела записи в базе. Если бы ее оштрафовали за превышение скорости или разбрасывание мусора, я бы знала. Но, не считая нервного срыва возле дома Саймона, никаких правонарушений за ней замечено не было.

Было похоже на очередной тупик, но я и не думала опускать руки. Другое дело могло пролить яркий свет на некоторые темные уголки души Клэр Фонтен. Но искать надо было не под ее именем.

Фонтен, ввела я в поисковой строке полицейской базы данных, Мелоди.

Обычные данные — свидетельство о рождении, ученические водительские права, паспорт США. Следом шли записи помрачнее: департамент полиции Каталины, медицинский центр острова Каталина, морг острова Каталина.

Я позвонила в полицейский участок Каталины, объяснив, что раньше была их коллегой в Лос-Анджелесе, а теперь работаю над делом о смерти Мелоди Фонтен. Капитан Патрино припомнил дело утонувшей девушки. Да, велось расследование, но никаких обвинений не выдвигалось. Во время беседы он упомянул, что Клэр была последней, с кем Мелоди говорила перед смертью.

Могла ли Клэр сказать дочери что-то, что заставило ее сесть в шлюпку и уплыть прочь в разгар шторма? Но этой информации недостаточно, и я решила зайти с другой стороны. План был рискованный, но в этом бизнесе к риску не привыкать. Хорошая новость: иногда он окупался с лихвой.

Когда я вошла в кабинет Кэндейс Маркс, она была у себя.

— Слоан, — улыбнулась она. — Рада тебя видеть.

Она кивком указала на стул напротив.

— Садись.

Я спокойно села, ничем не выдавая цель своего визита.

— Как продвигается разоблачение полицейских? — спросила я.

Она рассмеялась.

— Плохо — с тех пор, как всех замели на Рио Ранчо.

Кэндейс стала инициатором крупнейшего скандала в департаменте полиции Лос-Анджелеса: она расследовала схему взяток наркотиками, на чем попались трое действующих полицейских и пятеро в отставке. Благодаря этому она попала на первые полосы газет.

Она заговорщически мне подмигнула.

— Зато никто больше не зовет меня «малышкой Кэнни». Теперь я официально «Мисс Стальные яйца».

— Здорово.

Кэндейс откинулась в кресле — знак, что она вся внимание.

— Чем я могу тебе помочь?

— Клэр Фонтен. Помнишь такую?

Кэндейс покачала головой.

— Жена Саймона Миллера.

— А, эта психопатка.

— Она самая. А ты с ней вообще говорила? Ну, в день, когда это случилось.

Кэндейс пожала плечами.

— Да не особо. Когда мы добрались туда, она уже успела размалевать машину мужа.

Кэндейс погрузилась в воспоминания, и я словно наяву видела, что устроила Клэр. Вот она стоит с краской у входа, кричит на Кэндейс и ее напарника, а затем в них летит банка.

— Она кричала не подходить к ней, — сказала Кэндейс. — Держаться от нее подальше. А потом швырнула в нас банку с краской. Ну, мы ее и повязали.

— А в машине она ничего не говорила?

— Было такое, — ответила Кэндейс. — Она то и дело твердила «Мне жаль».

— Извинялась перед вами?

Кэндейс покачала головой.

— Нет, кажется, она обращалась не к нам. — Она пожала плечами. — Понятия не имею, к кому.

— Больше она ничего не говорила?

— Насколько я помню, нет.

Я поднялась и направилась к двери. У выхода я обернулась:

— Спасибо.

Кэндейс улыбнулась.

— Все ради закона.

По дороге в офис я обдумывала наш разговор. Из всего, что сказала Кэндейс, единственной зацепкой могли служить два слова:

Мне жаль.

Перед кем извинялась Клэр? И за что?

Клэр

1

Последнее на сегодня занятие закончилось около пяти. По дороге домой я заехала проведать отца.

— Он спит, — сообщила медсестра. — Возникли некоторые осложнения. Доктор Алиабади прописала успокоительное.

— Какого рода сложности?

— Тревожность.

— Доктор у себя?

Ответ утвердительный.

Я зашла в кабинет врача. Короткая стрижка, седые волосы, на вид около пятидесяти. Она объяснила, что днем отец начал сильно нервничать, и от этого у него резко повысилось давление.

— Мы пытаемся привести его в норму, — объяснила доктор Алиабади.

— А что могло вызвать сердечный приступ?

— У него сужены артерии. У пожилых людей такое часто встречается, но, конечно, в случае с вашим отцом главная опасность кроется не в этом.

— А в чем же?

— Его сердце серьезно пострадало. Если случится еще один приступ, он почти наверняка станет последним.

Она подождала моего ответа, но я молчала. Тогда она спросила:

— У вас остались еще какие-то вопросы?

— Нет.

Поблагодарив ее, я вернулась в палату.

Отец лежал на спине, скрестив руки на груди — как мертвец в гробу. Он всегда мастерски играл любую роль, которую требовала от него жизнь. Возможно, подсознательно он играет и сейчас.

Я провела в палате какое-то время, хотя доктор Алиабади ясно дала понять, что отец проспит всю ночь. На экране монитора возле койки высвечивалась неровная кривая его сердцебиения. Монитор пищал в унисон со слабым пульсом. Впервые вся его жизнь свелась к этому инстинктивному ритму. Страсть, разочарование, ярость превратились в эту тихую, замедляющуюся синкопу уходящей жизни.

Ужасно понимать, как легко человек может лишиться будущего.

Это случилось с Мелоди.

Это может случиться с Эммой.

Мои мысли опять обратились к Эмме — что мне делать дальше? И тут дверь в палату внезапно распахнулась.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти. Она сделала шаг вперед и замерла.

Я узнала ее по огромным зеленым глазам — они не утратили задор молодости. Но хотя жизнь оставила на ней свой отпечаток, она явно отказывалась смириться с этим. Крашеные черные волосы. Ярко-красная помада. Она не сводила с меня взгляда, изумленно хлопая длинными ресницами.

— Клэр?

Она явно не до конца меня узнавала. Когда мы в последний раз виделись, я была совсем маленькой — мне было восемь. И я не очень похожа на себе в детстве. Вполне возможно, я просто знакомая отца. Или даже сиделка.

— Роуз, — сказала я. — Здравствуйте.

Она не ожидала меня здесь встретить.

— Твой отец позвонил мне, — торопливо объяснила она. — Ни с того ни сего. Прошло ведь почти сорок лет с тех пор, как я на него работала.

Она чувствовала себя не в своей тарелке.

Столько лет спустя она все еще вынуждена скрывать их давний роман.

Она бросила взгляд на отца, затем вновь посмотрела на меня.

— Он сказал, что это был сердечный приступ. Как он?

— Плохо, но он смог его пережить.

Роуз не осмеливалась подойти. Быть может, боялась выдать тем самым их былые чувства.

— Мой муж умер два года назад, — сообщила она.

Она старалась подчеркнуть, что все происходящее — звонок отца и ее появление — это не измена.

Знала ли она о той лодке? Была ли она с ним в сговоре?

Или это была инициатива отца?

— Что он вам сказал по телефону?

— Просто, что хотел бы увидеться. Поговорить, наверное.

Я попыталась представить себе этот разговор. Разгорится ли их страсть вновь?

На ее губах играла легкая улыбка.

— Ваш отец был прекрасным начальником. И хорошим отцом — кому, как не вам, это знать.

Я не стала ее разубеждать.

— Как ваши дела? — спросила я Роуз.

— Хорошо.

Легкая улыбка на ее лице сменилась выражением, которого я никогда раньше у нее не видела. Это была жалость.

— Я слышала о вашей дочери. Мне так жаль. Ужасная трагедия.

Мне не терпелось уйти.

— Что ж, устраивайтесь, — сказала я Роуз. — Возможно, он скоро проснется. Уверена, он будет рад вас видеть.

И я бросилась вон из палаты.

* * *

Я вернулась домой, а слова Роуз так и звучали у меня в ушах: ужасная трагедия. Мрачные воспоминания засасывали меня.

К счастью, Рэй приехал посмотреть на рисунки. Он вручил мне бутылку в бархатном подарочном пакете.

— Шампанское.

Я налила два бокала и протянула один из них Рэю.

Он заметил, что по всей комнате были развешаны рисунки.

— Это те самые, о которых вы говорили?

— Да.

Его внимание привлекла самая крупная картина. Это дом, но весь перекошенный. Одни окна большие, другие маленькие. Двери в странных местах, изгибающиеся под невероятным углом. Этот дом был совсем не похож на тот, который она нарисовала на стене возле «Макдаффи», но их объединяли бесформенность и хаос.

— Это неблагополучный дом, — сказал Рэй.

Он перешел к следующей картине.

— Что скажете? — спросил он.

На ней был изображен лес. Дремучий, из ветвей прорастали огромные листья. Тропическое буйство, в котором не хватает воздуха. Пейзаж, который душит сам себя.

Я так и сказала Рэю, и он внимательно посмотрел на меня.

— Это очень мрачная интерпретация, Клэр.

— Да, но однажды мой учитель сказал, что когда мы смотрим на полотно, мы перерисовываем его теми красками и формами, которые находятся внутри нас.

Я сделала глоток.

— А вы что видите?

— Смятение. Беспомощность.

Рэй подошел к новому рисунку. Вихрь красок над штормовым морем — или это пшеничное поле?

— Здесь много движения, — сказал он. — Чувствуешь, как все вокруг поднимается и опускается. Как будто дышит.

Он разглядывал картину какое-то время, затем осмотрел две следующие — еще один дом, такой же сюрреалистичный, и морской пейзаж, где волны жадно набрасывались на берег.

— Я ищу здесь единый мотив. Что-то, что сможет задать единую тему для выставки.

Он переводил взгляд с картины на картину.

— Вы замечаете что-нибудь общее?

— Не особенно.

Рэй в раздумьях смотрел на картины.

— Что ж, пусть будет просто «Ее мир». Люди сами придумают, в чем здесь связь.

— А разве бывает по-другому?

Рэй посмотрел на меня с улыбкой.

— Зато так ее хотя бы не забудут.

Его голос и взгляд лучились добротой.

— И ее видение мира, — добавил он.

Я чувствовала, как сильно меня тянет к нему.

Но мне нужно держать дистанцию — и не давать Рэю ее сократить.

2

На следующий день, когда мы встретились за обедом с Авой, я все еще была во власти этих чувств.

Для нашей встречи она выбрала новое место — бар A.O.C. на Третьей улице. Он специализируется на тапас.

— Закуски здесь просто пальчики оближешь. Можно проглотить все меню.

Ава следила за мной, пока я изучала варианты.

— Ты выглядишь… по-другому.

— Правда?

Она задержала на мне взгляд:

— Это как-то связано в Рэем Патриком?

— Он вчера вечером заезжал. Мы поболтали.

Подошел официант. Мы заказали ассорти тапас, и я, как обычно, попросила бокал игристого.

— Поболтали? Ты уж прости, но все явно гораздо серьезнее.

— О чем ты?

— Ты вся светишься, Клэр. Так выглядят, когда встречают Идеального Мужчину. Или когда кажется, что это именно он. Какой из этих вариантов твой?

Если рассказать ей о том, что Рэй заезжал посмотреть рисунки, она начнет читать мне нотации: я во всем нахожу «мрачные стороны». Она подчеркнет, что в новых отношениях таким удручающим темам не место. Все должно быть легко, весело и непринужденно.

— Это была дружеская беседа, — сказала я. — Вот и все.

— Ой, ну конечно.

— Честно.

— Еще скажи, что ты хочешь дружить с Рэем, ничего больше.

— Мои желания тут ни при чем, Ава. Сначала мне нужно разобраться со своей жизнью, а потом уже строить отношения.

Ава помрачнела.

— Что ты имеешь в виду?

— Что я не готова ни с кем сблизиться, пока не разберусь со всеми проблемами.

— А под «проблемами» ты, конечно, имеешь в виду Саймона. Согласна, он редкостный мерзавец. Но ты должна не обращать на него внимания.

— Или убить его.

Что-то в моем голосе — или взгляде — насторожило Аву. Она тут же добавила:

— Так это и начинается, Клэр. Сначала что-то представляется невозможным. Но чем больше ты об этом думаешь, тем больше кажется — это не просто возможно, это чертовски хорошая идея. Мысли принимают очень опасный оборот.

Опасный, согласна.

Я представляю мир, в котором нет Саймона. Где он больше не может причинить никому вреда. Пистолет, нож, тупой предмет — это все не то. В моих мечтах он исчезает в глубине, как тело, выброшенное за борт.

Он тонет.

Жизнь была бы гораздо прекраснее, если бы мужчины вроде Саймона покоились на дне океана.

3

К двум часам я была возле квартиры Марго. Это первое занятие, по голосу я определила, что ей в районе сорока лет.

Но дверь открыл мужчина — мощный, как борец, с мускулистыми бедрами и вздувшимися бицепсами.

— Я Клэр.

Он окинул меня знакомым неприятным взглядом — из тех, что раздевают тебя, отбрасывая одежду в сторону. Он прямо-таки впился глазами в мою грудь.

— Я преподаю французский.

Он посторонился, пропуская меня.

— Марго сейчас подойдет.

Я вошла.

— Я как раз собирался уходить.

Только он и не думал двигаться с места. Он махнул рукой в направлении гостиной и провожал меня взглядом. Я ощущала жар его внимания на волосах, плечах, талии, а затем все ниже и ниже.

— Я пожарный, — сообщил он с легкой улыбкой.

Это явно должно было меня впечатлить.

— В Беверли-Хиллз. Та станция, что на Норт-Рексфорд-драйв. Мы получаем звонки от кинозвезд, из их особняков. Но пожар — наша работа. Никаких исключений мы не делаем.

Он ждал от меня реакции, но, не дождавшись, добавил:

— А вы где живете?

— Неподалеку от «Гроув»[14].

— Шестьдесят первая станция, — сказал он, рисуясь, — это на Третьей улице. У меня есть там знакомые ребята.

Он явно не собирался заканчивать беседу, но тут вошла Марго. Ее появление разозлило его, будто она была тем самым шумным зрителем, который мешает актерам играть.

Он перевел на нее взгляд.

— Буду поздно, — бросил он.

И повернулся ко мне.

— Кстати, зовут меня Мэтт. Уверен, мы еще увидимся.

И, улыбнувшись, он направился к двери.

С его уходом Марго явно расслабилась.

— Можем позаниматься здесь, — предложила она, указав на небольшой столик в комнате.

— Отлично.

Марго родилась в Дроме, на юго-востоке Франции. Когда ей было пять, ее родители погибли в автомобильной катастрофе. Отец был американцем, и его родители забрали ее к себе. Бабушка с дедушкой не знали французского, поэтому большую часть жизни она говорила по-английски. Однако, как оказалось, она многое помнила с детства. У нее был скромный словарный запас, но любые французские слова проникали ей в душу.

— Я словно возвращаюсь домой, к родителям.

По мере занятия становилось понятно, что Марго очень способная. Для некоторых моих учеников час французского становился испытанием — но не для Марго. С каждым новым словом она буквально оживала.

— С нетерпением жду следующего урока, — сказала она на прощание.

— Я тоже.

Когда я подошла к машине, она все еще стояла на пороге.

— Au revoir, — воскликнула она. — Merci beaucoup[15].

— De rien. Не за что.

* * *

Последним в этот день стояло занятие с Домиником.

Урок с ним пугал меня до глубины души.

Во всем, что он делает, есть нечто тревожное. Он никогда не встречается со мной взглядом, а его речь больше похожа на сердитое бормотание.

Мы начали с правильных глаголов, но он, как обычно, попытался перевести разговор на тему преступлений. В этот раз он спросил, как по-французски будет «похищать».

— Откуда такой интерес? — спросила я.

— Это из игры, в которую я играю.

— Игра про похищение?

Он кивнул.

— Ты должен выйти сухим из воды, — объяснил он. — Тебя преследуют копы и ФБР. А ты должен совершить похищение, забрать выкуп и не оставить следов.

— И кого же ты похищаешь?

Он усмехнулся.

— Девушку.

Эта игра явно вызывала у него нездоровую страсть.

— После выкупа, — сказал он с чувством извращенного превосходства, — я сам решаю, что мне с ней сделать.

— Ты не обязан ее отпускать?

Он покачал головой.

— Вдруг я захочу ее оставить.

Я строго посмотрела на него: эта омерзительная игра не вызывала у меня никаких теплых чувств.

— Но зачем тебе оставлять ее, Доминик?

Он замкнулся в себе и уставился в учебник.

— Это просто игра, — буркнул он, всем своим видом демонстрируя, что не желает отвечать на неприятные вопросы.

Я продолжила занятие, так и не удосужившись сообщить ему французский эквивалент слова «похитить», который, кстати, почти не отличается от английского — kidnapper.

Мы повторили некоторые слова и спряжение глаголов в настоящем времени.

Одним глазом я то и дело поглядывала на часы: мне и секунды лишней не хотелось провести в обществе Доминика.

Когда занятие подошло к концу, он остался сидеть за столом, а я собрала вещи и направилась к выходу.

По пути я прошла мимо его комнаты. Дверь была открыта. Горел экран компьютера — в темноте на нем ярко сиял логотип игры: пара кровожадных глаз и зловещее название — «Наблюдатель».

Я вихрем развернулась.

Доминик все так же сидел за столом. В его глазах промелькнуло «попался!» — это явно было его рук дело, и он получал от этого извращенное удовольствие.

Меня захлестнула ярость.

Я бросилась к нему через коридор.

— Я знаю, что ты сделал. — Мой голос был ледяным.

Доминик рассмеялся.

— Да это просто шутка была.

— Шутка? — вскипела я. — Тебе кажется забавным играть с кем-то? Угрожать кому-то?

Мой крик эхом отдавался по дому.

— Так ведь?

Он молча смотрел на меня.

— Так?!

— Что здесь происходит?

За моей спиной стояла мать Доминика, и она была потрясена до глубины души.

— Что здесь происходит? — повторила она.

— Ваш сын…

Она не дала мне договорить.

— Вам лучше уйти, мисс Фонтен.

Мне хотелось рассказать ей о Наблюдателе и его сообщении, но она решит, что это был безобидный розыгрыш. Мне не оставалось ничего другого, кроме как уйти. У двери я обернулась. Взгляд Доминика был точь-в-точь как кровожадные глаза Наблюдателя.

* * *

Я все еще была на взводе, когда вернулась домой.

Меня одолевали сомнения.

Неужели я больше не могу доверять себе?

Первая ошибка — цветы, которые на самом деле прислал Мехди. Теперь — письмо от Наблюдателя.

Саймон не имел к этому никакого отношения. Я попадаюсь в ловушку, даже когда он бездействует.

У меня совершенно не осталось сил.

Я огляделась: мои книги, моя музыка. Ничто не могло принести мне успокоение.

Пискнул телефон — кто-то оставил отзыв обо мне на сайте Yelp.

Отзывы всегда были хорошими. Я открыла приложение на телефоне в надежде прочесть слова поддержки:

Будьте внимательны. Эта женщина психически нестабильна. Не приглашайте ее к себе домой. Она опасна.

Доминик!

Или его мать!

Дзинь.

Тот же разгромный отзыв — на Thumbtack.

Снова дзинь.

Теперь и на Craigslist.

Они пытаются уничтожить меня.

Меня трясло.

Мне нужно было выговориться.

В обычных обстоятельствах я бы позвонила Аве, но наша последняя встреча закончилась не на самой радужной ноте. Говорить с ней сейчас мне не хотелось.

На ум пришел только один человек.

Но я колебалась.

В конце концов, мы едва знакомы.

В нашу последнюю встречу я была решительно настроена держать между нами дистанцию. Но эти гнусные отзывы изменили все.

Я схватила телефон, набрала номер и ждала.

— Рэй? — сказала я, когда он ответил.

— Да.

— Рэй… Я…

— Что такое?

— Я… я…

У меня перехватило дыхание. Говорить я не могла.

— Сейчас буду, — сказал Рэй.

Он приехал буквально несколько минут спустя.

— Что случилось? — спросил он, едва я открыла дверь.

Я рассказала о Доминике, о цветах Мехди и даже об отзыве на Yelp.

Мы сидели в гостиной, и он внимательно слушал меня.

Я понимала, что реагировала слишком бурно, и понятия не имела, как он поступит, узнав обо всех этих странностях.

Когда я закончила, он немного помолчал, затем спросил:

— Вы решили, что за всем этим стоит кто-то другой, а не они, ведь так?

— Да.

— И кто же?

Но я и так уже слишком много о себе рассказала.

— Не хочу об этом говорить, — ответила я.

Рэй озадаченно посмотрел на меня.

— Почему же?

— Вы подумаете, что я сошла с ума.

Он улыбнулся.

— Вы не кажетесь мне сумасшедшей.

Его взгляд был настойчивым.

— Кто это, Клэр?

Я помедлила, хотя терять было уже нечего.

— Саймон, — ответила, — Саймон Миллер.

Рэю это имя явно было знакомо.

— Мы были женаты пять лет, — добавила я.

Он не стал задавать больше никаких вопросов.

Я могла бы на этом остановиться. Мне не обязательно было рассказывать о себе еще что-то. Но именно тогда я осознала, насколько верны были те строки.

Влюбленность — это действительно загадка.

И я решилась.

— Саймон… очень плохой человек, — начала я.

И выложила Рэю все как на духу.

Слоан

Я по-прежнему была уверена, что лучший способ избавиться от обвинений Клэр — это заставить ее отступиться. Ей необходимо осознать, какой вред она причиняет. Или уже причинила.

В очередной раз обдумывая ситуацию, я вспомнила, как однажды отец осадил мать. Обычно он терпеливо сносил ее выходки. Но в тот раз он резко развернулся, холодно посмотрел на нее и сказал: «Если ты такая чудо-мать, то где же Лайла?»

Лайла.

До знакомства с моим отцом у нее уже был ребенок — маленькая девочка, которую она спихнула бабушке в Мемфисе и никогда не навещала.

Стоило ему упомянуть Лайлу, как мать сразу же замолчала, повернулась и ушла в спальню — до следующего утра.

Вот каким было единственное рабочее оружие отца.

Стыд.

Интересно, сработает ли эта же тактика с Клэр.

Чтобы это понять, мне нужно больше о ней узнать.

Что-то личное, что я смогу использовать против нее, чтобы отвадить от Миллера.

Я опросила Саймона Миллера, посмотрела его видео, нашла публичную информацию, изучила полицейские отчеты, поговорила с Кэндейс. Прошерстила Интернет в поисках зацепки, но не обнаружила ничего стоящего.

У меня остался единственный источник информации, не считая самой Клэр, — Дестини. Я дождалась десяти часов и позвонила.

— Круглосуточный дайнер, — ответил мужской голос.

— А Дестини на месте?

Было слышно, как мужчина зовет ее к телефону.

— Иду, — крикнула она в ответ.

Голос у нее был нервный, напряженный.

— Я вконец упахалась, — сказала она кому-то, а затем в трубку:

— Это Дестини, кто говорит?

— Джулия Купер.

Дестини тут же насторожилась.

— Ого, — неуверенно сказала она, — здравствуйте.

Я добавила настойчивости в голос.

— Нам нужно еще раз поговорить.

— О чем?

В ее словах слышалась тревога, и я решила сыграть на этом:

— Думаю, ты и сама знаешь.

Молчание на другом конце подсказало мне, что Дестини что-то скрывает. Я вспомнила, как она напряглась при упоминании Вики Пейдж, и решила разыграть эту карту для начала.

— Вики, — сказала я. — Вики Пейдж.

Дестини помрачнела.

— Я не могу говорить о ней.

Такая смена тона говорила об одном: она не понаслышке знала Вики.

Я прибегла к старой как мир уловке: притворись, будто на доносчика кто-то донес.

— А если я скажу, что она про тебя говорила? — спросила я.

— Кому?

Я ничего не ответила. После напряженной паузы Дестини добавила:

— Копам?

Я по-прежнему молчала.

— Вы из полиции? — спросила Дестини.

— Нет.

— Тогда зачем вам нужно что-то знать о Вики?

— Скажем так, я хочу убедиться в правдивости ее рассказов.

— Ее рассказов… обо мне?

Молчание снова сработало.

— Вики меня сдала? — спросила Дестини.

Я все так же не говорила ни слова.

— Она вам что-то обо мне рассказала?

Вопросы, которые задавала Дестини, открыли мне главное: Дестини делала что-то такое для Вики, что та могла использовать против нее. В ее воображении Вики уже сдала ее с потрохами. Так что теперь она могла отплатить Вики той же монетой. Таков закон маргинального мира, в котором они жили, — нет никого важнее тебя. Если думаешь по-другому, пеняй на себя. Пожиратели грехов с легкостью использовали такую жизненную позицию в своих интересах.

Именно это я и намеревалась сделать.

— Когда у тебя следующий перерыв?

— В полдень.

— Я буду ждать тебя на парковке. Ищи синюю «Максиму».

— Хорошо, — ответила Дестини, — но вы должны дать слово, что вы не из полиции.

— Я же уже сказала.

— Да, но все равно…

— Дестини, будь я из полиции, я бы тебе сказала.

— Ладно, — сказала Дестини, — тогда поговорим.

Она совершенно точно пыталась вычислить, что же такого рассказала мне Вики Пейдж. И, что еще важнее, искала выходы из этой ситуации. Составляла список людей, которых она с готовностью предаст. Мне нужно было лишь одно имя.

Клэр Фонтен.

* * *

Два часа спустя Дестини подошла к моей машине. Она казалась меньше и более уязвимой, чем раньше, как боксер, встретивший противника в два раза мощнее. В ее голове билась только одна мысль: как бы поскорее закончить бой и выбраться с ринга.

— Здрасьте, — пискнула она, забираясь в машину.

Я перешла сразу к делу.

— Дестини, ты должна во всем сознаться, — сказала я своим самым задушевным тоном.

Дестини смотрела на меня так, будто от моего мнения о ней зависело все на свете.

— Я не плохой человек, — сказала она тихонько. — Правда, не плохой.

— Я знаю, что это так. Но я должна доверять своим источникам, Дестини. Их опыту. Их поступкам. Мне необходимо удостовериться, что я могу им доверять. Представь, если всплывет что-то, о чем я и понятия не имела. Уверена, ты меня понимаешь.

— Хорошо, — пробормотала она.

Она была готова ответить на любые вопросы. Я прощупала почву.

— Ты ведь работала на Вики Пейдж?

Она слегка кивнула.

— Совсем недолго, — добавила она. — И я никогда не была одной из ее девочек. Просто помогала ей кое в чем.

— И что же ты делала?

Она нерешительно посмотрела на меня.

— Вы же не расскажете копам?

— Нет.

— А Клэр?

— Я никому ничего не расскажу, — заверила я ее. — Все это только между нами, иначе я бы записывала. Но, как ты можешь заметить, мои руки пусты.

Она слегка улыбнулась.

— Ага, нужно доверять своим источникам.

Словно она журналист, прекрасно знакомый с законами ремесла.

Я воспользовалась этим моментом мнимой солидарности.

— Раз ты не была одной из девочек Вики, в чем тогда состояла твоя задача?

— Я приводила к ней новеньких.

Интуиция подсказывала мне, что пора повышать ставки.

— И одной из них оказалась девушка с пирса?

— Да.

Дестини была на грани. Нужно было дать ей передохнуть, и я слегка сменила тему.

— Что у тебя в прошлом, Дестини? Серьезные проблемы с законом?

— Не особенно. Ну, пару раз арестовывали, но ничего криминального.

Сама безупречность, да и только.

— Никаких убийств, ничего такого, — добавила она.

Меня мало волновали ее прошлые проступки. Цель моего вопроса была в том, чтобы она доверилась мне, считала, что я готова ее выслушать.

— Вот и отлично, — шутливо отозвалась я.

Она улыбнулась.

Я сделала вид, что моя миссия окончена: я убедилась, что Дестини — «надежный источник».

— Спасибо за честность, — сказала я. Дестини должна была поверить, что теперь-то я полностью ей доверяю.

Она тут же расслабилась.

— И все?

— Ну да, — ответила я и улыбнулась ей широкой улыбкой Джули Купер.

— Вот видишь, как просто это было? — спросила я жизнерадостно.

— Да уж, — ответила Дестини.

Мы немного поболтали о том, как проходит ее смена. Я дала ей возможность пожаловаться на работу, чтобы потом снова подобраться к вопросу о Вики. Дестини потеряла бдительность, потому что решила, что я уже выяснила все, что мне нужно. Смена темы ее не смутит. Возможно, она даже не обратит на это внимание.

— Кстати, — заметила я мимоходом, — а почему ты решила, что девушка с пирса подойдет Вики?

Мой тон был непринужденным, будто поиск девочек для Вики Пейдж был таким же безобидным занятием, как покупка котенка для друга.

— Я сказала ей, что она молодая, симпатичная и молчаливая — ни разу и слова от нее не слышала. На что Вики сказала: «Супер, парни таких любят».

— Вики решила, что она подойдет?

— Ага.

— И что потом?

— Она все устроила.

— То есть?

— Я привела к ней девчонку, чтобы она сама ее оценила.

— А куда ты ее привела?

— Домой к Вики. Я типа подружилась с этой девушкой. Сказала, что у меня есть еще одна подруга и та ей понравится.

— И что случилось?

— Я привела ее к Вики. Вики угостила ее пирогом. Яблочным вроде. Затем отвела ее в другую комнату. Когда они вернулись, она ничего не соображала.

— Как так?

— Вики ее вырубила.

— Наркотики?

— Ага. До того, как мы уехали из Лос-Анджелеса. А когда добрались до нужного места, она уже была под кайфом.

Во мне неожиданно проснулся полицейский.

Мой первый день в академии. Отец рассказал мне историю о том, как сатану изгнали из рая, и он все падал и падал. Но прежде, чем он покинул небеса, одно из перьев выпало и осталось в раю. «Помни об этом перышке, Слоан, — сказал он мне, — и даже если упадешь, постарайся вернуться».

— А куда вы поехали? — спросила я.

— В какое-то богом забытое место в пустыне. Мы добирались туда час, а то и больше.

— И что случилось потом?

— Мы сидели в машине, девчонка на заднем сиденье. Как я уже говорила, она была под кайфом. Клиентам Вики такое нравится — они не в себе и не могут их потом вспомнить.

— А дальше?

— Подошли клиенты Вики. Она отвела девчонку внутрь. А через час притащила ее обратно в машину. Девчонка так и не пришла в себя. Мы подбросили ее до Венис-бич. Ну а потом ее нашли утонувшей.

— Сколько прошло времени между той поездкой и ее смертью?

— Да немного. Пару дней.

Дестини пожала плечами.

— Эта девчонка была на один раз. Так Вики сказала.

Я не знала, сколько правды в истории Дестини. Я прозондировала ее в поисках слабых мест, но она упрямо держалась своей версии. Можно было бы помучить ее еще с час, но что толку? Так она только лучше запомнит вымышленные детали.

У меня оставался еще один трюк в запасе.

— Видишь ли, та девушка с причала была такой юной, — сказала я, притворившись, будто сочувствую Дестини. — Совсем еще подросток.

Дестини насторожилась, но промолчала.

— А значит, ты участвовала в сексуальной эксплуатации несовершеннолетних, — продолжила я печально, чтобы Дестини осознала, как глубоко она влипла. — Тебе грозит за такое до двадцати лет.

Я притворилась, что считаю это несправедливым, ведь Дестини и не догадывалась об этом.

— Двадцать лет? — ужаснулась Дестини. — И всего лишь за… То есть, я же не…

— Я знаю, — успокоила я ее. — Во всем виновата Вики. Но, к сожалению, ты оказалась с ней в одной лодке.

Ловушка захлопнулась.

Настал момент истины.

— Возможно, я смогу тебе помочь, — сказала я.

Я выдержала драматическую паузу и добавила:

— Потому что я никакая не журналистка.

Дестини сверкнула глазами.

— Вы из полиции! Я так и знала!

— Когда-то я служила в полиции, — признала я, — но ушла оттуда.

Дестини недоуменно посмотрела на меня.

— Теперь я пожиратель грехов — так называют тех, кто решает чужие проблемы. Я помогаю людям выбраться из запутанных ситуаций.

Дестини по-прежнему ничего не понимала. Она видела, что все изменилось, но не знала, куда дует ветер.

— Насколько вы близки с Клэр? — спросила я. — Ну, ты понимаешь: ты ей секрет, она тебе секрет, я об этом.

Дестини округлила глаза в изумлении.

— У кого-то проблемы с Клэр, и вы с этим разбираетесь?

— Тебе лучше не задавать лишних вопросов, — заметила я. — Просто отвечай на мои, так безопаснее.

Помолчав, я повторила вопрос.

— Вы с Клэр делитесь историями о жизни? — настойчиво спросила я. — В деталях, откровенно?

Я в упор смотрела на Дестини.

— Да или нет?

— Ну да. Это вроде как должно нас сблизить, так что мы болтаем.

— Клэр когда-нибудь упоминала свою дочь?

— Да, было дело. Она утонула. И Клэр винит себя.

— Почему она считает себя виновной?

— Они поссорились в ночь, когда она утонула.

— А из-за чего была ссора, ты знаешь?

— Только то, что она была серьезной, — ответила Дестини. — И теперь Клэр не может взять свои слова обратно или извиниться.

Я молчала. Дестини напала на след и наслаждалась собой.

— Пожиратель грехов, — сказала она едва ли не восхищенно. — Вау!

Неожиданный поворот событий явно ее заинтриговал. Она напоминала девочку-подростка, которая только что посмотрела первую серию увлекательнейшего сериала и теперь не могла дождаться следующей.

— Я могу вам помочь, — добавила она. — Ну, насчет Клэр. Все, что вам нужно. Я буду типа как ваш напарник.

В ее глазах заплясали бесенята.

— Я могу вывести ее на разговор. Правда могу. Что вы хотите знать?

Она прямо-таки упивалась собой. Дестини воспринимала жизнь как игру, где для победы хороши все средства.

— Ну правда, — сказала она с уверенностью. — Я сумею ее разговорить.

Я с сомнением посмотрела на нее. Горя желанием доказать свою правоту, Дестини достала телефон.

— Сейчас увидите, — заявила она, сияя, и включила громкую связь. — Слушайте, — сказала она и набрала номер Клэр. Та ответила практически сразу.

— Алло.

Дестини подмигнула мне.

— Это Дестини, — сказала она несчастным голосом, изображая беспомощность. — У меня сегодня плохой день, Клэр.

— Что случилось? — спросила она.

— Все. Все против меня. Черная полоса какая-то. И я не вижу выхода… — она подбавила в голос дрожи, — разве что послать все подальше. Сдалось мне все это!

Дестини изобразила, будто еле сдерживает слезы.

— Я так старалась, Клэр. Пыталась стать лучше. Бросить наркотики. Работать. Но это так трудно, когда ты в одиночестве.

Клэр заволновалась.

— Дестини, где ты?

— Не важно. Все это не важно.

— Нет, Дестини, — быстро ответила Клэр, — Не думай так.

— У меня не осталось сил, Клэр.

— Ты дома? Я сейчас приеду.

— Нет-нет, — выпалила Дестини, — я на работе. Дома я буду после конца смены.

— Во сколько заканчивается смена?

— В шесть.

— Хорошо, я подъеду к тебе домой после, — сказала Клэр.

— Не нужно. Я этого не заслуживаю.

Затем Дестини заговорила как потерянный ребенок:

— Ты единственная, к кому я могу обратиться, Клэр.

Повесив трубку, она с улыбкой посмотрела на меня.

— Клэр у меня в кармане, — заявила она.

С самодовольным видом она убрала телефон.

— При встрече она будет белой и пушистой, — с гордостью добавила она. На лице — довольная ухмылка: она радовалась, что ей удалось так легко одурачить Клэр. — И будет со мной откровенна.

Дестини уверилась, что ей удалось избежать ловушки.

— Что именно вы хотите знать?

— Пусть она расскажет о своем последнем разговоре с Мелоди на той яхте.

— Окей, — легко согласилась Дестини, — будет исполнено.

Я промолчала, и она добавила:

— А вы мне дадите вашу визитку или как?

— Зачем?

— Чтобы я позвонила вам после встречи с Клэр. Ну, мы же должны держать друг друга в курсе событий.

— Не беспокойся, я с тобой свяжусь.

Кажется, она решила, что мы с ней теперь на равных. Парочка профессиональных пожирателей грехов.

— Может, я смогу на вас работать, — сказала она. — По-моему, прикольно.

Я не стала ее разубеждать.

— У меня отлично получится, — бойко продолжила она.

Дестини нафантазировала себе какой-то другой мир. Мир, где за то, что ты смогла раздобыть девочку-подростка для растления, тебе предлагают продвижение по карьерной лестнице.

Но эти мысли я, разумеется, оставила при себе.

— Посмотрим сначала, как все пройдет с Клэр, — сказала я.

Новые карьерные возможности захватили ее.

— Было бы классно.

Я улыбнулась.

— Да, — сказала я, — было бы.

Клэр

Дестини открыла дверь и впустила меня.

Ее квартира больше напоминала не жилье, а место, откуда нужно было срочно сбежать. Повсюду была разбросана одежда и пустые упаковки из забегаловки. Диван-кровать разложен, постельное белье скомкано, одеяло неопрятной лужицей расползлось по полу.

— Секундочку, — сказала Дестини. Она скинула вещи с одного из двух стульев в комнате и пожала плечами.

— Ну да, я не чистюля.

Она как будто чувствовала, что хаос в квартире был отражением неустроенности ее жизни. Может, так оно и было. Но я приехала не затем, чтобы ее судить. Я села и ждала, когда Дестини заговорит. Ей нужен слушатель, и я готова.

— Я беру еду навынос, — сказала она. — Поэтому предложить мне нечего.

— Ничего страшного.

Немного помедлив, Дестини заговорила:

— Жизнь — отстой.

Она достала сигарету из пачки и предложила мне.

— Нет, спасибо.

Дестини закурила.

— Понимаю, что не должна поддаваться — ведь тогда все станет только хуже. Я хочу кое в чем тебе признаться, Клэр, очень хочу. Но не прямо сейчас. Меня достало говорить, как у меня все хреново.

Ее взгляд блуждал по комнате, словно искал, на чем сосредоточиться. В конце концов она посмотрела на меня.

— Как твои дела? — спросила она. — Давай лучше поговорим о твоей жизни.

Яростно затянувшись, она выпустила струйку дыма в затхлый воздух.

— Блин, это место — просто вонючая дыра, — презрительно сказала она. — Я живу в дыре.

Она сместилась на край стула.

— Я просто лузер.

Взгляд Дестини был полон грусти.

— Не то, что твоя дочь. Она-то вряд ли была лузером. Готова поспорить, она была классная. Ты никогда мне про нее не рассказываешь.

— А что ты хочешь знать?

— Ну, например, сколько ей было?

— Пятнадцать.

— Мне так жаль, что это случилось, Клэр.

Я промолчала.

— Если бы только моя мать была похожа на тебя. Я помню нашу последнюю встречу. Она орала: «Лучше бы тебя вообще на свете не было!»

Опустив голову, Дестини зарыдала.

Я не мешала ей выплакаться.

Слегка успокоившись, она взглянула на меня полными слез глазами и попросила:

— Расскажи мне о Мелоди. О вас с ней.

— Между нами не все было гладко, — сказала я. — Мы ссорились. И больше всего меня терзает то, что наш последний разговор закончился ссорой.

— Из-за чего?

Впервые за все время нашего знакомства Дестини проявила искренний интерес к чужой жизни.

— Так из-за чего, Клэр?

Слоан

Дестини позвонила мне в начале девятого. Она сообщила, что виделась с Клэр и ей есть чем поделиться.

— Слушаю.

— Не по телефону.

— Почему?

— Вдруг нас подслушивают.

Непонятно, то ли она в самом деле верила, что в моем телефоне может стоять жучок, то ли ей просто нравилось драматизировать.

— Встретимся где обычно, — сказала она.

Я не стала спорить. Мы договорились о времени, и я снова поехала в закусочную.

Притаившись в тени на дальнем конце парковки, Дестини курила. Заметив меня, она отшвырнула сигарету, быстрым пружинистым шагом подошла к машине и села.

— Привет, — сказала она непринужденно.

— Как все прошло?

— Отлично. — Дестини лучилась от радости, словно агент, вернувшийся с успешного задания. Она явно готовилась предоставить мне положительный отчет.

Они с Клэр провели вместе около двух часов. Все это время она пребывала в привычном амплуа маленькой несчастной бродяжки. Сработало на все сто, поделилась она. Клэр явно ей сочувствовала. Внимательно выслушала все, что насочиняла Дестини. А в конце ей удалось перевести тему на саму Клэр.

— Она резко погрустнела, — уверенно, как заправский осведомитель, сообщила Дестини. — У них с Мелоди начались терки. Мелоди была мрачной, стала сидеть у себя в комнате. Клэр подумала, что это просто переходный возраст. Обычно девочки становятся тихими, замыкаются в себе. Мелоди так себя и вела.

Дестини не на шутку разошлась: все подробности они выкладывала с таким видом, будто это государственная тайна вроде чертежей атомной бомбы.

В конце концов она дошла до рассказа о яхте.

— Ну, вот они и решили отправиться в отпуск под парусом, все вместе. Расслабиться. Втроем на яхте мужа.

Глаза Дестини сверкали от удовольствия. Ее полностью захватила новая роль шпиона и осведомителя.

— И кое-что случилось на той яхте, — сказала она мрачно, будто персонаж мелодрамы. — Между Клэр и Мелоди. И это было что-то очень плохое, потому что Мелоди решилась покинуть яхту прямо в разгар шторма.

— Клэр рассказала, что именно?

— Нет. Она замолчала, ей как будто было слишком больно. Или у нее не было сил говорить. Но между ними точно все дошло до точки кипения. Клэр не сказала, из-за чего весь конфликт, но я над этим думала, и меня осенило.

Она улыбнулась — уверенно, с гордостью, что ей удалось докопаться до истины.

— Смотрите: Мелоди было пятнадцать, так ведь? А выглядела она старше. Я знаю, каково это — иметь такую… власть. Мужики от такого с ума сходят, особенно старые.

— Старые мужики?

— Ну да. Типа мужа Клэр.

— Что ты имеешь в виду?

— Что, если Клэр чувствовала угрозу?

— Со стороны Мелоди?

— Да.

Дестини буквально лопалась от гордости за собственную сообразительность.

— Такого стоит бояться, — горячо продолжила она. — Ты стареешь, а рядом зреет красотка.

Она пристально смотрела на меня, стараясь убедиться, что я полностью ухватила ее версию.

— Короче, я думаю, что Клэр бесилась из-за Мелоди. Она думала, что дочь может увести мужа, если будет постоянно маячить перед ним.

Она выдержала паузу и поделилась совершенно гениальной, с ее точки зрения, мыслью:

— А это вполне тянет на мотив.

— Какой мотив?

— Убийства.

Я ничем не дала Дестини понять, что считаю ее теорию несостоятельной. Пускай думает, что я согласна с ее трактовкой последнего разговора между Клэр и Мелоди.

Обезумевшая от ревности Клэр. Ее ненависть к Мелоди. Злые, жестокие слова.

А затем Клэр убивает Мелоди. Все это тянуло на сценарий второсортного кино и не имело ни малейшего отношения к обстоятельствам смерти Мелоди, но я не стала разубеждать Дестини, которая верила, что раскрыла дело.

— Я смогла, правда? — возбужденно спросила она. — Найти правду о Клэр.

Она считает нас напарниками, сказала я себе.

В чем-то так оно и было, ведь она должна была проторить мне дорожку к Клэр и стать молотом, которым я ее сокрушу.

Но полицейский внутри меня — глубоко внутри, там, где едва заметно сиял полицейский значок, — настаивал, вопреки всем доказательствам, что напарниками мы не были.

Клэр

Я вернулась домой после восьми. Обычно я возвращаюсь до наступления темноты и поэтому не оставляю свет включенным. Но без света дом казался более одиноким, а окружавшая его тьма — более враждебной.

Подходя к двери, я почувствовала страх. Чтобы успокоиться, я, как обычно, начала повторять свои обычные мантры.

В кустах никто не прячется.

В темной прихожей не притаился киллер.

Никаких шагов за спиной.

Войдя в дом, я включила свет. Все было в порядке. Все вещи на своих местах.

И все-таки я не могла побороть тревожное чувство, что в мою святая святых мог кто-то забраться.

Сев на диван, я попыталась успокоить нервы. Закрыла глаза и начала представлять что-то хорошее.

Я сразу подумала о Рэе, о нашей последней встрече — она была прекрасной. Воспоминания отгоняли мрачные мысли. Не открывая глаз, я позволила теплу того вечера окутать меня.

Его лицо и голос казались такими реальными, что, когда прозвенел звонок, я подошла к двери и распахнула ее в уверенности, что на пороге ждет Рэй.

— Клэр, — поздоровался он.

Я растерялась.

— Мехди?

— Я тебя ждал.

В руках он держал маленькую голубую коробочку.

— Это тебе, Клэр. Я простил тебя.

— Простил? За что?

— За него — того, кто сюда все время приходит.

Меня охватила дрожь. Мысль о Мехди, который следит из машины за моим домом, была пугающей.

— Это подарок.

Он протянул мне голубую коробочку «Тиффани».

— Держи. Это для тебя. Очень дорогой подарок, Клэр.

Я покачала головой, отказываясь от подарка.

— Я не принимаю подарки от учеников, Мехди, — сказала я твердо. — Думаю, тебе пора уходить.

К моему изумлению, он ответил:

— Нет, я зайду, и мы поговорим. Ты знаешь, что я люблю тебя.

Я попыталась закрыть дверь, но он удержал ее рукой.

— Ты солгала мне, Клэр.

Он убрал коробочку в карман.

— Может, ты не заслуживаешь моего подарка.

— Я хочу, чтобы ты ушел, Мехди.

— Позже, Клэр.

Он посмотрел на меня жадным взглядом.

— Полчаса.

Его голос дрожал.

— С твоим телом.

Я просто смотрела на него, потеряв дар речи.

— Дай мне полчаса. Всего лишь полчаса, Клэр. Я прощу тебя, и ты примешь мой подарок. Хорошо?

Его предложение было просто отвратительным.

— Сначала поцелуй, ладно? А затем время пошло. После поцелуя.

Я попыталась захлопнуть дверь, но он дернул ее на себя.

Затем он бросился вперед и практически раздавил меня в своих объятиях. Он прижался к моим плотно сжатым губам, водя головой из стороны в сторону, словно пытаясь слить наши рты в единое целое. Я попыталась вырваться, но он еще сильнее прижал меня. Кончик его языка настойчиво старался проскользнуть между моими губами, будто змея.

Кипя от ярости, я резко отдернула голову.

— Хватит!

Он отпрянул.

— Хорошо, не буду.

Он смотрел на меня так, будто его только что провозгласили королем Ирана. На его губах играла усмешка.

— Я получил от тебя то, что мне нужно.

Он помахал коробочкой перед моим лицом.

— Можешь забрать ее.

Он смотрел на меня с пренебрежением, будто я не больше, чем кусок мяса, который он жевал в свое удовольствие и теперь готов выплюнуть.

— Клэр меня больше не интересует, — заявил он.

Он повернулся и пошел прочь с самодовольным видом.

Я замерла на пороге, дрожа от ярости.

Мне хотелось кинуться за ним, схватить его и избить до смерти. Но я просто стояла и провожала его злобным взглядом. У машины он обернулся и победно вскинул кулак, будто сообщал об успешном завоевании города.

Я повернулась к двери, но не могла войти.

Внутри сгустился запах одеколона Мехди.

Свежий морской ветер — вот что мне нужно.

Сев в машину, я опустила стекла и направилась в сторону океана.

Мне хотелось, чтобы порывы ветра унесли прочь все следы Мехди.

Не только запах — мерзкий привкус его рта, губ, змеиного языка.

Я ехала не задумываясь, и тут до меня дошло, что я на Мелроуз-авеню.

Возле галереи Рэя.

Возможно, он как раз там.

Мне захотелось увидеть его.

Педаль газа в пол — я устремилась к нему на максимальной скорости.

В галерее горел свет, и, поднимаясь по ступенькам, я заметила Рэя — он стоял ко мне спиной. Лица я не видела, но знала, что это он, и меня захлестнуло облегчение.

Открыв дверь, я направилась в глубь галереи. Рэй с кем-то беседовал.

Сначала его голос звучал издалека, но я подходила все ближе и ближе.

Нас разделяла всего пара футов, когда я замерла и прислушалась.

Девочка-подросток уставилась на него с обожанием — ее явно впечатлили его глубокие познания.

Он рассуждал о картине, подчеркивая ее стилистические особенности через призму истории искусства.

Голос серьезный и уверенный.

Монолог Рэя демонстрировал его эрудицию и обаяние. И говорил он на чистейшем французском.

Часть V

Клэр

Зазвонил телефон. Ава.

— У меня отличные новости, — радостно сообщила она.

Она только что закрыла крупную сделку и ликовала.

Я поздравила ее.

— Спасибо. А что у тебя нового, Клэр?

Я решила не портить ей настроение историей о моей спонтанной поездке в галерею Рэя и неприятном открытии. Она не оценит мою подозрительность в отношении того, что Рэй владеет французским.

— Да ничего, — ответила я.

— Правда? Прямо-таки ничего? А как насчет Рэя Патрика?

— Ничего.

— А Саймона? — осторожно поинтересовалась Ава.

Мое молчание все сказало за меня.

— Что ты на этот раз натворила? — настойчиво спросила она.

Нет смысла что-либо скрывать.

— Я пыталась поговорить с Шарлоттой, — ответила я. — Предупредить ее о Саймоне. Но она не стала слушать.

Ава была в шоке.

— Господи, Клэр! Хватит! Пора уже умыть руки.

— Тогда он получит то, что хочет.

— Ты не знаешь, чего он хочет.

— Знаю, конечно. Ему нужна Эмма.

Ава не стала спорить дальше. Она пыталась меня вразумить, но все без толку. С ее точки зрения, я опять взялась за старое. Я свой самый худший враг: отталкиваю от себя любую надежду на счастье.

Мы поболтали немного на другие темы. Ава больше не упоминала Саймона.

— Мне пора, — сказала я наконец. — У меня занятие.

— Ага, давай, — сказала Ава. В ее голосе слышалась усталость. У нее не осталось сил отговаривать меня от моей «опасной мании».

Дорога до следующего ученика заняла много времени. Я пробиралась через улицы, запруженные машинами, магазины и торговые центры, наводненные клиентами.

Вокруг меня бурлил город.

Но моему одиночеству не было предела.

* * *

Хлоя — моя любимая ученица. Ей тринадцать. Скоро ее семья переезжает во Францию. Их дом в тосканском стиле с изящными колоннами у входа и большими арочными окнами располагался на Элм-драйв в Беверли-Хиллз. К нему примыкал ухоженный сад с клумбами вдоль дорожки.

Дверь открыла мать Хлои, Саммер. Она всегда, под стать имени, носит одежду летних цветов[16].

— Дочка во внутреннем дворике, — сообщила она. — Она, как всегда, с нетерпением ждет занятия с вами, Клэр.

Хлоя сидела за белым кованым столиком под бордовым зонтиком. У нее длинные темные волосы и голубые глаза, которые отражают внутренний свет.

— Bonjour[17], — вежливо сказала она.

— Bonjour, — ответила я, сделав ударение на звучном «bon» и приглушив «jour».

Хлоя тут же уловила разницу и повторила «bonjour» уже без ошибок.

— Très bien[18], — похвалила я.

Она засияла от радости.

— Merci beaucoup[19].

В этой девочке ключом била энергия и желание учиться, и заниматься с ней было одним удовольствием.

Во время урока я краем уха слышала, как по дому ходит ее мать. Порой слышался мужской голос. Родители Хлои обменивались будничными, непринужденными репликами. Смеялись.

Теплота и веселье отражали настроение этого дома. Они напоминали мне о семье, которая у меня когда-то была. О Максе и Мелоди. О простых удовольствиях. День, проведенный на пляже. Поездка в зоопарк Сан-Диего. Мы были счастливы. Мелоди была такой же, как Хлоя, — активной и жадной до знаний. В наших с Максом отношениях был тот же смех, та же нежность, что и у родителей Хлои.

Время летело, и час французского превратился в полтора часа безмятежности и радости.

Хлоя проводила меня до двери. На столике в прихожей лежал небольшой сверток. Она протянула его мне.

— C’est un cadeau pour vous, — сказала она. — Это подарок для вас.

Это оказалась коробка конфет в красивой упаковке.

— Oh, merci, — сказала я Хлое. — Comme c’est gentil[20].

Я дошла до машины и села за руль. Хлоя все еще стояла на пороге. Она широко улыбнулась, помахала и вошла внутрь.

Я представила, как она возвращается во дворик и собирает тетради — или садится и учится. Такая простая радость: девочка-подросток уверена, что мама никогда ее не предаст, всегда будет ей верить и ей самой никогда не придется усомниться в ней.

Когда-то и Мелоди была полна уверенности.

Я ехала и размышляла о том, как мечты о счастье могут придавать мне сил.

Я думала о Мелоди.

Ей четыре года. Мы устроили пикник в парке Дескансо и прекрасно проводим время в японском саду. Мелоди подбирает упавший лист, аккуратно вплетает его в волосы и наклоняется над одним из прудов, чтобы разглядеть свое отражение в зеркальной поверхности.

Теперь она покоится на кладбище Ангелус-Роуздейл. В отличие от других лос-анджелесских кладбищ, звезды здесь не похоронены. Ни Мэрилин Монро, ни Элизабет Тейлор — туристы не заходят сюда в поисках известных могил.

У Мелоди такое же простое надгробие, как у остальных. На нем выбито ее имя и даты ее короткой жизни. В нескольких футах от ее могилы стоит небольшая скамья. Я прихожу туда раз в месяц и всегда приношу с собой письмо. Я читаю его про себя, просто думая о написанном. Со стороны я просто одинокая женщина, которая молча читает. Но мои слова предназначены дочери.

Дорогая Мелоди,

Помнишь, когда тебе было страшно, ты всегда хотела взять меня за руку. Теперь я хотела бы взять за руку тебя. Я часто представляю твои глаза. Мне хотелось бы увидеть их полными жизни. Блестящими от любопытства. Я храню прекрасные воспоминания о том, как ты говорила со мной, смеялась со мной, делилась со мной секретами. Я по-прежнему вижу тебя повсюду. Утром — в первых лучах солнца. Днем — в других девушках. Ночью — стоит только потушить свет. Я хочу, чтобы ты знала: ни минуты не проходит, чтобы я не думала о жизни, которую ты могла бы прожить, о том, как бы ты жила сейчас.

Прости меня.

Мама

Слоан

Полицейская внутри меня.

Что осталось со мной с тех времен, когда я служила в полиции?

Возможно, просто чувство, что плохие ребята должны заплатить за зло, которое совершили.

Можно уйти с работы, убрать жетон в ящик и запереть, но у тебя не получится так просто отмахнуться от мысли, что плохим ребятам сойдут с рук их злодеяния.

Помни о перышке сатаны.

От совета отца мысли перекинулись к Вики Пейдж. Если Дестини не врала, она годами управляла борделем, куда поставляли юных девочек. Сидеть сложа руки, имея такую информацию от Дестини, было выше моих сил.

Я позвонила Кэндейс. У нее были нужные связи.

— Что тебе известно о Вики Пейдж? — спросила я.

Это имя было ей знакомо. Все полицейские Лос-Анджелеса знали Вики.

Она была легендой криминального мира.

— Она сейчас за решеткой, — ответила Кэндейс. — Пырнула ножом женщину на Венис-бич.

— А ты никогда не слышала о том, что она устроила бордель где-то в пустыне? Для любителей молоденьких девочек.

— Нет.

— Вообще ничего?

— Ее привлекали за сводничество, но это было давным-давно. Она теперь увлекается более продвинутыми технологиями. Хищение персональных данных, все в таком духе. Про бордель для педофилов ни разу не слышала. А откуда у тебя такие сведения?

— От одного человека. Говорит, что привел девушку, которую потом нашли на пирсе Санта-Моники, к Вики, и они все вместе отправились в это место в пустыне.

— И этот источник заслуживает доверия?

— Не уверена. Поэтому и хочу поговорить с Вики. Сможешь раздобыть мне пропуск?

— Ты больше не работаешь в полиции, Слоан, — напомнила мне Кэндейс.

— Некоторые вещи не меняются.

Кэндейс помрачнела.

— Это точно.

— Ты мне поможешь?

— Ты знаешь Вики. Она потребует услугу за услугу.

— А что я могу ей предложить?

— Скажи, что если она даст тебе информацию, то ты замолвишь передо мной словечко, — предложила Кэндейс. — А я, в свою очередь, замолвлю словечко еще перед кем-нибудь.

Она рассмеялась.

— Они всегда на это ведутся.

Кэндейс пообещала, что свяжется с заправилами из тюрьмы и сообщит, что я хотела бы увидеться с Вики и сделать ей предложение.

Она перезвонила через четверть часа.

— Вики ждет не дождется встречи со своим старым добрым другом детективом Уилсон, — шутливо сказала Кэндейс. — И надеется на жаркие объятия.

Она рассмеялась.

— Ну вообще-то она отказывалась говорить, но потом поняла, куда ветер дует, и согласилась. Но особо не надейся. Она крепкий орешек.

Это точно.

Мне уже приходилось иметь дело с Вики. Ни одну из этих встреч приятной не назовешь. Она начинала проституткой, но много лет назад доросла до индивидуального предпринимателя в криминальной сфере. С тех пор она успела позаниматься выбиванием долгов, торговлей рецептурными лекарствами, кражей личных данных, а еще подрядилась на ниве сводничества для сексуальных извращенцев. Она из тех, кому ни разу не приходило в голову зарабатывать на жизнь честным трудом.

Тем же утром Вики, одетая в ярко-оранжевый комбинезон, развязной походкой вошла в одну из комнат для допросов в тюрьме.

— Кто это тут у нас? — с сарказмом протянула она. — Слоан Уилсон, девочка-детектив.

Она притворилась удивленной.

— Ой, я и забыла. Ты же больше не коп.

Она развалилась на стуле, холодно глядя на меня.

— Вся такая из себя профессиональная, в этом своем миленьком костюмчике.

Я оглядела ее с ног до головы.

— Оранжевый тебе очень к лицу, Вики. Спорим, тебе придется еще долго его носить?

Вики ухмыльнулась.

— Все лучше, чем синий с медной бляшкой.

В этом вся Вики. Плюнуть ядом в любого, кто не является такой же дрянью, как она, — повод для гордости и самоуважения.

— Я слышала, тебе кое-что известно о девушке, чье тело нашли возле пирса пару дней тому назад.

Я открыла папку, которую принесла с собой, и вытащила вырезку из газеты, посвященную неизвестной утопленнице возле пирса Санта-Моники.

Вики равнодушно посмотрела на нее, затем перевернула.

— Я читаю газеты, только если там пишут про меня.

— И ты понятия не имеешь, кто эта девушка?

— Дай угадаю. Очередная Мисс Неустановленная Личность?

Вики откинулась на кресле, скрестив руки на груди. Она выглядела как королева криминального мира на своем троне.

— Эта вонючая дыра не для меня, — заявила она, ясно дав понять, что для нее тема с утонувшей девушкой закрыта. — Я не просто так порезала эту сучку. Она получила по заслугам. Она первая начала. Это она должна гнить в этой поганой тюряге.

Она произнесла это таким оскорбленным тоном, будто она честно ведет бизнес, а конкуренты незаслуженно чинят ей препоны. Именно это отец больше всего ненавидел в людях вроде Вики: они почему-то уверены, что это они жертвы.

Вики рассмеялась.

— А у тебя явно хорошо идут дела. Обычно бывшие копы в конце концов оказываются сторожами на складе или вышибалами на свадьбах всяких шишек. Так ведь? Когда они больше не в полиции. Не этим ли занимался твой дорогой папочка, когда ушел из полиции?

— Не твоего ума дело, чем занимался мой отец, — отрезала я.

Вики с глумливым видом откинулась на спинку стула.

— Ну, а ты явно нашла себе занятие получше, раз одета с иголочки.

— Я занимаюсь частными расследованиями, — ответила я. — Это все, что тебя касается.

Вики притворилась, что заскучала.

— Что тебе нужно… детектив? — спросила она.

— Девушка, о которой писали в газете. Ты бросила ее на потеху куче извращенцев.

— Это где ты такое слышала?

— От одной из твоих девочек.

На губах Вики играла уверенная усмешка.

— Мои, как ты выражаешься, «девочки» никогда на меня не настучат.

— А вот одна из них смогла. Она говорит, ты занимаешься несовершеннолетними.

На лице у Вики застыло жесткое выражение.

— Ты отвозишь их в дом в пустыне, — добавила я. — В какое-то богом забытое место.

Вики смотрела на меня с непроницаемой холодностью.

— А тебе какая разница? Ты больше не коп. Не твое дело, чем я занимаюсь.

Она наклонилась ко мне, в ее глазах читалась злоба.

— Значит, так, — сказала она резко, — если будешь и дальше совать свой легавый нос куда не просят, тебе очень не поздоровится.

Ее взгляд говорил: главная тут она.

— Я много чего знаю… детектив. Много чего, что ты предпочла бы не знать. Или чтобы не узнали другие.

Ее намек был прозрачен: у нее якобы есть на меня компромат со времен моей службы в полиции и свидетельства моей продажности. Раз продажными были все, то и за мной наверняка водились грешки. Уточнения не требовались, суть была ясна.

Но я никогда в жизни не брала взятки и не превышала полномочий. Бояться мне нечего.

Я не дала Вики себя обмануть.

— Ты просто трепло, — бросила я.

Вики не собиралась сдаваться, на ее губах змеилась усмешка.

— Забудь про эту девушку. Про этот дом в пустыне. И вообще все, про что тебе донесла эта нюхалка. Не лезь туда, или пожалеешь.

С меня хватит.

Я встала и вышла из комнаты.

— Тебе не поздоровится, Слоан, — крикнула Вики мне вслед.

Я посмотрела на нее.

— Нет, Вики. Не поздоровилось тебе.

Я покинула тюрьму и уже дошла до машины, когда сзади раздался голос:

— Как поживает неподкупная детектив Слоан?

Я обернулась. Передо мной стоял местный наркоторговец Дэррел Смизерс, безжалостный отморозок: его конкурентов частенько находили в багажниках угнанных машин.

— Неплохо выглядишь, куколка, — сказал Смизерс. — Жаль только, все эти прелести растрачиваешь зазря.

Невозможно подсчитать, сколько зла он причинил за всю свою никчемную жизнь. Скольких он искалечил или убил. Сколько детей погибли во время перестрелок, которые он заказал. Он до последнего вздоха будет ядовитой змеей обвивать Лос-Анджелес.

Смизерс скользил взглядом по моему телу.

— И какие прелести.

Он был весь из себя улыбчивый и расслабленный. Он мог подмигивать, пялиться, отпускать похабные замечания. И я ничего не могла с этим поделать. Он это знал и как щитом отражал этим знанием ненависть, которую сам же и разжег.

— И какие прелести, — повторил он похотливо.

Я потянулась к ручке водительской двери, и он рассмеялся.

— Пойдем ко мной домой, детка, — протянул он насмешливо. — Пойдем домой к папочке.

Меня захлестнула волна ненависти. Хотелось схватить его за горло и сжимать до тех пор, пока он не посинеет, на губах не выступит пена и он не сдохнет как подзаборная шавка.

Вместо этого я села в машину и поехала на работу.

Из офиса я позвонила Дестини.

— Нужно найти дом, куда ты отвезла ту девушку, — сказала я. Дестини затаила дыхание.

— Я не знаю, где это, — сказала она.

— Ты знаешь примерное направление. Прочешем там все и найдем его.

Она понимала, что я не отстану.

— Я могу попробовать, — сказала она слабым голосом. — Но как это связано с…

Я не дала ей договорить.

— Во сколько ты сегодня заканчиваешь?

— В четыре вечера.

— Я подъеду.

* * *

Два часа спустя она вышла из закусочной и начала энергично оглядываться по сторонам в поисках моей машины. Заметив меня, она торопливо подошла и забралась внутрь.

— Может, у меня не получится найти его, — предупредила она.

— Получится, — сказала я. — Иначе я скажу Вики Пейдж, что ты ее сдала.

Дестини оцепенела.

— А мы обе знаем, что тогда с тобой случится, — продолжила я.

Она слабо кивнула.

— Я покажу дорогу.

Следуя ее указаниям, мы выехали из Лос-Анджелеса по трассе 10-Е. Через час мы свернули в пустыню. Несколько пыльных перекрестков с заправками, на которых можно было что-то купить, но по большей части кусты, камни и песок. Вдалеке я заметила койота — кожа да кости и наверняка весь вшивый. Он был похож на окружающий пейзаж — такой же измученный жаждой и сиротливый.

— Здесь направо, — сказала она спустя еще полчаса поездки по пустыне.

Я свернула на заросшую травой дорогу. Бледно-зеленые кактусы высились в бесцветном воздухе. Краем глаза я заметила несколько сухих клубков перекати-поля. Здесь давно никто не жил, но вдоль дороги стояла пара заброшенных покосившихся лачуг. Мы продолжали ехать, дорога все сужалась, пока не превратилась в две потрескавшиеся колеи, пересекающие пустыню.

В конце концов она привела к покосившимся воротам фермерского домика.

— Вот он, — сказала Дестини.

Я молча разглядывала дом. В этой развалюхе явно никто не жил уже много лет. Но кое-что в этой мешанине из дерева и разбитого стекла привлекло мое внимание: черные окна и красная дверь.

— Это же тот самый дом, который нарисован на стене возле «Макдаффи»!

— Я знаю, — тихо сказала Дестини.

Она многозначительно посмотрела на меня.

— Вики видела рисунок, — сказала она. — Она подумала, что девчонка таким образом хочет рассказать миру о том, что с ней случилось.

Зловещий намек был совершенно очевиден.

— Это Вики ее убила? — спросила я.

На лице Дестини боролись печаль из-за девушки и страх за себя.

— Не знаю. Правда не знаю.

Мы выбрались из машины и подошли к дому. Я на всякий случай постучала, но внутри никого не было, и я дернула ручку двери. Она оказалась не заперта.

Гостиную очистили от любых намеков на то, кто здесь был и чем занимался. Все сияло, мебель убрали. Здесь не будет отпечатков. Никаких образцов ДНК. Как если бы дом спустился прямиком с небес и его ни разу не коснулась рука человека.

Осматривая комнату, я понимала, что никто уже не узнает, где когда-то лежала утонувшая девушка, одурманенная и ничего не соображающая, в ожидании насилия. Все доказательства ее мучений стерты подчистую — так же, как море смыло все следы с ее тела.

Могла ли я спасти ее — и других жертв Вики, — если бы осталась в полиции?

Я вспомнила то утро, когда приняла решение уйти. Едва я пришла на работу, меня вызвали.

— Бытовуха, — мрачно сообщил диспетчер.

Мне вечно доставались преступления на бытовой почве, особенно самые жестокие, с морем крови и чудовищными деталями.

— Жена и двое детей, — добавил диспетчер. — Бульвар Сепульведа.

Стоило нам подъехать, я тут же узнала этот дом. Мне уже несколько раз случалось приезжать сюда на вызов — соседи слышали женские крики и детский плач.

Проезд был забит патрульными машинами, рядом дежурили «Скорые», чтобы забрать тела. Их было три. Женщина лицом вниз на кухонном полу. Девочка лет девяти на диване в гостиной. Другая девочка, двумя годами младше, в коридоре. Жену и одну из дочерей убили выстрелом в затылок. У старшей дочери были прострелены горло и грудь.

— Мне приходилось здесь бывать, — сказала я одному из полицейских. — Его ведь зовут Беннетт?

— Ага. Его скрутили на заднем дворе.

Беннетта окружили полицейские — кто в форме, кто в гражданском. Запястья за спиной скованы наручниками. Он был одет в черные брюки и белую майку. Его лицо покраснело, в глазах стояли слезы.

При виде меня на его лице промелькнуло узнавание.

— Энни видела меня, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — С другими это случилось со спины. Они и не поняли, что произошло. Но Энни видела меня с пистолетом и замерла. Будто не верила своим глазам. Вдруг это шутка такая. Вдруг это неправда. — Его тон был изумленным. — Она просто стояла там. «Папа? — повторяла она. — Папочка?»

Он бормотал, иногда принимаясь рыдать. А я вспоминала прошлые вызовы сюда. Как съежилась жена. Как застыл страх на лицах девочек, цеплявшихся за ее ноги. Я знала, чего они так боятся.

А Беннетт тем временем начал жалеть себя.

Всегда одно и то же. Я слышала эту байку в тысячный раз.

Он испытывал стресс, бедняжка.

Его жена вечно ныла, а дочки все время цапались.

Сколько нормальный мужчина может это терпеть?

Любой бы на его месте сорвался.

Меня затошнило.

Мне хотелось поставить его на колени, чтобы он умолял о пощаде: Вот, почувствуй, каков страх на вкус.

Но голос внутри меня сказал: Действуй по правилам.

Я вошла в дом и стояла в коридоре, пытаясь вернуть контроль над собой. Внутри меня что-то грохотало, будто дом, сотрясаемый ураганом: от него отваливаются кусочки и отлетают прочь. Мне нужно было собрать себя воедино.

Господи, да успокойся ты уже, сказала я себе.

И в этот момент я поняла, что мне необходимо уйти из полиции.

А теперь казалось, будто прежняя служба вновь призывает меня.

Мне не терпелось расправиться с Вики Пейдж, и, охваченная азартом, я подумала, как часто мой отец чувствовал то же самое. Обвинение моей матери и ее самоубийство в конечном итоге закрыли ему дорогу к призванию, помешали ему совершить все то добро, на которое он был способен.

Меня охватило знакомое чувство злости на мать.

Я была как натянутая струна от желания заставить ее заплатить за все.

Но она там, где я не могу до нее добраться. Зато есть Клэр Фонтен. В моем сознании они словно бы слились, стали неотделимы друг от друга.

Первоначальная стратегия, план заставить Клэр замолчать, провалилась. Дестини не смогла ничего накопать против нее.

По дороге в Лос-Анджелес Дестини молча сидела рядом, а я прокручивала в уме варианты, как можно раз и навсегда разобраться с Клэр. Дестини ничего не нашла, значит, новая стратегия не может основываться на каких-то темных пятнах в ее прошлом.

Потребуется что-то необычное.

Мне нужно мыслить шире обычного набора приемов пожирателя грехов, придумать что-то смелое, умное и совершенно неожиданное, сделать такой ход, который поставит Клэр в тупик, полностью изменит для нее правила игры и в то же время полностью поставит ее в зависимость от меня.

И к моменту возвращения в город меня осенило.

Клэр

Я подъезжала к первому на сегодня ученику, когда раздался звонок. Это был Рэй.

Я не взяла трубку.

Через пару секунд пришло сообщение.

Клэр, не получилось дозвониться. У вас все хорошо?

Все очень плохо.

Зачем Рэй пошел на этот обман? Ему не нужен учитель французского. В какие игры он играет?

Игра. Само это слово подразумевает тайный умысел.

Саймон тут ни при чем, сказала я себе.

Он пока ничего не предпринял после моей встречи с Шарлоттой. Но он обязательно сделает ответный ход.

Я точно это знаю.

Вопрос только, когда.

* * *

В десять я подъехала к дому Марго.

Она открыла дверь, и стало ясно, что что-то не так. Она вышла на свет понурившись. Когда она подняла голову, я заметила, что у нее на лице тонна косметики — особенно там, где под правым глазом расплылся бурый синяк, а горло пересекали две длинные нечеткие борозды.

— Мне не хотелось отменять занятие.

Закрыв дверь, она проводила меня в гостиную, где уже были разложены бумаги.

Я села напротив и сделала вид, будто не замечаю явных признаков избиения. Нижняя губа треснула и распухла, а от уголка правого глаза к виску тянулась красная, неровная ссадина.

— Ну что, приступим? — спросила я.

— Да.

Я начала с самых простых вопросов, которые потребуют от нее использования глаголов в трех временах, которые она учит.

Она не поднимала взгляд и отвечала тихим голосом. О синяках она не сказала ни слова — и я тоже промолчала.

В конце концов, я просто учительница французского, а не ее куратор. Она не подавала никаких сигналов, что ей нужна помощь. Она наверняка уверила себя, что однажды станет лучше, но я подозревала, что лучше не станет.

Я выстроила урок так, чтобы подстроиться под нее. Спросила ее по-французски, чем она займется в понедельник.

Приготовлю ужин, ответила она.

Я спросила, чем она займется зимой.

Куплю теплую одежду, ответила она.

Я попросила ее рассказать о планах на будущее в надежде, что она всерьез задумается об этом.

Она ответила очень общо: заведет детей, съездит в отпуск, станет старше — ни малейшего намека на то, что насилие в настоящем в корне противоречит идиллическому будущему, которое существует только в ее мечтах.

В конце занятия я выдала ей список новых слов.

Марго проводила меня до двери.

— Спасибо, — сказала она.

Меня снова охватило желание вмешаться. Сказать, что она может мне позвонить и рассчитывать на мою помощь.

Но вместо этого я просто смотрела, как она проскользнула внутрь и заперла дверь.

* * *

По дороге на следующее занятие я продолжала думать о Марго. Нужно было сказать ей, что я все понимаю, возможно, стоило найти и вручить ей номер горячей линии.

Зазвонил телефон.

Это была Джулия Купер.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, Клэр, — сказала она. — Я не та, за кого ты меня принимаешь.

Голос был одновременно напряженный и тихий — так делают признания.

— Джулия Купер — не мое настоящее имя.

Тон мрачный.

— Я не журналистка.

А теперь нотка смущения.

— Я работаю на Саймона.

Я оцепенела и едва могла дышать.

— Меня зовут Слоан Уилсон.

Слоан

Людей разрушает не одиночество, а обманутое доверие.

Можно справиться с отсутствием друзей, разбитыми мечтами, любыми неприятностями до тех пор, пока тебе не покажется, что все вокруг тебя предали.

Я не сомневалась, что была для Клэр единственной поддержкой, ведь она разочаровалась в других, ей практически никто не верил.

Она никак не отреагировала на мое настоящее имя.

Помедлив немного, я добавила:

— В тот день, когда мы встретились с Дестини, ты спросила, бывает ли у меня такое чувство, что ты просто в чем-то уверен. Как оказалось, у меня было такое чувство насчет Саймона. И я изучила твое дело. То, в чем ты обвиняла его пять лет назад.

Я выдержала паузу — слушатель с нетерпением ждет следующих слов.

— В общем… Я верю тебе, Клэр.

Я помедлила еще немного и раскрыла невероятный поворот:

— Теперь я работаю на тебя.

Я постаралась, чтобы это прозвучало так, будто мы сестры по оружию, две воительницы, ведущие битву против чудовища Саймона.

В качестве финального штриха я добавила бесстрашие и решимость, которые она точно оценит в союзнике.

— Мы сделаем это вместе, — сказала я твердым и жестким голосом, чтобы развеять последние сомнения.

Я ждала, что она ответит, но Клэр промолчала, поэтому я повторила:

— Вместе.

И еще раз, с еще большим напором:

— Вместе, Клэр.

* * *

Часом позже я позвонила Саймону.

— Это Слоан, — сказала я, когда он ответил. — Мне нужно с вами поговорить.

Саймон уловил серьезность моего тона.

— Лично, как я понимаю? — спросил он.

— Да.

— Тогда как насчет Гроув? Бар «Верде», веранда. Смогу подъехать через час.

Он был в темном костюме, словно под стать настроению.

— Что случилось? — спросил он, присев.

Я ответила, что сменила роль. Теперь Клэр думает, что я на ее стороне, и эта стратегия позволит мне лучше следить за ней, а также влиять на ее мысли и поступки.

Саймона такой поворот событий явно не обрадовал.

— Будьте начеку, — предупредил он. — Клэр умеет быть крайне убедительной.

Казалось, ему необходимо еще раз объясниться.

— Представьте себе картину: вы спокойно сидите в каюте, и тут внезапно приходит ваша жена и говорит, что ваша падчерица обвиняет вас в том, что вы извращенец. Я был в ужасе. Единственное, что мне оставалось, — все отрицать. Как я мог доказать, что ни разу не дотрагивался до Мелоди, что у меня и в мыслях не было никакой грязи? Уверен, вы меня понимаете, учитывая, что случилось с вашим отцом. Одного обвинения достаточно.

Он покачал головой.

— Мне трудно даже вспоминать об этом.

Обида сменилась глубокой печалью.

— Я любил Мелоди, — сказал он. — Как родную дочь.

— Что вы сказали Клэр, когда она потребовала объяснений тем вечером?

На его лице отразилась обреченность — будто он был единственным защитником крепости, которую со всех сторон окружили враги.

— Я сказал, что это ложь и что она сошла с ума, раз в это верит. Мелоди была подростком. У нее был… «гормональный всплеск» — это вроде так называется? Кто знает, что она могла нафантазировать?

Помедлив, он продолжил:

— Клэр выслушала меня, развернулась и вышла из каюты. Я видел, что она несколько раз прошла мимо окна. Она повсюду ее искала, но Мелоди уже взяла шлюпку.

Он выглядел таким же потрясенным последующей смертью Мелоди, как и Клэр.

— Было уже слишком поздно.

Он выложил все это не раздумывая и казался обессиленным.

— Главное, — сказал он, — не теряйте бдительность с Клэр. Она умеет… манипулировать людьми. У вас может возникнуть искушение поверить ее россказням.

— Ничто не заставит меня поверить ей, — заверила я его. Саймон улыбнулся.

— Отлично, — сказал он. — Рад это слышать.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Готов поспорить, вы попросили о встрече не для того, чтобы сообщить, что вы подружились с Клэр. Об этом вы могли предупредить и по телефону.

— Вы правы, есть еще кое-что, — сказала я. — Я собираюсь склонить ее к преступлению.

Саймон был заинтригован.

— Правда? Какому же?

— Убийству, — сказала я.

Он рассмеялся, решив, что это шутка.

Но я оставалась серьезной, и он спросил:

— И кого же она планирует убить?

— Вас.

Саймон тревожно посмотрел на меня.

— Если у нас будет запись о том, что она заказала убийство, мы сможем использовать это против нее, — объяснила я. — Причем нам не нужно так далеко заходить. Никакой передачи денег. Записи хватит, чтобы получить, например, очень жесткий судебный запрет приближаться к вам. Если она его нарушит, ее арестуют на месте и тут же отправят в тюрьму. Учитывая ее последний опыт такого рода, это ее точно приструнит.

Саймон улыбнулся.

— То есть это не план моего убийства, — пошутил он.

— Нет, просто способ заставить ее замолчать. И это будет только между нами — между Клэр и мной. Два голоса на прослушке. Если я раздобуду запись, где мы обсуждаем убийство, то фактически приставлю пистолет к ее виску. Ей придется быть тише воды ниже травы, иначе ее ждут серьезные неприятности. Вы же этого хотите, верно? Заставить ее замолчать?

Он кивнул.

— Да, этого достаточно. Пускай Клэр… замолчит.

Я думала, что Саймон примется расспрашивать о деталях моего замысла, но он подозвал официанта и заказал два бокала шампанского.

— Нам есть что отметить.

Из кармана пиджака он вытащил фотографию.

— Премия, — сказал он. — Стипендия имени Монро Уилсона.

На снимке он держал в руках рисунок — набросок медной статуэтки моего отца в форме. Высокий, гордый — точно таким я его и помнила.

— Мы будем вручать статуэтку каждому стипендиату, — сказал Саймон. — Как Оскар.

Приятные воспоминания захлестнули меня при одном взгляде на нее.

— Оставьте фото себе, — предложил Саймон.

Подали шампанское, и он поднял бокал.

— За вашего отца.

Мы выпили, и Саймон предложил следующий тост, на этот раз довольно эксцентричный:

— И за наше успешное избавление от Клэр.

После этого мы разошлись.

Сев в машину, я положила фотографию на пассажирское сиденье. По дороге домой я время от времени бросала на нее взгляд. Казалось, что отец снова здесь и сидит рядом, словно мы напарники на задании.

Клэр

На следующее утро я прокручивала в уме разговор со Слоан. Ее сила придавала мне твердую почву под ногами.

Уверенная.

Готовая помочь.

Во мне зародилась хрупкая надежда.

Казалось, она вскоре рассеется, но она осталась со мной и днем.

Надежда на моей стороне, как будто мы с ней сообщники.

* * *

Посреди последнего занятия зазвонил телефон.

Обычно в таких случаях я не беру трубку, но на экране высветилось имя доктора Алиабади.

— Прошу прощения. — Я извинилась и тут же ответила на звонок.

— Состояние вашего отца ухудшилось, — сказала доктор. — Вам лучше подъехать в больницу.

Она не вдавалась в детали, но по ее тону было ясно, что мне нужно торопиться.

— Да, конечно. Уже выезжаю.

Я отменила занятие и поспешила в больницу. По дороге в палату я заметила доктора Алиабади возле сестринского пункта.

— Как он?

Она покачала головой.

— Мы ничем больше не сможем помочь. Его сердце слишком изношено.

Когда я вошла, он был в сознании.

Увидев меня, он прикрыл глаза. Я села на стул возле кровати.

Так прошло несколько часов. Затем я поднялась, вышла в коридор и повернула направо, в сторону приемной. Двери в некоторые палаты были открыты. Там находились пациенты и их семьи.

И тут я увидела Марго.

Она лежала на спине. Голова забинтована, на носу повязка. Глаза черные, а губы превратились в месиво, в котором не осталось ничего человеческого. От респиратора на лице тянулись трубки.

Ужасающее зрелище.

Подошла медсестра. Я представилась и объяснила, что я преподаю французский, а Марго — одна из моих учениц.

— Она поправится?

— Я ничего не знаю, — ответила медсестра.

Я снова заглянула в палату и подумала: удалось бы избежать этого, если бы я поговорила с Марго? Но я ничего не сделала, а теперь уже слишком поздно.

Слишком поздно.

Неужели это красная нить моей жизни, ее нескончаемый рефрен — все мои поступки неверны? Но это опасные мысли. Если я приму их, я рухну, сдамся.

Je me bats, сказала я себе. Я сражаюсь. Но мне нужен союзник.

Я позвонила Аве, но наткнулась на автоответчик.

Оставлять голосовое сообщение я не стала — Ава запаникует, услышав мой тон.

Лучше промолчать.

Следующим вариантом был Рэй. Стоит ему позвонить, и я окажусь типичной девой в беде, которая нуждается в сильном защитнике.

Но мне не нужен рыцарь в сияющих доспехах. Мне нужен друг.

И я подумала о Слоан.

О нашем последнем разговоре.

О ее последних словах. Вместе, сказала она.

Я набрала ее номер. Она ответила, и я сказала:

— Надеюсь, ты не против моего звонка.

— Конечно нет, — заверила меня Слоан. — Что случилось? У тебя голос какой-то нервный.

— Я кое-кого подвела.

— Кого же?

— Одну из своих учениц. Я ее подвела.

— Что случилось, Клэр?

— Я опоздала.

— В каком смысле?

— Я знала, что муж ее бьет, и должна была…

— Где ты, Клэр?

— В больнице в Марина-дель-Рэй.

— Встретимся в больничной столовой. Я выезжаю.

Я выезжаю. Голос Слоан полон силы, она сразу же начала действовать. Бывают друзья, которые всегда откликаются первыми. В срочной ситуации они бросают все и приезжают к тебе.

Слоан

Я никогда еще не слышала такой тревоги в голосе Клэр. Ее мучают угрызения совести. Она бездействовала, и в результате кто-то пострадал. Подробностей я не знала, да они и не были нужны.

Не важно, что сделала или не сделала Клэр. Главное, что она из-за этого переживала. И было самое время привести в действие мой план по ее изобличению.

Нужно было воспользоваться моментом, так что я быстро села в машину и отправилась в больницу.

Клэр ждала меня в столовой. В руках она вертела чашку кофе. Нервы на пределе, глаза лихорадочно блестят.

— Я должна была что-то сделать, Слоан, — сказала она.

— Расскажи мне, что случилось.

— Здесь Марго, моя ученица, — сказала Клэр. — Ее избил муж. Я знала, что это случится, и ничего не сделала. А теперь…

Ей явно было стыдно за свое бездействие. Она была одновременно зла на себя и разочарована.

Будь я другом Клэр, я бы взяла ее за руку и сказала, что она ни в чем не виновата. Но я ей не друг. Мне нужно, чтобы она винила себя в избиении, укоряла себя за бесхребетность, нерешительность, несвоевременность.

Поэтому я хранила молчание, пока Клэр раскрывала подробности. Она рассказала, как увидела синяки на лице Марго и сразу поняла, откуда они взялись: это ее муж. Она подумала, что нельзя оставлять это без внимания, возможно, стоит дать Марго номер горячей линии. Но она не сделала ничего. И вот Марго находится на волоске от смерти.

Я просто слушала: нужно было, чтобы Клэр поварилась в собственном соку. Поддержать ее — значит снизить уровень внутреннего напряжения.

Под конец Клэр добавила:

— Я хочу видеть Марго.

Мы поднялись на лифте на пятый этаж и прошли по коридору к палате, где лежала женщина без сознания. Выглядела она так, словно стала жертвой автокатастрофы — или безжалостных побоев.

— В этом моя вина, — сказала Клэр.

Ее самобичевание достигло максимума.

— Пойдем вниз, — ответила я. Мы развернулись и направились к лифту.

Вернувшись в столовую, я намеренно подвела ее к столику в дальнем углу.

По дороге я молчала.

Мы сели, и Клэр сложила руки на груди.

— А что теперь будет? — спросила она.

— В каком смысле?

— Ее мужа арестуют?

— Возможно, он уже арестован.

— И что дальше? Он пару ночей проведет за решеткой?

— Есть несколько вариантов.

— От чего это зависит?

— По большей части, от того, насколько твоя ученица готова выдвинуть против него обвинения.

Клэр покачала головой.

— Если она к нему вернется, все повторится.

Она с возмущением посмотрела на меня.

— На это они и надеются! Что ты скажешь себе: это случилось всего один раз. Никогда такого не повторится. Им нужно, чтобы мы верили в эту ложь. Они знают, что мы не сможем им помешать.

Вот оно, подумала я.

— Любого можно остановить, — заметила я будничным тоном. — Но иногда это влечет за собой серьезные последствия.

И продолжила, как будто просто вспоминала случаи из практики:

— Как-то одна женщина убила мужа. Он избивал ее годами. И вот однажды она схватила нож и перерезала ему горло, пока он валялся пьяный на диване в гостиной. Она думала, что этим дело и кончится. Но нет. Это было убийство — она провела пятнадцать лет за решеткой. То же самое может случиться с Марго.

— Марго уже в тюрьме, — мрачно возразила Клэр. — Она ни на один день не может забыть, что ее муж жив и волен делать все, что ему вздумается.

Помедлив пару мгновений, я расставила ей заранее подготовленную ловушку.

— Есть способ помешать мужчине получить желаемое, — сказала я. — Но это работа не для женщины. То есть не для жены.

Клэр вопросительно посмотрела на меня.

Тоном, который намекал на то, что мне известно, как выйти сухой из воды, я добавила:

— Это должен быть кто-то другой. Незнакомец. Профессионал.

Во взгляде Клэр вспыхнула искра.

— Профессионал?

— Да.

Я ждала, что Клэр проглотит наживку или задаст другой вопрос. Но она устало выдохнула и поднялась со стула.

— Спасибо, что приехала, Слоан.

Мне не хотелось уезжать. Что, если она больше мне не позвонит?

— Можем куда-нибудь сходить, — предложила я. — Не хочешь выпить?

Она покачала головой.

— Мой отец здесь. У него был сердечный приступ, поэтому я и приехала. О Марго я узнала случайно.

— Ясно, — сказала я негромко. — Ну что же, раз твой отец в больнице, мы можем увидеться здесь завтра вечером. Просто поболтаем.

Она не решалась принять мое предложение.

— Друзья всегда так делают, Клэр, — добавила я.

Она слабо улыбнулась.

— Хорошо. Тогда до завтра.

По дороге к машине до меня дошло, что за весь наш разговор о Марго, ее муже и женщинах, которые терпят побои, Клэр ни разу не упомянула Саймона. Но это не страшно. Неспособность Клэр помочь Марго наверняка пробудила в ней воспоминания о том, как она не смогла спасти Мелоди, и мысль, что она может не успеть вытащить Эмму из острых когтей Саймона Миллера. Если она продолжит терзать себя обвинениями, то точно решит, что пришло время действовать.

В следующий раз, сказала я себе, на мне будет прослушка.

Клэр

На следующее утро я позвонила в больницу. Состояние отца стабилизировалось. Он спал. Мне обещали позвонить, если что-то изменится. Я решила пока не отменять занятия.

Следующие несколько часов я вела уроки. Я повторяла слова, спрягала глаголы и следовала структуре, подготовленной для многих клиентов за годы работы.

Занятия шли своим чередом, но все было по-другому.

Изломанное тело Марго.

Мое бездействие в отношении Саймона.

Меня по-настоящему пугала мысль о том, как далеко я могу зайти, лишь бы остановить его.

Мне срочно захотелось видеть Эмму, так что днем я припарковала машину напротив школы и подождала, пока кончатся занятия. Из широких дверей выпорхнула стайка девочек. Они вышли из ворот и разбежались в разные стороны, к машинам родителей.

Эмма шла в небольшой группе девочек. Все они носили одинаковую аккуратную форму: серая юбка и белое поло. Эмма — блондинка, и на ярком калифорнийском солнце ее волосы отливают золотом. Запрокинув голову, она хохотала. Весь мир лежал перед ней, как когда-то перед Мелоди.

Я любовалась Эммой, и тут показался Саймон. Он стоял у машины и махал ей. Как обычно, на его лице играла теплая, приветливая улыбка. Заметив его, Эмма торопливо попрощалась с подружками и поспешила к нему, радостная, доверчивая.

Со стороны казалось, будто беззаботная девчушка спешит к обожаемому отцу.

А я видела новую жертву Саймона.

* * *

Когда в конце рабочего дня я подъехала к дому, мистер Коэн сидел в одиночестве у себя во дворе.

Он помахал мне.

Разговаривать мне не хотелось, но у него никого нет, поэтому я подошла к нему.

— Как ваш отец? — спросил он с долей тревоги.

— По-прежнему в больнице.

— Его скоро выпишут?

— Не знаю.

На коленях у мистера Коэна лежала книга. Биография Жанны д’Арк.

— Отважная была женщина, — заметил мистер Коэн.

Мое безразличие к смелости Жанны д’Арк удивило и обеспокоило меня. Я не могла больше сосредоточиться ни на чем, кроме одного — как я поступлю. Мир сузился до узкого пространства, отделявшего меня от Саймона. Никаких посторонних мыслей. Он словно комната, где жарко топят, а я не могу выйти. Я чувствовала себя загнанной в угол даже на свежем воздухе.

— Передайте отцу мои наилучшие пожелания, — сказал мистер Коэн.

— Конечно.

Я зашла в кабинет. Готовиться к занятиям мне не хотелось. Сев за стол, я уставилась в пространство.

В конце концов мое внимание привлекла одна из картинок на стене напротив — известная оптическая иллюзия Пера Борреля дель Касо. На ней был изображен мальчишка, который пытается сбежать из рамы. Картина называется «Бегство от критики», и она всегда казалась мне чудной и жизнеутверждающей.

Теперь она превратилась в насмешку. Сплошной обман.

Ведь выхода нет. Бежать некуда.

Слоан

1

Как мы и договорились накануне вечером, Клэр ждала меня за тем же столиком в больничной столовой.

У меня уже был наготове диктофон, активируемый голосом. В наше время уже никто не носит огромные записывающие устройства. Мой диктофон был размером с пуговицу, и его легко было спрятать за лацканом пиджака.

Завидев Клэр в дальнем уголке, я поняла, что она находится все в том же нервном, взвинченном состоянии.

— Я сегодня ездила к школе Эммы, — сказала она напряженным тоном, стоило мне сесть напротив. — За ней приехал Саймон.

Сделав глубокий вдох, она добавила:

— Я не позволю ему снова сделать это, Слоан.

Без каких-либо вопросов она принялась рассказывать о ночи, когда погибла Мелоди. Начался ливень, море бушевало.

Клэр шла по палубе, направляясь к их с Саймоном каюте, когда заметила Мелоди возле борта.

— Она была очень бледной, — сказала Клэр. — Я подумала, что ее укачало, спросила, как у нее дела. Она долго молчала, но наконец ответила: «Мама, у меня проблемы».

Лицо Клэр ничего не выражало.

— Она сказала мне, что нравится Саймону. И он не просто пару раз на нее посмотрел. Его объятия были слишком крепкими и долгими. Ее мутило от его взглядов. А однажды он подошел сзади, прижался, и он… был твердым.

Клэр покачала головой.

— Она рассказала мне все это, и знаешь, что я ответила? Что не верю ей. Затем пошла в каюту и передала Саймону обвинения Мелоди. Он посмотрел на меня так, будто я сошла с ума, если могу в это поверить. Он — оболганная жертва. У Мелоди всего лишь переходный возраст. Все просто, как дважды два.

По ее взгляду было заметно, что она верит в то, что собирается сказать.

— Но лжецом был он, а не Мелоди. Он бы искал способы зайти дальше. Постарался бы. Соблазнил ее, если бы смог. Возможно, он уже когда-то так поступал с другими девочками. Я знаю, что он снова так поступит. Это в его натуре. Он педофил.

По выражению ее лица и грусти в голосе было ясно, что Клэр полностью погрузилась в мир своих фантазий. Они составляли ее суть, она была плодом их зловещих манипуляций.

— Он снова сделает это, — повторила она. — Если я его не остановлю.

Клэр отхлебнула из чашки, которую все это время держала в руках. Глаза у нее покраснели, в них стояли слезы. Она обессиленно прислонилась к стене.

— Вопрос только в том, как далеко можно зайти, — заметила я.

Она кивнула.

Она была уже почти на грани. Еще пара замечаний в том же духе, и у меня будет запись, на которой она обсуждает заказное убийство Саймона Миллера. Ну же, думала я, еще чуть-чуть.

Я терпеливо ждала, пока она все обдумает. Мне нужен был следующий шаг, но она его не сделала.

Вместо этого Клэр подняла голову — горделиво, будто солдат, возвращающийся с поля боя.

— Мне нужно вернуться к отцу, — сказала она.

Прошлым вечером она точно так же решила избежать дальнейшего развития этой темы, но теперь я не могла ее отпустить — до реализации моего плана не хватало совсем чуть-чуть.

— Я с тобой, — тут же вызвалась я.

Пару минут спустя мы уже были в палате. Клэр подошла к отцу.

Ее лицо было исполнено печали.

Она молча смотрела на отца, затем резко повернулась ко мне.

— Что ты обо мне думаешь, Слоан?

Я собиралась заверить ее в своем уважении. Сказать, что сочувствую ей. И в случае успеха она бы наконец доверила мне свой план убить Саймона Миллера.

Но тут дверь открылась, и врач позвала:

— Можно вас на минутку, мисс Фонтен?

Клэр вышла вслед за доктором в коридор, и в палате остались только я и старик.

Он лежал на спине. Глаза были закрыты, но веки дергались — быстро, нервно, словно метались в поисках выхода. Через пару мгновений он открыл глаза и сделал резкий вдох. Он судорожно хватал ртом воздух, глаза горели.

Я подошла к кровати.

Он потянулся ко мне, пытаясь схватить. Я протянула руку, и он с силой обхватил мое запястье. Я оглянулась на дверь, надеясь, что Клэр сейчас вернется. Но ее не было, и я перевела взгляд на старика.

— Я здесь, — сказала я.

Услышав мой голос, он резко подобрался, как будто готовился нанести смертельный удар.

— Ты, — прорычал он, — ты…

Он с силой дернул меня за руку, его пальцы стальными обручами сковали мое запястье.

— Ты…

Он тянул меня вниз с ожесточением, будто я цеплялась за что-то высокое, а он был полон решимости сдернуть меня любой ценой.

— Ты… сука.

В голове всплыла история, которую рассказывал Саймон, о том, что произошло с Клэр в детстве. Саймон преподнес это как ложь, как еще одну фантазию Клэр. Но теперь мне открылась ужасная правда: отец Клэр всегда желал ей смерти.

Я вырвала руку и отпрянула от кровати.

Он отчаянно тянулся ко мне, но слабел с каждой попыткой, и в конце концов его руки безвольно повисли.

Я отошла к окну. Там меня и застала Клэр.

Она тут же заметила тревогу в моем взгляде.

— С тобой все хорошо?

— Да, — ответила я, — все отлично.

Но я лгала. Я по-прежнему чувствовала железную хватку ее отца, его пальцы, больше похожие на металлические клыки. Даже на пороге смерти он пытался ухватить ее за щиколотку, сдернуть с лодки и утопить.

Меня передернуло от ужаса. Мне срочно нужно было покинуть эту комнату.

— Мне пора, Клэр, — сказала я.

Она улыбнулась.

— Спасибо, что пришла.

Выходя из палаты, я увидела, как она повернулась к отцу и осторожно протянула к нему руку. Казалось, она хочет нежно коснуться его, но тут рука задрожала. Клэр отдернула ее и спрятала в карман.

2

Дома, налив себе выпить, я уселась на диван в гостиной.

Мне по-прежнему мерещилась зверская хватка старика.

Сколько лет Клэр провела в страхе? Ее детство было омрачено ужасом, и даже теперь, будучи взрослой, она боялась его.

Я снова наполнила бокал, и тут раздался звонок. Звонила Дестини.

— Мне нужно поговорить с вами, — попросила она. — Прошу вас, давайте встретимся.

Она была взвинчена, а в таком состоянии люди способны на опасные и непредсказуемые поступки. Я решила успокоить ее.

— Хорошо, встретимся где обычно.

Час спустя я припарковалась у забегаловки. Оттуда вышла Дестини и направилась прямиком ко мне. Она была чем-то потрясена и взволнована.

— Мне нужно кое-что вам сказать, — заявила она. Дестини схватила с пассажирского сиденья фотографию, которую мне дал Саймон, переложила ее на приборную панель, а затем уселась сама и закрыла дверь.

— Что случилось? — спросила я.

— Я боюсь Вики, — ответила она. — Она убьет меня, если узнает, что я с вами говорила. Она ненавидит стукачей — сто раз об этом нам говорила.

Дестини казалась до смерти напуганной.

— Пожалуйста, пообещайте, что ничего не скажете Вики.

— Вики сейчас в тюрьме, — ответила я. — Она ударила ножом другую женщину.

— Насмерть? — почти что с надеждой спросила Дестини, будто бы это был ответ на все ее молитвы.

— Нет, ранение легкое, — ответила я.

— Раз так, ее рано или поздно выпустят.

— Да.

— Нельзя этого допустить.

— Что ты имеешь в виду?

— Она должна остаться за решеткой.

— Каким образом?

— Ее нужно еще в чем-то обвинить.

— Например?

— Ну, не знаю… Она же поставляла девочек. Ну, секс-торговля. Я могу сказать копам, что она этим занималась. И тогда я, наверное, как свидетель… мне же ничего не будет?

— Возможно, — сказала я. — Но тебе пора раскрыть все карты, Дестини.

— О чем вы?

— У тебя должны быть реальные доказательства вины Вики. Что-то серьезное, иначе они не пойдут на сделку.

Дестини глубоко задумалась. В конце концов она ответила:

— Найдется.

— Ты была в этом замешана?

— Самую малость. Всем заправляла Вики, а я была так…

— Как так?

— На подхвате.

История, которую она рассказала дальше, выглядела очень серьезной даже по меркам Лос-Анджелеса. Дом в пустыне был обычным местом встречи для Вики и ее многочисленных клиентов. Годами этот дом служил импровизированным борделем. В последнее время туда обращались клиенты с особыми запросами — любители юных девочек. Многих доставляли из-за границы, они ни слова не знали по-английски. Их привозили в дом, развлекались, а затем возвращали покровителям. Другие девочки были местные, их набирали с улиц, а затем там же и бросали.

— Девочки постоянно менялись, — сказала Дестини. — Некоторых привозили только по одному разу.

Дестини считала, что некоторые жертвы жили на улице: их держали в фургонах, которые колесили от города к городу. И так бы продолжалось и дальше, но утонувшая девушка спутала карты, и Вики пришлось на время прикрыть бизнес.

— Скорее всего, она примется за старое, когда все уляжется, — сказала Дестини. — Но я не хочу иметь ничего общего с ней, клянусь.

Но меня мало интересовало вступление Дестини на путь добродетели.

— Продолжай, — сказала я.

И она продолжила рассказ, раскрывая все новые подробности «Лолитавилля», как она выразилась.

— Мы привозили несколько девочек, — сказала Дестини. — И там уже Вики отводила первую в дом.

— А ты что делала?

— Сидела в фургоне, следила за другими. Ну, типа как охраняла. Но я их не била! Ни разу в жизни никого и пальцем не тронула.

Дестини явно считала, что это делает ее хорошим человеком.

— Да этого и не требовалось, — добавила она. — Они не смогли бы напасть на меня в фургоне.

— Почему?

— Перед отъездом из Лос-Анджелеса Вики давала им наркоту, — ответила Дестини. — Ничего серьезного: Вики не нужны были зомби. Просто они должны были во всем ее слушаться. Никаких криков. Никакого плача. Никакого сопротивления или побегов. Им нужно было лишь ублажать клиентов. Ну, то есть какой от них толк, если они просто лежат как бревно?

Я не стала на это отвечать, сделав вид, что просто оцениваю качество доказательств.

— Только наркотики? — спросила я. — Или она еще что-то с ними делала?

— Они сидели в наручниках, — ответила Дестини. — Ну, те, что оставались в фургоне. А потом она приходила и забирала следующую.

— Ты когда-нибудь заходила внутрь?

Дестини покачала головой.

— Мое дело было охранять.

Она сказала это таким тоном, будто работала охранником в торговом центре.

— Когда все были внутри, появлялись клиенты, — продолжила Дестини. — Они выбирали, кто им нравится, делали, что хотели, а потом возвращались к машине и уезжали в Лос-Анджелес, или откуда они там.

Дестини зажгла сигарету.

— У Вики все было по жесткому графику. Как только чувак вошел, начинался обратный отсчет. Вики и секунды лишней не давала. Если время вышло — значит, вышло, все, пока.

Она хлопнула в ладоши.

— Конец связи. Понимаете, о чем я?

— Что ждало девушек дальше?

— Потом я отводила их обратно в фургон, — ответила Дестини. — Обращалась с ними по-доброму. Говорила, что все в порядке. Кормила и поила.

Ну просто добрая самаритянка.

— Как долго ты этим занималась? — спросила я.

— До случая с утонувшей девушкой. Я подумала, что здесь замешана Вики, и сказала себе: Не связывайся с ней больше никогда.

— А она имела какое-то отношение к ее смерти?

Дестини многозначительно посмотрела на меня.

— Вики способна на все. И ей бы не понравился рисунок на стене возле «Макдаффи», где его может увидеть кто угодно.

Она пожала плечами.

— Я не говорю, что это Вики ее убила. Или отрядила кого-то. Но чем черт не шутит.

Убедившись, что у меня больше нет вопросов, она радостно хлопнула в ладоши.

— Ну вот и все, — сказала она, — я все рассказала. Это же много?

— Да, но этого может не хватить.

Она была удивлена.

— Им нужны имена, Дестини, — объяснила я.

Она задумалась.

— Думаю, я смогу, — сказала она наконец и нервно улыбнулась. — Вы поможете мне? У вас же есть связи.

— Я сделаю что смогу, — заверила я.

Казалось, я только что вытащила ее голову из пасти тигра.

— Спасибо. Иначе Вики убьет меня сама или пошлет кого-то из своих головорезов.

Дестини вытащила пачку сигарет.

— Вы не против? — спросила она мимоходом, будто мы вели дружескую беседу.

— Пожалуйста.

Закурив, Дестини откинулась на спинку сиденья. Прощаться она не спешила. Она выглянула в окно и заметила:

— Мне хочется однажды иметь свой дом.

Она расслабилась и уже устраивалась поудобнее в моей машине.

— Как ты до этого дошла?

— О чем вы?

— Как ты оказалась на улице и стала работать на Вики Пейдж?

— Да ничего интересного. Мама вечно была под кайфом. Ее любовник больше интересовался мной, чем ей. Я поняла, что пора валить, ну и свалила.

Ей казалось, что это уже достижение: сбежать от кого-то, пока еще не поздно.

— Если все будет хорошо, я уберусь из Лос-Анджелеса, — сказала она.

— И куда же ты поедешь?

— Колорадо, наверное.

— А что там, в Колорадо?

— Да кто его знает. Бескрайнее небо, — ответила она уклончиво.

Она явно искала возможность сменить тему. Дестини бездумно схватила с приборной панели фотографию, которую накануне вручил мне Саймон.

— Что это?

Дестини мельком посмотрела на снимок, но затем нахмурилась и уже не сводила с него взгляда. Казалось, будто она держит в руках гремучую змею.

В попытке сделать вид, что ничего не случилось, она положила фотографию обратно.

— Что не так с этим снимком? — спросила я.

— Ничего. — Она резко затянулась. — Вы когда-нибудь бывали в Колорадо?

Крайне неуклюжий отвлекающий маневр.

Дестини явно стремилась замять эту тему, но было поздно.

Я строго посмотрела на нее.

— Что ты увидела на этом снимке, Дестини?

— Ничего, — повторила она.

Было очевидно, что это неправда.

— Сейчас не время лгать, — предупредила я.

Дестини судорожно искала выход.

— Не могу, — сказала она. — Говорю же, Вики меня прикончит.

Она была в панике.

— Нет, нет, я не могу.

Я кивком указала на фотографию. Дестини могла опознать только одного человека на ней. Я ткнула пальцем в улыбчивое лицо Саймона.

— Ты его знаешь?

Она замотала головой, но ее глаза говорили правду.

— Ты ведь не впервые его видишь?

Она колебалась, но все пути были отрезаны.

— Ты его уже видела, — твердо сказала я.

Она кивнула.

— В том доме в пустыне? — спросила я.

Она снова кивнула.

— Да.

Схватив снимок с приборной панели, я поднесла его к лицу Дестини.

— Ты уверена? — с нажимом спросила я.

Она была похожа на свидетеля, который должен опознать подозреваемого.

— Да, это он.

Если это так, подумала я, значит, Клэр все время говорила правду. Все ее обвинения реальны.

Отец в прошлом.

Саймон в настоящем.

Я смотрела на снимок, который так заворожил Дестини. Улыбающийся Саймон.

Мой отец в форме, несгибаемый, как его принципы. Сам факт того, что они были на одной фотографии, казался мне оскорблением.

Вся эта идея со стипендией имени моего отца была просто уловкой, чтобы переманить меня на свою сторону. И я на нее клюнула.

Какой же дурочкой я кажусь Саймону Миллеру, сказала я себе. Еще одна женщина, попавшаяся в его ловушку.

Клэр

Когда я вернулась домой, было почти шесть.

Я села в кресло в прихожей и попыталась принять тот факт, что мой отец вот-вот умрет.

Снаружи раздался звук клаксона. Короткий, будто призыв. Затем снова и снова. Бип-бип-бип. Каждые пять секунд. Я пыталась выкинуть его из головы, но он не замолкал. Настойчивый. Резкий. Сводящий с ума. Как будто тебя все время бьют по уху.

Я поднялась, подошла к окну и выглянула.

Это был он.

Мехди.

Он сидел в машине, не сводил глаз с дома и с противной усмешкой жал на гудок. Он весь лучился от самодовольства, уверенный, что мне нечем ответить на его назойливое преследование.

Но это не так.

Меня обуяла ярость, я ринулась к столу и отперла ящик.

Все это время там лежал пистолет Макса — неподвижный, молчаливый, безобидный, пока я не пробудила его от долгого сна.

Мехди широко раскрыл глаза, когда я рывком открыла дверь.

Он тут же заметил пистолет и потянулся к ключу зажигания.

Но я бросилась вперед, словно на крыльях.

Миг — и я уже возле машины, приставляю револьвер Макса к виску Мехди.

— Руки на руль! — рявкнула я.

Он побледнел как полотно.

В моем ледяном взгляде он прочел смертный приговор.

— Клэр, это была шутка, просто шутка! Я…

— Руки на руль!

Мой голос гремел в сумерках.

— Быстро!

Мехди пробормотал:

— Эти плохие отзывы — просто шутка, Клэр! Я их удалю, клянусь!

Я сильнее прижала ствол к его виску.

— Заткнись.

— Клэр, пожалуйста…

— Заткнись!

Металлический щелчок подействовал на Мехди как удар током.

Он резко напрягся и тут же обмяк.

— Клэр, прошу тебя.

Раздались всхлипы.

Мой взгляд был полон спокойствия.

— Больше никогда сюда не приезжай.

И я убрала пистолет от его головы.

Он сразу же завел мотор и умчался прочь.

Я ощущала тяжесть пистолета в руке. Он передавал свою силу моей руке и дальше, моему сознанию.

Машина Мехди скрылась вдали.

А я думала о том, как же это просто — остановить мужчину.

Надо всего лишь смириться с последствиями.

Слоан

Я сразу же позвонила Саймону.

— Я кое-что узнала, — сообщила я, стоило ему взять трубку.

И многозначительно добавила:

— О Клэр.

— Правда?

— Нам нужно съездить в одно место.

— Сейчас? То есть сегодня вечером?

— Время не ждет.

Саймон услышал предостережение в моем голосе и решил, что Клэр вот-вот дойдет до ручки.

— Понял, — мрачно ответил он. — Хорошо.

Я заранее выбрала место встречи — неподалеку от его дома.

Саймон приехал уже через несколько минут. Он оделся так, как в Лос-Анджелесе одеваются для ужина с друзьями: желтая рубашка поло «Лакост», синие шорты.

— Куда мы едем? — спросил он, сев в мою машину.

— За город.

— Зачем?

— Нам нужно соблюдать осторожность.

Ответ удовлетворил Саймона: он явно решил, что я дошла до той точки, к которой он все это время меня подталкивал.

— Вы решили перейти к активным действиям? — уточнил он. — Я о Клэр.

Я кивнула.

Он замолчал, глубоко задумавшись.

— Вы сказали Клэр, что у вас есть контакты. Это правда? Вы в самом деле знаете таких людей?

Этот вопрос едва ли тянул на светскую беседу. Что-то мне подсказывало, что план Б в представлении Саймона заключался в убийстве Клэр.

— Да, — ответила я.

— Вот это был бы поворот, — заметил он, будто не до конца верил своим словам. — Погибает не злодей Саймон, а сама Клэр.

Он чувствовал себя совершенно спокойно в моем обществе.

— Вы когда-нибудь были в этом районе? — спросила я, свернув на дорогу, которая вела к заброшенному дому.

Миллер покачал головой.

Вскоре мы добрались до дома. Желтый свет фар высветил темные окна и красную дверь. Саймон безразлично посмотрел на здание.

— Это бывший бордель, — сказала я.

Миллер пожал плечами.

— Мужчины должны как-то развлекаться.

— Но этим девочкам не было и восемнадцати.

Саймон невозмутимо молчал.

Я думала, что он как-то выдаст себя, и станет ясно, что он знает этот дом и не раз здесь бывал, но он держался как ни в чем не бывало.

Но в то же время он не стал спрашивать, почему я привезла его в пустыню, зачем мы оказались в этом заброшенном месте.

Вместо этого он предположил:

— У вас ведь что-то на уме? Мы здесь, чтобы это обсудить.

Он рассмеялся.

— В вас есть склонность к драматизму, Слоан.

Он оглянулся по сторонам.

— Местечко словно из какого-нибудь фильма. Очень атмосферно.

Он напоминал ребенка, которого захватила игра.

— Давайте войдем внутрь, — предложила я.

Мы вышли из машины и подошли к дому. Дул легкий ветерок. Он слегка раскачивал полынь, шелестела сухая трава.

К большому покосившемуся крыльцу вела высокая лестница. Она скрипела, словно вскрикивая, под нашими ногами.

Я открыла дверь и пропустила Саймона в прихожую. Он прошел к окну, выходящему на заднюю сторону, открыл его и выглянул — ничего, кроме пустоты.

— Здесь так спокойно, — сказал он. — Я подумываю купить домик в пустыне.

Он прошел в центр комнаты и развернулся. Я никогда еще не видела такого выражения у него на лице. Что-то изменилось, но я не понимала, что именно. Он казался более решительным и уверенным в себе — так выглядит безоружный человек, когда берет в руки ружье.

— Если бы вы остались в полиции, однажды с почетом вышли бы на пенсию, — сказал он. — У вашего отца не получилось, но вы бы смогли.

Сложив руки за спиной, он с невозмутимым видом принялся ходить кругами по комнате.

— Знаете, как называют этот дом? — спросил он.

Я удивилась, и он это заметил.

— Лолитавилль, — протянул он ностальгически, словно скучая по старым добрым временам. — Забавно, как все меняется, Слоан. Когда-то возраст согласия для девочек составлял десять лет. И я сейчас не о браке, а о сексуальном согласии.

— Сейчас другие времена, — напомнила я.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Это продолжалось годами, — сказал он. — В этом самом доме. Мы нашли кое-кого, кто был готов нас покрывать. У кого были связи. Кого-то на стороне закона.

Его взгляд стал ледяным.

— Этот кто-то был очень честолюбив. Хотел выйти на пенсию за выслугу лет.

Он улыбнулся.

— Уверен, вы знаете такого человека.

Вот почему он так самоуверен.

— Мой отец покрывал Лолитавилль? — спросила я. — Вы на это намекаете?

Вежливый, скромный, безвинно пострадавший Саймон исчез — эта маска ему была уже ни к чему.

— Ты держишь меня за дурака, Слоан? — спросил он ровным голосом.

Его взгляд был полон презрения.

— Ты правда думаешь, что я не понял цели этой поездки с той минуты, как мы сюда направились?

Он рассмеялся. Он вел игру, и ее правила были ему прекрасно известны.

— Как ты думаешь, почему я позвонил тогда именно тебе, Слоан? — спросил он. — Почему выбрал именно тебя среди всех чистильщиков, решал, пожирателей грехов, или как вы там себя называете? Все просто — у меня есть компромат. Способ тебя контролировать.

Он был совершенно уверен, что я полностью у него в руках.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Слоан? — спросил он. — Ты все еще папина дочка. Тебе нравится представлять отца жертвой. Ах, его оболгала и уничтожила полоумная сучка. Ты никому и ничему не позволишь запятнать этот светлый образ.

Он ухмыльнулся.

— Так ведь?

Я ничего не ответила. Он отошел в дальний угол комнаты и прислонился к стене.

— Если я пойду ко дну, следом отправится твой святоша-отец, — предупредил он.

Его взгляд был холодным и уверенным — взгляд человека, который владеет чужими секретами и знает, как выдать их миру.

— Все, что говорила о нем твоя мать, было правдой.

Внезапно он выпрямился, словно эта игра ему уже порядком надоела, и направился к двери.

— Ну что, мы едем в Лос-Анджелес? — спросил он с порога. — Меня ждут Шарлотта и Эмма.

Он развернулся и вышел.

Я вышла следом и закрыла дверь.

На верхней ступеньке он замер и сделал глубокий, довольный вдох.

— Как же я люблю воздух в пустыне, — сказал он.

Он запрокинул голову и посмотрел на звезды. Его лицо было расслабленным — никакого страха.

— Я немного увлекаюсь орнитологией, — заявил он. — Ты знала, что ласточки проводят восемьдесят процентов жизни в воздухе? Они даже едят и собирают материалы для гнезда в полете. Даже спариваются в воздухе. Удивительно.

Он рассмеялся.

— Это придает выражению «секс на высоте» новый смысл, согласна?

Он шагнул на самый край порога и оглянулся.

— Не волнуйся насчет отца, — сказал он едва ли не успокаивающе. — Я сохраню его доброе имя.

Нас окружала бездонная, непроницаемая тьма, словно черная дыра, поглотившая все источники света, кроме ослепительной усмешки Саймона.

— Ты лжец, — сказала я.

Саймон улыбнулся.

— Возможно. Но ведь до правды уже не докопаться. Разве что ты решишь изучить историю этого дома. Но ты этого не сделаешь — ведь ты боишься того, что можешь обнаружить.

Он бросал мне вызов, но был уверен, что я не возьмусь ворошить прошлое отца. Он запятнал его образ в моих воспоминаниях и знал, что назад дороги нет. Я не осмелюсь проверить его обвинения из страха, что все, чем я так восхищалась в этом человеке — его добротой, его неподкупностью, — окажется ложью.

Я молча смотрела на Саймона, и он сделал шаг назад. Под его ногой раздался скрип, грустная мольба разрушающегося крыльца. Я вспомнила, как Клэр страстно надеялась, что найдется что-то, что сможет остановить таких мужчин, как Саймон Миллер. Я подумала, будет так:

Доска не выдержит.

Саймон оступится и скатится по ступенькам вниз головой. Удар о дерево, еще один, еще, изо всех сил, пока он не окажется распростертым в пыли у подножия.

И так он и сдохнет, разве что вмешается кто-то и помешает ему.

Но здесь никого не было, кроме меня.

А я просто стояла и смотрела, как Саймон, повернувшись, спокойно спустился по лестнице.

Клэр

Я провела всю ночь без сна и теперь наблюдала, как восходит солнце. Все окрасилось в розовый и золотой, но никакая красота больше меня не трогала.

Каждый рассвет — словно обвинение, ведь день свадьбы Саймона неумолимо приближается.

Эта мысль прокралась даже в мои сны. Ночью мне снился Саймон в темном коридоре, напротив него — Эмма. Я стою между ними и наблюдаю, как Саймон делает шаг вперед, затем другой. Он приближается к Эмме в уверенности, что я отступлю.

Я проснулась, думая о пистолете.

Прогнав Мехди, я положила оружие на тумбочку возле кровати.

Пистолет — первое, что я вижу в лучах восходящего солнца.

Я вспомнила, как Мехди потерял голову от страха, хотя я даже не собиралась в него стрелять.

Но Саймон не чета Мехди. Мехди — просто жалкий трусишка. А Саймон — стихия, которую способна остановить лишь смерть.

Лишь смерть.

Я представила пистолет в своих руках.

Саймон из моего сна делает еще один шаг по коридору.

Я беру пистолет.

Улыбка, еще один шаг.

Я поднимаю оружие.

Улыбка становится шире.

Я нажимаю на курок.

Саймон отшатывается назад, как злодей в нуарных фильмах. На его груди чернеет кровавое пятно.

Это всего лишь кадр из фильма, но каким же реальным он кажется.

Слоан

На следующее утро я пришла на работу в начале десятого. Джейк уже был у себя. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять — ночь выдалась не из легких.

— Боже, Слоан, — сказал он, — ты кошмарно выглядишь.

Я села напротив.

— Ты когда-нибудь слышал о месте под названием Лолитавилль? — спросила я.

Он покачал головой.

— Дом в пустыне — туда отвозили девочек. Совсем юных. Мне сказали, что когда-то местный полицейский покрывал это место. Мне нужно узнать, правда ли это.

Джейк подозрительно уставился на меня.

— А какое это имеет теперь значение, Слоан?

— Просто интересно.

Подумав, он сказал:

— Ну, плохие полицейские знают других плохих полицейских, так что я бы, пожалуй, начал оттуда.

— И к кому же мне обратиться?

— Я бы расспросил Ника Девайна, — сказал Джейк. — Вот уж кто извалялся по уши. К тому же я слышал, что у него рак, ему осталась пара месяцев. Терять ему нечего, так что он вполне может распустить язык.

Ник Девайн, подумала я. Вот так так.

Клэр

Первым учеником в моем расписании в этот день значился Рэй Патрик, но мне не хотелось его видеть. Подозрения испортили все. Зачем он записался ко мне под вымышленным предлогом?

Я подумала о юной девушке, с которой Рэй говорил в галерее, с каким обожанием она на него смотрела. Саймону нравилось, когда Мелоди так же смотрела на него. Неужели бурное восхищение подростков оказывает на Рэя такой же эффект?

Я оглядела парковку.

Рэй вот-вот приедет.

Мне хотелось уехать, потому что мои чувства отравили сомнение и недоверие.

Я сражалась с собой, и тут на парковку заехал черный внедорожник. Тот самый, что следил за мной?

Я ждала, когда водитель выйдет.

Это был Рэй.

Он чего-то ждал — с пассажирской стороны автомобиля вышла юная девушка. Он взял ее за руку, и они вместе вошли в кофейню.

— Привет, Клэр, — сказал Рэй. — Это моя дочь, Джейд. Она хотела бы выучить французский.

У Джейд был синдром Дауна.

Ее улыбка растопила мое сердце.

— Я хотел убедиться, что вы подойдете друг другу, — сказал Рэй, а затем добавил по-французски, — Désolé de vous avoir induite en erreur. Извините, что ввел вас в заблуждение.

У меня словно гора с плеч свалилась — все сомнения в Рэе, все нехорошие подозрения развеялись.

Он улыбнулся.

— Кстати, как вам мое произношение?

— Прекрасно, — заверила я.

— Надеюсь, вы не обиделись на этот небольшой обман. Очень важно подобрать подходящего учителя. Я уверен, что вы с Джейд поладите.

— Не сомневаюсь.

— Почему бы нам тогда не начать урок?

— Конечно.

Рэй ждал в отдалении, пока шло занятие.

— Спасибо вам, Клэр, — сказал он в конце занятия.

Он пристально посмотрел на меня.

— У вас все хорошо?

Я не стала отвечать.

— Где вы выучили французский? — спросила я вместо этого.

— В молодости я жил в Париже — у меня были творческие амбиции, но никакого таланта, — ответил Рэй с самоиронией, которая так мне нравилась. — Это была моя версия бурной молодости. Я хотел бы когда-нибудь еще раз там пожить, но обещаю воздержаться от рисования.

Он помолчал, затем добавил серьезным тоном:

— И я хотел бы поехать туда не один.

Значит ли это, что он имеет в виду нас вдвоем в Париже? Я не могла позволить себе эти мечты, потому что они несбыточны. Я выбрала единственный возможный путь, и ведет он совсем не в Париж.

И сегодня утром, выходя из дома, я взяла с собой пистолет Макса.

Слоан

Отыскать Ника Девайна было делом нетрудным. Выйдя в отставку, он все дни проводил в темном уголке бара «База», попивая виски и угощая своих собутыльников байками из жизни полицейских.

Он слегка осунулся от болезни и выглядел более потрепанным, но в глазах горел все тот же зловещий огонек. Он никогда не был честным полицейским, но грязное прошлое его нисколько не волновало. О совести и речи не шло: он ни разу в жизни не раскаялся в своих мерзких делишках. Девайн был убежден, что все в мире основано на коррупции, и вел себя соответствующе.

Заметив меня, он вяло помахал мне рукой — приглашать меня за свой столик он, конечно, не собирался. Но я не нуждалась в приглашении.

— Детектив Уилсон, — сказал он, когда я подошла. — Не знал, что ты здесь бываешь. Думал, здесь для тебя все слишком синее.

— Синее?

— Слишком много полицейских.

— Я служила в полиции.

— Ключевое слово: служила.

Он чувствовал, что я подошла не просто так, но мои слова его удивили:

— Ты ведь работал в полиции нравов?

Он от души рассмеялся.

— Нравы? Ну и слово. Это были безобидные прегрешения. Кто-то принимал ставки. Кто-то одалживал деньги под более высокий процент, когда некоторые банки, прошу заметить, ни цента тебе не готовы были одолжить. Что же тут безнравственного?

Ник Девайн во всей красе. При других обстоятельствах я бы просто встала и ушла. Но Джейк прав, плохие полицейские друг друга знают, и, если мой отец действительно делал то, о чем говорил Саймон, Девайн должен быть в курсе.

Он продолжал разглагольствовать в том же духе еще какое-то время. Его обычный репертуар: истории о том, как кого-то из звезд застукали с проститутками, часто того же пола. Погоня такая-то. Слежка за тем-то. Доброе имя для него ничего не значило, и он издевался над теми, у кого были принципы.

Мое терпение быстро иссякло.

— Я хочу все знать о Лолитавилле, — сказала я.

Бегающий взгляд Девайна замер в одной точке.

— С чего вдруг? — спросил он.

— Один мой клиент оказался… замешан, — сказала я. — И я ищу способ вытащить его из этой истории.

Он помолчал, задумавшись.

— К черту все, я умираю, — сказал он наконец. — Врачи говорят, мне месяц остался. Так что какая разница?

Он склонил голову на правое плечо.

— Что хочешь знать, детектив?

— Все, что тебе об этом известно, — сказала я.

— Бордель этот где-то у черта на куличках, — буднично начал Девайн. — Туда ходили всякие шишки. Киномагнаты. Юристы в пижонских костюмах и политики. И это всегда меня удивляло, ведь они могли позволить себе самое лучшее. Первосортных шлюх. Роскошные отели. Но этим подавай что похуже да погрязнее. Наверное, то, что все происходит в убогой хибаре черт знает где, только прибавляет огоньку.

Он указал на знак в дальнем конце бара, запрещающий курение, после чего демонстративно вытащил сигарету и зажег ее.

— В барах для полицейских я могу делать все, что захочу, никто и слова мне не скажет.

Он произнес это тоном человека, которому недолго осталось, и поэтому он свободен от всего.

— И кто теперь держит Лолитавилль? — спросила я.

— Я слышал, что сейчас он закрыт, но, скорее всего, временно. Там заправляет шакалистая шлюха по имени Вики Пейдж. Такой отборной сучки свет не видывал.

Он откинулся на стуле с таким безмятежным видом, будто загорал на шезлонге у бассейна.

— Почему его закрыли? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Видимо, запахло жареным, и Вики решила перестраховаться. Это не впервые. Как-то сбежала девчонка, и ее долго не могли найти. В другой раз кто-то пронюхал об этом месте. Как только Вики чувствует угрозу, она прикрывает лавочку, пока все не уляжется. Так уж у нее заведено. Стоит приблизиться — она сворачивает бизнес и ложится на дно. Но едва дым рассеялся — она уже снова тут как тут.

Девайн явно хорошо знал, как все устроено.

— И это место всегда называлось Лолитавиллем? — спросила я.

— Нет, так его стали называть несколько лет назад, — легко ответил Девайн, будто принимал участие в социологическом опросе. — Когда клиентам захотелось свеженького.

— Свеженького?

— Малолеток.

— Ясно.

— Вики, конечно, была только рада, — сказал Девайн, — у нее нет никаких принципов.

А у тебя как будто есть, подумала я, но промолчала и перешла к следующему вопросу:

— А где…

— Минуточку, — перебил меня Девайн. — Я тут все соловьем разливаюсь. Неплохо бы получить парочку ответов от тебя.

— Хорошо.

— Кто рассказал тебе о Лолитавилле?

— Саймон Миллер.

Девайн был поражен.

— А что связывает тебя с Саймоном Миллером? — спросил он.

— Он мой клиент.

Мы были на равных и раскрывали то, что следовало держать в тайне. Назвав имя клиента, я тем самым дала понять Девайну, что доверяю ему, а значит, он может довериться мне.

В глазах Девайна вспыхнуло злобное предвкушение.

— Ты разгребаешь за Саймоном Миллером его дерьмо? — спросил он.

— Надо же на что-то жить, — сухо ответила я.

Девайн перекинул руку за спинку стула.

— Ни хрена себе, — пробормотал он.

Он выпустил струйку дыма мне в лицо. Судя по улыбке, он был крайне доволен собой.

— Как говорится, яблочко от яблони…

Я сделала вид, будто его замечание меня не задело.

— О чем ты? — спросила я.

Сделав длинную затяжку, Девайн снова выдохнул дым в мою сторону.

— Рвешься с места в карьер, — ответил он. — Как настоящая гончая. Уверена, что у тебя готовы ответы на все вопросы. Совсем как твой отец.

Он был слегка озадачен.

— Ты быстро продвигалась по службе, как и он, — заметил Девайн. — А затем раз — и уволилась. Почему?

— Возникли трудности, — ответила я. — Тяжело быть честным полицейским.

— У твоего отца тоже были с этим сложности, — кивнул Девайн.

Запрокинув голову, он расхохотался.

— «Неподкупный Монро Уилсон».

Тон, которым он это произнес, явно намекал на что-то грязное.

— Моему отцу легко было быть честным, — настойчиво возразила я. — Так что это было вдвойне несправедливо.

— Что именно?

— То, что моя мать обвинила его в продажности.

Девайн наконец-то докурил сигарету.

— У твоей матери кишка была не тонка.

— Что? — издевательски переспросила я. — С каких пор нужна смелость, чтобы кого-то оболгать? Разрушить чью-то карьеру? Опорочить порядочного человека?

— А может, она не считала его таким уж святошей, — многозначительно произнес Девайн.

— Ты думаешь, она правда верила в то, что сказала?

— Я всего лишь хочу сказать, что если ты когда-то считал кого-то образцом порядочности, узнать о своей ошибке будет особенно тяжело. Тебя обвели вокруг пальца. Тот, кого ты якобы знал, тот, кем ты восхищался, оказался совсем не тем человеком. Просто очередной лжец. Очередной обманщик. Очередной нечестный полицейский.

Его взгляд был полон боли — я помню такой же взгляд у своей матери.

— Моя жена тоже во мне разочаровалась, — сказал он.

Он постарел на глазах.

— Наверное, больнее всего падать, если когда-то стоял на пьедестале, — добавил он.

— Но мой отец не…

Девайн взмахом руки оборвал меня.

— Что толку ворошить прошлое. Забудь об этом.

— Забыть? Как? Она уничтожила его! Это нельзя забыть. Или простить.

Девайн пожал плечами.

— Она представляла опасность. Указывала пальцем. Заявляла, что у нее есть доказательства.

— Она не говорила, что у нее есть доказательства, — сказала я.

— Еще как говорила, — ответил Девайн.

Лукавая улыбка и убийственно серьезный тон.

— Она собиралась показать их Гарри Григгсу.

— Гарри Григгсу?

— Гарри был тогда главой отдела внутренней безопасности, — пояснил Девайн. — Он всегда носил белые льняные костюмы и шляпу в тон. Поэтому его прозвали Гарри — белый рыцарь.

Девайн был совершенно уверен, что мир — это мерзкое, злобное место, где никто ни во что не верит.

— И вот твоя мать надумала все разболтать Гарри.

Он смял бычок.

— Ну, ты знаешь, чем это кончилось.

Девайн вытащил другую сигарету и закурил.

— Твоему отцу это, конечно, было только на руку.

Его глаза многозначительно сузились.

— Очень даже на руку.

Он улыбнулся, и я осознала весь ужас его недомолвок.

— Твоя мать была… неудобной женщиной.

Он подмигнул мне.

— От таких надо избавляться, — продолжил он, не делая ни малейшей попытки смягчить свои кошмарные предположения. — Если хочешь жить дальше.

Вот теперь это был Ник Девайн во всей своей гнусности — мастер темных, отвратительных намеков.

Но я на это не купилась.

— Полиция провела тщательное расследование, — напомнила я. — Моя мать совершила самоубийство. Все отчеты это подтверждают, от судмедэксперта и выше.

На губах Девайна зазмеилась улыбка.

— Ох уж эти самоубийства, — протянул он. — Особенно те, где стреляют себе в голову. Их так легко подделать… Надо всего лишь убедиться, что тело лежит в нужной позе, а пистолет — в нужном месте. Добавь пороховых пятен, где требуется, — и готово.

Он пожал плечами.

— Проще простого.

Его взгляд был как острие ножа.

— А ты бы смогла сымитировать самоубийство, Слоан? — спросил он, будто поддразнивая.

— Да.

— И где же ты получила такие специфические навыки?

— На работе.

Он медленно выдохнул.

— Совсем как твой старик.

Он снова намекал на то, что отец убил мать и представил это как самоубийство.

— Отца не было дома, когда это случилось, — сказала я решительно. — Он был в участке. Это я обнаружила мать.

— Да, я знаю, — ответил Девайн. — Ты должна была быть дома в три тридцать, но пришла позже.

— Откуда ты знаешь?

— А ты как думаешь, откуда?

— Кто угодно мог сказать.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

— Перед самоубийством предполагалось убийство, — сообщил он будничным тоном. — Вопросов бы не возникло. Сначала мать убивает дочь, затем стреляется. Все ясно как день: мать слетела с катушек. Расследовать тут в общем-то и нечего. По крайней мере, гораздо меньше вопросов, чем если бы умерла только мать.

Я рассмеялась ему в лицо.

— И что же, отец нанял тебя убить и меня, и мать?

Девайн не засмеялся в ответ. Он молча смотрел на меня.

— Придумай что-нибудь получше, — презрительно бросила я. — В самом деле, Ник, ты правда думаешь, что я на это поведусь?

Выражение его лица внезапно смягчилось. Казалось, его охватила ностальгия, но воспоминания эти едва ли были хорошими.

— Ты пришла домой, одетая в милое красное платьице, — сказал он.

Я холодно посмотрела на него.

— Задняя дверь всегда была открыта, помнишь? — спросил Девайн. — Но в тот день она оказалась заперта, и тебе пришлось обойти дом и зайти через парадный вход.

По коже пробежали мурашки.

— Ты была такой чудесной девчушкой, Слоан, — сказал он мягко. — Сама невинность.

Он словно наяву видел меня в тот день. Мне было семь.

Совсем ребенок.

— Я просто не смог этого сделать, — сказал он. — Ты вошла через переднюю дверь, я вышел через заднюю. Вот и вся история.

Я молчала, и он добавил задушевным тоном:

— Я буду гореть в аду за все, что совершил. Но этого греха я на себя не взял. — Он покачал головой. — Даже ради неподкупного Монро Уилсона.

Под моими ногами разверзлась пропасть.

И я падала, падала, падала…

Клэр

Звонок раздался чуть раньше полудня.

Врачи сообщили, что отец при смерти.

Я поспешила в больницу.

Отец лежал на спине с закрытыми глазами и мелко дышал, едва вдыхая и выдыхая. Мне оставалось лишь дежурить у его постели.

Прошел час — дыхание остановилось. Я позвала медсестру и заполнила ворох документов на подготовку тела к кремации.

Я словно оцепенела.

Ничего не чувствовала.

Все мои мысли были о следующих трех часах.

Если Саймон придерживается своего обычного расписания, к этому времени он будет дома.

— Здесь есть священник, если вам необходимо, — сообщил доброжелательный работник больницы, когда я заполнила все бумаги. — И мы готовы предоставить психологическую помощь.

Я покачала головой.

— Не нужно, спасибо.

Перед уходом я решила навестить Марго. Но в ее палате лежала старушка. Я подошла к сестринскому посту.

За компьютером работал молодой человек.

— Вы не подскажете, что случилось с Марго Гарретт? Она была в палате 414.

— Одну минуту.

Он вбил имя в поиск.

— Вы ее родственница?

— Нет, я ее учительница французского.

— Что ж, вынужден вам сообщить, что миссис Гарретт скончалась сегодня ранним утром.

Смерть, которую я могла предотвратить. Это окончательно разрешило мои колебания.

Развернувшись, я направилась к машине.

Я пообещала себе, что никогда больше не опоздаю. Ничто меня сейчас не остановит.

Слоан

В голове отчетливо звучал голос Саймона: До правды уже не докопаться. Ты этого не сделаешь.

Но я решилась.

И теперь мне предстояло как-то с этим жить.

Я выключила запись и сидела в кабинете в гробовой тишине. Я пыталась найти выход из клетки без окон и дверей, где меня заперли, и не могла понять, смогу ли я вообще когда-либо выбраться.

Оставался единственный ключ: собраться и… ухватиться за перышко. Я убрала диктофон в карман и направилась к машине.

Клэр

Последний урок французского.

— Bonjour[21], — радостно поприветствовала меня Хлоя.

— Bonjour.

Она подвела меня к столу, где уже были разложены все нужные материалы.

Я показала ей картинку, где люди гуляли по заснеженному парку, укутавшись в теплые пальто и шарфы.

— Il fait?..

— Froid, — с улыбкой ответила Хлоя. — Холодно.

На другой картинке люди лежали на пляже, светило яркое солнце.

— l fait?..

— Chaud. Жарко.

Третья картинка — возле большого дома стоит девочка с улыбкой до ушей.

— Elle est?..[22]

— Heureuse. Счастлива.

— Très bien[23], — похвалила я Хлою, потому что она не ошиблась в окончании женского рода.

Еще одна картинка — та же девочка, но теперь у нее на глазах слезы, а улыбка сменилась хмурым видом.

— Elle est?..

— Triste[24].

— Super[25].

Последний рисунок — уже другая девочка стоит на пороге большого дома, чем-то похожего на дом Саймона.

— Elle est?..

Хлоя отвечает правильно.

— À la porte. У двери.

А я все смотрела на рисунок и думала об Эмме. Elle est en danger, сказала я себе по-французски. Она в опасности.

А затем ответила себе: Скоро это закончится.

Слоан

Кэндейс прослушала запись и с мрачным видом выключила.

— Миллер был уверен, что ты не пойдешь против него, когда на кону репутация твоего отца, — сказала она.

Я рассказала ей об угрозе Вики Пейдж и тяжелом разговоре с Ником Девайном, умолчав лишь о самых последних минутах. Его последние обвинения до сих пор звучали у меня в голове, но я не готова была этим делиться.

— Будет расследование, Слоан, — хмуро заметила Кэндейс. — И очень тщательное.

Она пыталась сказать, что результаты официального расследования могут раскрыть коррупционную сеть, и есть риск, что отец окажется в числе замешанных.

— Я знаю, — ответила я.

В моих глазах она заметила боль.

— Дело в чем-то еще, Слоан? — спросила она.

Я покачала головой.

— Пока нет.

— Тогда не волнуйся, мы призовем Саймона Миллера к порядку, — заверила она меня.

Мне хотелось поделиться с Клэр той же уверенностью. Я достала телефон и набрала ее номер.

Клэр

Я ехала и вспоминала последний вечер в жизни Мелоди. Вот она стоит на залитой дождем палубе и не сводит глаз с бушующих волн. Я подхожу и заговариваю с ней. Мои последние беспощадные слова: Я тебе не верю.

Круг замкнулся.

Я не поверила Мелоди, а теперь никто не верит мне.

Кроме Слоан.

Но это уже не имеет значения.

Все в моих руках. Моих — и ничьих больше.

Что значит моя жизнь против жизни Эммы?

Она ребенок, у нее все еще впереди. Мне сорок четыре. Детей нет. Никого нет. Моя жизнь — ничто по сравнению с жизнью, которую она потеряет, если я буду сидеть сложа руки.

Я огляделась. Все казалось далеким и приглушенным. Лос-Анджелес превратился в статичный фон, как проекция в фильме, всего лишь образ на экране.

Время тоже остановилось. Оно нереально, как на картине Дали: все часы расплавились.

Зазвонил телефон, но я не стала поднимать трубку.

Я больше не обычная женщина: я пуля, которая несется к цели.

Слоан

Клэр не отвечала, и я проверила GPS.

Она была в машине, как обычно, по дороге от одного ученика к другому.

Но тут я внимательнее пригляделась к ее маршруту на карте Лос-Анджелеса: поворот, другой — теперь я точно знала, куда она направляется.

К дому Саймона.

Я схватила телефон и снова набрала ее номер.

Одни гудки.

Я сверилась с картой.

Ей оставалось всего несколько миль.

Саймон предупреждал, что у нее есть пистолет. Я тут же представила ее с оружием в руках.

Это ведь я подкинула ей идею убийства. Она просто идет по пути, который я ей указала.

Еще один взгляд на карту. Она точно едет к Саймону. Некогда придумывать план.

Я бросилась к машине. Остановись, Клэр, отчаянно твердила я, не нужно этого делать.

Клэр

Телефон зазвонил снова, когда я подъезжала к дому Саймона. В последний раз я была здесь в день моего срыва.

Внешне ничего не изменилось.

Я достала пистолет из сумки и направилась к двери.

Сейчас я открою дверь и выстрелю. Саймон дернется и рухнет как подкошенный в прихожей.

Дальше я не загадывала.

Я подошла к двери и позвонила.

Заслышав шаги, я положила палец на курок. Я ни слова не скажу Саймону.

И он тоже не успеет ничего сказать.

Как только он откроет дверь, я застрелю его.

Шаги замерли.

Он прямо за дверью.

Щелкнул замок.

Дверь открылась.

Слоан

Я проверила местоположение Клэр.

Синий кружок, обозначающий машину, не двигался.

Она уже была в доме Саймона.

Я резко свернула направо и виляла в потоке, громко сигналя и нажимая на газ.

Типичный Лос-Анджелес. Куча машин, столпотворение на всех дорогах, все артерии города закупорены.

Единственным оружием оставался клаксон, и я терзала его, будто в надежде, что Клэр услышит его и поймет, что я спешу ей на выручку, что ей больше не нужно совершать задуманное.

В моих мыслях Кэндейс снова и снова заверяла меня, что Саймон Миллер получит по заслугам. Кошмар, который столько лет мучил Клэр, закончится.

Я взяла трубку и снова набрала ее номер.

Клэр

Зазвонил телефон, но Шарлотта как будто не слышала его. Она замерла на пороге.

— Привет, Клэр, — сказала она с прохладцей.

Ее голос был ровным, она нисколько меня не боялась. Она не паниковала и не злилась после нашей прошлой встречи. И она не собиралась закрывать дверь.

— Я пришла к Саймону, — сказала я. — Зайду в другой раз.

Я повернулась, чтобы уйти.

— Он здесь, — сказала Шарлотта.

Она посторонилась, впуская меня.

— Заходи.

Выражение ее лица было странным, я не могла его разгадать.

Я покачала головой.

— Нет, я…

— Заходи, Клэр, — повторила Шарлотта с нажимом.

Что, если они с Саймоном расставили для меня ловушку?

Я нашарила в сумке пистолет.

— Он ждет тебя, — сказала Шарлотта, указывая в глубь дома.

Пока мы шли по коридору, у меня снова зазвонил телефон.

Я ждала, что звонки скоро прекратятся, но он все еще надрывался, когда мы вошли в кабинет Саймона.

Слоан

Одни гудки.

Я заметила просвет в потоке машин и нырнула вперед.

Это уже был район, где жил Саймон. Улицы шире, машин меньше. Я прибавила газу, машина дернулась вперед, как скаковая лошадь при звуке гонга. Я бросила взгляд на GPS.

Время прибытия: 22.37.

Текущее время: 22.34.

Клэр

— А вот и Саймон, — сказала Шарлотта, входя в кабинет. Я была уверена, что он восседает за массивным столом из красного дерева, но Шарлотта почему-то кивком указала на пол.

Саймон лежал на спине, как утопленник, качающийся на волнах.

У правого виска зияла дыра, волосы слиплись от крови.

Пару секунд я молча взирала на тело Саймона.

— Эмма была сама не своя, — начала Шарлотта. — Я заметила это вчера вечером, когда он привел ее домой.

Она скрестила руки и прислонилась к стене, словно в поисках поддержки.

— Я спросила, что случилось, и она сказала, что от Саймона ей… не по себе.

Затем она посмотрела на меня.

— Я пришла к нему поговорить, — продолжила она. — Он сказал, что Эмма все выдумала, а я не в своем уме, раз слушаю эти глупости.

Она судорожно вздохнула.

— Ты прямо как Клэр, — заявил он. — Такая же чокнутая.

Она снова посмотрела на Саймона.

— Он вытащил из ящика пистолет. Он сказал, что купил его для нашей защиты. Он боялся того, что ты можешь причинить вред.

— Я?

Шарлотта кивнула.

— Мне или Эмме.

Ее голос стал ледяным.

— Он взял пистолет, вложил мне в руку и приставил дуло к своему виску. Он сказал: «Если веришь дочери, стреляй».

Типичный Саймон. Звезда собственного шоу.

— Он сжал мою руку и еще сильнее прижал пистолет к голове. «Давай, — сказал он. — Стреляй».

Саймон наверняка наслаждался каждой секундой.

— Он положил мой палец на курок, — продолжала Шарлотта. — Он сказал: «Ну что, ты веришь Эмме или нет?»

Она жалобно посмотрела на меня.

— Я не могла этого сделать.

Я словно наяву видела ликующий блеск в глазах Саймона. Он одержал верх и знал это.

— Я замерла, и он сказал мне: «Не вздумай никогда больше обвинять меня, Шарлотта». Он говорил резко, будто отдавал приказ служанке. «И не стой у меня на пути. Я всегда получаю то, что мне нужно».

Она посмотрела на меня с благодарностью.

— И тут я вспомнила твои последние слова, Клэр: Верьте своей дочери.

Она посмотрела на тело Саймона, затем снова на меня.

— Я поверила своей дочери. И нажала на курок.

И тут Шарлотту впервые покинули силы.

— Я не знаю, что теперь делать, Клэр.

Я собиралась успокоить ее, но сзади раздался чужой голос:

— Зато я знаю.

Я обернулась. На пороге стояла Слоан. Она явно слышала все.

— Я знаю, что нужно сделать, — сказала она нам. — Вы можете уехать. Никому не рассказывайте об этом. И никогда не пытайтесь связаться со мной.

Она посмотрела мне прямо в лицо.

— Прощай, Клэр, — сказала она.

Три месяца спустя

Клэр

Мой первый ученик сегодня — инженер на пенсии по имени Майк. Его родители страдали от болезни Альцгеймера. Когда им было за шестьдесят, они уже не узнавали его. Майку пятьдесят девять, и он боится, что болезнь доберется и до него. Он где-то прочитал, что изучение иностранных языков снижает риск заболевания.

Он хочет только тренировать память, поэтому урок выстроен таким образом, чтобы проверять его и развивать именно эту способность. Я называю ему слово по-французски и даю его значение по-английски. Пять слов подряд — а затем я проверяю, как он их запомнил. В этот раз Майк сразу запомнил все слова и широко улыбается.

После Майка меня ждут другие ученики, все они отбивают ритм моего дня.

Ранним вечером я возвращаюсь домой. Включаю телевизор. Меня больше не притягивает канал Femme Fatale: у меня нет больше ничего общего с этими женщинами со сложной судьбой.

Мой мир изменился.

Он открыт новым возможностям.

В этом мире нет Саймона.

Моя жизнь полна самых обыденных вещей — я готовлюсь к занятиям, убираюсь, готовлю. Даю уроки, обедаю с Авой, ужинаю с Рэем и Джейд. Это простая жизнь.

И я ценю ее.

Иногда мне кажется, будто я живу в эпилоге собственной истории, спокойно наблюдая, как она упорядочивается до конца.

Через три дня после смерти Саймона утонувшую девушку опознали как Лили Робинсон. Вскрытие показало, что она умерла от передозировки наркотическими веществами. Подозрение тут же пало на Вики Пейдж, потому что к этому времени Дестини уже сотрудничала с полицией и призналась, что возила Лили в Лолитавилль. Она заметила рисунок Лили на стене возле «Макдаффи». Она считала, что Вики тоже видела этот рисунок и решила убрать Лили. Полиция надавила на головорезов из банды Вики. Один из них во всем сознался.

Лили было пятнадцать. Сирота, родственники неизвестны. Сейчас ее картины висят у меня в прихожей.

C Дестини мы больше не видимся, она находится под защитой как свидетель. Ей не предъявят никаких обвинений в обмен на показания против Вики Пейдж: Вики обвиняется в убийстве Лили и сексуальной эксплуатации детей. Она ждет суда в тюрьме Лос-Анджелеса. Дестини смогла опознать двух клиентов Лолитавилля, но Вики, которой грозит пожизненное, раскрыла множество имен ради смягчения приговора. Почти неделю назад прошла череда арестов. Среди арестованных были врачи, судьи, актеры, продюсеры…

Кое-кто из полицейских также оказался замешан, и с легкой руки прессы это дело окрестили «Лолитавилльским скандалом». Расследование показало, что некоторые сотрудники много лет покрывали бордель в пустыне. Самое громкое имя — Монро Уилсон.

Я лишь однажды после смерти Саймона видела Слоан.

Это произошло случайно.

В ожидании Рэя мы с Джейд прогуливались по пирсу Санта-Моники.

Слоан стояла на дальнем конце пирса, опершись на поручень, и смотрела на море — одинокий воин. Я хотела подойти к ней, но вспомнила ее строгое предупреждение и развернулась.

Прощай, Слоан.

На открытие выставки работ Лили, организованной Рэем, приходят завсегдатаи галереи с друзьями.

Приходит Ава и пара знакомых со времен работы в аукционном доме.

Удивительно, но здесь и Шарлотта. Большую часть времени она держится в стороне, но перед уходом решается подойти.

— У Эммы все хорошо, — говорит она. — Мне хотелось поделиться этим с тобой.

Мы ничем не выдаем нашу общую тайну.

— У тебя все хорошо, Клэр? — спрашивает она.

— Да.

Я думаю о том, как Слоан представила смерть Саймона самоубийством: она удалила записи с камер, уложила его тело в нужную позу, пододвинула пистолет на нужное расстояние под нужным углом и даже придумала мотив — по ее словам, Слоан, которая работала на Саймона, сообщила ему о планируемом расследовании по делу о борделе в пустыне под названием Лолитавилль. Саймон вел себя спокойно, сообщила она полицейским, и она вышла из кабинета в уверенности, что все в порядке. Но едва она дошла до парадного входа, как раздался выстрел. Она бросилась обратно, но он был уже мертв. История выглядела убедительной.

Чуть позже я вхожу в зал, где Рэй развесил картины Лили. У входа в комнату табличка — «Мир Лили». Картины вставлены в черные рамы, на них падает мягкий свет.

Сзади подходит Рэй.

— Понравилась выставка? — спрашивает он.

— Она просто чудесна, Рэй.

— Поужинаем завтра?

— С удовольствием.

— Тогда я заеду за тобой после закрытия галереи.

— А для Джейд это не поздно?

Рэй качает головой.

— Нет, мы поужинаем втроем.

Мы — втроем.

Счастье — это так просто.

Я еду домой в машине с открытыми окнами. Теплый ночной воздух пробуждает во мне воспоминания о фестивале искусств, который я посетила несколько лет назад. Там был портрет женщины. Она была связана, но уже освобождалась от своих цепей. Она запрокинула голову к небу, раскинув руки с прорастающими перьями, которые постепенно превращались в крылья — она поднималась над борьбой, предательством, болью, страхом.

Будь это так просто, мы бы все парили как птицы.

Это нелегко — но это возможно.

Примечания

1

Фильм 1976 года с Шоном Коннери и Одри Хепберн в главных ролях.

2

Роковая женщина (фр.).

3

До завтра. Я очень тебя люблю. Спокойной ночи (фр.).

4

Здесь — угощение (фр.).

5

Королева (фр.).

6

Острова Теркс и Кайкос находятся неподалеку от Багамских островов.

7

Да, нет (фр.).

8

Любовь (фр.).

9

Рождественское полено (фр.)

10

Великие артисты (фр.).

11

Доброе утро (фр.).

12

Картина. Художник. Яркость (фр.).

13

Очень хорошо (фр.).

14

Крупный торговый центр в Лос-Анджелесе.

15

До свидания, большое спасибо (фр.).

16

Английское слово «summer» переводится как «лето».

17

Здравствуйте (фр.).

18

Очень хорошо (фр.).

19

Большое спасибо (фр.).

20

Спасибо, это так мило (фр.).

21

Добрый день (фр.).

22

Она… (фр.)

23

Очень хорошо (фр.).

24

Грустная (фр.).

25

Отлично (фр.).

Content

Бюленс Стефани Неудобная женщина

Стефани Бюленс. Неудобная женщина

Пролог

Часть I

Клэр

1

2

3

4

5

6

Часть II

Слоан

1

2

3

Клэр

1

2

3

Слоан

Часть III

Клэр

1

2

3

4

Слоан

Клэр

1

2

3

4

5

Слоан

Клэр

1

2

Часть IV

Слоан

Клэр

1

2

3

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Часть V

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

1

2

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Слоан

Клэр

Три месяца спустя

Клэр

Примечания