Дэвид Шефф

Красивый мальчик. Правдивая история отца, который боролся за сына

Издано с разрешения David Sheff, ICM Partners acting in association with Curtis Brown Group Limited

Рекомендовано к изданию Еленой Рубиновой

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2008 by David Sheff

© 2018 Amazon Content Services LLC

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

⁂

Эта книга посвящается всем, кто отдает свою жизнь борьбе с зависимостями в реабилитационных центрах, больницах, исследовательских центрах, учреждениях социальной адаптации и общежитиях для бывших наркоманов, в организациях, занимающихся просвещением по вопросам наркозависимостей, и т. п. Она посвящается также мужественным и упорным людям, продолжающим посещать собрания бесчисленных групп в рамках программы «12 шагов», которые ежедневно проводятся во всех крупных и маленьких городах Соединенных Штатов и за их пределами. Эта книга – для них и их семей: для тех, кому близка история моей семьи, потому что они сами пережили или переживают нечто подобное, для родных и близких наркозависимых – детей, братьев, сестер, друзей, партнеров, мужей и жен, родителей вроде меня. «Беда в том, что ты просто не можешь помочь им, и это удручает», – писал Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Но на самом деле вы можете помочь им и друг другу. Так, вы помогли мне. И конечно, эта книга посвящается моей жене Карен Барбур и моим детям Нику, Джасперу и Дэйзи Шефф.

Вступление

Так больно, что я не могу спасти его, защитить, не дать свернуть на плохую дорожку, уберечь от боли. Зачем тогда нужны отцы, если не для этого?

Томас Линч. Мы такие, какие есть

«Привет, па! Господи, как я скучаю по вам. Жду не дождусь, когда вас увижу. Остался всего один день!!! Ура!»

Это электронное письмо от Ника я получил вечером, накануне его возвращения домой из колледжа на летние каникулы. Восьмилетний Джаспер и пятилетняя Дэйзи уже сидели за кухонным столом и вырезали, клеили и раскрашивали приветственные плакаты в честь его приезда. Целых шесть месяцев дети не виделись со старшим братом.

Утром я вышел во двор, чтобы поторопить их – пора было собираться в аэропорт. Дэйзи, мокрая и грязная, сидела высоко на ветке клена. Джаспер стоял внизу. «Отдай обратно, или будет плохо!» – грозил он ей.

«Нет, – ответила она. – Это мое». В ее глазах светилась отвага и упрямство, но когда Джаспер начал карабкаться на дерево, она бросила вниз фигурку Гэндальфа, за которой он охотился.

«Пора ехать за Ником», – сказал я, и они понеслись мимо меня в дом, скандируя: «Ни-ки, Ни-ки, Ни-ки!»

Дорога до аэропорта заняла полтора часа. Когда мы добрались до терминала, Джаспер закричал: «Вон он, Ник! – и показал рукой: – Там!»

Ник с перекинутой через плечо спортивной сумкой цвета хаки стоял, прислонившись к знаку «Парковка запрещена», на бордюре недалеко от зоны выдачи багажа компании United Airlines. Тощий, в выгоревшей красной футболке и кардигане своей подружки, мешковатые джинсы болтаются на костлявых бедрах, на ногах красные кеды-конверсы. Заметив нас, он расплылся в улыбке и помахал нам рукой. Дети хотели сидеть рядом с ним, поэтому, забросив сумки в багажник, он перелез через Джаспера и втиснулся между ними. По очереди расцеловывал их в щеки. «Здорово снова быть вместе, – сказал он. – Я так соскучился по вам, маленькие разбойники. Просто ужас». И, обращаясь к нам, добавил: «И по вам тоже, пап, мам».

Пока я выруливал с территории аэропорта, Ник рассказывал, как прошел полет. «Хуже не бывает. Я оказался рядом с теткой, которая болтала без умолку. У нее были платиновые волосы с вихрами, как на лимонном пироге с меренгами. Прямо Круэлла Девиль – очки в роговой оправе, губы сливового цвета и толстый слой розовой пудры». – «Круэлла Девиль?» – переспросил Джаспер, вытаращив глаза.

Ник кивнул. «Точно как она. Ресницы у нее были длинные, фиолетовые и явно ненастоящие, от нее несло парфюмом “вонючка”». Он зажал нос: «Жуть!» Дети пришли в полный восторг.

Мы ехали по мосту Золотые Ворота. Река густого тумана текла под нами, огибая полуостров Марин-Хедлендс. Джаспер спросил: «Ник, ты придешь на наш выпускной?» Джаспер в этом году перешел из второго класса в третий, а Дэйзи – из детского сада в первый класс.

– Не пропущу ни за что на свете, – ответил Ник.

Дэйзи спросила:

– Ник, помнишь ту девочку, Даниэлу? Она упала со шведской стенки и сломала палец на ноге.

– Да ты что!

– У нее теперь гипс, – добавил Джаспер.

– Гипс на пальце? – спросил Ник. – Должно быть, он совсем малюсенький.

Джаспер сообщил серьезным тоном: «Его разрежут ножовкой».

– Палец?

Все трое захихикали.

Через некоторое время Ник произнес:

– У меня для вас есть кое-что. В сумке.

– Подарки!

– Получите дома.

В ответ на все мольбы рассказать, что там такое, он только качал головой.

– И не проси, Джас. Это сюрприз.

Я видел всю троицу в зеркале заднего вида. У Джаспера и Дэйзи кожа ровного оливкового тона. У Ника она когда-то была такой же, но теперь его лицо кажется изможденным и напоминает по цвету рисовую бумагу. Глаза у детей карие, ясные, у него – как темные стеклянные шарики. Волосы малышей темно-каштановые, у Ника в детстве были светлые, длинные, а сейчас выгоревшие, как поле в конце лета, с охряными и желтыми прядями – последствия неудачной попытки мелирования при помощи хозяйственного отбеливателя.

– Ник, расскажешь нам историю о Пи Джи? – попросил Джаспер. Вот уже несколько лет Ник развлекал детей приключениями Пи Джи Фамблбамбла, английского детектива, которого сам же и выдумал.

– Чуть позже, мистер, обещаю.

По автостраде мы проехали на север, затем свернули с нее на запад, минуя маленькие городки, лесистый национальный парк, холмистые пастбища. Остановились в городке Пойнт-Рейес-Стейшн, чтобы забрать почту. Невозможно, будучи в городе, не пересечься с десятком знакомых. Все они радовались Нику и набрасывались на него с вопросами об учебе и планах на лето. Наконец мы покинули город и по дороге, вьющейся вдоль речки Лагунитас-Крик (раньше Пейпермил-Крик), добрались до поворота налево, поднялись на холм и вырулили на подъездную аллею к дому.

– Мы тоже приготовили для тебя сюрприз, Ники, – сказала Дэйзи.

Джаспер бросил на нее строгий взгляд:

– Не вздумай ему рассказывать!

– Это плакаты. Мы сами их сделали.

– Ну Дэ-эй-зи-и…

Подхватив свои сумки, Ник пошел за детьми в дом. Собаки радостно атаковали его с лаем и поскуливанием. На верхней площадке лестницы Ника приветствовали детские баннеры и рисунки, в том числе нарисованный Джаспером ежик с надписью: «Я скучаю по Нику, хнык-хнык». Ник похвалил детские художества и поплелся в свою комнату, чтобы распаковать вещи. С тех пор как он уехал в колледж, его комната в дальнем конце дома, выкрашенная в ярко-красный цвет, служила еще одной игровой, в которой были выставлены творения Джаспера из конструктора «Лего», в том числе дворец махараджи и робот-дроид R2-D2. Готовясь к приезду Ника, Карен убрала «зверинец» Дэйзи – коллекцию мягких игрушек, застелила кровать теплым стеганым одеялом и положила новые подушки.

Ник вышел из комнаты, нагруженный подарками. Для Дэйзи – Жозефина и Кирстен, коллекционные куколки American Dolls от девушки Ника. Одна была наряжена в вышитую крестьянскую блузу и сарапе, другая – в зеленый бархатный джемпер. Джаспер получил пару здоровенных водяных пистолетов.

– После ужина, – предупредил Джаспера Ник, – ты так вымокнешь, что тебе придется возвращаться в дом вплавь.

– А ты так вымокнешь, что тебе понадобится лодка.

– А ты будешь мокрее самой размокшей лапши.

– А ты вымокнешь так, что сможешь обходиться без душа целый год.

Ник рассмеялся.

– Меня это устраивает, – сказал он. – Это сэкономит кучу времени.

Мы поужинали, после чего мальчишки зарядили водяные пистолеты, поспешили во двор, в сумерки ветреного вечера, и разбежались в разные стороны. Мы с Карен наблюдали за ними из гостиной. Выслеживая друг друга, Ник и Джаспер прятались среди итальянских кипарисов и дубов, подныривали под садовую мебель и ползали под прикрытием живой изгороди. Когда удавалось сделать точный выстрел, они поливали друг друга тонкими струйками воды. Дэйзи следила за ними, укрывшись за гортензиями в горшках, расставленных у дома. Когда ребята пробежали мимо, она одной рукой открыла водопроводный кран, а другой направила на них садовый шланг и окатила их водой.

Я остановил мальчишек в тот момент, когда они собирались схватить ее. «Ты, конечно, не заслуживаешь спасения, – сказал я ей, – но уже пора идти спать».

Джаспер и Дэйзи приняли ванну, надели пижамы и попросили Ника почитать им. Тот сел на маленький диванчик между их кроватями, вытянув длинные ноги, и стал читать книгу «Ведьмы» Роальда Даля. Из соседней комнаты мы слышали его голос, точнее голоса: голос мальчика-рассказчика, удивленный и серьезный; недовольный и скрипучий голос Бабушки и неприятный визгливый голос Величайшей Самой Главной Ведьмы.

«Дети гадкие и испорченные!.. Дети грязные и вонючие!.. От них несет собачьими какашками!.. Они хуже, чем собачьи какашки! По сравнению с детьми собачьи какашки пахнут фиалками и примулами!»

От представлений, которые разыгрывал Ник, всегда невозможно было оторваться, и дети слушали его как зачарованные.

В полночь наконец разразилась давно собиравшаяся гроза. Лил сильный дождь, и град пулеметными очередями молотил по медной черепице крыши. У нас редко случаются грозы с молниями, но в эту ночь небо как будто озарялось фотовспышками.

Между раскатами грома было слышно, как поскрипывают ветви деревьев. Еще я слышал шаги Ника в коридоре, слышал, как он готовит себе чай в кухне, тихо пощипывает струны гитары, наигрывая что-то из репертуара Бьорк, из болливудских фильмов и из песен Тома Уэйтса с его весьма разумным советом: «Если ты умер, не садись за руль». Меня беспокоила бессонница Ника, но я гнал прочь подозрения, напоминая себе, какой большой путь он проделал по сравнению с прошлым учебным годом, когда его отчислили из Беркли. На этот раз он уехал в колледж на востоке страны и все-таки окончил первый курс. Учитывая то, что нам пришлось пережить, это просто какое-то чудо. По моим подсчетам, пошел уже 150-й день, как он держится без метамфетамина.

Утром гроза стихла, солнце засверкало на мокрых листьях клена. Я оделся и присоединился к Карен и малышам, которые завтракали на кухне. Шаркая ногами, вошел Ник, в фланелевых пижамных штанах, потрепанном шерстяном свитере и в очках-рентгенах. Он подошел к кухонной стойке и стал возиться с кофеваркой – налил воду, насыпал кофе, поставил на огонь, а затем уселся за стол рядом с Джаспером и Дэйзи и принялся за свои хлопья.

– Дэйзи, – сказал он. – Атака со шлангом – блестящая идея, но я собираюсь отплатить тебе за это. Не забывай оглядываться.

Она вывернула шею, пытаясь заглянуть за спину.

– Я ничего не вижу.

– Люблю тебя, чудачка.

Вскоре после того, как Дэйзи и Джаспер отправились в школу, к нам пришли несколько женщин, чтобы помочь Карен с подготовкой прощального подарка для одной всеми любимой учительницы. Они стали украшать массивную купальню для птиц ракушками, отполированными камешками и керамическими плитками, сделанными вручную самими учениками. За работой они болтали и пили чай.

Я укрылся в кабинете.

Позже женщины устроили перерыв на ланч на открытой кухне. Одна из них принесла китайский салат с курицей. Ник, который после завтрака ушел досыпать, появился из своей комнаты, стряхивая остатки сна, и поздоровался со всеми. Он вежливо ответил на вопросы – снова про колледж и планы на лето, – а затем извинился и сказал, что должен ехать на собеседование.

Я слышал, как после ухода Ника матери обсуждали его.

«Какой милый мальчик».

«Замечательный».

Одна из них отметила его хорошие манеры. «Вам очень повезло, – сказала она Карен. – Наш сын-подросток только и знает, что бухтеть и огрызаться. По-другому он с нами не общается».

Часа через два Ник вернулся – в доме уже было тихо: мамаши, закончив свою мозаику, разошлись по домам. Он получил работу официанта в итальянском ресторане. Завтра пойдет на инструктаж. Правда, Ник был в ужасе от требования носить униформу – тесные черные ботинки и бордовый жилет, но ему сказали, что зато он сможет заработать кучу денег в виде чаевых.

На следующий день после стажировки Ник практиковался на нас, изображая официанта – персонажа одного из его любимых мультфильмов, «Леди и бродяга». Когда мы сели ужинать, он вошел в комнату, держа над головой воображаемый поднос и напевая с мелодичным итальянским акцентом: «О, эта ночь, прекрасная ночь, эту ночь мы называем bella notte».

После ужина Ник попросил одолжить ему машину, чтобы поехать на собрание анонимных алкоголиков. Поскольку он неоднократно попадал в неприятные переделки – включая инцидент, когда он разбил обе наши машины за один раз (управляя одной, врезался в другую), его лишили привилегии сидеть за рулем. Но сейчас его просьба звучала вполне разумно. Посещение собраний анонимных алкоголиков входило в обязательную часть курса реабилитации, и мы согласились. Он взял наш универсал, на котором все еще виднелись следы прошлых аварий. После собрания он дисциплинированно вернулся домой и рассказал, что попросил кое-кого стать его наставником на время пребывания в городе.

Назавтра он снова попросил машину. На этот раз – чтобы съездить пообедать с этим наставником. Конечно, я разрешил. На меня произвело впечатление то, с каким старанием он соблюдал установленные нами правила. Он рассказывал нам, куда идет и когда будет дома, и всегда возвращался вовремя. Вот и в этот раз приехал домой спустя каких-то пару часов.

На следующий день ближе к вечеру мы сидели в гостиной у горящего камина. Карен, Ник и я читали, устроившись на диванах, а Джаспер и Дэйзи играли с человечками из конструктора «Лего» на выцветшем ковре. Оторвав взгляд от своего персонажа, Дэйзи рассказала Нику о «противном тупом» мальчишке, который толкнул ее подружку Алану. Ник пообещал прийти в школу и размазать по стенке этого «подлого придурка».

Чуть позже я с удивлением услышал, как Ник тихо похрапывает. Но без четверти семь он проснулся, словно от толчка. Взглянув на часы, он вскочил со словами: «Чуть не пропустил собрание!» – и снова попросил одолжить ему машину.

Меня радовало, что, несмотря на усталость и на то, что он с удовольствием проспал бы до утра, Ник ответственно относился к реабилитации: он нашел в себе силы встать, ополоснул лицо водой, откинул руками волосы, падающие на глаза, натянул свежую футболку и выбежал из дома, боясь опоздать.

Когда пробило одиннадцать, Ника все еще не было. Я очень устал за день, но лежал в постели без сна, и мое беспокойство росло. Мне приходил на ум миллион совершенно безобидных объяснений. Часто после собрания люди идут куда-нибудь выпить кофе. А может быть, он болтает со своим новым наставником. В голове у меня спорили два голоса: один убеждал меня, что я дурак и параноик, другой был уверен, что случилось нечто ужасное. По опыту я знал, что беспокоиться нет смысла, но тревога вспыхивала помимо моей воли и не отпускала. Мне не хотелось предполагать худшее, но в прошлом, когда Ник нарушал «комендантский час», это часто предвещало беду.

Я лежал, вглядываясь в темноту, и моя тревога росла. Печально, но это состояние стало привычным. Вот так я ждал Ника годами. Вечерами, когда он не возвращался к оговоренному часу, я ждал, когда раздастся скрежет машины, выруливающей на подъездную дорожку. Потом наступала тишина. Ну наконец. Хлопала дверца машины, слышались шаги, щелчок открываемой входной двери. Несмотря на попытки Ника пробраться незаметно, шоколадный лабрадор Брут обычно встречал его тихим тявканьем. Или же я ждал, когда зазвонит телефон, но никогда не был уверен, что это Ник («Привет, па, как дела?»), а не полиция («Мистер Шефф, ваш сын у нас»). Всякий раз, когда он задерживался или не звонил, мне казалось, что произошла трагедия. Он мертв. Всегда – мертв.

Но потом Ник появлялся, крадучись поднимался по лестнице на второй этаж, скользя рукой по перилам. Или раздавался звонок. «Прости, пап, я у Ричарда. Я заснул. Думаю, лучше здесь остаться, не хочется ехать домой в такую поздноту. Увидимся утром. Люблю тебя». Я чувствовал и ярость, и облегчение, потому что мысленно успевал похоронить его.

В этот раз я задремал, так и не дождавшись Ника. Где-то в час ночи меня разбудила Карен. Она услышала, как он прокрадывается в дом. На заднем дворе вспыхнул садовый светильник с детектором движения. Прямо в пижаме я влез в ботинки и вышел через заднюю дверь, чтобы встретить сына.

На улице было свежо. В кустах затрещали ветки. Я завернул за угол и нос к носу столкнулся с огромным испуганным оленем, который тут же умчался прочь, легко перемахнув через изгородь.

Я вернулся в постель, и мы с Карен снова стали маяться, не в силах заснуть.

Полвторого ночи. Два. Я опять проверил его комнату.

Полтретьего.

Наконец мы услышали шум машины.

Я встретил Ника на кухне, он бормотал какие-то извинения. Я сказал, что больше не дам ему машину.

– Ну и ладно.

– Ты под кайфом? Скажи честно.

– Господи! Нет.

– Ник, у нас был уговор. Где ты был?

– Какого черта? – произнес он, глядя в пол. – После собрания мы зашли к одной девчонке, трепались, смотрели видео.

– А телефона там не было?

– Да понятно, понятно, – сказал он, начиная злиться. – Я же извинился.

Он скрылся в своей комнате, хлопнув дверью и заперев ее изнутри, а я бросил ему вслед: «Поговорим утром».

За завтраком я пристально наблюдал за Ником. Его тело, вибрирующее, как машина на холостом ходу, выдавало его с головой. Челюсть ходила ходуном, замутненный взгляд метался из стороны в сторону. Ник обсуждал с Джаспером и Дэйзи, чем заняться после школы, нежно обнимал их, но в голосе его слышались нотки раздражения.

Когда Карен с детьми уехали, я начал:

– Ник, нам надо поговорить.

Он бросил на меня настороженный взгляд:

– О чем?

– Я знаю, что ты снова подсел на наркоту. Это видно.

Он раздраженно посмотрел на меня:

– О чем ты говоришь? Ничего подобного.

И опустил глаза.

– Тогда ты не будешь против теста на наркотики?

– Да пожалуйста. Мне пофиг.

– Отлично. Я хочу, чтобы ты сделал это прямо сейчас.

– Ладно!

– Одевайся.

– Я понимаю, что нужно было позвонить. Не употребляю я!

Он почти сорвался на крик.

– Пошли.

Он поспешно ушел в свою комнату. Закрыл дверь. Появился, одетый в футболку с надписью Sonic Youth и черные джинсы: одна рука в кармане, голова опущена, на плече болтается рюкзак. Другой рукой он держал за гриф свою электрогитару. «Ты прав, – сказал он, протискиваясь мимо меня. – Я употребляю все время, как приехал домой. И наркоманил весь семестр». Он ушел из дома, хлопнув дверью.

Я выбежал из дома, крича его имя, но он уже скрылся из виду. После минутного замешательства я вернулся в дом, вошел в его комнату и опустился на неубранную постель. Поднял валяющийся под столом скомканный листок бумаги. На нем Ник написал:

Я доходяга, и я это знаю.

Мне помогла бы дорожка-другая.

Днем вернулись из школы Джаспер и Дэйзи. Они ворвались в дом, начали носиться из комнаты в комнату и наконец уставились на меня снизу вверх: «А где Ник?»

Я перепробовал все что можно, чтобы не дать сыну впасть в метамфетаминовую зависимость. Вряд ли мне было бы легче, если бы он подсел на героин или кокаин, но каждый родитель метамфетаминового наркомана вскоре узнаёт, что этот наркотик обладает особенно чудовищными свойствами. Стефан Дженкинс, певец из группы Third Eye Blind, признался в одном интервью, что метамфетамин дает ощущение «яркости и блеска». Наряду с этим он делает человека опасным, деструктивным параноиком, лишает всех иллюзий и ведет к саморазрушению. Потом ты начинаешь совершать какие-то немыслимые поступки, чтобы снова почувствовать себя яркой и блестящей личностью. Ник всегда был чутким, тонким, проницательным, невероятно сообразительным и жизнерадостным ребенком, но метамфетамин изменил его до неузнаваемости.

В своих увлечениях Ник всегда был на острие популярных трендов: в разное время это были «Заботливые мишки», «Щенки из приюта», «Мой маленький пони», «Микромашинки», «Трансформеры», «Хи-Мен и принцесса Ши-Ра», «Черепашки-ниндзя», «Звездные войны», «Нинтендо», группа Guns N’Roses, стиль гранж, Бек и многое другое. С метамфетамином он тоже оказался в первых рядах. Его зависимость развилась за несколько лет до того, как политики объявили этот наркотик худшим злом, которое только могло обрушиться на нацию. В Соединенных Штатах метамфетамин пробовали не менее двенадцати миллионов граждан и, по некоторым оценкам, более полутора миллионов являются метамфетаминовыми наркоманами. В мире насчитывается более тридцати пяти миллионов человек, прочно сидящих на этом наркотике. Считается, что он вызывает более сильную зависимость, чем героин и кокаин вместе взятые. Ник утверждал, что искал мет всю свою жизнь. «Когда я попробовал его в первый раз, – говорил он, – сразу понял: это то, что надо».

История нашей семьи одновременно уникальна и универсальна – в том смысле, что все истории о наркозависимости перекликаются друг с другом. Я понял, насколько мы все похожи, когда впервые попал на собрание группы анонимных алкоголиков. Долгое время я отказывался идти туда, но, несмотря на то, что, слушая истории людей, я часто не мог удержаться от слез, эти встречи укрепили мой дух и смягчили чувство изолированности. Ситуация стала казаться мне не такой отчаянной. Кроме того, истории, рассказанные другими членами группы, подготовили меня к испытаниям, которые иначе застали бы меня врасплох. Эти собрания не стали панацеей, тем не менее я был благодарен за то, что почувствовал себя немного лучше и получил какие-никакие практические советы.

Я изо всех сил старался помочь Нику, спасти его, удержать от падения в пропасть. Это стремление, вместе с чувством вины и тревогой, полностью поглотило меня. Поскольку я писатель, ничего удивительного, что я стал писать, пытаясь разобраться в том, что с нами происходит, и найти решение проблемы, некое средство исцеления, которое я упустил. Я как одержимый с головой ушел в поиски информации об этом наркотике, зависимости и методах лечения. Я не первый писатель, для которого творчество стало своего рода дубиной, помогающей сражаться со страшным врагом, и вместе с тем попыткой ухватиться за что-нибудь (что угодно) понятное в этой катастрофической ситуации, мучительным процессом осмысления переживаний и эмоций, переполнявших мой мозг. В конечном счете все мои усилия не смогли спасти Ника. Да и меня мои писания тоже не исцелили, хотя и были полезны.

Труды других авторов в чем-то помогли. Всякий раз, когда я доставал с полки книгу Томаса Линча «Тела в движении и в покое: Метафора и смерть» (Bodies in Motion and at Rest: On Metaphor and Mortality), она сама собой открывалась на странице 95, на эссе «Мы такие, какие есть». Я прочел его десятки раз, и каждый раз не мог сдержать слез. Когда его ребенок лежал без сознания, после всех арестов, ночей, проведенных в вытрезвителе, и госпитализаций, Линч, гробовщик, поэт и эссеист, смотрел на своего любимого сына-наркомана с печалью и покорностью судьбе. Позже он написал: «Я хочу запомнить его таким, каким он был: умным и улыбчивым мальчиком с голубыми глазами и веснушками, как на фотографиях, где он держит судака, стоя на причале вместе с дедом, или где он одет в свой первый костюм перед школьным выпускным своей сестры, или где, посасывая большой палец, рисует, сидя за кухонном столом, или играет на своей первой гитаре, или позирует вместе с соседскими ребятами в день, когда пошел в первый класс».

Почему так помогает чтение чужих историй? Дело не в том, что несчастье любит компанию. По собственному опыту я понял, что несчастные люди слишком погружены в свои страдания, чтобы нуждаться в обществе посторонних. Опыт и переживания других людей помогли мне справиться с эмоциональным хаосом: читая их истории, я уже не чувствовал себя полным психом. И, как и в случае с откровениями, которые я слышал на собраниях анонимных алкоголиков, эти исповеди послужили своего рода компасом в неизведанных водах. Томас Линч показал мне, что можно любить ребенка, которого ты потерял, может быть, навсегда.

Мои попытки осмыслить происходящее вылились в написание статьи о том, что пережила наша семья, для New York Times Magazine. Мне было страшно, что о наших кошмарных буднях узнают чужие люди, но я был просто обязан это сделать. Мне казалось, что если я обнародую нашу историю, то таким образом мне удастся хоть кому-нибудь помочь, как мне помогли Линч и другие авторы. Я обсудил это с Ником и другими членами семьи. Несмотря на их поддержку и одобрение, я чувствовал себя неуютно, выставляя нашу жизнь на суд широкой публики. Однако реакция читателей на статью ободрила и воодушевила меня, а Нику, по его словам, придала смелости. С ним связался редактор издательства и поинтересовался, не хочет ли он написать воспоминания о своем опыте, которые помогли бы вселить надежду в молодых людей, пытающихся побороть наркозависимость. Ник с энтузиазмом отнесся к этому предложению. На собрании анонимных алкоголиков, которые он в то время посещал, его друзья и даже незнакомые люди, узнав, что он и есть герой статьи, обнимали его и говорили, как сильно им гордятся. Он сказал, что это было яркое выражение признания и одобрения той тяжелой работы, которую он проделал.

Я также получил много отзывов от самих наркозависимых и их родных – братьев и сестер, детей и других родственников, прежде всего родителей. Они приходили сотнями. Кое-кто был настроен критически. Один корреспондент обвинил меня в эксплуатации Ника в собственных целях. Другой, возмущенный коротким эпизодом из нашей жизни, заявил: «Вы позволяли ему надевать одежду задом наперед? Неудивительно, что он стал наркоманом». Однако большинство писем содержали слова сочувствия, утешения, понимания, и в основном их авторы делились своим горем. Многим казалось, что наконец-то нашелся кто-то, кто понимает, что им приходится переживать. Оказалось, несчастье все-таки любит компанию: людям становится легче, когда они понимают, что не одиноки в своих страданиях, что все мы оказались ввергнуты в пучину настоящего социального бедствия – эпидемии, охватившей детей и затронувшей целые семьи. По какой-то причине история незнакомого человека как бы давала им разрешение рассказать и собственную историю. Им казалось, что я должен понять их, и я действительно их понимал.

«Я сижу и плачу, мои руки дрожат, – написал один из корреспондентов. – Вашу статью мне передали вчера на еженедельной встрече отцов, потерявших своих детей. У человека, передавшего мне статью, три года назад от наркотиков умер шестнадцатилетний сын».

«Ваша история – это и наша история, – написал другой отец. – Разные наркотики, разные города, разные реабилитационные центры, но история одна и та же».

И еще письмо: «Поначалу я испугался, что кто-то, не спросив разрешения, описал историю моего ребенка. Однако, прочитав до середины текст с очень эмоциональным описанием событий и их неизбежных последствий, я понял, что даты не совпадают, и, таким образом, должен был признать, что и другие родители переживают такие же уму непостижимые трагедии и потери, как и я… Личный опыт, приобретенный за четверть века, заставляет меня изменить последний абзац в вашей статье: “Сбежав из последнего реабилитационного центра, мой сын чуть не умер от передоза. Его отправили в другой город на лечение по специальной программе, и он не притрагивался к наркотикам почти два года. Затем снова начал исчезать из дома, отсутствуя иногда по несколько месяцев, иногда по несколько лет. Несмотря на то что он был одним из лучших учеников школы с самым высоким рейтингом в стране, ему понадобилось двадцать лет, чтобы закончить весьма средний колледж. И столько же времени понадобилось мне, чтобы отказаться от несбыточных надежд и признать, что мой сын не может или не хочет завязать с наркотиками. Сейчас ему сорок, он сидит на пособии и живет в общежитии для взрослых наркоманов”».

Было много и других писем с невыразимо трагическими финалами. «У нашей истории другой конец. Мой сын скончался от передозировки в прошлом году. Ему было семнадцать». Другое письмо: «Моей красавицы-дочки больше нет. Ей было пятнадцать, когда она умерла от передозировки». И еще: «Моя дочь умерла», «Мой сын умер». Письма и электронные сообщения всё еще приходят, врываясь в повседневную рутину жизни как напоминание о бесконечной череде жертв наркозависимости. И с каждым из них мое сердце вновь обливается слезами.

Я продолжал писать, и в результате этого мучительного процесса в моем восприятии нашего опыта забрезжил какой-то смысл, насколько вообще можно говорить о смысле применительно к наркозависимости. Это привело к созданию книги, которую вы держите в руках. Складывая отдельные случайные слова в предложения, предложения в абзацы, а абзацы в главы, я видел, как вместо хаоса и безумия появляется какая-то видимость порядка и здравого смысла. Как и в случае со статьей в New York Times Magazine, мне страшно публиковать нашу историю. Но при неустанной поддержке со стороны моих издателей я продолжаю двигаться дальше.

У нас сейчас нет недостатка в захватывающих воспоминаниях людей, страдающих зависимостью, и лучшие из них станут откровением для тех, кто переживает за своих любимых. Надеюсь, что книга Ника войдет в их число. Однако же, за редким исключением вроде эссе Линча, у нас нет книг, рассказывающих о судьбах родных и близких наркоманов. Любой, кто прошел или проходит этот путь, знает, что забота о наркозависимом – процесс не менее сложный, напряженный и изнуряющий, чем сама зависимость. В худшие моменты я даже негодовал и обижался на Ника, потому что наркоман, приняв дозу, испытывает хотя бы кратковременную передышку от своих страданий. Но родителям, или детям, или мужьям, или женам, или другим близким людям недоступно даже это.

Ник периодически то бросал, то вновь подсаживался на наркотики на протяжении десяти лет, и в то время мне казалось, что я перечувствовал, передумал и перепробовал практически все, что только может перечувствовать, передумать и предпринять родитель наркомана. Но даже сейчас я понимаю, что для членов семей наркозависимых не существует единого верного решения, нет даже четкой и понятной дорожной карты. Однако я надеюсь, что в нашей истории вы найдете некоторое утешение, какие-то полезные рекомендации или, в крайнем случае, хотя бы почувствуете себя в компании товарищей по несчастью. Я также надеюсь, что читатели смогут заметить какие-то странности, тревожные признаки, сигнализирующие о первых стадиях зависимости у близкого человека. Часто цитируют высказывание Ницше «Все, что нас не убивает, делает нас сильнее». Это абсолютно справедливо по отношению к родным наркозависимого. Вот я, например, не только выстоял, но теперь знаю и понимаю больше, чем когда-то мне казалось возможным.

Рассказывая нашу историю, я не поддался искушению давать прогнозы, поскольку было бы нечестно внушать кому-либо мысль, что можно заранее определить, как будут развиваться события (тем самым я оказал бы читателям медвежью услугу). Я, например, никогда не знал, что принесет завтрашний день.

Я добросовестно старался включить в книгу все самые важные события, которые сформировали Ника и нашу семью: и хорошие, и неприглядные. О многом невозможно вспоминать без содрогания. Меня одинаково приводит в ужас и многое из того, что я делал, и то, чего я не сделал. Вопреки экспертам, которые сочувственно утешают родителей наркоманов словами: «Это не ваша вина», – я не мог отпустить себя, снять с себя ответственность. Часто мне казалось, что я упустил своего сына. Делая это признание, я не ищу сочувствия или отпущения грехов, а просто констатирую факт, с которым согласится большинство родителей, прошедших через подобные испытания.

Кто-то, узнав мою историю, с недоумением заметит: «Но ваша семья не производит впечатления неблагополучной». Мы неблагополучны – как и все знакомые мне семьи. В чем-то больше, в чем-то меньше. Не уверен, что знаю какую-нибудь «благополучную» семью, если таковой считать семью, которая никогда не переживала трудные времена, а ее членам не приходилось справляться с целым ворохом проблем.

Как и сами наркозависимые, их семьи могут быть какими угодно: и такими, которые соответствуют вашим представлениям, и такими, о которых ничего плохого и не подумаешь. Наркоманы могут появиться как в распавшейся, так и в полной семье. Они могут быть и хроническими неудачниками, и в высшей степени успешными людьми. На лекциях или собраниях групп Ал-Анон[1] или анонимных алкоголиков мы часто узнаем об интеллигентных, образованных и обаятельных мужчинах и женщинах, которые совершенно неожиданно для окружающих заканчивают свои дни в нищете. «Вы слишком хороши, чтобы сотворить с собой такое», – говорит врач алкоголику в одном из рассказов Фицджеральда. Многие из тех, кто хорошо знал Ника, высказывались в том же духе. Один из них сказал: «Меньше всего можно было ожидать, что это случится именно с ним. Только не с Ником. Он слишком уверен в себе и слишком умен».

Я также знаю, что у родителей избирательная память, которая блокирует все, что идет вразрез с нашими тщательно отредактированными приятными воспоминаниями. Вполне понятная попытка заглушить вину. Дети же, наоборот, часто зацикливаются на мучительных неизгладимых воспоминаниях. Надеюсь, что я не впадаю в родительский ревизионизм, заявляя, что, несмотря на развод с матерью Ника, несмотря на драконовские условия опеки на расстоянии и несмотря на все мои недостатки и ошибки, детство Ника было чудесным. И Ник подтверждает это, хотя, быть может, он просто старается быть добрым к нам.

Это перекраивание прошлого в попытках найти хоть какой-нибудь смысл в том, что лишено смысла, – типичное занятие для семей наркоманов, но мы делаем не только это. Мы отрицаем серьезность проблемы, с которой столкнулся близкий человек, и не потому, что мы так наивны, а потому, что у нас не хватает знаний. Даже те, кто, в отличие от меня, никогда не употреблял наркотики, должны осознать тот неоспоримый факт, что многие дети – точнее, более половины из них – рано или поздно обязательно их попробуют. (Ежедневно шесть тысяч детей в Соединенных Штатах делают это в первый раз.) В некоторых случаях наркотики не оказывают серьезного негативного влияния на их жизнь. Для других же последствия будут катастрофическими. У нас, родителей, плавятся мозги от попыток найти выход, мы делаем все, что в наших силах, консультируемся со всевозможными специалистами, но иногда этого все равно недостаточно. Только после свершившегося факта мы понимаем, что сделали не все, что могли, или сделали, но не то. Наркозависимые – и вместе с ними их близкие – не желают признавать очевидное, поскольку часто правда оказывается слишком невероятной, слишком мучительной и страшной. Однако такое отрицание, будучи весьма типичным, несет в себе опасность. Как бы мне хотелось, чтобы в свое время меня кто-то как следует встряхнул и сказал: «Вмешайся, пока еще не поздно». Возможно, это ничего бы не исправило, но кто знает? Ведь никто не встряхнул меня и не сказал эти слова. И даже если бы кто-то это сделал, то, вполне возможно, я бы просто его не услышал. Может быть, мне было уготовано судьбой учиться на собственном горьком опыте.

Подобно многим из тех, кто оказался в аналогичном положении, у меня развилась зависимость от зависимости моего ребенка. Я полностью погрузился в проблемы Ника и считал свое поведение совершенно оправданным, хотя это шло во вред моим обязательствам перед женой и другими детьми. Разве может родитель остаться в стороне, когда его ребенок ведет борьбу не на жизнь, а на смерть? Но постепенно я понял, что мое чрезмерное участие и беспокойство никак не помогали и даже, может быть, вредили ему. Или ему это просто было безразлично. Как бы то ни было, это наверняка навредило всей семье – да и мне самому. Наряду с этим открытием я получил и еще один, неожиданный и поразительный урок: наши дети будут жить и умирать – хоть с нами, хоть без нас. Что бы мы ни делали, какие бы отчаянные усилия ни предпринимали, мы не можем решать за наших детей – жить им или умереть. Осознание этой истины шокирует, опустошает, но и приносит освобождение. В конце концов я принял решение, как жить дальше. Я выбрал рискованный, но единственно верный путь, который позволил мне принять тот факт, что Ник сам будет решать, как распорядиться своей жизнью – или смертью.

Как я уже говорил, я «отпустил» себя, но до сих пор мучительно пытаюсь решить, в какой степени я могу «отпустить» Ника. Когда он не употребляет, это умнейший, замечательный, харизматичный, любящий парень, но, как и все наркоманы, насколько мне известно, он превращается в совершенного незнакомца, когда вновь подсаживается на наркотики, – отчужденного, вздорного, глупого, склонного к саморазрушению, сломленного духом и опасного. Я изо всех сил старался примирить эти два образа. Какой бы ни была причина: генетическая предрасположенность, моя неспособность защитить его, моя снисходительность или жесткость, моя незрелость или все это вместе, – зависимость Ника, казалось, жила своей жизнью. В этой книге я попытался показать, как коварно, исподволь зависимость проникает в семью, постепенно завладевает ею и начинает править бал. Сколько раз в последние десять лет я совершал ошибки по незнанию, из-за пустых надежд или страха. Я постарался припомнить все эти случаи в надежде на то, что читатели смогут распознать неверный путь, прежде чем ступят на него. А если нет, я все же надеюсь, что они не станут себя винить за свой выбор.

Когда мой сын появился на свет, невозможно было даже представить, что ему придется перенести столько страданий, сколько выпало на долю Ника. Родители всегда желают только лучшего для своих детей. Я был самым обычным родителем, которому казалось, что с нами такого просто не может случиться, только не с моим сыном. Но Ник, несмотря на свою уникальность, такой же ребенок, как и любой другой. Он мог бы быть и вашим сыном.

И наконец, должен предупредить, что я изменил кое-какие имена и детали, чтобы не разглашать личности некоторых упомянутых здесь людей. Я начну с того дня, как Ник родился. Рождение ребенка для многих (если не для всех) семей – переломный момент в жизни, полный радости и оптимизма. Таким этот день был и для нас.

Часть I. Ночные бдения

У меня есть дочь, которая слишком напоминает мне меня самого, каким я когда-то был: она полна любви и радости, готова целовать каждого человека, которого встречает, только потому что он хороший и не причинит ей зла. И это пугает меня до глубины души, так что я едва могу жить и дышать.

Курт Кобейн. Из предсмертной записки

1

Мы с Вики, моей женой, жили в Беркли, в обшитом вагонкой и побеленном бунгало, построенном в 1920-х годах. От улицы наше жилище укрывала стена черного бамбука. Стоял 1982 год, лето, наполненное ожиданием. Все остальное: работа, социальные обязательства – было отложено на потом. Наш малыш должен был родиться в июле.

Ультразвук показал, что это мальчик. Мы старательно готовились к его появлению на свет. Красили и украшали детскую, поставили белую кроватку, светло-голубой комод, книжные полки, на которых теснились книги Мориса Сендака и Доктора Сьюза. По обеим сторонам двери, как двое часовых, заняли свое место две огромные плюшевые панды – первые подарки малышу от одного из друзей. Другой приятель одолжил нам семейную реликвию – светло-желтую колыбель в форме полумесяца. Она висела на цепях в гостиной, будто паря над Сан-Франциско, мерцающим огнями вдалеке.

Схватки у Вики начались после полуночи, 20 июля. Следуя инструкциям, полученным на занятиях по подготовке к родам, мы засекли интервалы между схватками. Пора. Мы поехали в больницу.

Ник родился на рассвете – наш прекрасный, милый мальчик.

Мы были очарованы нашим малышом. И с готовностью отказались от сна. Мы успокаивали его, когда он плакал. Мы пели ему колыбельные. Мы впали в расслабленное измененное состояние мечтательной удовлетворенности, которое шокировало бы нас, если бы нечто подобное приключилось с кем-либо из наших друзей. (По правде говоря, многие из наших друзей действительно пребывали в шоке.) Жизнь наша шла под аккомпанемент мелодий Пита Сигера, группы Limelighters и Раффи – мы слушали их в таком количестве, которого хватило бы, чтобы выбить признания из закоренелого преступника. Порой мы просто стояли, не отводя глаз от крохотных цепких ручек малыша и сияющих, полных жизни глаз.

Мы принадлежали к первому поколению осознанных родителей. До нас люди попросту заводили и растили детей. Мы же «родительствовали»: выполняли свои обязанности гиперответственно, окружая ребенка бесконечным вниманием и заботой. Мы выискивали для него все лучшее: лучшую прогулочную коляску и лучшее автомобильное кресло, рекомендованные журналом Consumer Reports, – и мучились каждый раз, когда нужно было выбрать игрушки, подгузники, одежду, еду, лекарства, кольца для режущихся зубов, прививки, да и вообще всегда, когда требовалось принять какое-то решение, касающееся ребенка.

Довольно скоро детская кроватка уступила место односпальной кровати с полосатым постельным бельем. Мы отправлялись гулять, устроив малыша в прогулочной коляске или в рюкзаке-кенгуру, играли в парках Беркли или ходили в детские спортивные залы и посещали зоопарк Сан-Франциско. Библиотека малыша не помещалась на полках: «Спокойной ночи, Луна», «Погладь кролика Банни», «Где живут дикие звери?», «Яма – чтобы копать». Я читал их так часто, что выучил наизусть.

«Молочко, молочко для утреннего пирога».

«Отсюда дотуда и оттуда досюда, забавные вещи случаются всюду».

«Собаки для того, чтобы целовать людей. Снег, чтобы в нем валяться. Пуговицы для того, чтобы было тепло».

В три года Ник начал ходить в детский сад. Здание в пастельных тонах располагалось совсем рядом с нашим домом. Мы отводили туда малыша несколько раз в неделю и оставляли на все утро. Пребывание в детском саду включало занятия по системе «круг», игры вроде «утка, утка, гусь», рисование, лепку и разучивание песенок. «Копаем землю, сажаем цветы, – напевал Ник. – Внутри нас кости и мечты». Расписание предусматривало и занятия на свежем воздухе: на улице были качели, горка, шведская стенка. Ник освоил «свидания в песочнице», которые в нашем детстве назывались «пойти в гости к приятелю». Иногда мы встречались с другими семьями в парке, где на склоне холма под раскидистыми дубами была устроена бетонная горка. Ник катался на карусели.

Ник оказался прирожденным архитектором и строителем, его увлекало сооружение разных конструкций из кубиков, из деталек детского конструктора «Дупло», он любил играть с мини-фигурками из «Лего». Он обожал Тедди Ракспина, «Щенков из приюта» и панд-близнецов. Он рассекал по дому на трехколесном велосипеде с большими колесами, а по патио, выложенному красным кирпичом, – в пластмассовом ярко-синем кабриолете, подаренном моими родителями, который он приводил в движение как машину Флинстоунов – ногами, обутыми в высокие кроссовки.

Мы бывали в «Железнодорожном городке» в соседней Сономе, где Ник водил паровой поезд, бегавший по рельсам мимо миниатюрных амбаров и ветряных мельниц.

Мы совершали путешествия в Йосемитский национальный парк: весной, когда кругом все цветет, ходили пешком к водопадам; зимой играли в снегу в долине под присмотром скалы Хаф-Доум; посещали океанариум в Moнтерей-Бей, где Ник завороженно наблюдал за фосфоресцирующими медузами и описывающими круги акулами.

Мы устраивали кукольные представления, играли в настольные игры и пели под грохот тамбурина. Облачившись в кимоно и фланелевые пижамные штаны, под аккомпанемент пластиковой гитары Ник пел во всю силу легких:

Тингалайо, беги, мой ослик, беги!

Тингалайо, беги, мой ослик, беги!

Мой ослик гуляет, мой ослик болтает,

Мой ослик ест с ножом и вилкой,

Мой ослик гуляет, мой ослик болтает,

Мой ослик ест с ножом и вилкой.

Затем он срывал кимоно, под которым оказывалась клоунская пижамная майка в зеленый, синий и красный горох. На ногах красовались сверкающие резиновые сапоги с голубыми, зелеными и розовыми разводами.

Вот мы идем по тротуару, он шаркает ногами в слишком больших сапогах, я держу его маленькую руку в своей, пластиковая гитара болтается на плече. Он не пропускает ни одной лужи.

Его глаза смотрят задумчиво, их бронзовый оттенок временами отливает зеленью, они переменчивые и живые, как море.

Он исполняет на ходу какой-то забавный танец, держа над головой зонтик.

«Кажется, дождь собирается».

Эта обманчивая идиллия отвлекала нас от надвигающейся катастрофы. Мы с Вики провели первые три года жизни Ника, пребывая в благословенном полусне новых родительских забот, а затем пробудились от безжалостного света и гнетущего холода с осознанием того, что наш брак трещит по швам. По зрелом размышлении я объяснил наши размолвки тем, что влюбился в женщину, близкую нашей семье. Ник и ее сын часто играли вместе.

Мы с Вики любили Ника, но я был не готов к тому, чтобы распутывать растущий клубок проблем. Во время посещения семейного психолога я заявил, что уже слишком поздно что-либо предпринимать. Моему браку пришел конец. Мои слова застали Вики врасплох. Я не в первый раз рвал близкие отношения, но теперь все стало сложнее, потому что у нас был ребенок.

Ник.

Дома, когда мы с его матерью ссорились, Ник находил убежище в объятиях своих панд.

Ни одному ребенку не пожелаешь пережить такой развод, как у нас, полный горечи и злости. Это как взрыв грязной бомбы, когда совокупный ущерб носит массовый и длительный характер. Нику был нанесен жестокий удар.

Мы делили посуду, предметы искусства и нашего маленького сына. Казалось очевидным, что наилучшее решение – совместная опека. Мы с Вики оба хотели, чтобы сын жил с нами, и, разумеется, разделяли общепринятое мнение о том, что для ребенка лучше, если его воспитывают оба родителя. Вскоре Ник начал жить на два дома. В те дни, когда я приводил его к матери, мы обнимались, я прощался с ним у белых ворот из штакетника и смотрел, как он входит в дом.

Вики уехала в Лос-Анджелес и снова вышла замуж. Тем не менее мы все равно хотели, чтобы Ник жил с нами обоими, но теперь между нами пролегло расстояние в пятьсот миль, и уже невозможно было соблюдать неформальное соглашение о совместной опеке, когда ребенок постоянно курсировал между родителями. Каждый из нас искренне и с долей мстительности полагал, что Нику лучше быть с ним, а не с другим родителем, поэтому мы наняли адвокатов по делам о разводе.

В некоторых случаях юристы успешно приводят пары к заключению соглашения, но многие баталии по поводу опеки заканчиваются только в суде. Обычно это болезненный и затратный процесс. Наши адвокаты брали более двухсот долларов в час и требовали гонорар в размере от пяти до десяти тысяч долларов. Когда мы узнали, что судьи часто поддерживают соглашение, которое рекомендует назначенный судом детский психолог после тщательного обследования, наш здравый смысл и опустошенный банковский счет перевесили. Ник начал посещать психолога вскоре после того, как мы стали жить раздельно, и мы обратились к этой женщине, чтобы она провела экспертизу для суда. Мы договорились, что подчинимся ее решению.

Психолог начала обследование, которое длилось три месяца и больше напоминало следствие. Она опрашивала нас, наших друзей и наших родственников, наносила визиты в наши дома соответственно в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе и проводила долгие терапевтические сеансы в своем кабинете: играла с Ником в шахматы, в карты и в кубики. Он называл ее своим тревожным доктором. Однажды во время игры с кукольным домиком в ее кабинете он показал ей мамину комнату в одном конце дома и папину комнату в другом конце. Когда она спросила о комнате для маленького мальчика, он ответил: «Он не знает, где будет спать».

Мы встретились в ее кабинете среди игрушек и современной мебели, где на стенах висели картины Готлиба и Ротко, и она вынесла свой вердикт. Мы с Вики сидели в кожаных креслах напротив этой импозантной женщины в цветастом платье, с черными локонами и проницательными глазами за толстыми стеклами очков. Она сложила руки на коленях и начала говорить.

«Вы оба любящие родители, которые хотят лучшего для своего сына. В процессе изучения вашей ситуации я кое-что узнала о Нике. Мне не нужно рассказывать вам, что он исключительный ребенок. Он одаренный, чуткий, эмоциональный и обладает высоким интеллектом. Думаю, вы также знаете, что он переживает по поводу вашего развода и страдает от неуверенности в своем будущем. Прежде чем принять очень трудное для меня решение, я старалась взвесить все факторы и разработать план, который стал бы оптимальным для Ника – точнее, оптимальным в данной ситуации, где идеального решения просто не существует. Наша цель – минимизировать стресс в жизни Ника и сохранить стабильность и последовательность в ваших отношениях с ним, насколько это возможно».

Она пристально посмотрела на нас по очереди и перелистала документы. Тяжело вздохнула и сказала, что Нику предстоит проводить учебный год со мной в Сан-Франциско, а праздники и летние каникулы с Вики в Южной Калифорнии.

Я попытался вникнуть в то, что она сказала. Я победил. Нет, я проиграл. И Вики тоже. Он будет рядом со мной весь учебный год, но что это будет за Рождество без него? А День благодарения? А лето? Доктор вручила нам копии документа, в котором было изложено ее решение. Мы подписали его у нее на столе. Уму непостижимо, как в одно мгновение, царапая ручкой по грубой бумаге, я отказался от прав на половину детства собственного сына.

Как бы все это ни было плохо для нас с Вики, для Ника все обстояло гораздо хуже. Готовясь к переезду, он сложил свои игрушки и одежду в чемодан Hello Kitty с длинной ручкой, с игрушечным замочком и ключом. Я повез его в аэропорт. Он сказал, что у него сосет под ложечкой, не потому что он не хочет увидеться с мамой и отчимом – наоборот, он хочет, – а потому, что ему не хочется уезжать.

Поначалу один из нас обязательно его сопровождал, но когда ему исполнилось пять лет, он начал путешествовать самостоятельно. От маленького чемоданчика он дорос до холщового рюкзака, набитого постоянно возобновляемым арсеналом всяких необходимых вещей (книги и журналы, «Звездный путь», «Микромашинки», пластмассовые зубы вампира, плеер с наушниками и компакт-диски, плюшевый краб). Бортпроводник отводил его на посадку. Мы говорили друг другу «всё». Это был наш способ сказать «я люблю тебя, я буду очень скучать, мне жаль», передать всю мешанину чувств и эмоций, которая захлестывала нас, когда он приезжал и уезжал.

Перелеты между Сан-Франциско и Лос-Анджелесом были единственным временем, когда никто из родителей его не контролировал, поэтому он заказывал кока-колу, на которую дома наложен запрет. Бортпроводникам плевать, если у вас появятся дупла в зубах. Однако эти плюсы меркли в сравнении с его страхом перед возможным крушением самолета.

В пять лет Ник начал посещать нулевой класс при прогрессивной школе в Сан-Франциско. Школа располагалась в столетнем здании с деревянной кровлей. Родители могли свободно зайти сюда во время перерыва и пожарить, например, с детьми кесадильи. В школу вела каменная лестница, а старые двери, похожие на амбарные, выходили на игровую площадку с упругим резиновым покрытием. В распоряжении детей были тетербол, конструкция для лазанья и баскетбольная площадка. Штат школы был укомплектован учителями – преданными сторонниками концепции целостного развития ребенка, поэтому базовую тройку учебных предметов дополняла впечатляющая программа музыкального образования, постановка спектаклей, которые сочиняли сами дети (во время первого для него представления Ник в роли комара заснул прямо на сцене); занятия по изобразительному искусству, несоревновательные виды спорта вроде салочек и хоккея с метлами; изобретательное письмо (спеллинг) и празднование светских и религиозных праздников, включая Рождество, Хануку, китайский Новый год и Кванзу. Эта школа казалась идеальным вариантом для Ника, который в нулевом классе проявлял свои креативные способности в лепке, рисовании пальцами и в неподражаемом подборе гардероба. Вот его типичный наряд: огромная бесформенная ковбойская шляпа, натянутая так низко, что из-под нее видны только его совиные глаза, футболка от Кита Харинга под кожаным жилетом с бахромой, голубые колготки под трусами и кроссовки на липучках в форме слоновьих ушей. Когда другие дети его дразнили: «Колготки носят только девчонки», – Ник отвечал: «Вот и нет! Супермен тоже в колготках».

Я гордился его уверенностью в себе и ярко выраженной индивидуальностью.

Ник обзавелся разношерстной компанией друзей. В парке «Золотые ворота» он регулярно играл с мальчиком, который мечтал стать секретным агентом. Они с Ником бесшумно ползали на животе, подкрадываясь к ничего не подозревающим родителям, которые сплетничали, сидя на скамейках. Они играли в салочки в лабиринте – конструкции из ряда связанных друг с другом проходов внутри геодезических куполов. С еще одним другом, мальчиком с копной темных волос и проницательными изумрудными глазами, Ник строил города из «Лего» и дороги из деревянных блоков, на которых они устраивали гонки игрушечных машинок Hot Wheels.

Ник любил смотреть кино. Моего приятеля, издававшего местный журнал, настолько впечатлили и позабавили пристрастия Ника в этой области, что он попросил его написать статью под названием «Ник выбирает кино». Ник надиктовал свои комментарии. Начал он так: «Понимаете, иногда детям приходится выбирать видео, и они никак не могут решить, что лучше, но думать надо быстро, потому что взрослые, например, должны через десять минут идти в парикмахерскую». Он оставил краткий отзыв о фильмах «Леди и бродяга» и «Винни-Пух». «“Дамбо” – это круто, – заявил он. – Отличные песни. Отличные вороны». О «Бесконечной истории» он сказал: «На самом деле история имеет конец».

Когда мне исполнилось шесть лет, моя мама испекла торт в виде жирафа с кокосовой стружкой и белой глазурью, и мы с друзьями играли в «пришей хвост ослу». Ника приглашали на дни рождения друзей, которые отмечали в манеже, в парке развлечений Great America, аквапарке Raging Waters и Эксплораториуме, интерактивном научном музее. Им подавали сэндвичи к чаю или суши, нефильтрованный яблочный сок и маленькие кексы без пшеничной муки.

Однажды Ник объявил, что хочет сделать пожертвование для школьной рождественской программы «Игрушки для малышей». Он провел ревизию в своей комнате, отобрал большую часть мягких игрушек, игры – «Страна конфет», «Спуски и лестницы», троллей и старые фигурки героев мультиков и комиксов. С книжных полок были сметены многие из книжек с картинками, освобождая место для серий книг «Хроники Нарнии» и «Красная стена» и произведений Э.-Б. Уайта. Ник изо всех сил старался поскорее вырасти, хотя и делал это весьма избирательно. Он оставил себе своих панд и Себастьяна, плюшевого краба из мультфильма «Русалочка».

Ник как будто обладал встроенной антенной, которая раньше, чем у других детей, улавливала грядущие тенденции в поп-культуре – от «Моего маленького пони» до «Властелинов Вселенной». Место диснеевской продукции – «101 далматинец» и «Мэри Поппинс» – заняли «Звездные войны». Ник с друзьями открыли для себя «Нинтендо» и начали говорить на непонятном (для взрослых) языке о мини-боссах, варп-зонах, секретных уровнях и бонусных тыквах. Как-то на Хеллоуин Ник примерил на себя роль одного из персонажей мультика о черепашках-ниндзя (он был Микеланджело, а его друг – Донателло). В другой раз он нарядился Индианой Джонсом.

Время от времени Ник попадал в небольшие передряги. Когда он остался на ночь у одного из друзей, их поймали на том, что они занимаются розыгрышами по телефону, о которых узнали из мультика «Симпсоны». Сначала они обзвонили бары, указанные в «Желтых страницах».

– Здравствуйте, могу я поговорить с мистером Коголиком по имени Ал?

– Конечно, малыш, – отвечал бармен и кричал, обращаясь к посетителям: – Есть здесь некий Ал Коголик?

Они хохотали и бросали трубку.

Потом они просто набирали случайные номера из телефонной книги.

Однако в основном Ник вел себя как воспитанный мальчик. Однажды в разделе примечаний его табеля успеваемости учительница написала, что иногда Ник выглядит несколько подавленным (о чем я сразу рассказал его новому психологу). «Но, – продолжала учительница, – ему удается выйти из этого состояния, и тогда он энергичен, активен, увлечен, позитивен – настоящий лидер в классе». Другие учителя наперебой превозносили его креативность, чувство юмора, отзывчивость, активное участие в совместной работе класса и блестящие успехи в учебе.

У меня есть коробка, в которой я храню его поделки и сочинения, в том числе то, которое он написал, получив задание ответить на вопрос: «Всегда ли ты стараешься выложиться по максимуму?». «Я не думаю, что нужно всегда выкладываться по полной, – написал он, – потому что, скажем, когда наркоман просит тебя достать наркотик, ты не должен стараться изо всех сил, чтобы найти для него немного наркоты».

Еще одно задание, которое тоже храню в коробке, – адресованное мне убедительное письмо. Он написал его, когда их попросили найти аргументы за или против по любой теме на выбор. Письмо заканчивалось словами: «Таким образом, я думаю, что мне должны разрешить есть больше снеков».

Время от времени у Ника случались ночные кошмары. В одном из них он приходит в школу, где учеников должны проверить на принадлежность к вампирам. Это похоже на периодический осмотр на предмет педикулеза во время его вспышек – когда учителя надевают хирургические перчатки и пальцами перебирают волосы каждого ребенка, рассматривая каждый волос, подобно тому, как мамы-обезьяны ищут блох у детенышей. При обнаружении одной-единственной гниды зараженного ребенка отправляют домой, и там ему проводят курс избавления от вшей с помощью средства Kwell и тщательного вычесывания частой гребенкой. Эта болезненная процедура сопровождается воплями, которые могут заставить сострадательных соседей вызвать сотрудников агентства по защите прав детей.

В кошмарном сне Ника он и его товарищи выстраиваются в ряд для вампирской проверки. Учителя в перчатках приподнимают уголки их губ и смотрят, не выросли ли у них клыки. Детей, которые оказываются вампирами, немедленно убивают, всаживая кол в сердце. Как-то утром, сидя в машине, Ник пересказал мне этот сон и добавил, что это несправедливо по отношению к вампирам, потому что они ничего не могут с собой поделать.

Не знаю, было ли дело в нашей постоянной настороженности, или в лицах пропавших детей, напечатанных на молочных пакетах, или в подслушанных где-то страшных историях, но создавалось впечатление, что Ник и его друзья испытывают какой-то чрезмерный страх. За нашим домом был небольшой двор, но они боялись там играть, если только я не шел вместе с ними. Многих родителей беспокоило, что их дети боятся темноты, плачут по ночам, не хотят спать одни или боятся оставаться с ночевкой в доме друзей. После чтения Нику на ночь приходилось заглядывать к нему в комнату каждые пятнадцать минут, пока он не заснет.

Я пел ему что-то вроде колыбельной:

Закрой глазки,

Ничего не бойся,

Чудовища больше нет.

Оно убежало, и твой папа рядом.

2

«Проснись!

Проснись! Проснись! Проснись!

Вставай! Вставай! Вставай!

Это мистер сеньор Лав Дэдди.

Ваш голос вне конкуренции. Единственный в мире, кто говорит с вами в течение двенадцати часов.

Здесь, на радио WeLove в диапазоне 108 FM. На последней частоте вашего приемника, но на первом месте в ваших сердцах. И это правда, детка».

Свежее осеннее утро начинается с декламации Ником вступительного монолога из фильма «Делай как надо», одного из его любимых. Мы одеваемся и идем гулять в парк «Золотые ворота». «Посмотри на эти апельсины, – говорит Ник, когда мы проходим мимо цветочной оранжереи. – Смотри: есть и зеленые, и красные, и золотые! Как будто ночью какие-то великаны раскрасили мир своими огромными пальцами».

Когда мы возвращаемся домой, Ник помогает мне готовить тесто для блинов. Он делает все, что нужно, только не разбивает яйца: не хочет пачкать руки липкой жижей. Он говорит, что блины должны быть такого размера, как у дядюшки Бака. Этот персонаж из одноименного фильма орудует лопатой для уборки снега вместо кухонной лопаточки – такие огромные у него блины.

Наш дом – в безраздельном владении ребенка, как бы я ни старался ограничить творимый Ником хаос его комнатой. Только накануне я навел порядок, а сейчас снова везде раскидана детская одежда. Посреди гостиной – настольные игры (вчера вечером он обставил меня в «Стратего»), видеоигры (мы дошли до предпоследнего уровня в The Legend of Zelda) и разноцветное море деталей из конструктора «Лего». Собственно говоря, где их только нет: на них можно наткнуться и в ящике со столовыми приборами, и под диванными подушками, и в цветочных горшках. Однажды у меня перестал работать принтер. Я вызвал мастера, и тот определил, что все дело было в детальке «Лего», застрявшей за печатающей головкой.

В ожидании блинчиков Ник сидит за кухонным столом под галереей собственных рисунков, прикрепленных к стене, и пишет что-то на линованной бумаге толстым красным карандашом. «Вчера в школе мы должны были приготовить пиццу, – говорит он. – Мы могли выбрать сыр – чеддер или джек. Слушай, ты знаешь, как писать слово “o-o-o”? Говорят, Джейк поцеловал Элену и все дети сказали: “О-о-о”. А ты знал, что совы могут поворачивать голову кругом?»

Я кладу на его тарелку блинчик, к его великому разочарованию – самого обычного размера. Он поливает его кленовым сиропом, сопровождая это действо звуковыми эффектами: «Ух ты! Как горячая лава!» Я тем временем собираю ему ланчбокс – сэндвич с арахисовой пастой и джемом, морковные палочки, яблоко, печенье и пакетик с соком.

Он одевается. Завязывает шнурки на ботинках, напевая: «Крошка, крошка-паучок». Мы опаздываем, поэтому я поторапливаю его, и вскоре он уже сидит на заднем сиденье машины и плюет на игрушечного папу-медведя.

– Что это ты делаешь?

– Он упал в грязь. Пощекочи мне коленку, пожалуйста.

Я протягиваю руку назад и запускаю пальцы в ямку под коленом. Это вызывает припадок истерического смеха.

– Ладно, ладно, хватит. Просто мне хотелось вспомнить, что чувствуешь, когда тебя щекочут.

Сменив тему, Ник спрашивает, можно ли ему учить клингонский язык вместо испанского в школе.

– Почему именно клингонский?

– Чтобы мне не приходилось читать субтитры в сериале «Звездный путь».

Когда я паркую машину перед школой, у нас еще остается несколько минут до звонка. Важнейший пункт в моем распорядке дня – привезти его в школу вовремя, но сегодня что-то пошло не так. Где другие машины, толпа детей перед школой и встречающая их учительница? И тут до меня доходит. Сегодня же суббота!

⁂

Я не поддерживаю концепцию кармы, но я уверовал в мгновенную карму, как ее описал Джон Леннон в своей одноименной песне. Суть ее в том, что мы пожинаем то, что посеяли в этой жизни. И это объясняет, почему меня настигло именно такое возмездие: моя подруга нанесла мне тот же удар, какой я нанес своей жене. (На самом деле ее поступок вряд ли заслуживает такого же осуждения, как мой; в конце концов, она сбежала в Южную Америку с малознакомым человеком.) Разумеется, я был безумно расстроен, и Нику приходилось противостоять не только моему унынию, но и последовавшей за долгой полной безнадегой череде моих подруг, наделенных многими талантами, но неспособными заменить мать ребенку. Ситуация очень напоминала фильм «Ухаживание отца Эдди», с той лишь разницей, что Эдди не приходилось, спустившись к завтраку, натыкаться на женщину в кимоно, поедающую его завтрак из хрустящих фигурок Lucky Charms.

«Вы кто?» – спрашивает Ник. Он плетется к столу на кухне. Это комната с раздражающе ярким освещением и полом, покрытым линолеумом в черно-белую клетку. Он облачен в пижаму и шлепанцы в форме Оскара-ворчуна. Его вопрос обращен к женщине с целым вулканом дредов на голове. Она художница, на ее последней выставке были представлены раскрашенные от руки фотокопии интимных частей ее собственного тела.

Женщина представляется и говорит:

– Я знаю, кто ты. Ты Ник. Наслышана о тебе.

– А я о вас ничего не слышал, – парирует Ник.

Как-то вечером мы с Ником ужинали в итальянском ресторанчике на Честнат-стрит в компании другой женщины, на этот раз c белокурыми локонами и темно-зелеными глазами. За время наших свиданий мы уже играли с Ником в фрисби в парке Марина-Грин и даже посетили игру «Сан-Франциско Джайентс»[2], и там Ник поймал мяч[3]. Дома после ужина мы втроем смотрели «5000 пальцев доктора Т.». Подруга листала журналы в гостиной, а я читал Нику в его комнате, пока он не заснул.

Обычно я слежу за тем, чтобы дверь в мою спальню была заперта, но в этот раз я забыл. Утром Ник забрался ко мне в кровать. Девушка тут же открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Ник удивленно спросил:

– Вы что тут делаете?

Она нашла гениальный ответ:

– Я тут ночую.

– Вот как, – произнес Ник.

– Что-то вроде ночевки в гостях.

– Вот как, – повторил Ник.

Я отослал Ника в его комнату одеваться.

Позднее я пытался как-то объясниться с ним, но сознавал, что совершил жуткую ошибку.

Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что образ жизни папы-холостяка не слишком полезен для ребенка, поэтому я временно прекратил встречаться с женщинами. Полный решимости больше не повторять тех досадных и крайне мучительных ошибок, которые привели меня к разводу и неудачам в отношениях с другими женщинами, я ступил на путь безбрачия, самокопания и залечивания душевных ран.

В нашей жизни воцарилось относительное спокойствие.

По выходным мы гуляли по набережной Эмбаркадеро, взбирались на холм Телеграф-Хилл к башне Койт, по канатной дороге добирались до Чайнатауна, чтобы поесть димсамов[4] и посмотреть фейерверк; вместе с нашими соседями, неофициальными крестными Ника, ходили во дворец кино «Кастро», где перед началом сеанса органист играл «Свисти на ходу» и «Сан-Франциско» на позолоченном инструменте фирмы «Вурлицер». На метро мы ехали в Беркли и гуляли по Телеграф-авеню, высматривая местных завсегдатаев вроде женщины, к одежде которой пришпилены десятки тостов, и персонажа телешоу – Нежного голого парня[5], как ни в чем не бывало фланировавшего мимо нас.

В будние дни по вечерам, после того как Ник доделывал уроки, мы играли в разные игры. Часто мы вместе хлопотали на кухне. И читали. Ник любил книги: «Излом времени», Роальд Даль, «Изгои», «Хоббит». Однажды по случаю какого-то из дней нерожденья Ника, которые вошли в наш обиход после прочтения «Алисы в Стране чудес» и «Алисы в Зазеркалье», мы накрыли праздничный стол, рассадили плюшевых зверушек на отведенное каждому место и поужинали в их компании, восседая, подобно султанам, на подушках.

Как-то летним вечером 1989 года я ужинал у друзей и оказался за столом напротив женщины с Манхэттена, которая приехала к нам, в округ Марин, навестить родителей. Карен – темно-каштановые волосы и простое черное платье – была художницей. Кроме того, она сочиняла и иллюстрировала детские книги. Карен сказала, что завтра возвращается в Нью-Йорк, и я как бы между прочим заметил, что лечу туда на следующей неделе брать интервью. Возникла неловкая пауза. Мой друг, сидевший рядом, протянул мне листочек бумаги и ручку и прошептал на ухо: «Попроси номер телефона».

Я так и сделал.

Назавтра я позвонил в дом ее родителей. Я слышал, как она просит мать сказать, что ее нет дома, но та проигнорировала просьбу и передала ей трубку.

Да, услышал я ее голос, она встретится со мной, когда я приеду в Нью-Йорк.

Наше первое осторожное свидание прошло на вечеринке у друзей в районе Верхнего Ист-Сайда. Из музыкальной системы звучали композиции группы The Fine Young Cannibals, официанты сновали с подносами, разнося шампанское и канапе, а затем, несмотря на духоту вечера, я проводил ее через весь Манхэттен до ее лофта в центре. Наш путь занял пару часов, и все это время мы говорили не умолкая. Наткнувшись на круглосуточный магазин, мы купили фруктовое мороженое. Уже на рассвете мы пожелали друг другу спокойной ночи у ее подъезда.

Мы с Карен перезванивались и переписывались. Мы виделись, когда она приезжала к родителям и когда я бывал в Нью-Йорке по делам. Спустя примерно шесть месяцев, во время одного из ее визитов в Сан-Франциско, я представил ее Нику. Она показала ему свои художественные альбомы, и они часами вместе рисовали комиксы. Целыми днями они трудились, тщательно прорисовывая на длинных полосах оберточной бумаги замысловатые детали эпизода в парке, где фигурировали такие персонажи, как мистер Грауч, круглый человечек, который сидит на скамейке и жует сэндвич с тунцом, тощий мистер Макаронина со своим малышом-макаронинкой, мистер Парик и мистер и миссис Никто.

Прожив шесть лет на пятом этаже дома без лифта под громадой Всемирного торгового центра, Карен переехала к нам в Сан-Франциско. Возможно, Ник просто старался ей понравиться, ведь уже было ясно, что она обосновалась здесь надолго. Но в своем школьном докладе о ней он написал: «Она жила в большом лофте над рестораном “Хэм Хевен”. Это крутое место, и на крыше можно запускать фейерверки. Она решила вернуться в Сан-Франциско, чтобы жить вместе со своей новой семьей, и это мой папа, я и она».

Вскоре после переезда Карен мы сняли дом за мостом Золотые Ворота в городке Сосалито, потому что хотели, чтобы у нас был двор. Наш дом считался одним из самых старых в городе. Ветхий, протекающий, выстроенный в викторианском стиле, он был внутри только чуть теплее, чем снаружи. В качестве компенсации этих недостатков в камине ревел огонь, но ночью нам приходилось укрываться теплыми стегаными одеялами. Закутавшись в пуховики, мы втроем отправлялись гулять по пляжу, исследуя образовавшиеся после отлива лужицы в песке, плавали на пароме через залив, мимо острова Алькатрас в Сан-Франциско. Мы объединились с другой семьей, чтобы возить по очереди детей в школу в городе. Ник, который уже ходил в четвертый класс, играл в местной бейсбольной команде «малой лиги». Мы с Карен подбадривали его. В зеленой майке команды Braves и бейсболке он играл за бейсмена[6] второй базы и выполнял свою работу сосредоточенно и целеустремленно. Другие мальчишки дурачились, а Ник был серьезен. Его тренер сказал нам, что Ник – лидер среди товарищей по команде и другие дети берут с него пример.

Родители склонны восторгаться своими детьми, но если бы спросили любого, кто знал тогда Ника, вы бы услышали о его чувстве юмора, креативности и заразительной жизнерадостности. Ник часто, сам того не желая, оказывался в центре внимания, будь то в школьных спектаклях или на вечеринках. Как-то раз в школу пришла директор по кастингу. Понаблюдав за детьми, игравшими на школьной площадке, она побеседовала с некоторыми из них. Вечером она позвонила нам домой и попросила разрешить Нику сниматься в телевизионной рекламе. Я обсудил ее предложение с сыном, и он сказал, что это звучит заманчиво, поэтому я дал согласие. Он получил в качестве гонорара сто долларов, из которых десять мы отдали ему – чтобы он потратил их по своему усмотрению, а оставшиеся деньги положили на открытый на его имя счет для оплаты будущего обучения в колледже.

Рекламный ролик для автомобильной компании начинается с эпизода в подготовительном классе. Дети сидят полукругом на полу в комнате для занятий. Учительница, устроившись на детском стульчике, читает им книгу. Затем закрывает ее и опускает на колени.

– Итак, дети, – говорит она, – что значит для вас рассказ «Дик и Джейн»?

Маленькая девочка с косичками и большими голубыми глазами говорит:

– Дом – это мама.

После нескольких похожих мнений серьезный темноволосый мальчик спрашивает:

– А как насчет Спота?

Ник поднимает руку, и учительница обращается к нему:

– Николас?

– Спот – это Ид[7], животная сила, которая пытается освободиться.

Девочка с большими карими глазами и волосами, забранными в конский хвост, закатывает глаза и пожимает плечами.

– Пусть Николас вызовет дух Фрейда, – говорит она угрюмо, подпирая подбородок кулачком.

В финальной сцене дети расходятся после окончания занятий. Они выбегают из здания школы и бегут к машинам своих родителей, выстроившимся в ряд перед школой. Ник запрыгивает на заднее сиденье «хонды», и его мама спрашивает:

– Что вы делали сегодня в школе, Николас?

Он отвечает:

– Ой, да все то же, ничего нового.

Где-то через месяц или два после появления рекламы в эфире мы ходили в кино. Мужчина в кожаной куртке и штанах с заклепками и черных мотоциклетных сапогах (мотоботах) узнал Ника. «О Господи! – завопил он, показывая на моего сына. – Это же Николас!»

В мае мы с Карен поженились. Свадьба прошла под цветущими розами и бугенвиллиями во дворе дома ее родителей. Нику было уже девять – худенькие руки, шея торчит из воротника оксфордской рубашки с короткими рукавами. Он нервничал, хотя мы и старались подбодрить его. Правда, на следующее утро он, казалось, испытывал огромное облегчение. «Все то же самое, – сказал он, посмотрев на меня, на Карен, обведя глазами привычную обстановку и снова взглянув на меня. – И это очень странно».

«Мисс Эми, она была подлой старой сукой. Мачехи всегда были такими». Вот так емко Трумен Капоте выразил бытующее в обществе мнение о мачехах. Такое отношение не новость. Еще Еврипид писал: «Лучше быть служанкой, чем мачехой». И тем не менее Карен и Ник всё больше сближались. Может быть, я видел только то, что хотел видеть? Нет, это вряд ли. Они всё так же вместе рисовали и раскрашивали. Они создавали рисунки сообща, добавляя детали по очереди. Они рассматривали книги по искусству и обсуждали художников. Карен водила Ника в музеи, где он сидел на полу галереи, положив блокнот на колени, и делал торопливые заметки и наброски под впечатлением от произведений Пикассо, Элмера Бишоффа и Зигмара Польке.

Она учила его французскому языку, проверяя, как он запомнил слова, пока они ехали куда-нибудь в машине. Забавно было наблюдать, как они ведут между собой беседы о любимых обоими книгах, его одноклассниках и фильмах, особенно тех, в которых играют Питер Селлерс и Лесли Нильсен, а также о фильмах «Инспектор Клузо», «Аэроплан», «Голый пистолет» и его сиквелах. По каким-то неведомым причинам в течение четырех вечеров кряду они смотрели фильм «Поллианна», пытаясь в нем разобраться, но каждый раз на них нападал сон, и они выключали фильм. Однако на пятый раз они всё-таки его досмотрели. А затем они начали разговаривать между собой цитатами из фильма. «Карен, твой носик заложен», – говорил Ник, подражая персонажу Агнес Мурхед.

Ник пытался увлечь меня видеоигрой «Стритфайтер-2», но я быстро уставал от бесконечных потасовок, разбивания голов и укусов. Карен, напротив, игра эта не только нравилась – она сама отлично в нее резалась, легко обставляя Ника. Кроме того, ей нравилась музыка, которую слушает Ник, и, в отличие от меня, она никогда не просила «сделать потише».

Карен и Ник постоянно поддразнивали друг друга. Иногда она слишком увлекалась, и он безумно злился. Когда мы выходили куда-нибудь поесть, они всегда заказывали молочные коктейли. Он медленно смаковал напиток, а Карен быстро выпивала его и пыталась стянуть стакан у Ника.

Они играли в слова и хохотали до упаду.

Карен говорила: «Дэйв».

Ник говорил: «Держит».

Карен: «Маленькую».

Ник: «Обезьянку».

Карен: «В заднице».

Я поднимаю глаза от журнала: «Очень смешно», – говорю я.

Ник: «Извини. Жил-был».

Карен: «Человек».

Ник: «Который».

Карен: «Сказал».

Ник: «Что».

Карен: «Дэйв».

Ник: «Держит».

Карен: «Маленькую».

Ник: «Обезьянку».

Карен: «В заднице».

Они играли в эту игру с разными вариациями бесконечно. Я только качал головой.

Карен много работала и неохотно выполняла материнские обязанности, но начинала время от времени возить детей в школу по очереди с соседями, а однажды вечером даже приготовила мясной хлеб на ужин. Он получился ужасным, и Ник отказался его есть. Карен начала поучать Ника, что нужно положить салфетку на колени, и это привело его в ярость. Она привлекла его к помощи по дому: наняла для уничтожения слизней в саду. За каждого вредителя он получал десять центов. Ник складывал слизней в совковую лопату и перебрасывал через забор в лес.

Карен, которую Ник звал мамой, или мамаситой, или КБ (она называла его «Спутник»), признавалась, что такие отношения совсем не в ее характере. Как-то, сидя в машине с Карен и Нэнси, матерью Карен, Ник, уставший и расстроенный неизвестно чем, начал плакать. Карен с удивлением обратилась к Нэнси: «Что это с ним?» Та ответила: «Это же маленький мальчик. А маленькие мальчики плачут». В другой раз они вместе проводили вечер в гостях у родителей Карен. Когда они расселись перед телевизором, Карен заметила, что Нэнси привлекла его к себе поближе и гладила по спинке. Ник казался абсолютно довольным жизнью. Карен рассказала мне об этом как о каком-то откровении. Она говорила, что поначалу Ник казался ей каким-то чужим, непонятным, чуть ли не инопланетянином. Ведь она не имела дела с детьми, с тех пор как ей исполнился год. «Я этого никак не ожидала, – сказала она. – Мне и в голову такое не приходило. Я не понимала, чего была лишена».

Правда, такое настроение у нее бывало не всегда. Временами Ник вел себя грубо – и по отношению ко мне тоже, если уж на то пошло, – но более серьезная проблема крылась в самом положении неродного родителя – отчима или мачехи. Иногда Карен говорила, что ей бы хотелось быть настоящей матерью Ника, но она принимает как должное то, что она ею не является. У него есть мать, которую он обожает и которой он предан всей душой. Карен часто напоминали, что мачеха – это не мать. Ей досталась значительная доля родительской ответственности, но не родительский авторитет. Порой я помалкивал, когда она начинала выговаривать Нику по поводу того, что нельзя держать локти на столе, но, хотя я всегда и советовал ей высказывать свое мнение, часто я приходил на помощь. «У него прекрасные манеры», – настаивал я, прежде чем понимал, что в очередной раз подрываю ее авторитет. Может быть, Ника сильнее всего напрягало, что он чувствовал себя виноватым из-за сближения с кем-то, кто не является его биологической матерью. Это дело типичное, если верить многочисленным книгам о том, как вести себя с неродным ребенком, которые лежали на прикроватном столике Карен.

Иногда мы очень остро ощущали отсутствие Вики. Когда Ник начинал особенно сильно тосковать по ней, на помощь приходил телефон, хотя, поговорив с ней, услышав ее голос, он мог загрустить еще больше. Мы всячески способствовали тому, чтобы он навещал ее при любой возможности и звонил ей, когда захочется. Мы старались внушить ему, что он всегда может поговорить с нами о своих чувствах. Это все, что нам оставалось.

Я чувствовал, что Ник переживает период трансформации, которая происходит рывками, как будто внутри у него с переменным успехом идет какая-то борьба. Он по-прежнему был привязан к своему плюшевому крабу и пандам, но в то же время повесил в своей комнате постер группы Nirvana. Он все еще часто бунтовал против общепринятых привычек и вкусов, но все больше и больше поддавался влиянию сверстников. Он примерял на себя образ нескладного подростка-бездельника, часто ходил в неряшливой фланелевой рубашке, шаркая громоздкими ботинками «Доктор Мартенс». Челка свисала на глаза, как у Кобейна, волосы были окрашены хной. Я позволял это делать, мучаясь сомнениями, стоит ли, и в то же время заставлял его стричься, хотя он и злился на меня. Выбирая, с чем нужно бороться, а на что не обращать внимания, я взвешивал все существенные факторы, имеющие отношение к предмету разногласий. Временами Ник бывал не в духе, но не больше, чем все знакомые мне дети. Он получал разные мелкие замечания, например за то, что написал на тетради: «София – полный отстой». (София была довольно наглой, своенравной девочкой из его класса.) Один раз ему пришлось писать извинения за то, что мешал проводить урок испанского языка. Однако в основном учеба Ника шла вполне успешно. В его табеле учительница отметила, что в нем «формируются и крепнут доброта и великодушие», и в заключение написала: «Я с интересом и восхищением думаю о том, какими талантами он, без сомнения, одарит этот мир».

3

То, что в наши дни называется городком Инвернесс, что на полуострове Пойнт-Рейес, в часе езды на север от моста Золотые Ворота, несколько миллионов лет назад было территорией нынешней Южной Калифорнии. Масса суши треугольной формы все еще неторопливо ползет на север со скоростью около дюйма в год. Пройдет еще миллион лет, и Инвернесс вместе с окружающими его горными хребтами, холмами и долинами, простирающимися на мили пастбищами и береговой линией, превратится в остров, дрейфующий вдали от побережья штата Вашингтон.

Инвернесс отделен от остальной части континента заливом Томалес-Бей, который тянется к океану изрезанной линией протяженностью в двенадцать миль, проходящей прямо над разломом Сан-Андреас. Возможно, благодаря этой подводной границе и возникает смутное ощущение быстротечности и хрупкости – и неземной благодати.

Городок Пойнт-Рейес-Стейшн расположен со стороны материка. В нем есть продовольственный магазин, авторемонтная мастерская, два книжных магазина и рестораны, специализирующиеся на блюдах из местных продуктов – органических, от животных, выращенных на свободном выгуле и «зеленых» кормах. В молочной «Кау-герл» продаются сыры, произведенные из молока с близлежащей молочной фермы семьи Штраус. На Фуражном складе Тоби можно найти весь ассортимент товаров, дающий исчерпывающее представление о деятельности местного сообщества: сено, соли для ванн с лавандой, свежевыжатое оливковое масло, сушеные свиные уши, крем-фреш производства семьи Штраус и противоглистное средство для собак. Дальше по улице расположены парикмахерская, кулинария, риелторские конторы, хозяйственный магазин и почта.

Население городка довольно разнородно. Здесь живет множество семей иммигрантов первого и второго поколения, приехавших из Латинской Америки и Мексики, беженцы из Голливуда, искусные ремесленники, строители, краснодеревщики и каменщики, рыбаки и торговцы устрицами, а также постаревшие хиппи (город спонсирует мастерскую по ручному окрашиванию тканей). Есть здесь и бывшие руководители высокотехнологичных компаний, преподаватели, художники, владельцы ранчо и сельскохозяйственные рабочие, отдыхающие, проводящие здесь летний отпуск или воскресные дни, любители лошадей, массажисты, психологи и психоаналитики всевозможного толка, защитники окружающей среды. Имеется и медицинская клиника, которая никому не отказывает. Представлено также некоторое количество старых ворчунов и их молодых последователей. Конечно, некоторые из местных не возражают против различий в образе жизни, но будут сторониться вас, если вы явитесь на вечеринку-барбекю, принеся в качестве своего вклада обычные сосиски, а не сделанные из тофу. С одной стороны, населению свойственно ярко выраженное чувство социальной ответственности – женщины запросто могут раздеться ради идеи всеобщего мира. С другой стороны, некоторые местные буквально набросятся на вас с оскорблениями, если вы ступите на пятачок с ежевикой, который они считают своим. Тем не менее Пойнт-Рейес вполне можно охарактеризовать как место, которое в избытке изливает на вас свою щедрость и великодушие.

У Карен был маленький домик с садом в Инвернессе, недалеко от города. Теперь мы предпочитали проводить там как можно больше времени, и чем дольше мы там жили, тем больше ценили ставшее анахронизмом чувство принадлежности к сообществу и потрясающую красоту окружающей природы.

Мы регулярно притаскивали свое каноэ к реке Лагунитас-Крик, которая вьется по пастбищным землям подобно серебристой ленте. Мы плыли среди речных выдр, а во время прилива направляли лодку в укромную бухточку в заливе, где приставали к берегу, устраивали пикник и отыскивали наконечники стрел индейцев племени мивок на каменистом пляже. Мы ходили пешком по маршрутам, пересекающим национальное заповедное побережье и лесопарковую зону штата, где весной распускаются миллионы полевых цветов. В середине лета поля были опалены солнцем и отливали золотом, поспевала ежевика, и от красоты пышно цветущих голубых ирисов захватывало дух. Зимой мы паковали вещи и совершали пеший поход через парк штата или вдоль Северного и Южного побережья, где волны Тихого океана достигают высоты более двадцати футов, и наблюдали за мигрирующими серыми китами.

Полуостров с трех сторон окаймлен побережьем, равное которому по дикому великолепию еще нужно поискать. До сих пор Ник редко решался выходить на пляж: ему не нравилось, что песок облепляет тело, – но сейчас он пользовался каждой возможностью, чтобы побыть около воды и поплескаться в море. Как-то раз мы отправились на машине на пляж Макклюра, мимо желтых округлых арок цветущей горчицы, в надежде захватить период отлива. Мы брели по пляжу к обнажившейся части берега и балансировали на скользких камнях, наблюдая за бьющимися о скалы волнами и проверяя оставшиеся после отлива лужи в поисках моллюсков, морских звезд, анемонов и осьминогов. Ник смотрел, как Карен, хотя уже стояла середина декабря, ныряет в холодное море в районе пляжа Лимантур. Он тоже прыгнул в воду. Они хлестали друг друга длинными плетями водорослей. Выбравшись на берег, он весь дрожал. В заливе Томалес вода теплее. Плавая там, Карен и Ник затевали игру: она старалась сбросить его со своей спины. На песчаных пляжах Дрейкс, Стинсон и Болинас Ник катался по волнам на скимборде[8]. Он пробовал бугибординг[9], а затем и серфинг. Он смотрелся на доске совершенно естественно и красиво. Чем больших успехов в серфинге он достигал, тем больше склонялся к тому, что это всё, чем ему хочется заниматься. Мы потрясающе проводили время, вместе покоряя океан. Мы тщательно изучали информацию, полученную с помощью буев и прогноза погоды, и отправлялись на пляж во время наката ветровых волн, когда дует береговой. На пляже Ник покрывал воском свою доску – худощавый, сильный мальчик с бронзовым загаром и оранжевыми бусами на шее. У него были длинные гибкие руки и ноги, загорелые кисти с грязными ногтями и узкие загорелые ступни. Светлые глаза с густыми черными ресницами. Надевая черный гидрокостюм толщиной четыре миллиметра, он как будто влезал в шкуру тюленя.

Покоренные красотой западных районов округа Марин, мы построили дом и художественную мастерскую в Инвернессе, в саду на склоне холма. Переехали в конце лета, когда Ник, не без трепета, пошел в шестой класс в новую школу.

После первого дня занятий мы все сидели на стульях с высокими спинками за квадратным столом фиолетового цвета. Ник заявил, что, наверное, ему все-таки понравится эта школа. «Моя учительница спросила: “Кто из вас ненавидит математику?” – рассказывал он. – Почти все подняли руки. И я тоже. Она сказала: “Я тоже ненавидела математику”. Потом она как-то по-особенному улыбнулась и добавила: “Вы перестанете ее ненавидеть, когда мы с вами закончим урок”».

Он сказал, что дети в школе тоже вроде бы ничего. После того как мы довезли его до школы, он, проходя по коридору, вдруг услышал, как какой-то мальчик зовет его: «Ник!»

«Я прямо обрадовался. Но потом подумал, что, может быть, он окликнул кого-то другого, а я повел себя как полный дурак и помахал ему. Но нет, он обращался ко мне. Он запомнил меня с того времени, как я приезжал знакомиться со школой».

На второй день Ник поделился с нами, что еще один мальчик назвал его своим другом. «Этот рыжий мальчик передал мне хоккейную клюшку на физре, а когда другой мальчик сказал: “Нет, это моя клюшка, я первый ее взял”, – рыжий ответил: “Это для моего друга Ника”».

В те дни Ник выглядел классно в штанах с низкой посадкой на бедрах, в футболке с логотипом Primus или Nirvana. Он сутулился, как все подростки, волосы приобрели красно-оранжевый оттенок. Однако у него теперь, по сути, было только одно желание: вернувшись из школы, иметь возможность сказать: «Пап, сегодня у меня появилось еще двое друзей».

Как-то в пятницу к нам на детскую вечеринку пришли несколько одноклассников Ника. Все вместе мы отправились на пляж Стинсон, где дети играли в салочки и в кикбол[10] и Ник учил их кататься на скимборде. Их подростковая скованность и неуклюжесть куда-то исчезали, когда они увлеченно играли, как маленькие дети, хохоча без всякого смущения, кувыркались и боролись на песке. Еще до темноты мы уехали домой. Здесь они играли в твистер и в игру «Правда или желание», с самыми рискованными вопросами вроде «Как по-твоему, Скай симпатичная?» (Ник считал, что да. Это была девочка с большими глазами и каштановыми волосами, при упоминании которой Ник вспыхивал. По вечерам он болтал с ней по телефону, иногда по часу или больше.) «Если будут сражаться насмерть Бэтмен и Халк, кто победит?» Тому, кто отказывался отвечать, приходилось съесть очень жгучий перец халапеньо или поцеловать куклу Барби. Дети угощались пиццей и попкорном, а в десять вечера родители забрали их домой.

Мы с Карен ходили на школьные художественные выставки и театральные постановки. Ник исполнял роль Виолы в пьесе «Двенадцатая ночь» и Джорджа Гиббса в «Нашем городке». Родителей также приглашали послушать устные доклады детей о зарубежных странах. Ник, которому поручили сделать доклад о Боливии, показывал страну на самодельной карте, рассказывал о ее истории, топографии, сельском хозяйстве и национальном валовом продукте, а в конце спел песню, которую сам сочинил, аккомпанируя себе на гитаре. «Оливия, о Оливия, ты живешь в Ла-Пасе, в Боливии. Моя Оливия».

Он нарисовал серию комиксов, главный персонаж которых, Суперкорова-мститель, давал уроки правильного питания. Выполняя задание по естественным наукам, он оснастил нашу ванну и душевую кабину ведрами и линейками, чтобы измерять количество воды, которая там расходуется. (Выяснилось, что душ экологичнее ванны.) Для другого научного проекта Ник тестировал бытовые чистящие средства и растворители на пропитанных маслом перьях, чтобы выяснить, что лучше использовать для отмывания птиц после разлива нефти. Победителем вышла жидкость для мытья посуды Dove. Он испек яблоко в духовке и через окно в дверце наблюдал за процессом распада, а затем описал процесс от лица яблока: «Я страдаю от обезвоживания. Я вздыхаю: “Эй! Есть кто-нибудь снаружи? Кто-нибудь меня слышит? Мне становится очень жарко”…».

Каждый день утром и после полудня чья-то машина курсировала между школой и Пойнт-Рейес-Стейшн. Когда подходила моя очередь везти детей, я во время поездки просвещал Ника и его друзей, рассказывая о творчестве Вана Моррисона и группы The Kinks и гитарных соло рок-музыкантов Йормы Кауконена, Джимми Пейджа, Джеффа Бека, Робина Трауэра, Дуэйна Оллмэна и Ронни ван Занта (не обходилось без игры на воображаемой гитаре). Ник с друзьями часто играли в жалобщиков – изобретение Карен. Ник, имитируя Боба Юбанкса, ведущего телешоу «Молодожены», разъяснял правила игры. Соревнующиеся получали баллы по шкале от одного до десяти за истории, в которых они могли выговориться. Как правило, дети жаловались на то, как их раздражают братья и сестры, придурки в школе, противные учителя и ужасные родители. Прозаические жалобы получали средние баллы. Признание в том, что тебя мучают кошмары после просмотра фильма ужасов, где были зарезаны девочки-подростки и заживо похоронили мужчину, награждалось восемью баллами. Когда одна девочка рассказала о том, как ее похитил собственный отец, ей все аплодировали, и она получила десять баллов. Столько же баллов дали мальчику за яростное обвинение своей матери в том, что, по его словам, она постоянно таскала его за собой, постоянно переезжая с места на место и сменив при этом восемь городов и четырех мужей.

Спустя несколько месяцев обмена подобными историями одна из девочек, когда очередь дошла до нее, выдает следующую жалобу: «Я слишком нормальная. Мои родители никогда не разводились, и я всегда жила в одном и том же доме». Сердобольные слушатели посочувствовали ей и наградили ее десятью баллами.

Карен обратилась в Общество спасения животных, чтобы подыскать щенка, и буквально влюбилась в вонючего истощенного пса с печальными глазами, который сидел, скрестив лапы, на цементном полу конуры. Она дала ему кличку Мундог и принесла домой вместе с меховым шариком – щенком лабрадора шоколадного окраса, которого мы окрестили Брутом. Мундог, никогда прежде не живший в доме, поднимал заднюю лапу прямо на полу и грыз деревянную мебель. Он носился по дому, рыча и лая всякий раз, когда мимо проезжала машина или кто-нибудь подходил к входной двери. И еще он выл на работающий пылесос. А Брут прыгал в траве, как кролик.

Каждую среду мы брали с собой собак и отправлялись на ужин к родителям Карен. Нэнси и Дон жили в похожем на амбар доме с дощатой обшивкой, притулившемся у лесистой стены каньона в получасе езды от Инвернесса. Главная комната была просторной и наполненной воздухом, с раздвижной стеклянной дверью высотой двадцать четыре фута. Две стены с пола до потолка занимали полки, уставленные книгами о ракушках и камнях, деревьях и птицах. Еще здесь были фотографии их троих детей (Карен снимок запечатлел примерно в пять лет: большие карие глаза и сколотые сзади темные волосы), и плоские морские ежи, и оловянные тарелки, и картина с изображением сурка.

Отец Карен, Дон, – врач на пенсии. Карен буквально выросла в машине, ожидая его возвращения с вызовов на дом. Дон выращивал помидоры и тыквы в террасированном саду, но большую часть времени проводил в кабинете на втором этаже, выполняя свою нынешнюю работу: анализируя и оценивая качество исследований, определяющих эффективность новых медицинских препаратов.

Нэнси, с которой они прожили в браке больше пятидесяти лет, каждый день работала в своем саду. У нее серые глаза и седые волосы, подстриженные «под пажа». Это жизнерадостная, привлекательная, мягкая в обращении и импозантная женщина.

Все дети Нэнси и Дона живут поблизости от Сан-Франциско. Так что нет ничего удивительного в том, что в любой день в их доме можно было застать одного, двух или всех детей сразу, которые сидели за столом на кухне, попивая кофе с печеньем и болтая с матерью.

Каждую среду мы устраивали ужины – шумные и запоминающиеся надолго вечера с Нэнси, Доном и их тремя детьми вместе с семьями, а иногда и с их гостями, и всегда с нашими буйными и невоспитанными собаками, которые захватывали лучшие диваны и воровали оставшуюся без присмотра еду с обеденного стола.

Во время этих посиделок Нэнси пересказывала все прочитанные в газетах или услышанные в теленовостях истории о токсичных матрасах, приставаниях к детям, подростковых самоубийствах, отравлениях, ручках магазинных тележек, зараженных бактериями, нападениях акул, автомобильных авариях, ударах электрическим током. В основном это были рассказы об ужасных смертях. Она сообщила о пловчихе, которая утонула, потому что задержала дыхание слишком надолго. О человеке, убитом в Милл-Вэлли, когда на его автомобиль упало дерево и раздавило его. Она рассказала о стремительном росте случаев депрессии, заболеваний, связанных с неправильным питанием, и наркомании среди детей. «Девушка утонула в джакузи, когда ее волосы затянуло в сливную трубу, – поведала она нам однажды. – Я просто хочу, чтобы вы знали о таких случаях и были осторожны».

Все эти предупреждения были призваны повысить нашу бдительность, но ведь невозможно подготовиться ко всем бедам. Одно дело – осторожность, другое – паника, которая не приносит пользы, и избыточная тревожность, которая угнетает и не дает спокойно жить. Но все это было неважно. Поток плохих новостей лился дальше вместе с розмариновым соусом.

В один из таких вечеров в октябре 1993 года мы с Карен, которая уже была на седьмом месяце беременности, сидели за столом с ее родителями, братом и сестрой. Ник играл во дворе с Брутом. И тут Нэнси выдала последние жуткие новости. Место действия – Петалума, городок в получасе езды к востоку от Инвернесса. Двенадцатилетнюю девочку похитили прямо из ее комнаты. У нее был «ночной девичник». Мать была дома.

Через день фотографии Полли Клаас с длинными каштановыми волосами и добрыми глазами уже были расклеены на окнах всех магазинов и телефонных столбах городка. Вскоре психопата арестовали. Он привел полицейских к телу Полли. Все знакомые родители скорбели, и мы старались не отпускать детей далеко от себя.

Дети, с которыми Ник ездил в школу, помешались на этом убийстве. Одна девочка говорила, что она бы заорала и убежала. Другая возражала, что ей не удалось бы этого сделать: «Парень был здоровенный, выше семи футов». Ник некоторое время молчал, потом сказал: «В любом случае нужно кричать и стараться убежать. Нужно пытаться вырваться». Один из мальчиков считал, что у преступника наверняка был сообщник: «Парень, который ее похитил, сделал это для банды, связанной с детской проституцией». Все замолчали, пока Ник не спросил, правда ли, что убийца был ростом семь футов. Девочка подтвердила: «Семь футов восемь дюймов».

Мы с родителями обсуждали беспокойный сон и ночные кошмары наших детей, а дети реагировали шуточками, услышанными в школе. Мы узнавали о них, когда везли детей домой. Не всегда они касались Полли Клаас, но тоже были основаны на жутких историях, почерпнутых из новостных передач.

«Что сказал Джеффри Дамер Лорене Боббит?»

Пауза, ухмылка, затем: «Ты что, будешь это есть?»

«Мать Джеффри Дамера говорит: “Джеффри, мне совсем не нравятся твои друзья”, – а он ей отвечает: “Ну что ж. Тогда ешь одни овощи”».

Ник никогда не читал газеты и не смотрел новости по телевизору, но невозможно было совсем не обращать внимания на эти будоражащие события, потому что дети – в машине по дороге в школу и из школы, на игровой площадке – проявляли к ним повышенный интерес и постоянно всё это обсуждали.

Джаспер родился в начале декабря.

Нэнси с Доном привезли Ника в больницу посмотреть на малыша, когда ему было всего несколько часов от роду. У Джаспера распухли глаза из-за каких-то капель, которые ему закапали. Ник сидел в розовом мягком кресле рядом с кроватью Карен и держал ребенка, завернутого в одеяло и напоминающего буррито. Он долго вглядывался в него.

Все мы быстро забываем, насколько новорожденные дети крошечные и хрупкие. Мы вернулись в Инвернесс и, когда Джаспер спал, все время проверяли, дышит ли он. Его присутствие среди нас казалось эфемерным, и мы тревожились, как будто он мог куда-то ускользнуть.

Мы изо всех сил старались сделать так, чтобы Нику было легче принять произошедшие в семье перемены. Казалось, что ему нравилось играть с Джаспером, что он очарован малышом. Не выдавал ли я желаемое за действительность? Может быть. Я же знал, что ему трудно. Даже при самых благоприятных обстоятельствах вторая семья, как правило, вызывает некоторый страх у детей от первого брака. Мы старались ободрить и поддержать Ника, а он, должно быть, пытался понять, какое место этот новый ребенок займет в нашей жизни.

Мы с Карен больше уставали. Джаспер отказывался спать дома, но тут же отключался, стоило ему оказаться в машине. По этой причине мы совершали с ним долгие поездки, чтобы заставить его хоть немного поспать. В остальном у нас мало что изменилось. Как только выдавалось свободное время, мы с Ником, часто в компании его друзей, занимались серфингом. Вместе играли на гитаре и слушали музыку.

В канун нового, 1994 года мне достались билеты на концерт группы Nirvana в Колизее в Окленде. Мы с Ником прилетели туда из Лос-Анджелеса. Это был незабываемый вечер. Курт Кобейн устроил потрясающее, блестящее и бередящее душу шоу. Он пел:

Я не такой, как они,

Но я умею притворяться.

Солнце зашло,

Но мне светло.

День окончен,

А я веселюсь.

Мое сердце разбито,

Но клей под рукой.

Дай мне вдохнуть,

И я все исправлю,

Мы будем парить

И тусоваться на облаках,

Потом мы спустимся,

И наступит похмелье.

Прошло три месяца. Мы с Ником и Карен сидели в гостиной, обшитой небесно-голубыми панелями в обрамлении из красного мамонтова дерева. Мебели в комнате было немного: два одинаковых дивана, обитых красным китайским шелком, который Карен отыскала в комиссионном магазине, с разномастными декоративными подушками – тоже из комиссионки. Мы наблюдали за Джаспером, который лежал на детском одеяльце. Он научился переворачиваться на спину и пытался ползать, но пока безуспешно. В какой-то момент Джас встал в правильную позицию, на четвереньки, запыхтел, наклонился вперед и расплакался. Наконец он все-таки освоил этот сложный процесс, но ползал боком, как краб.

Утром Ник пошел в школу, как обычно. Но когда он пришел домой, я по его лицу догадался, что он расстроен. Он бросил рюкзак на пол, поднял глаза и рассказал, что Курт Кобейн выстрелил себе в голову. Позже мы слышали из комнаты Ника голос Кобейна:

Мне было непросто, это трудно достать.

Ну и ладно, плевать, не обращай внимания.

Закончилось лето, и Ник пошел в седьмой класс. Энн Ламотт[11] писала: «Седьмой и восьмой классы были для меня и для всех хороших и интересных людей, которых я когда-либо знала, тем, что создатели Библии подразумевали, упоминая “ад” и “бездну”… Не осталось ни тени надежды на ощущение, что с тобой все хорошо. Не было хорошо. Ты внезапно оказался одним из персонажей Дианы Арбус[12]. Это была весна для Гитлера, Германия»[13]. В наши дни у родителей более серьезные поводы для тревоги, чем подростковая неуклюжесть и жестокость. Знакомая директриса младшей средней школы говорила мне, что не понимает, в чем дело, но с ее учениками что-то явно не так. «У меня в голове не укладывается все то, что они делают с собой и друг с другом», – жаловалась она. Когда-то учителя государственных школ относили к наиболее серьезным проблемам с дисциплиной неуместные высказывания, жевание жвачки, беготню по коридору, нарушения дресс-кода и привычку мусорить. Прошло больше пятидесяти лет, и вместо этих смешных проблем появились наркотики и алкоголь, беременность, самоубийства, изнасилования, кражи и жестокие драки.

Несмотря на то что Ник учился уже в седьмом классе, ему все еще доставляло удовольствие возиться с Джаспером. Первым словом малыша было «утка», затем он последовательно произнес «банан», «собачка» и «Ники». Тем временем Ник открывал неожиданные преимущества, связанные с младенцем в семье. Его одноклассницы слетались к нам, чтобы повозиться с Джаспером. Они играли с ним и наряжали. Ник был в восторге от расширения своего гарема.

В то же время Ник постепенно терял интерес к общению с детьми, с которыми вместе ездил в школу и из школы. Зато все больше времени проводил с группкой ребят с короткими стрижками, практически бритых: они катались на скейтбордах, болтали о девчонках, не предпринимая при этом никаких шагов к общению с ними, и слушали музыку. Они предпочитали Guns N’ Roses, Metallica, Primus и Джимми Хендрикса. Как всегда, Ника отличал эклектичный, продвинутый – и зачастую переменчивый – вкус. Он вроде бы и не собирался отказываться от некоторых из своих открытий – например, от Бьорк, Тома Уэйтса, Дэвида Боуи, – но, с другой стороны, вдруг начинал увлекаться самой авангардной музыкой, которая, правда, довольно быстро ему надоедала. К тому времени, как та или иная рок-группа – от Weezer, Blind Melon и Offspring до Cake и GreenDay – добиралась до вершин популярности, он уже отказывался от них в пользу ретро, чего-то малоизвестного и малопонятного, ультрасовременного или чистой эксцентрики. Это могли быть композиции Колтрейна, коллекция полек, саундтрек из фильма «Шербурские зонтики», музыка Джона Зорна, MC Solaar, песни Жака Бреля, а теперь еще и самба, под которую он, пританцовывая, передвигался по гостиной. Он открыл для себя рок-группу Pearl Jam и, в частности, песню Jeremy о тинейджере из Техаса, который застрелился прямо в классе на уроке английского языка: учительница попросила его сходить в администрацию и взять карточку с предупреждением за опоздание, а вернувшись в класс, он сказал ей: «Мисс, вот за чем я ходил на самом деле», после чего направил на себя пистолет. Но чаще всего Ник слушал композиции Nirvana. Раскаты музыки, как минометный обстрел, гремели из его комнаты.

Я чувствую себя тупым и заразным.

Вот и мы, развлекайте нас.

Как-то в начале мая я забирал Ника из школы, чтобы поехать на ужин к Нэнси с Доном. Когда он влез в машину, я почувствовал запах сигарет. Поначалу Ник все отрицал – говорил, что тусовался с ребятами, которые курят. Но под моим нажимом он сознался, что пару раз затянулся вместе с мальчишками, курившими за спортзалом. Я сделал ему выговор, и он пообещал, что больше этого не повторится.

На следующей неделе в пятницу после уроков он играл в футбол в саду с приятелем, к которому вечером должен был пойти в гости и остаться на ночь. Я собирал ему сумку и искал свитер в рюкзаке. Свитер я не нашел, зато обнаружил маленький пакетик марихуаны.

4

Когда я был маленьким, моя семья жила близ Уолден-Понда в Ленсингтоне, штат Массачусетс. Наш дом примыкал к ферме с яблоневыми деревьями, кукурузой, помидорами и поставленными друг на друга ульями. Мой отец был инженером-химиком. Как-то он увидел по телевизору рекламу, где людям с синуситом советовали переезжать в Аризону. Поскольку он страдал поллинозом, он решил последовать этому совету. Он получил работу на заводе полупроводников в Финиксе. Мы погрузились в наш ярко-зеленый «студебеккер» и отправились на запад, останавливаясь на ночь в мотелях и перекусывая в сетевых ресторанах Denny’s и Sambo’s.

Мы остановились в Скоттсдейле и поселились в мотеле на время, пока строился наш типовой дом. Отец устроился в компанию «Моторола». Там он выращивал, разрезал и протравливал кремниевые пластины для транзисторов и микропроцессоров. Мама писала для газеты Scottsdale Daily Progress колонку о нашей школе и соседях – о победителях школьной ярмарки научных проектов и спортивных результатах «малой лиги».

Мы с друзьями часто вспоминаем о нашем детстве, когда все было по-другому. Наш мир был гораздо более невинным и безопасным. Мы с сестрой и братом, как и соседские дети, играли на улице до сумерек, пока матери не звали нас ужинать, – в «позвони в звонок и беги», в салочки, мальчишки гонялись за девчонками. Ужин перед телевизором, у каждого на складном подносе по порции жареной курицы, картофельного пюре с куском сливочного масла, яблочный кобблер. Мы смотрели сериал «Бонанца», «Удивительный мир Уолта Диснея» и «Агенты А. Н. К. Л.». Мы были скаутами-волчатами, а девочки – скаутами-брауни. Мы устраивали барбекю, строили карты для картинга, готовили кексы в игрушечной печке сестры и катались на автомобильных камерах по рекам Солт и Верде.

Правда, я не уверен, вполне ли достоверны эти ностальгические воспоминания. Мы узнавали новости из разговоров наших матерей, которые они вели приглушенными голосами. Чарльз Мэнсон и распродажи с 50 %-ной скидкой, причудливые диеты – это были излюбленные темы обсуждения на тротуаре перед домом, на вечеринках компании Tupperware, на встречах для игры в маджонг и в салоне красоты, где моя мама мелировала волосы. Они шептались, когда повесился десятилетний ребенок из нашего квартала. Потом в автомобильной аварии погибла девочка, жившая через два дома от нас. Оказалось, что мальчик постарше, сидевший за рулем, был под кайфом.

Из-за близости Мексики наркотики водились в изобилии и стоили дешево. Однако география, по всей видимости, не играла особой роли. Ранее неизвестные или недоступные наркотики в богатом ассортименте наводнили нашу школу и окрестности так же, как и всю Америку, с середины 1960-х.

Наиболее популярной была марихуана. После уроков дети тусовались на стоянке для велосипедов, где предлагали один косячок за 50 центов и пакетики в одну унцию за 10 долларов. Дозу можно было купить в туалете и по пути в школу и из школы. Один из моих друзей попробовал покурить и потом рассказывал нам, как это было. Он сказал, что попросил марихуану у мальчика, о котором все знали, что он торчок, и выкурил косячок на заднем дворе дома, сильно кашлял, но ничего особенного не почувствовал, а потом зашел в дом и съел целую коробку печенья. Он начал курить практически каждый день.

Спустя год или чуть больше один парень из нашего квартала спросил меня, не хочу ли я выкурить косячок. Шел 1968 год, и я начал учиться в старшей школе. Ничего особенного я не ощутил, у меня не было никаких галлюцинаций, и я не попытался взлететь с крыши нашего дома, как дочка Арта Линклеттера, о которой говорили, что она перед этим наглоталась ЛСД. То есть я хочу сказать, что этот опыт показался неопасным, поэтому я не слишком долго сомневался, прежде чем его повторить, когда попал в дом к другому парню и его старший брат передал мне тлеющий косяк, скрепленный зажимом.

Конечно, прямо об этом не говорилось, но марихуана, с ее печатью запретности, служила пропуском в определенный круг общения. Попасть в него было для меня огромным облегчением после статуса одинокого «ботана» в младшей средней школе. Я чаще смеялся, мне было веселее среди обкуренной и, соответственно, менее взыскательной публики. Это было своего рода лекарство от мучительной неуверенности, незащищенности. Я воспринимал все вокруг – музыку, природу – более восторженно и остро, не так робел в присутствии девчонок, а это огромный плюс для мальчишки четырнадцати-пятнадцати лет. Мир одновременно казался и затуманенным, и более ярким и живым. Но, возможно, даже не это было главным. Помимо постоянного давления сверстников и кайфа, помимо духа бунтарства, выражавшегося в том, чтобы забить косячок, помимо чувства товарищества и того, что марихуана помогала сглаживать присущие мне неловкость и неуверенность в себе… – помимо всего этого, марихуана помогала мне что-то почувствовать, когда внутри было пусто, и выключала эмоции, когда они захлестывали меня. Точно так же, как марихуана делала окружающее одновременно и размытым, и более ярким и отчетливым, она давала возможность испытывать более сильные чувства и одновременно приглушала эмоции.

Сейчас люди моего возраста часто говорят, что тогда наркотики были другими – не такая сильнодействующая марихуана и более чистые психоделики. Это верно. Тестирование марихуаны показало, что сейчас в средней дозе содержится в два раза больше ТГК, активного ингредиента, чем в той же траве десять лет назад, которая, в свою очередь, была более концентрированной, чем в 1960-е и 1970-е годы. Часто пишут о том, что психоделики и экстази смешивают или даже подменяют метамфетамином и другими наркотиками или примесями, хотя и в наше время мы слышали о ребятах, которые нюхали чистящее средство для канализации Drano вместо кокаина.

Однако кое-что действительно изменилось, и с этим не поспоришь. Многочисленные исследования однозначно доказывают, что употребление наркотиков, включая марихуану, влечет за собой кучу опасных физических и психологических последствий. Мы-то думали, что они безвредны. Оказывается, нет. Я знаю, что многие вспоминают старые добрые времена, ассоциируя их с употреблением «безвредных» наркотиков. Они выжили, обойдясь без существенных последствий, но многим избежать их не удалось. Были и несчастные случаи, и самоубийства, и передозировки. Меня поражает огромное количество жертв наркотиков родом из 1960-х и 1970-х, которые и сейчас бродят по улицам, многие из них стали бездомными. Некоторые разглагольствуют о всякого рода заговорах. Очевидно, это черта, типичная для наркоманов и алкоголиков. «Когда его, бывало, развезет после выпивки, он всегда принимался ругать правительство», – говорил Гек Финн о своем пьянице-отце.

Именно поэтому все детство Ника, начиная с семи-восьми лет, я постоянно говорил с ним о наркотиках. Мы разговаривали о них «с раннего возраста и часто», как предписывает организация «Партнерство во имя Америки, свободной от наркотиков». Я рассказывал ему о людях, которые так или иначе пострадали от этого пагубного пристрастия или даже погибли. Я рассказывал ему о своих ошибках. Я следил, не появились ли первые тревожные признаки подросткового алкоголизма и наркомании. (Пункт пятнадцатый в анкете одной организации: «Может быть, ваш ребенок внезапно изъявляет желание навести порядок после коктейльной вечеринки, но забывает о других домашних обязанностях?»)

Когда я был ребенком, родители умоляли меня держаться подальше от наркотиков. Я отмахивался, потому что они не понимали, о чем говорят. Они как были, так и сейчас остаются приверженцами трезвого образа жизни. Я же знал о наркотиках из первых рук. Так что когда я предостерегал Ника, то думал, что заслуживаю какого-то доверия.

Многие специалисты советуют родителям моего поколения не раскрывать правду о нашем собственном опыте употребления наркотиков. Причина в том, что это может иметь обратный эффект – как в случаях, когда известные спортсмены выступают в школах или на телевидении и рассказывают детям: «Парни, не употребляйте это дерьмо, лично я чуть не умер». И тем не менее вот они стоят здесь, в бриллиантах, золоте, с миллионными доходами и всенародной известностью. На словах – «я едва выжил». А реальный посыл такой: я выжил, добился успеха, и ты тоже сможешь. Дети видят, что их родители прекрасно устроили свою жизнь, несмотря на наркотики. Именно поэтому, может быть, мне стоило солгать Нику, но я этого не сделал. Он знал правду. В то же время наша близость придавала мне уверенность в том, что я наверняка сразу узнаю, если в его жизни появятся наркотики. Я наивно полагал, что, если Ник поддастся соблазну что-то попробовать, он обязательно расскажет об этом. Я ошибся.

Хотя на дворе был май, холодный и туманный день больше напоминал зиму, чем весну. В воздухе витал запах горящего дерева, оставшийся от костра, который жгли сегодня. В это время года солнце рано скрывается за горами и высокими тополями, поэтому в четыре часа во дворе уже было сумрачно. Туман вился вокруг ног мальчиков, гонявших мяч туда-сюда. Игра не клеилась. Похоже, они были больше увлечены разговором – может быть, о девочках, или музыкальных группах, или о ранчеро, застрелившем вчера бешеную собаку в Пойнт-Рейес-Стейшн.

Товарищем Ника по игре был мускулистый качок, демонстрировавший натренированную грудную клетку и бицепсы, обтянутые футболкой. Ник был одет в слишком просторный серый кардиган – мой, между прочим. Его волосы, свисавшие прядями, и весь облик уставшего от жизни апатичного человека любого могли навести на мысль о том, что в дальнейшем он непременно начнет курить, в лучшем случае марихуану. И все же, несмотря на его прикид, на перемены в настроении – усиливающуюся хандру и угрюмость – и на его новую тусовку, которую составляли грубые, флегматичные ребята из школы, когда я смотрел на своего сына, я видел юность и жизнерадостность, озорство и невинность. Еще совсем ребенок. Именно поэтому я был совершенно ошарашен при виде туго свернутых зеленых шишек марихуаны, которые оказались у меня в руках.

Карен сидела на диване в гостиной, склонившись над альбомом, и рисовала тушью. Джаспер спал рядом с ней на диване. Он лежал на спине, ручки сжаты в крошечные кулачки.

Я подошел к ней, и она подняла глаза.

Я показал ей марихуану.

– Что это? Где ты взял?.. – А затем: – Что? Ты нашел это у Ника?

Вопрос звучал скорее как утверждение. Она все поняла.

Как обычно, я подавил панику, стараясь не дать ей разволноваться.

– Все будет хорошо. Когда-нибудь это должно было случиться. Мы справимся.

Я позвал мальчиков. Они подошли. Ник держал в руках мяч и тяжело дышал.

– Мне нужно поговорить с вами.

Они посмотрели на марихуану на моей ладони.

– Ой, – произнес Ник. Он слегка напрягся и замер в ожидании, демонстрируя покорность. Мундог подошел к Нику, тычась носом в его ногу. Ник не из тех, кто стал бы отрицать очевидное. Он робко взглянул на меня широко распахнутыми испуганными глазами, пытаясь оценить, насколько серьезно он влип.

– Идите в дом.

Мы с Карен стояли перед мальчиками. Я смотрел на нее в поисках поддержки, но она была в таком же замешательстве, что и я. Меня потрясло не столько открытие, что Ник курит марихуану, сколько то, что я не имел об этом ни малейшего понятия.

– Как давно вы курите эту дрянь?

Загнанные в угол мальчишки обменялись взглядами.

– Мы в первый раз купили это, – сказал Ник. – А раньше пробовали один раз.

В голове вертелась мысль: верю ли я ему? Эта мысль о недоверии меня смущала. Никогда раньше я об этом не задумывался. Ну конечно, я ему верил. Он не стал бы врать мне. Или стал бы? Я знал родителей, чьи дети постоянно попадали в неприятности в школе и дома. И больше всего удручало то, что эти ситуации были связаны с обманом.

– Расскажи, как это случилось.

Я смотрел на товарища Ника, который не проронил ни слова. Тот не поднимал глаз. Ник ответил за обоих:

– Все это делают.

– Все?

– Почти все.

Ник не отрывал глаз от собственных пальцев, растопыренных на столе. Наконец он сжал их и засунул кулаки в карман.

– Где вы это достали?

– Просто у какого-то парня.

– У кого?

– Неважно.

– Нет, как раз это важно.

Они назвали имя мальчика.

– Мы просто хотели посмотреть, как это выглядит, – сказал Ник.

– Ну и как?

– Ничего особенного.

Приятель Ника спросил, буду ли я звонить его родителям. Когда я ответил утвердительно, он умолял не делать этого. «Извини, но они должны об этом знать. Я позвоню им и отвезу тебя домой».

Ник спросил:

– А как же ночевка?

Я сердито взглянул на него:

– Отвезем его домой, а потом мы с тобой поговорим.

Он все так же смотрел в пол.

Я позвонил родителям мальчика, и его отец поблагодарил меня за предупреждение. Он сказал, что встревожен, но не особенно удивлен. «Мы уже пережили это с нашими старшими детьми. Подозреваю, что все они проходят через это. Мы с ним поговорим». В его голосе слышалась обреченность, когда он добавил: «Мы столько работаем. Мы просто не в состоянии уследить за ним».

Когда я позвонил матери мальчика, продававшего марихуану, она впала в ярость и категорически отказалась признавать, что ее сын замешан в чем-то подобном. Она обвинила Ника и его приятеля в том, что они пытаются втянуть ее сына в неприятности.

Когда мы с Ником остались одни, всем своим видом он выражал раскаяние. Он кивнул, когда я сказал ему, что мы с Карен приняли решение ограничить его свободу передвижения: «Ладно, я понимаю».

Мы рассуждали так. Мы не хотим перегибать палку, но еще больше мы не хотим пускать все на самотек. Мы назначаем наказание, тем самым демонстрируя, насколько серьезно мы воспринимаем нарушение правил, принятых в нашей семье и в наших взаимоотношениях. Любые действия влекут за собой последствия, и мы надеемся, что наше решение вполне соответствует тяжести совершенного проступка. Вдобавок ко всему я с подозрением отношусь к его новому кругу друзей. Я понимаю, что не могу выбирать, с кем ему дружить, запреты могут только сделать эту дружбу более желанной, но по крайней мере я могу свести к минимуму время общения с ними. И еще. Я просто хочу понаблюдать за ним. Попытаться понять, что все-таки с ним происходит.

– И сколько будет продолжаться мое заточение?

– Посмотрим, как будут обстоять дела в ближайшую пару недель.

Мы сели на диваны друг напротив друга. Казалось, наказание действительно отрезвило Ника. Я спросил:

– Почему у тебя возникло желание попробовать травку? Не так давно сама идея что-то курить – даже сигареты, не говоря уж о марихуане, – вызывала у тебя отторжение. Вам с Томасом (я упомянул одного из его городских друзей) даже попадало за то, что вы выбрасывали сигареты его мамы.

– Не знаю.

Он взял красную ручку с кофейного столика и начал заштриховывать что-то на сегодняшней газете.

– Наверное, из любопытства.

Минуту спустя он произнес:

– В любом случае мне не понравилось. Это вызвало у меня какое-то ощущение… Не знаю. Странное, необычное.

Затем он добавил:

– Тебе не стоит беспокоиться. Я больше не стану пробовать.

– Как насчет других наркотиков? Пробовал еще что-нибудь?

Его недоуменный взгляд убедил меня в том, что он говорит правду.

– Я знаю, это было глупо, – сказал он, – но не совсем уж я дурак.

– А алкоголь? Ты случайно не начал выпивать?

Он некоторое время обдумывал ответ.

– Мы надрались. Один раз. Мы с Филиппом. Это было, когда мы ездили кататься на лыжах.

– На озеро Тахо?

Он кивнул.

Я припомнил те длинные выходные в середине зимы, перед рождением Джаспера. Мы разрешили Нику пригласить с собой Филиппа, его друга, который нам нравился, милого, легкого в общении мальчика маленького росточка, с волосами, падающими на лоб. Мы дружили с его родителями.

Мы приехали в горы вечером, прямо перед тем, как снежная буря отрезала все дороги. Утром сосны были обсыпаны снегом. Ник и раньше катался на лыжах, но на этот раз они с Филиппом решили попробовать себя в сноубординге. Будучи довольно опытным серфингистом, Ник думал, что переключиться будет нетрудно. «Вместо воды ты рассекаешь снег, – объяснял он. – И тут и там все дело в сохранении баланса и в силе тяжести». Может, оно и так, но большую часть времени он просто кувыркался по склону, пока наконец не разобрался, что к чему.

И теперь я спросил:

– Когда же вам удалось напиться? И где вы взяли спиртное?

Он сидел на диване, раскачиваясь взад-вперед.

– Однажды вечером вы с Карен пошли спать рано, – сказал он. – Мы сидели перед камином и смотрели телевизор. Потом нам стало скучно, мы решили поиграть в карты. Я пошел их искать и наткнулся на винный шкафчик. Мы взяли бокалы и налили всего понемногу, чтобы никто не заметил. Там были ром, бурбон, джин, саке, текила, вермут, виски, какая-то зеленая дрянь, крем из чего-то.

Он замолк, потом продолжил:

– Мы всё это выпили. Это было отвратительно, но нам хотелось посмотреть, что это такое – напиться в стельку.

Я помнил ту ночь. Мы с Карен проснулись, потому что услышали, как мальчишек рвет. Одновременно в двух ванных комнатах внизу. Мы пошли посмотреть, что случилось. Их тошнило всю ночь. Мы подумали, что они подхватили грипп.

Утром мы позвонили матери Филиппа. «Да, везде сейчас ходит грипп», – согласилась с нами она. Ребята плохо себя чувствовали и на следующий день, во время долгой поездки домой из Сьерры. Один раз мы не успели съехать на обочину, и Филиппа стошнило прямо через окно машины.

– Это был первый и последний раз. С тех пор я не прикасался к спиртному. Меня тошнит от одной мысли об этом.

Правдоподобность истории обезоруживала, но все равно она была как нож в спину. Меня в одинаковой степени возмущали и обман, и пьянка. И тем не менее я высоко ценил искренность Ника. Я подумал: «По крайней мере он говорит правду и признается в содеянном».

После короткого молчания он сказал:

– Если тебе будет легче, я ненавижу все это. Я не оправдываюсь, но…

И еще через минуту:

– Это трудно.

– Что трудно?

– Трудно. Не знаю. Все пьют. Все курят.

Я вспомнил его любимого Сэлинджера, слова Фрэнни: «Надоело, что у меня не хватает мужества стать просто никем».

В понедельник я позвонил учителю Ника и обо всем рассказал. Он пригласил меня и Карен встретиться после уроков. Оказавшись в пустой классной комнате, мы уселись за партами.

Учитель дал мне одну из папок с работами Ника – по математике, географии, литературе. Ник нарисовал на одной странице граффити шариковой ручкой: грудастая большеглазая девица, мужчины с ввалившимися глазами и угловатые инициалы. По стилю и содержанию эти рисунки резко контрастировали с выполненным мелом муралом, изображающим сцену из истории Средних веков, который занимал всю классную доску. На другой стене класса были прикреплены выразительные автопортреты учащихся. Я легко узнаю портрет Ника: рисунок сделан резкими штрихами и больше напоминал карикатуру, на нем – мальчик с безумной улыбкой и большими, широко распахнутыми глазами.

Учитель, с его редеющими разлетающимися рыжими волосами и крючковатым носом, напоминал Икабода Крейна. Согнувшись на маленьком стуле, он листал папку Ника. «Он прекрасно справляется с учебой. Уверен, вы это знаете. Он лидер в классе. Он втягивает в работу других детей – тех, кто бы не стал проявлять активность, – ему удается увлечь их и пробудить желание внести свою лепту в общую дискуссию».

– А что насчет марихуаны? – спросила Карен.

Учитель, слишком громоздкий для ученического стула, на котором он с трудом уместился, оперся на локти, и было видно, что ему неудобно.

– Я заметил, что Ника притягивают ребята, которых все считают крутыми, – сказал он. – Они из тех, кто втихаря курит сигареты и – я могу только предполагать, – возможно, балуется травкой. С них станется. Но мне кажется, не стоит слишком беспокоиться. Это нормально. Большинство детей когда-то пробуют все это.

– Но, – говорю я, – Нику только двенадцать.

– Да, – вздохнул учитель. – Именно в этом возрасте они и начинают приобщаться. Мы мало что можем сделать. Эта сила, которая влечет их к наркотикам, нам неподвластна. Рано или поздно дети сталкиваются с ней. К сожалению, это происходит скорее рано, чем поздно.

Когда мы спросили совета, он ответил:

– Поговорите с ним. Я тоже с ним побеседую. Если вы не возражаете, мы обсудим это в классе. Не называя имен.

Может быть из чувства вины или покорности судьбе, он повторил:

– Мы мало что можем с этим сделать. Если будем действовать сообща – школа, семья, – тогда, возможно, что-то у нас получится.

– Не могли бы вы оградить его от общения с…? – я назвал имена мальчиков. – Похоже, они оказывают на него не самое хорошее влияние.

Листья на дереве за окном поблескивали под солнцем. Учитель обдумывал ответ на мой вопрос.

– Конечно, я постараюсь помочь в выборе более здорового круга друзей, – сказал он, – но я не уверен, что вы много добьетесь запретами. По своему прошлому опыту могу сказать, что, когда вы что-то запрещаете детям, обычно они все равно делают то, что им хочется, но делают это тайком. Лучше не заставлять, а направлять. Можете попробовать.

Он порекомендовал нам книгу о подростках и обещал держать нас в курсе.

На улице было прохладно и ветрено. На школьном дворе не осталось никого, кроме Ника. Он ждал нас, сидя на маленьких качелях на игровой площадке для дошкольников, подогнув под себя длинные ноги.

Оставшись одни в спальне, мы с Карен обсуждали сложившуюся ситуацию, пытаясь разобраться, что, собственно, нас так поразило и встревожило. Я знал, что употребление марихуаны может войти в привычку и Ника могут на время отстранить от посещения школы. Меня тревожило, что его может потянуть на другие наркотики. Я предупредил Ника об опасности марихуаны. «Это может привести и часто действительно приводит к употреблению тяжелых наркотиков». Он, вероятно, не поверил мне, так же как и я в юности не верил взрослым. Но, несмотря на миф, сотворенный нашим поколением, оказавшимся первым, которое начало массово употреблять опасные вещества, марихуана действительно открывает дорогу к другим наркотикам. Почти все мои знакомые, которые курили травку в старшей школе, пробовали и другое. И наоборот, я не встречал ни одного человека, пристрастившегося к тяжелым наркотикам, который не начинал бы с травки.

Я начал перебирать все свои решения, принятые в прошлом, включая наш переезд в сельскую местность. Я никогда не питал иллюзий по поводу того, что любое американское предместье, пригородный поселок или провинциальный городок, в какой бы глуши они ни находились, могут бы защищены своей удаленностью от опасностей, которые чаще всего ассоциируются со старыми центральными районами крупных городов. Но мне казалось, что такой городок, как Инвернесс, должен быть более безопасен, чем, например, район Тендерлойн в центре Сан-Франциско. Теперь я не уверен в этом. Я задумался, стоило ли уезжать из Сан-Франциско. А может быть, нынешняя ситуация никак не связана с переездом. Это могло бы случиться везде, где бы мы ни жили.

Я винил себя за лицемерие. Мне стало противно. Как я мог ругать его за наркотики, если он знает, что я сам их употреблял? «Делай то, что я говорю, а не то, что я делаю». Я говорил ему, что я бы хотел никогда их не употреблять. Я рассказывал ему о своих друзьях, чью жизнь наркотики просто разрушили. И в то же время я не мог отделаться от мысли, что во всем виноват развод. Я убеждал себя, что у многих детей, переживших развод родителей, в жизни все сложилось хорошо, тогда как у многих детей из полных семей, с двумя биологическими родителями, – нет. Как бы то ни было, я ничего не мог поделать с разводом, который произошел давным-давно, хотя и считал его самым травматичным событием в жизни Ника.

Еще несколько дней я продолжал вести с Ником беседы о наркотиках, о влиянии сверстников, о том, что значит действительно быть крутым. «Может показаться, что это не так, но гораздо круче быть увлеченным делом, учиться и постоянно узнавать что-то новое, – объяснял я ему. – Оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что самыми крутыми были те ребята, кто вообще не прикасался к наркотикам».

Я понимал, насколько неубедительно звучат мои речи, ведь в возрасте Ника я бы тоже ответил что-нибудь вроде: «Ладно-ладно, я все понял». И все-таки я пытался уверить его, что знаю, о чем говорю: вижу, что наркотики распространены повсеместно, а окружение постоянно давит и склоняет к их употреблению, что я понимаю, какой соблазн они представляют, особенно для подростков.

Мне казалось, что Ник слушает мои речи внимательно, хотя я и сомневался, откладывается ли что-то в его голове и каким образом. Более того, я чувствовал, что в наших близких и доверительных отношениях что-то нарушилось. Время от времени он вымещал на мне раздражение. Иногда мы ссорились по поводу небрежно выполненной домашней работы или недоделанных обязанностей по дому. Но все это не выходило за рамки вполне приемлемого и даже ожидаемого подросткового бунтарства, и именно это нас и обескураживало.

Три недели спустя я вез Ника к врачу на обычный медосмотр. Я снова и снова включал и выключал магнитолу в машине. Было ясно, что нет смысла поучать его, – он просто закроется, уйдет в себя, но я хотел, чтобы между нами не оставалось недомолвок. В разговорах, которые мы вели вот уже несколько недель, я использовал все известные мне приемы – от угроз до мольбы. Сегодня напряженность несколько спала. Я сообщил ему, что мы с Карен решили снять наложенное на него наказание. Он кивнул и сказал: «Спасибо».

Я продолжал наблюдать за ним еще несколько недель. Настроение Ника вроде бы стало не таким мрачным. Инцидент с марихуаной я отправил в архив как некое отклонение, помрачение ума – может быть, даже полезное, потому что он получил хороший урок.

Мне казалось, он его усвоил. Ник перешел в восьмой класс, и ситуация вроде бы улучшилась.

Он редко общался с мальчиком, который (я абсолютно уверен в этом) оказывал на него самое пагубное влияние – и который, по словам Ника, продал ему марихуану. (В данном случае я верил Нику, а не матери малолетнего наркоторговца.) Зато он проводил много времени, занимаясь серфингом с друзьями из Уэст-Марин. Выискивая лучшие места для этого, мы вместе колесили по побережью, «ловили волну» на пляжах от Санта-Круса до Пойнт-Арены. Во время этих вылазок у нас было много времени, чтобы поговорить, и Ник казался открытым и настроенным оптимистически. Он был мотивирован на учебу. Он старался получать высокие оценки – отчасти для того, чтобы увеличить шансы на поступление в одну из местных частных старших школ.

Сын продолжал читать запоем. Он перечитывал «Фрэнни и Зуи» и «Над пропастью во ржи». Он сделал доклад об «Убить пересмешника» в форме изложения записанных на автоответчик Аттикуса Финча сообщений для Скаута и Джема от Дилла и анонимных звонков с угрозами в адрес Аттикуса за то, что тот защищал Тома Робинсона. Он прочитал «Трамвай “Желание”», а затем записал на пленку радиоинтервью с Бланш Дюбуа. Для задания по пьесе «Смерть коммивояжера» он нарисовал комикс, оплакивающий ценности семьи Ломан. Потом – биографический проект, для которого Ник надел белый парик, приклеил белые усы, оделся в белый костюм, вышел на сцену и рассказал с мелодичным южным акцентом историю жизни Сэмюэла Клеменса. «Мой писательский псевдоним – Марк Твен. Усаживайтесь поудобнее и слушайте мою историю». Не было заметно никаких признаков того, что он что-то курит – марихуану или сигареты. Он казался вполне счастливым и испытывал сдержанную радость по поводу приближающегося окончания восьмого класса.

Теплый, безветренный уик-энд. Нику тринадцать. Мы провели день дома, а теперь в предвкушении обещанного прогнозом погоды усиления южного ветра мы с ним закрепляем доски для серфинга на крыше нашего универсала и направляемся по извилистой дороге к пляжу к югу от Пойнт-Рейес. Мы выходим к линии прибоя только через час ходьбы по заросшей травой тропе через песчаные дюны.

С досками под мышкой мы медленно шагаем к устью эстуария[14], известному тем, что это место размножения больших белых акул. Мимо нас скачут кролики, а над нашими головами пролетает стая пеликанов, выстроившихся в виде буквы V. Солнце стоит низко. Кажется, что его лучи окрашены акварелью абрикосового оттенка. По мере того как сгущаются сумерки, туман, как жидкое тесто для блинов, заливает холмистые пастбищные земли, а оттуда наползает на бухту. Более благоприятных условий для серфинга и не придумаешь. Волны высотой шесть-восемь футов накатывают на берег, разбиваются, образуя длинные шелковистые нити. Мы быстро переодеваемся в гидрокостюмы, галопом несемся в воду и запрыгиваем на доски. Заходящее солнце проецирует потрясающую картину из рубиново-красных полос, вытянувшихся вдоль западной линии горизонта. С противоположной стороны низко висит полная желтая луна. В воде мелькают еще двое серфингистов, но они вскоре уходят, и место остается в полном нашем распоряжении. Серфинг удался как нельзя лучше.

Когда мы гребем, не слышно никаких других звуков, кроме плавного «ш-ш-ш» доски, рассекающей воду, а затем через равные интервалы – грохот разбивающейся о берег волны. Мы седлаем одну волну, выплываем, седлаем вторую. Я поднимаю глаза и вижу, как Ник низко пригнулся на своей доске, а обрушивающаяся водопадом волна охватывает его со всех сторон.

Темнеет. Туман скрывает луну и обволакивает нас. До меня доходит, что мы с Ником попали в два разных течения, которые относят нас к противоположным сторонам пролива. Нас разделяет сотня ярдов. Я начинаю паниковать, так как сгущающийся туман и темнота не дают нам хорошо видеть друг друга.

Я слепо гребу в направлении Ника, отчаянно стараясь отыскать его глазами, пока мои руки не ослабевают от борьбы с течением. Наконец после, как мне показалось, получаса безостановочной работы руками я вижу его сквозь разрыв в завесе тумана. Высокий и прекрасный, Ник стоит на доске цвета слоновой кости и разрезает, поднимаясь и опускаясь, сверкающую прозрачную водяную стену, белые брызги вспыхивают по краям его доски, на лице ослепительная улыбка. Заметив меня, он машет мне рукой.

Обессиленные, голодные, обожженные ветром и промокшие насквозь после длительного плавания, мы сдираем с себя гидрокостюмы, надеваем рюкзаки и идем обратно к машине.

По дороге домой мы заезжаем в такерию. Мы едим бурритос размером с откормленного поросенка и потягиваем газировку с лаймом. Ник пребывает в задумчивом настроении, он говорит о будущем – о поступлении в старшую школу.

– Я до сих пор не могу поверить, что поступил, – говорит он.

Не знаю, видел ли я его когда-нибудь таким взволнованным и радостным, как после ознакомительного визита в эту школу.

– Все кажутся такими… – он помолчал, подбирая нужное слово, – увлеченными. Всем. Искусством, музыкой, историей, писательским мастерством, журналистикой, политикой. А учителя…

Он снова замолчал, чтобы перевести дыхание.

– …учителя потрясающие. Я сидел на уроке поэзии. Мне не хотелось уходить, – и затем, уже спокойнее, сказал: – Я никогда не попаду туда.

Действительно, конкурс в школу был внушительный.

И все-таки он поступил и теперь в минуты эйфории заявляет: «Кажется, все идет просто отлично».

⁂

Торжественная церемония по случаю окончания средней школы была запланирована на начало июня.

Арендовано помещение церкви, родителей мобилизовали, чтобы расставить стулья, установить подиум, украсить зал и организовать столы с закусками и прохладительными напитками. В день мероприятия я пришел рано, чтобы помочь в приготовлениях.

Часа через два прибыли учителя и родные и расселись на поставленные рядами складные стулья. Потом пришли выпускники. Они выглядели несколько неловко в своих парадных одеждах. На многих девочках были новые или позаимствованные у кого-то наряды. Большинство едва передвигали ноги в туфлях на высоких каблуках, покачиваясь, как будто они уже навеселе. Мальчики смотрелись мрачно в тугих воротничках, теребили галстуки и сердито одергивали нижний край рубашек, которые каким-то образом так и норовили вылезти из брюк.

Пусть костюмы детей являли собой жалкое зрелище, зато их приподнятое настроение вполне соответствовало событию. Так же как и их благопристойное поведение. Директор школы поочередно называл имена выпускников. Одни из них уверенно, другие не очень преодолевали несколько ступенек лестницы, поднимались на низкий подиум и получали диплом. Одноклассники шумно их приветствовали. В этот и только в этот день они болели друг за друга с безудержным и великодушным энтузиазмом. За каждую девочку и каждого мальчика. В другое время они так же энергично орали бы и улюлюкали. А сейчас аплодировали и ботаникам, и хитрецам, и слабакам, и королевам красоты, и бандюкам, и скромникам, и качкам, и хиппарям, и изгоям.

Я никогда не ожидал, что меня так тронет выпускной восьмиклассников, но факт остается фактом. Мы хорошо узнали этих детей за три года, когда поочередно возили их в школу, из школы и на разные экскурсии, когда принимали их у нас дома во время всевозможных вечеринок, когда приходили слушать их выступления, смотреть театральные постановки, музыкальные декламации и спортивные соревнования, когда общались с их родителями, выражая сочувствие друг другу, и когда узнавали друг от друга, но чаще всего от Ника, об их успехах, критических ситуациях, провалах и обидах. Мимо нас проходили мальчики и девочки, все еще дети, но уже осторожно пытающиеся войти в бурный океан взрослой жизни. Мальчик, чья мать отрицала, что ее сын продал Нику марихуану. Мальчик, с которым они напились. Товарищ по занятиям серфингом. Безбашенные скейтбордисты. Девочка, с которой Ник, бывало, разговаривал весь вечер по телефону, пока я не заставлял его повесить трубку. Дети, которых мы возили в школу по очереди. Все эти дети, нескладные и нерешительные, с дипломами в дрожащих руках нетвердой походкой спускались с подиума. Теперь они, выпускники средней школы, отправляются прямо в змеиное гнездо старшей.

⁂

Выходные после выпускного. Знойный июньский полдень. Несколько семей собрались на пляже Хартс-Дезайр. В бухте тихо. Мы едим то, что захватили с собой: чипсы и сальсу, зажаренного целиком лосося, гамбургеры, приготовленные на гриле, и запиваем минералкой. Вода в бухте теплая и мерцает на солнце. Дети плавают, гребут на каяках и каноэ, которые непременно время от времени переворачиваются. Выйдя на берег, друзья Ника, в спортивных рубашках, с еще мокрыми волосами, возбужденно обсуждают планы на лето – отдых и развлечения на пляже, в лагерях, но Ник в этом не участвует. Ему всегда трудно дается отъезд и расставание с нами, и со временем легче не становится.

Наползает туман, и общество начинает разъезжаться. Дома мы усаживаемся у камина, и Ник зачитывает записи своих друзей в выпускном альбоме. «У тебя будет миллион девушек в старшей школе». «Веселого тебе серфинга». «В следующем году я не буду здесь жить, поэтому, возможно, увижу тебя, скажем, лет через десять. Будь на связи». «Я люблю тебя, смешной зайчонок. Я люблю тебя с первого дня знакомства». «Я жду не дождусь, когда увижу новорожденного ребеночка, как бы ни назвали малышку. Надеюсь, Джасперу она понравится». «Удачи в старшей школе и с маленькой новорожденной засранкой». «Я не очень хорошо знал тебя, но хочу, чтобы ты весело провел лето». «Повеселись в это лето, ты, придурок. Шучу». «Когда-нибудь посвяти мне книгу. Я скажу тебе спасибо, когда получу “Оскара”. Пока…». Его учитель написал: «Где бы ты ни был, везде и всегда доискивайся до истины, стремись к прекрасному, делай хорошие дела».

Начинается еще одно лето нашей жизни – и горькое, и радостное, потому что Ник уезжает в Лос-Анджелес, хотя и договорился с Вики подождать до рождения нашего ребенка.

Утром 7 июня Карен, Ник, Джаспер и я сели в машину. С ребенком что-то неладно, поэтому будут делать кесарево сечение. Карен выбрала для родов день рождения своей матери. Прием у врача назначен на шесть. Сестра Карен дала нам кассету с успокаивающей музыкой Энии, но Карен попросила поставить Nirvana. Она включила песню Nevermind на полную громкость.

Я должен найти свой путь,

Лучший путь.

Я лучше подожду,

Я лучше подожду.

Проехав через лес, я остановил машину у дома Нэнси и Дона, чтобы оставит у них Ника и Джаспера. Вместе с бабушкой и дедушкой они будут ждать звонка из больницы.

Наша дочь появилась на свет в семь утра. У нее черные курчавые волосы и ясные глаза. Мы дали ей имя Маргарита, но зовем Дэйзи (маргаритка).

Нэнси приехала в больницу с Ником и Джаспером. Их проводили в комнату с приглушенным освещением, где находились Карен с Дэйзи. Медсестра спросила Нэнси и Ника, не хотят ли они искупать малышку в первый раз в ее жизни. Джаспер сидел рядом с Карен, а Нэнси с Ником под руководством медсестры повезли Дэйзи в коляске в детское отделение, где они помогли взвесить, искупать и одеть ее в мягкую белую ночную рубашку с розовыми слониками и ботиночки кукольного размера. Оказалось, что она весит восемь фунтов, рост двадцать один дюйм. Пристально глядя на малышку, Ник сказал Нэнси: «Я никогда не думал, что у меня будет такая вот семья».

На следующий день мы вернулись домой. На заднем сиденье рядом с Ником были установлены два новых детских кресла.

Утром я встал рано и обнаружил мальчиков в пижамах на диване, у обоих в руках были чашки горячего шоколада. Ник читал книжку «Лягушки и жабы – друзья». Джаспер жался к нему. В камине горел слабый огонь. Ник закрыл книжку и встал, чтобы приготовить завтрак для всех. Стоя у плиты, он пел, подражая рыку Тома Уэйтса: «Ну вот, яйца гоняются за беконом по всей сковороде».

Мы позавтракали, а потом пошли с мальчишками гулять на ближний пляж. На обратном пути мы сделали остановку, чтобы собрать ежевики для пирога. Дело затянулось, так как Ник с Джаспером, с синими пальцами и синим ртом, клали одну ягоду в корзину, а дюжину отправляли в рот.

Дома, после раннего обеда и пирога, Ник с Джаспером играли на лужайке. Как львенок, Джаспер взбирался на голову Нику, и они скакали на большом красном мяче. Карен держала на руках Дэйзи, которая осматривалась вокруг широко открытыми глазами. Брут неуклюже, как сонный медведь, повалился на траву и растянулся рядом с детьми. С Джаспером, вцепившимся в его шею, Ник перевернулся и, обхватив морду пса и глядя ему в глаза, запел: «Подари мне поцелуй, и я выстрою на нем мечту». Он смачно поцеловал Брута в нос. Тот зевнул, Ник весело подбросил Джаспера в воздух, а Дэйзи тем временем тихо заснула.

Я смотрел на эту троицу и вспоминал то невероятное чувство, которое я испытал в первый раз, когда родился Ник. Вместе с радостью отцовства с рождением каждого ребенка приходит пронзительное чувство уязвимости. Оно одновременно и возвышает тебя, и пугает.

Несколько дней назад я прочел в газете о взрыве школьного автобуса в Израиле, узнал новые подробности о семьях, чьи дети погибли больше года назад при взрыве бомбы в Оклахома-Сити; прочитал о детях, убитых случайными пулями в лагере беженцев в Боснии, и о том, как в Китае человек, осужденный за вооруженное ограбление, по пути на виселицу прокричал своему брату: «Позаботься о моем сыне». Я ощутил боль и страдание совсем иного свойства. Может быть, родители переживают за любого ребенка, не только своего. Может быть, мы начинаем переживать за них еще сильнее, чем это казалось возможным. Когда я смотрел на своих троих детей, освещенных рассеянным золотистым светом, пробивающимся сквозь листья тополя, меня переполняла уверенность в том, что в эти мгновения они в безопасности и счастливы, и это в итоге все, чего хотим мы, родители. Если бы только так было всегда: дети рядом, им хорошо вместе, они счастливы и спокойны.

5

– Твой муж-псих мучает моего маленького братишку.

Ник стоял рядом со мной подбоченившись и обращался с этими словами к Карен, только что вошедшей в комнату. Это было дождливое утро в день его отъезда в Лос-Анджелес. Я пытался расчесать спутавшийся клок волос на голове Джаспера, и он визжал, как будто я вырывал у него ногти плоскогубцами. Ник, завернутый после душа в голубое полотенце, накинул оранжевую парку, влез в большие зеленые садовые сапоги, стоявшие у входной двери, и нацепил на нос детские маскарадные водительские очки. После чего начал размахивать деревянной ложкой.

– Отпусти этого плутишку, – сказал он мне. Повернулся к Джасперу со словами: – О, в какое бедственное положение ты попал, мой любимый брат. О, какая несправедливость. Какая жестокость!

Держа ложку как микрофон, он запел: «Моя доблестная команда, доброе утро» из комической оперы «Корабль Ее Величества “Пинафор”», отвлекая Джаспера, что дало мне возможность наконец его причесать.

Ник уже уложил свои вещи и теперь прощался с нами. Обменялся с Джаспером их тайным рукопожатием. Это довольно сложный ритуал: обычное рукопожатие, потом кулак Ника опускается на кулак Джаспера, затем наоборот, еще одно крепкое рукопожатие, потом две руки медленно расцепляются, и в конце, нацелив указательные пальцы друг на друга, мальчишки восклицают в унисон: «Ты!»

Джаспер плакал: «Нет, Ники, я не хочу, чтобы ты уезжал». Они обнялись, потом Ник поцеловал Дэйзи в лобик. Еще раз обнялся с Карен.

– Спутник, дружок, желаю тебе отлично провести лето, – сказала она.

– Я буду скучать по тебе, КБ.

– Пиши мне.

– И ты тоже.

По пути в аэропорт я не поехал через город, а выбрал живописный маршрут вдоль океанского побережья. Ник не отрывал глаз от неспокойного моря. В терминале компании United я припарковал машину в гараже и пошел вместе с Ником к стойке регистрации, где он сдал свой багаж. Мы попрощались у входа на посадку.

Ник сказал: «Всё».

Я в ответ: «Всё».

Прощание в аэропорту каждый раз было для меня как нож в сердце, но я держался, сохранял бодрый вид, так как не хотел, чтобы он расстраивался еще больше.

После посадки я смотрел через стеклянную стену, как громадная металлическая скорлупа, в которой заключен Ник, выруливает от выхода на поле и взлетает.

Я ненавидел совместную опеку, хотя это, вероятно, было лучшим выходом в нашей ситуации. Она предполагает, что дети будут жить вполне счастливо, если их будут делить на два дома, у каждого из которых свой уклад, определяемый одним из родителей и разными неродными родителями, иногда еще и детьми неродных родителей, и целым клубком ожиданий, правил поведения и ценностей, зачастую противоречащих друг другу. «Дом – это святое», – сказала Эмили Дикинсон[15]. Но «дома» во множественном числе – это нечто, противоречащее логике. Много ли найдется таких взрослых, которые могут представить себе, что у них два одинаково главных дома, две семьи? Для детей дом имеет еще более важное значение, это и физиологическая, и психологическая колыбель развития, материальное воплощение всего, что олицетворяют собой их родители: стабильность, безопасность и правила жизни.

Через неделю после отъезда Ника я брал интервью для статьи в журнале у известного детского психолога Джудит Уоллерстейн, которая основала Центр помощи семьям в переходном периоде «Джудит Уоллерстейн» в округе Марин, недалеко от Инвернесса. Она получила международную известность, когда обнародовала отрезвляющие факты о поколении американцев, родившихся после 1960-х, которые стали спокойно относиться к разводам. До этого разводы были трудным делом, подлежали осуждению и случались реже, однако меняющиеся нравы и практика расторжения брака без взаимных претензий значительно упростили процесс и превратили его в рутинное событие. Для многих людей эти перемены стали настоящим освобождением: принятые в обществе условности и традиции больше не заставляли людей терпеть оковы неудачного брака. Возникло и укрепилось убеждение – основанное в большей степени на принятии желаемого за действительное, – что дети будут более счастливы, если будут счастливы их родители. Но доктор Уоллерстейн обнаружила, что во многих случаях развод родителей наносил детям глубокую психологическую травму.

Она начала опрашивать детей от двух до семнадцати лет, чьи родители развелись в начале 1970-х. Выяснилось, что для детей разрыв между родителями оказался очень непростым испытанием, они тяжело переживали эту ситуацию. Психолог предположила, что стресс не затянется надолго. Прошло чуть больше года, и она встретилась с этими детьми во второй раз. Они не только не восстановились после развода – их состояние только усугубилось.

В течение последующих двадцати пяти лет Уоллерстейн проводила обследование детей каждые несколько лет. Результаты своей работы она изложила в книгах. Оказалось, что более трети страдали от депрессии – от средней до тяжелой степени, а значительная часть постоянно испытывали тревогу и не смогли добиться больших успехов в жизни и профессиональной деятельности. Многим плохо удавалось завязывать и поддерживать отношения с другими людьми.

Мало того что никто не захотел вникнуть в суть ее позиции, которую она пыталась донести до общества, так ее еще и раскритиковали со всех сторон. По мнению феминисток, Уоллерстейн поддержала тех, кто мечтал нанести удар по правам женщин, по сути призывая их вернуться к домашнему очагу, всеми силами сохранять брак и растить детей. Ее исследования позаимствовали для своих нужд группы с самыми разными интересами, включая консервативных «новых правых», которые использовали ее работу в качестве «подтверждения» своих доводов в пользу традиционных семейных ценностей и для атаки на родителей-одиночек и нетрадиционные семьи. С другой стороны, группы по защите прав мужчин превозносили ее за то, что она подчеркнула важность отцов в жизни детей, и подвергли ее резкой критике, когда она сказала, что некоторые формы совместной опеки, по всей видимости, наносят вред ребенку. Тем не менее ее книга прогремела на всю страну, оказала влияние на суды, законодательные органы, психологов, семейных консультантов и родителей. Ее книги стали бестселлерами, и до сих пор многие судьи и психологи используют их как своего рода библию. Некоторые судьи рекомендуют книги Уоллерстейн родителям, которые затевают развод.

Я встретился с доктором Уоллерстейн в ее доме в Бельведере, крытом деревянным гонтом, с видом на бухту и ресторан «Гриль Сэма» на набережной Тибурон. Это была миниатюрная женщина с седыми волосами, кротким взглядом прозрачно-голубых глаз и соответствующим образом одетая. Когда я задал ей вопрос о совместной опеке, в частности об опеке на расстоянии, как в нашем случае, она рассказала, что среди ее подопечных были девочки и мальчики, которые, возвращаясь из одного дома в другой, бродили от одного предмета к другому – от стола к кровати, от кровати к дивану, – трогая их, чтобы убедиться, что они всё еще стоят на своем месте. Отсутствующий родитель, бывает, кажется им еще более ускользающим из памяти объектом, чем мебель. Становясь старше, дети уже не так сильно нуждаются в тактильном контакте, однако у них может укорениться восприятие обоих домов как чего-то иллюзорного и непостоянного. Кроме того, маленькие дети иногда страдают от того, что вследствие совместной опеки они надолго разлучены с одним из родителей, а дети постарше – переживают из-за частых переездов, особенно если родители живут далеко друг от друга. Доктор Уоллерстейн пояснила: «Постоянные путешествия туда и обратно лишают детей радости общения с другими детьми… Подростки горько жалуются на то, что им приходится проводить лето с родителями, а не с друзьями». В заключение она говорит: «Вам бы хотелось думать, что эти дети могут запросто подстроиться к жизни на два дома, завести два круга общения из сверстников и легко приспособиться к жизни с каждым из родителей, но большинство детей не обладают необходимой для этого гибкостью. Им начинает казаться, что все дело в каком-то дефекте их собственного характера, тогда как на самом деле многие люди просто неспособны вести две параллельные жизни».

Для многих семей летние каникулы – это передышка после стрессов учебного года, время, которое можно посвятить друг другу. Я же хотел, чтобы эти месяцы как можно быстрее миновали. Мы с Ником регулярно говорили по телефону. Он рассказывал мне о фильмах, которые он смотрел, об играх, в которые играл, о хулигане на спортивной площадке, о новом товарище, о книгах, которые читал. Дома становилось спокойнее и тише, когда он жил в Лос-Анджелесе, но даже радость общения с новорожденной малышкой был омрачена легкой грустью. Мы так и не смогли свыкнуться с его отсутствием.

Когда он с нами, мы старались использовать это время как можно интереснее. Он приезжал на две недели, и мы до отказа заполняли их совместными занятиями: серфингом, плаванием, греблей на каяках и другими развлечениями. Мы ехали в Сан-Франциско пообщаться с друзьями. Вечерами Ник играл с малышами или мы беседовали. Он разыгрывал в лицах просмотренные фильмы – это уже давно стало регулярным вечерним развлечением. Создаваемые им образы были очень точны. Де Ниро: «И ты мне будешь говорить?» Он выдавал не просто одну реплику, а целую сцену из «Таксиста». А Том Круз: «Покажи мне деньги», и мистер Т.: «Жаль дурака…» Он показывал Джека Николсона в «Сиянии»: «А во-о-т и Джонни» – и – совершенно безупречно – Дастина Хоффмана в «Человеке дождя». И еще Шварценеггера: «Hasta la vista, детка», «Расслабься, козел», «Я еще вернусь», «Иди со мной, если хочешь жить». Может быть, лучше всего у него получался Клинт Иствуд: «Ты должен задать себе один вопрос: “Счастлив ли я?” Ну что, ты счастлив, сопляк?».

Мы навещали Ника в Лос-Анджелесе в заранее оговоренные выходные, забирали его и ехали на север, в Санта-Барбару, или на юг, в Сан-Диего. Однажды мы взяли напрокат велосипеды на острове Коронадо и ночью под оранжевой полной луной бродили по широкому пляжу. Здесь нас ждало потрясающее зрелище: десятки тысяч мерцающих грунионов, выброшенных волнами на песок, где у них происходит удивительный ритуал спаривания. Самки зарываются в песок и откладывают икру. Самцы обвиваются вокруг них своими угреобразными телами и оплодотворяют икринки. Через полчаса поднимающиеся волны смывают рыб обратно в море. Как будто их и не было, как будто они нам привиделись.

После таких выходных мы отвезли Ника к матери и отчиму в Пасифик-Палисейдс, обняли его, и он исчез.

Лето кончилось. Наконец-то. Мы с Карен, Джаспером и Дэйзи отправляемся в аэропорт. Стоим у выхода и ждем регулярного рейса, который везет детей, находящихся под совместной опекой. Длинная череда пассажиров и семей тянется мимо нас, а следом за ними выходят дети, летевшие без сопровождающих, у каждого розовый бумажный бейджик с именем, написанным несмываемым маркером. К лацканам жакетов прикреплены также пилотские «крылышки». А вот и Ник. У него короткая стрижка и новый светло-голубой кардиган, пуговицы не застегнуты, под ним футболка. Мы по очереди обнимаемся с ним. «Всё». Затем мы получаем его чемодан с летними вещами.

По пути домой в Инвернесс Ник рассказывает о женщине, которая сидела рядом в самолете.

– И вот она вытаскивает эти красные наушники типа защитных теплых, – говорит он о женщине, которая взяла его в оборот, когда увидела, что он летит один. – Потом она включает плеер и начинает раскачиваться и кивать головой, закрыв глаза и напевая слова птичьим голосом: «О-о-о, крошка. Я люблю тебя… О-о-о, крошка, это ты, Господь, ты посылаешь мне, это ты, кто посылает меня».

Ник обводит глазами публику, то есть нас.

– Когда она доходит до нужного места на записи, то вынимает наушники и надевает их на меня, – продолжает он. – «Слушай, – говорит она мне. – Ты должен услышать это». Она просто надевает на меня наушники и включает звук на полную мощность. Даже не спрашивает, хочу ли я это слушать и вообще. В песне такие слова: «Я тянусь к Иисусу… Иисус тянется ко мне. Иисус, ты взрываешь мой мозг». Звук такой громкий, что практически срывает мне крышу, но я вежливо улыбаюсь, снимаю наушники, отдаю ей и говорю, какая хорошая песня, а она говорит, на сей раз довольно сурово: «Нет, следующая лучше», – и снова нахлобучивает на меня наушники, и теперь я слушаю… Это рэп: «О, дьявол хочет соблазнить меня, и я не стану слушать, нет…» А я все улыбаюсь и киваю и в конце концов снимаю наушники и возвращаю ей. Она говорит: «Эта кассета тебе, сынок», – и вынимает ее из плеера. «Ну что вы, спасибо, вы так добры», – говорю я. Но ее взгляд меня пугает, и тогда я говорю: «Ну, если вы точно можете обойтись без нее, я с удовольствием возьму, спасибо».

Ник достает кассету из кармана брюк.

– Хотите послушать?

Мы слушаем, пока едем домой. Ник держит Джаспера за руки, раскачивая их в такт музыке и подпевая вместе с хором.

Уровень шума в нашем доме заметно повысился. Трое детей, куча друзей Ника, многочисленные усилители и ударные инструменты, две собаки – наш дом превратился в какофонию из пения, завываний, лая, смеха, визга, песен Раффи, грохота, царапанья, голоса Эксла Роуза, топота, треска и воя. Однажды мой агент в разговоре с одним из моих приятелей с удивлением заметил: «Не могу понять, где он живет – в детском саду или в собачьей конуре».

Нам была нужна новая машина. Учитывая кучу зверей и детей, очевидным вариантом казался минивэн. Мы посещали автодилеров и тестировали некоторые из предлагаемых моделей. Я сравнивал разные минивэны, изучал их характеристики безопасности. Мы не повелись на рекламу «Хонда Одиссей», которая уверяла, что это минивэн для тех, кто ненавидит минивэны, тем не менее его-то мы и купили. Отдав дань чувству противоречия, мы установили на крышу багажник для серфинговых досок.

На побережье есть гораздо более красивые и неистоптанные пляжи, чем Болинас, на котором летом слишком много собак и подростков. Однако в удивительно погожий день накануне ознакомительного мероприятия для учащихся первого года обучения в старшей школе мы отправились именно сюда. Карен, Джаспер и Дэйзи расположились на песке, Джаспер связал Дэйзи водорослями. Малыши складывали башенки из ракушек, пробовали на вкус песок и барахтались в волнах у кромки прибоя. Брут и Мундог носились как сумасшедшие вместе с разношерстной стаей местных собак. Брут, воспользовавшись моментом, украл багет у одного из отдыхающих.

Мы с Ником подплыли к серфингистам и уселись на наших досках, поджидая волну. Ник рассказывал о том, как он проводил время летом, о бейсболе и кино, добавляя подробности о хулигане, который дразнил его в парке, а затем преследовал на велосипеде до самого дома. Когда мы начали обсуждать ознакомительную встречу, которая должна была состояться на следующий день, он признался, что нервничает, но, несмотря на это, полон радостного ожидания.

Навстречу нам катилась лучшая в этот день гряда волн, и мы поймали еще по одной на каждого, а затем вернулись к пляжу. Ник присоединился к Джасперу и помог ему строить убежище хоббитов из песка и выброшенных морем обломков дерева, украшенное водорослями и ракушками.

Джаспер спросил Ника:

– Какой он, Лос-Анджелес?

– Это большой город, но я живу в симпатичном городке в предместье, – ответил тот. – В нем много парков и пляжей. Похоже на то, как мы живем здесь, но без тебя. Там я скучаю по тебе.

– Я тоже скучаю, – сказал Джаспер. Помолчав, снова спросил:

– Почему твоя мама не переедет сюда, мы бы тогда все жили в одном доме и тебе бы не пришлось никуда уезжать?

– Замечательная идея, – отозвался Ник, – но как-то я не могу это себе представить.

По пути домой мы говорили о бесконечных челночных переездах между нашим городком и Лос-Анджелесом. Ник был недоволен этой ситуацией. Конечно, ему бы не хотелось выбирать между родителями, но и совместная опека тоже не лучший вариант. В чем я абсолютно убежден, так это в том, что наш выбор оказал большое влияние на формирование его характера. Он замечательный ребенок, более ответственный, чуткий, общительный, склонный к самоанализу и проницательный, чем мог бы стать в иных обстоятельствах. Но цена была слишком высока. И даже с учетом того, что в результате развода между нами пролегла географическая и эмоциональная пропасть – что, вероятно, происходит при любом разводе, – по крайней мере, не нужно было вынуждать Ника мотаться туда-сюда. Ездить должны были мы. Конечно, посещения проходили бы менее комфортно, но я убежден, что детство Ника далось бы ему куда легче. Вместо этого у него остался только утешительный приз за регулярные поездки между родителями: он набрал больше бонусных миль, чем большинство взрослых.

6

– Марк, восьмой класс лучше седьмого? – спрашивает Доун старшего брата в фильме Тодда Солондза «Добро пожаловать в кукольный дом».

– Вообще-то нет.

– А как насчет девятого?

– Все младшие классы полный отстой. Старшая школа лучше. Она больше похожа на колледж. Тебя будут обзывать, но редко когда в лицо.

Я ненавидел старшую школу, настоящую дарвинистскую лабораторию по выживанию, с группировками и ничем не обоснованными актами жестокости и насилия. Мои классы оказались по какой-то непонятной причине вполне приличными, и я не угодил ни в какую переделку, но за исключением курса творческого письма пребывание в школе было пустой тратой времени. Я ничему не научился, не приобрел никаких новых знаний, и, что интересно, никто этого не заметил. Однако старшая школа Ника больше походила на маленький либеральный арт-колледж. Здесь предлагались увлекательные программы по искусству, естественным наукам, математике, английскому языку, иностранному языку, журналистике и т. д., а также курсы по американской системе правосудия, по изучению произведений Лэнгстона Хьюза, по религии и политологии. Все предметы вели преданные своему делу преподаватели. Обучение стоило дорого. Нам с Вики приходилось поднапрячься, чтобы его оплачивать. Но мы считали, что нет ничего более важного, чем образование нашего ребенка. Тем не менее я иногда задумывался: а стоит ли оно того? В моем родном городе дети ходили в частные школы. Судя по рассказам, они преуспели ничуть не больше, чем те из нас, кто учился в государственной. Может быть, мы просто обманываем себя, будто можем купить для наших детей жизнь, которая будет лучше или, по крайней мере, легче, чем у других?

Школа Ника располагалась в корпусах бывшей военной академии, возведенных 115 лет назад. Просторные классные комнаты. Открытый бассейн и зеленые спортивные площадки, впечатляющие лаборатории для занятий естественными науками, художественные студии и театр. Через месяц Ник начал играть в баскетбольной команде первокурсников и получил роль в пьесе. Мы познакомились с новыми товарищами Ника по кампусу и пятничными вечерами собирались у нас дома. Они казались хорошими ребятами, участвовали в работе студенческого совета, интересовались политикой, спортом, живописью, театром, сочинением пьес и исполнением джазовых композиций и классической музыки. Ник обожал своих преподавателей. В общем, начало выглядело многообещающим.

Ник продолжал смотреть кинофильмы в огромном количестве, это всепоглощающее увлечение появилось у него, как только он научился нажимать кнопку «пуск» на видеомагнитофоне. Когда он был маленьким, он воспринимал строгие антипиратские предупреждения, помещаемые в начале домашних видеофильмов, как обещание приключений, драм, комедий и мелодрам, и однажды предположил, что эти предупреждения ФБР адресует «Диснею». Помимо «Розовой пантеры», «Тонкого человека» и фильмов комик-группы «Монти Пайтон», Ник под влиянием Карен увлекся творчеством Годара, Бергмана и Куросавы.

После школы и перед просмотром фильмов, между занятиями спортом, театром и тусовками с друзьями Ник выкраивал время для общения с Дэйзи и Джаспером. Дэйзи только начала осваивать английский язык и вдруг по непонятным причинам переключилась на язык животных: она хрюкала, кричала, как осел, и мяукала. Джаспера, с его копной каштановых волос, падающих на спокойные мудрые глаза, мы звали Боппи в честь кометы Хейла-Боппа, снующей вокруг земли. Дети были влюблены в своего старшего брата, и Ник, очевидно, тоже обожал их.

Учебный год протекал спокойно. Ник делал домашние задания быстро и добросовестно. Карен проверяла французские слова, которые он выучил за неделю. Я помогал ему вычитывать задания по творческому письму. Отзывы преподавателей в его табеле успеваемости блестящие.

Как-то майским днем Ник, Джаспер и Дэйзи играли во дворе вместе с Карен. Зазвонил телефон. Это был декан первого года обучения, который попросит меня и Карен прийти в школу, чтобы обсудить временное отстранение Ника от занятий из-за того, что он покупал марихуану на территории школы.

– Что он делал?

– То есть вы ничего не знаете?

Ник ничего такого нам не рассказывал.

Хотя два года назад я уже обнаруживал у него марихуану, сейчас я просто потерял дар речи.

– Извините, но тут, должно быть, какая-то ошибка.

Нет, это была не ошибка.

Я сразу же начал искать какие-то разумные оправдания. Он опять экспериментирует, подумал я, многие дети экспериментируют. Я уговаривал себя, что Ник не типичный наркоман, не такой, как парни, которые тусуются на главной улице города без присмотра, курят сигареты и бесцельно слоняются, или как сын-подросток одного моего знакомого, который, будучи под героином, попал в аварию. Недавно я услышал о девочке возраста Ника, оказавшейся в психиатрической клинике после того, как перерезала себе вены. Она тоже сидела на героине. Ник не такой, как все эти дети. Он открытый мальчик, любящий и заботливый.

Мои родители так и не узнали, что я употреблял наркотики. Даже сейчас они будут говорить вам, что я все это придумываю или, по крайней мере, преувеличиваю. Но это не так. В старшей школе я тратил на марихуану карманные деньги и зарабатывал на доставке газет. Я был таким же, как многие дети, которые росли в конце 1960-х и 1970-х. Мы столкнулись не только с обилием марихуаны, но и с целым рядом наркотиков, неизвестных предыдущим поколениям. До нас дети тайком пили пиво, а наркоманами были экзотические курители опиума в китайских притонах или джазовые музыканты, сидевшие на героине. В нашем среднеамериканском городе, где было всего три канала телевидения, а телефоны были дисковыми, один из соседей выращивал марихуану на чердаке под лампами дневного света, а другой продавал ЛСД. Самые разные люди из среды школьников, не только торчки, но и качки, и девочки-зубрилы, в том числе та, по которой я сох большую часть старшей школы, всегда, казалось, имели при себе травку и разные таблетки.

По вечерам мы с моими новыми друзьями, сплоченные марихуаной и рок-н-роллом, приняв дозу, слонялись по улице или шли к кому-нибудь домой. Обычно мы старались проскользнуть незамеченными, но иногда попадались на глаза домашним, и нас заставляли сесть за стол и поужинать с родителями. Однажды моя мама сказала: «Кажется, у вас сегодня необычайно приподнятое настроение».

После ужина мы шли в мою комнату с ультрафиолетовым освещением, с постером группы Jefferson Airplane на стене, и слушали музыку на стереосистеме. Beatles, сольное исполнение Леннона, Kinks и песни Дилана: «Пусть владыки придумывают правила для глупцов и мудрецов, у меня нет ничего, ма, чтобы жить по их принципам».

Брайан Джонс, Дженис Джоплин, Джимми Хендрикс, Джим Моррисон, Кит Мун – рок-звезды, которых мы боготворили, – все умерли. Однако эти трагедии нисколько не охладили нашего пристрастия к наркотикам. Нам казалось, что их смерти не имеют никакого отношения к нам, может быть, потому что, как и их жизни, выходили за пределы допустимого. В каких-то отношениях они проживали то, чем была наполнена их музыка. «Я выдохся, – пели Who. – Надеюсь, что умру прежде, чем постарею». И: «Почему вы все просто не исчезнете».

Мы отметали предупреждения типа «скорость убивает» и множество других социальных рекламных роликов, направленных против распространения наркотиков, считая их истеричными. «Они» – правительство, родители – пытались запугать нас. Зачем? Под кайфом мы видели их насквозь и больше не боялись. А они не могли нас контролировать.

Мои родители были относительно продвинутыми людьми. Они слушали Герба Алперта с оркестром Tijuana Brass. Время от времени они устраивали у нас в гостиной субботние вечеринки с друзьями, этакое хиппующее общество музыкантов-любителей. Джем-сейшены проходили под сырное фондю. Мой отец играл подобно Алу Хёрту на видавшей виды трубе, а мама, носившая мини-юбки и в конце 1960-х некоторое время щеголявшая в оранжевых и фиолетовых бумажных платьях с психоделическими «огурцами», растягивала хриплый аккордеон, исполняя «Девушку из Ипанемы» и музыкальную тему из фильма «Мужчина и женщина». Но вся продвинутость моих родителей заканчивалась, когда дело касалось употребления наркотиков. Более того, на их вечеринках даже алкоголя не было. Ассортимент напитков варьировался от газировки Fresca до кофе без кофеина Sanka.

Лето в Аризоне было таким жарким, что один репортер прославился, поджарив яичницу на капоте своей машины. Стоило нам открыть входную дверь, как отец кричал: «Ну-ка, давайте или туда, или сюда. Вы что, собираетесь охлаждать кондиционером пустыню?»

По вечерам мы с другом, смуглым мальчиком с обычной стрижкой, садились на мой велосипед и, минуя дома, такие же, как наш, ехали в индейскую резервацию и бескрайнюю пустыню, спасаясь от клаустрофобии нашего мирка.

В один из душных летних вечеров мы, как всегда, поехали в резервацию и, не обращая внимания на знаки «Прохода нет» и «Опасно», поднялись на берег одного из цементных каналов, прорезавших поверхность пустыни. Мы лежали, опираясь на локти, и смотрели на звезды. И тут мой друг вытащил маленький кусочек алюминиевой фольги. Он развернул его и протянул мне бумажный квадратик с изображением львиной морды. «Это ЛСД», – сказал он.

Немного нервничая, я положил льва на язык и почувствовал, как вещество растворяется.

Сначала я ощутил тошноту и неспособность двигаться, но вскоре через мое тело начали пульсировать приятные волны. Я почувствовал внезапный прилив энергии и встал. Казалось, ночь стала ярче. По пустыне как будто пронесся ливень и вымыл все вокруг. Меня поразило то, как хорошо я мог видеть ночью. Луна в три четверти казалась загадочной, но я приписал это действию наркотика. Пробегавший мимо заяц остановился и уставился на меня. Постоянно мучившие меня тревога и отчуждение исчезли. Меня затопило ощущение полного благополучия, ощущение, что все будет – и есть – так, как надо.

Мне нужно было вернуться домой к десяти. А потому мы поехали обратно. Я крутил педали без всякого усилия. Поставил велосипед в гараж и вошел в дом, стараясь не шуметь.

Я направился в свою комнату, но меня перехватили. Пришлось присоединиться к родителям, сидевшим на кухне. «Как успехи в игре?» Они и не догадывались, что, когда я вместе с ними смотрел фильм недели «Живешь только дважды», я ловил кайф.

Солнечный майский день. Мы с Карен в молчании доехали до школы Ника. Студенты, тусующиеся у флагштока при входе на территорию школы, показали нам, как найти нужный офис. Это на нижнем этаже здания, где проходят занятия по естественным наукам. Нас встретил декан первокурсников. На нем была футболка, шорты цвета хаки и кроссовки. Он предложил сесть, указав на пластиковые стулья перед столом, заваленном научными журналами. К нам присоединился еще один мужчина мальчишеского вида, с темными развевающимися волосами, в рубашке с открытым воротом. Нам представили его как школьного психолога.

За окном мальчишки, среди них несколько друзей Ника, колотили друг друга клюшками для лакросса на зеленом поле.

Декан и психолог спросили, как мы держимся.

– Бывало и лучше, – ответил я.

Они понимающе кивнули. Никак не преуменьшая серьезность проступка Ника, они всячески старались успокоить нас, объясняли, что многие школы проводят политику нулевой толерантности, но в этой школе практикуют, как они надеются, более прогрессивный и продуктивный подход, учитывающий реальную обстановку, в которой живут современные дети.

– У Ника будет еще один шанс, – сказал декан, наклоняясь вперед. – Мы дадим ему испытательный срок, а если случится второе нарушение правил, его исключат. Мы также требуем, чтобы он посещал психолога для обсуждения проблем употребления наркотиков и алкоголя.

– А что же все-таки произошло? – спросил я.

– После ланча около кафетерия один из преподавателей застукал Ника, когда он покупал марихуану. По правилам нашей школы, любого, кто продает наркотики, выгоняют. Мальчик, продавший Нику марихуану, уже исключен.

Психолог, сидевший, сложив руки на коленях, сказал: «По нашему мнению, Ник сделал плохой выбор. Мы хотим помочь ему принимать более разумные решения в будущем. Мы рассматриваем этот случай как ошибку и в то же время как возможность».

Звучало вполне разумно и обнадеживающе. Мы с Карен испытывали благодарность. Не только потому, что Нику предоставили шанс, но и потому, что мы были не одиноки в наших попытках решить эту проблему. Декану, психологу и другим преподавателям постоянно приходилось сталкиваться с подобными вещами.

Во время разговора, который длился уже час, я упомянул о том, что Ник обожает серфинг и меня беспокоит, что ему могут предлагать наркотики на пляже. Удивительный парадокс: для многих детей кайфа от катания на огромных опасных волнах Тихого океана недостаточно. Я видел серфингистов на берегу, уже одетых в гидрокостюмы, которые передавали друг другу косячки, перед тем как идти в воду.

Они обменялись взглядами. «У нас как раз есть подходящий наставник», – объявил декан.

Они рассказали нам об одном из преподавателей по естественным наукам, увлекающемся серфингом.

– Мы позвоним Дону.

– Он замечательный человек. Возможно, он сможет стать хорошим наставником для Ника.

Потом они подробно рассказали о центре, который специализировался на консультировании по вопросам злоупотребления наркотиками и алкоголем.

Вернувшись домой, мы немедленно позвонили в этот центр и назначили встречу на следующий день. Отправились туда втроем, познакомились с психологом, затем оставили Ника с ним наедине. Двухчасовое занятие включало интервью и беседу о вреде наркотиков. Когда мы забрали Ника, он сказал, что это пустая трата времени.

Дон был крепко сбитым мужчиной с песочными волосами с бронзовым отливом и ярко-синими глазами. Его лицо выглядело одновременно мягким и суровым. Судя по тому, что мы о нем слышали, он редко выходил из себя, но направлял детей твердой и терпеливой рукой и заражал энтузиазмом, который проявлялся по отношению и к учебным дисциплинам, и к студентам, которых он учит. Он был одним из тех учителей, которые без лишних слов способны изменить жизнь человека. Помимо преподавания естественных наук, он был школьным тренером по плаванию и водному поло. Кроме того, он курировал группу подшефных. Ник стал его новым подопечным, о чем мы узнали несколько дней спустя, когда он вернулся в школу после отстранения от занятий.

«Вот это мужик!» – воскликнул Ник, вбегая в дом. Он бросил рюкзак на пол и направился к холодильнику. «Этот учитель…» Ник насыпал хлопья в миску и нарезал сверху банан. «Он сидел вместе со мной во время ланча. Он потрясный». Ник залил хлопья молоком. «Он реально отличный серфингист. Он занимается серфингом всю свою жизнь». Ник схватил ломоть хлеба. «Я был у него в кабинете. Он весь увешан фотографиями его путешествий по всему миру». Он намазал хлеб арахисовой пастой, а затем добавил сверху немного джема из холодильника. «Он спросил, не хочу ли я как-нибудь присоединиться к нему».

Короче говоря, они отправились на серфинг вместе. Когда Ник вернулся, было видно, что он в восторге. После этого Дон регулярно общался с ним в школе и звонил к нам домой. Учебный год уже приближался к концу, и он начал уговаривать Ника записаться в команду по плаванию, которая снова приступит к тренировкам осенью. Ник не поддавался. Ни в какую. Но Дон не обращал внимания на его отказы. В течение лета он часто звонил Нику в Лос-Анджелес и интересовался, как у него дела. Он продолжал напоминать Нику о команде по плаванию. Как-то в конце лета во время совместного серфинга, когда Ник приехал сюда, в северную часть Калифорнии, он предложил заключить сделку. Осенью, если Ник придет на одно занятие команды, он перестанет надоедать ему.

Ник согласился.

Нику исполнилось пятнадцать, он перешел в следующий класс. Сдержав обещание, он явился на первую тренировку команды по плаванию, потом на следующую, а потом еще на одну. У него было худое тело пловца с длинными ногами и мускулистыми руками, натренированными во время рассекания плотной стены волн на доске. Он уже стал прекрасным пловцом и быстро улучшал форму под руководством Дона. Ему нравился командный дух. Главное – его вдохновляла личность Дона. «Я просто хочу, чтобы он был доволен», – сказал Ник Карен как-то после соревнований.

Плавательный сезон закончился незадолго до рождественских каникул. К этому моменту Дон успешно рекрутировал Ника и в команду по водному поло. Ника избрали помощником капитана команды. Мы все стали завсегдатаями соревнований с его участием: я и Карен сидели вместе с другими родителями, а Джаспер и Дэйзи лазали вверх-вниз по металлическим трибунам и скандировали время от времени: «Давай, Ники!»

Кроме успехов в спорте Ник показал себя многообещающим актером. Мы с Карен и компанией наших родственников и друзей были совершенно потрясены студенческой постановкой пьесы Франка Ведекинда «Пробуждение весны», написанной в 1891 году, которую часто запрещали или по меньшей мере подвергали цензуре (но не в данном случае). Эта история честно и откровенно рассказывает о сексуальном пробуждении, переживаемом группой подростков, которые не могут обратиться к взрослым за помощью в решении жизненных проблем. Девушка, принявшая таблетки для провоцирования выкидыша, умирает, другой персонаж совершает самоубийство.

Дон поощрял интерес Ника к морской биологии. Ближе к завершению второго курса он рассказал ему о летней программе по этому предмету, которую предлагал Калифорнийский университет в Сан-Диего. В один из дней Ник пришел домой, размахивая рекламным буклетом и формой заявления, распечатанной с сайта программы, и спросил, можно ли ему поехать. Мы обсудили все с Вики и дали согласие, и Ник отправил заявку.

Утром в конце июня мы сидели в самолете. За окном открывался великолепный вид. Розовое небо и Тихий океан, сказочно-синий, искрящийся на солнце там, где внезапно встречается с берегом, излучающий такой оптимизм, какой только может подарить Южная Калифорния. Приземлившись в Сан-Диего, мы получили багаж, арендовали машину и направились на север по шоссе № 5 через Сан-Диего до поворота к маленькому курортному городку Ла-Холья. Свернув с шоссе, мы отвезли Ника в кампус Калифорнийского университета и помогли ему заселиться. Ник немного нервничал, но ребята здесь казались приветливыми. Некоторые, как и он, захватили с собой доски для серфинга, и это действовало на него успокаивающе.

Мы попрощались. Дэйзи обхватила Ника за шею своими маленькими ручками.

– Все хорошо, малышка, – сказал ей Ник. – Скоро увидимся.

Ник часто звонил нам. Он пребывал в эйфории. «Возможно, я захочу стать морским биологом», – сказал он как-то раз. Он рассказывал о ребятах, которые участвовали в программе, о том, как вместе с другими любителями серфинга они встают рано утром перед занятиями и поднимаются по крутой тропе к пляжу Блэка. Он сообщил, что решил пройти курс обучения дайвингу с аквалангом и получить сертификат. Однажды во время ночного погружения у острова Каталина он плавал со стаей дельфинов.

После завершения программы Вики забрала его, и он провел остаток летних каникул в Лос-Анджелесе. Время пролетело быстрее обычного, и вскоре он снова был дома и готовился к последнему году учебы в школе.

Это был самый серьезный для Ника год. У него сложился тесный круг друзей с общими интересами, разделяющих с ним горячую обеспокоенность политикой, экологией и социальными проблемами. Они вместе участвовали в акциях протеста против приведения в исполнение смертной казни в Сан-Квентине. Один из наших друзей тоже был там и видел Ника, сидящего на тротуаре. По его лицу текли слезы.

Нику нравились уроки. Он по-прежнему показывал самые высокие результаты по творческому письму. Он писал короткие рассказы и стихи, на что его вдохновил преподаватель английского языка. Кроме того, он стал редактором и колумнистом школьной газеты. Он выступал автором проникновенных колонок личного и политического плана о правовой защите интересов исторически ущемленных групп, о стрельбе в школе «Колумбайн» и о войне в Косове. Он посещал редакционные летучки и задерживался в школе до позднего вечера, чтобы помочь вычитать газету. Его заметки становились всё более смелыми.

В одной из статей он анализировал период своей жизни, когда он предал свои самые высокие идеалы. Речь шла о наших близких друзьях, его неофициальных крестных. Один из них был ВИЧ-положительным. Он дал Нику браслет, который носят люди, больные СПИДом. Как писал Ник, это «браслет с красной ленточкой, которую вы видите у этих идиотов-знаменитостей и которую раздают на входе перед церемонией вручения “Оскара”. Для многих из них эта ленточка, может быть, не более чем модный аксессуар, но на браслете моего друга она была символом надежды. Мне сказали, что вырученные за них деньги идут на поиск лекарства от этой болезни».

Ник писал, что носил браслет каждый день. «Но потом я стал старше. Хотя мои чувства к крестным не изменились, меня беспокоило, что подумают окружающие. Я услышал, как в моей школе говорят ужасные вещи о геях… [и] мне стало неудобно носить браслет… В конце концов я перестал его носить». А потом он его потерял. «Мне жаль, что я потерял браслет, – написал он в заключение, – но, может быть, его отсутствие символизирует больше, чем его присутствие. Оно означает, что у меня недостало силы духа, чтобы поддержать моего друга».

При поддержке преподавателя по журналистике Ник представил эту и другую колонки на ежегодный конкурс писательского мастерства имени Эрнеста Хемингуэя для журналистов – учащихся старшей школы. Он занял первое место. Затем он предложил одну из статей журналу Newsweek для регулярной колонки «Мой черед», и она была опубликована там в феврале 1999 года. В этой статье он резко осудил практику совместной опеки над детьми со стороны родителей, живущих на большом расстоянии друг от друга. «Возможно, в брачные клятвы следует внести дополнение, – писал Ник. – “Обещаешь ли ты любить в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? И если у вас когда-нибудь будут дети и вы разведетесь, обещаете ли вы, что останетесь жить в том же регионе, что и ваши дети?” На самом деле, поскольку люди часто нарушают эти клятвы, может быть, следует принять закон: если у вас есть дети, вы должны оставаться рядом с ними. Или как насчет того, чтобы включить здравый смысл: если вы переедете далеко от детей, вы сами должны приезжать, чтобы повидаться с ними?» Он с горечью описывал последствия своей жизни в соответствии с соглашением о совместной опеке: «Я всегда по кому-то скучаю».

Эволюция литературных и музыкальных вкусов Ника продолжалась. Когда-то любимые авторы – Дж. Сэлинджер, Харпер Ли, Джон Стейнбек и Марк Твен – уступили место компании мизантропов, наркоманов, пьяниц, людей, склонных к депрессиям и суициду, таких как Рембо, Берроуз, Керуак, Кафка, Капоте, Миллер, Ницше, Хемингуэй и Фицджеральд. Один из его любимых писателей, Чарльз Буковски, известен тем, что его книги чаще всего крадут из книжных магазинов в колледжах. Однажды этот писатель охарактеризовал свой круг читателей как людей «побежденных, слабоумных и проклятых». Может быть, подростки и в самом деле такие или такими себя ощущают, но меня тревожило, что творчество этих писателей, особенно в части прославления наркотиков и распущенности, так притягивало Ника.

В весенние каникулы мы с Ником отправились в ознакомительную поездку по высшим учебным заведениям Среднего Запада и Восточного побережья. Туманным утром мы приземлились в Чикаго. В полдень у нас было свободное время, и мы пошли в Чикагский институт искусств и музеев, а вечером – на спектакль. Ник посетил занятия и остался ночевать в общежитии Чикагского университета. Утром мы прилетели в Бостон, где взяли напрокат машину. В течение двух дней мы ездили по вузам в городе, затем поехали в Амхерст. Туда мы добрались затемно. Остановились в центре города и поужинали в индейском ресторанчике. После ужина расспросили, как доехать до нашего отеля. Собеседник буквально вдолбил маршрут в наши головы.

«Поедете прямо! – орал он. – Доедете до двух светофоров». Он сверлил нас глазами. «Поворачивайте направо! Вы должны повернуть только направо, ни в коем случае не сворачивайте налево!»

Мы с Ником точно последовали инструкциям, причем Ник указывал направление так же громко и тем же тоном, что и тот мужчина.

«Стоп! – вопил он. – Направо! Направо! Ты должен свернуть направо, ни в коем случае не сворачивай налево!»

Наша последняя остановка – Манхэттен. Здесь Ник собирался посетить Нью-Йоркский и Колумбийский университеты.

По возвращении домой он заполнил заявления для приема в колледж, и мы обсудили планы на лето. Ник продолжал упражняться во французском языке с Карен. Он проявлял явные способности к языкам, легко запоминал слова и обладал безошибочным слухом. Нехватку словарного запаса он компенсировал беглой речью с парижским акцентом и, благодаря Карен, целым арсеналом французского сленга. К концу учебного года преподаватель французского даже настойчиво советовал ему подать заявку на участие в летней программе языковой практики в Американском университете в Париже. Мы с Вики, посовещавшись, решили отпустить его.

Большую часть июня Ник провел в Лос-Анджелесе, а затем отбыл в Париж на занятия, рассчитанные на три недели. Отчитываясь о своей жизни по телефону, он говорил, что у него все отлично. Его французский постепенно улучшается, и он завел хороших друзей. Он даже сыграл роль в студенческом фильме. «Мне тут нравится, но я скучаю по вам, – сказал он как-то, перед тем как закончить разговор. – Передайте горячий привет малышне».

И вот программа была завершена, Ник вернулся домой. Я встречал его в аэропорту. Стоя у выхода, я смотрел, как он выходит из «рукава». Вид у него был ужасный. Он стал выше ростом, но в первую очередь обращали на себя внимание лохматые и неухоженные волосы, темные круги под глазами. Почему-то он выглядел бледным и угрюмым. Его поведение вызывало у меня тревогу. Я чувствовал, что он еле сдерживает раздражение. Наконец я спросил, что случилось.

– Ничего. Я в порядке, – отозвался Ник.

– Что-то случилось в Париже?

– Да нет же! – ответил он с внезапной злостью.

Я поглядел на него с подозрением.

– Ты болен?

– Все нормально.

Однако спустя несколько дней он пожаловался на боль в животе, и я договорился с нашим семейным доктором о консультации. Осмотр длился час. Потом Ник вышел из кабинета и сказал, что меня просят зайти. Скрестив руки на груди, врач с беспокойством смотрел на Ника. Мне казалось, что ему хотелось бы сказать больше, но он просто констатировал, что у Ника язва.

Какая может быть язва в семнадцать лет?

7

После окончания старшей школы я поступил в университет штата Аризона в Тусоне, расположенном еще ближе к границе между США и Мексикой. Мой товарищ по комнате приехал из Манхэттена. У Чарльза был трастовый фонд. Родители его умерли. Мне так и не удалось узнать, как они умерли, я понял только, что там были замешаны наркотики и алкоголь. Возможно, это было самоубийство. «Потерю одного из родителей, мистер Уортинг, еще можно рассматривать как несчастье, – говорил, бывало, Чарльз, цитируя пьесу “Как важно быть серьезным”. – Но потерять обоих похоже на небрежность»[16].

Чарльз обладал грубоватой красотой: солидный нос, каштановые вьющиеся волосы, глаза цвета кофе. В нем бурлила притягательная и неукротимая энергия. Он производил впечатление на меня и всех, кто с ним встречался, своей светскостью, историями о встрече Рождества с какими-то родственниками Кеннеди в Хайаннис-Порт и «на Винъярде» и летних каникулах, проведенных в Монако и на Лазурном берегу. Когда он пригласил меня и других на ужин во французский ресторан, он заказал – на французском языке – эскарго, фуа-гра и «Дом Периньон». Он потчевал аудиторию рассказами о веселых проделках в интернате, которые могли бы быть почерпнуты из Фицджеральда (возможно, так оно и было); о сексуальных эскападах, которые могли бы принадлежать перу Генри Миллера (и, вероятно, принадлежали). Стоило обмолвиться, что тебе нужна новая рубашка, как он тут же рекомендовал портного в Гонконге, который много лет шил костюмы для его отца. Он уверял, что знает лучшего часовщика на Мэдисон-авеню, лучшего бармена в отеле «Карлайл» и лучшего массажиста в отеле «Пьер». Упомянешь, что пробовал хорошее калифорнийское вино, и он расскажет тебе о «Шато Марго», которое он пил с одним из потомков Ротшильда. Все, что касалось его персоны, призвано было внушать благоговейный трепет. В том числе и то, как он пил спиртное и употреблял наркотики. И то и другое он делал, как мне тогда казалось, с весьма впечатляющей решимостью.

Я обнаружил, что в Тусоне существуют два параллельных университета. Один посещали студенты, которые относились к учебе хотя бы с какой-то долей серьезности. Другой – который посещал я – был выбран «Плейбоем» как один из университетов, славящихся лучшими вечеринками в стране.

Я был просто жалким дилетантом в сравнении с Чарльзом, который никогда не позволял учебе или еще чему-нибудь мешать его беспутному образу жизни, хотя периодически у него случались приступы похмелья, сопровождавшиеся покаянным решением вести себя более прилично, после чего следовали возлияния с шампанским или «маргаритой», чтобы отметить его новый статус прилежного студента.

У Чарльза были друзья, тоже из Нью-Йорка, жившие вместе в розовом кирпичном доме на бульваре Спидуэй в противоположном от университета конце Тусона. У них не было трастового фонда, тем не менее водились деньги на вечеринки и стейки на ужин, которые они зарабатывали, продавая замороженные галлюциногенные грибы, ввезенные контрабандой из Юкатана.

В то время в университетских городках большой популярностью пользовалось «Учение дона Хуана» Карлоса Кастанеды и его продолжения. Кастанеда, антрополог по образованию, подробно рассказывает о своих поисках знания у шамана из индейского племени яки, учение которого представляло собой квазирелигиозную философию в духе разнообразных восточных и западных мистических традиций. Неотъемлемой составляющей духовных исканий дона Хуана было употребление психотропных средств, в том числе мескалина, дурмана и псилоцибина. Мы с ребятами были заинтригованы. Эти книги подтолкнули нас к мысли о том, что наши опыты с грибами или другими психоделиками можно воспринимать не как распущенность, а как интеллектуальное исследование. Так или иначе, мы нашли доводы и в пользу марихуаны, таблеток метаквалона, виски «Джек Дэниэлс», текилы «Хосе Куэрво», кокаина и ряда других средств, возбуждающих, стимуляторов, успокаивающих, депрессантов.

Отчетливо помню свое наркотическое путешествие в красную каменистую пустыню в окрестностях Тусона и то, как на моих глазах мексиканская маргаритка трансформировалась в мужское лицо. Вскоре вместе с другими маргаритками она превратилась в лики тысяч ангелов, а потом вся эта компания начала нашептывать ответ на самый главный вопрос: в чем смысл жизни? Я придвинулся ближе, чтобы расслышать, что они говорят, но бормотание сменилось приглушенным смехом, и множество хмурых лиц превратилось в поле смеющихся английских кексов.

Вечером, когда полная белая луна низко зависла над горизонтом, я решил, что если в книге Итало Кальвино, которую мы читали на занятиях по литературе, люди могли взобраться на луну по лестнице, почему бы и мне не сделать это? Правда, я отказался от этой идеи, когда Чарльз объявил, что пора идти на тусовку в клуб.

Чарльз покупал наркотики, чтобы лучше справляться с учебой, и они помогали на полчаса или около того. Потом мы уже были настолько на взводе, что не могли сконцентрироваться ни на чем, кроме как на обсуждении, в какой бар лучше пойти. Обильное потребление наркотиков и выпивки никогда не удерживало Чарльза от вождения автомобиля, и он успел разбить два своих «пежо». К счастью, каким-то чудом он никого не покалечил – по крайней мере, насколько мне известно. Я сидел на пассажирском месте, что, как я теперь понимаю, было вариантом игры в русскую рулетку.

Он балдел от Rolling Stones и без конца ставил свою любимую песню Shine a Light, громко подпевая Мику Джаггеру:

Ты бредешь пьяная по аллее

В порванной одежде.

Твои ночные друзья

Бросили тебя в холоде и сумраке рассвета.

Мне кажется, на тебе так много мух,

Что я просто не могу их смахнуть.

Однажды ночью, подчиняясь внезапному порыву, возникшему под действием принятых веществ, мы с Чарльзом решили поехать в Калифорнию встречать рассвет, и, упаковав запас наркотиков, покатили в Сан-Диего. Было еще темно, когда мы добрались до пляжа. Сидя на песке, набросив одеяла на плечи, мы вглядывались в горизонт и ждали восхода солнца. Мы курили косяки и болтали. Через какое-то время один из нас заметил, что уже светло. Мы оглянулись вокруг. Должно быть, уже было десять или около того. Солнце взошло несколько часов назад. «Ух ты! – произнес Чарльз с поразительной наблюдательностью. – Солнце встает на востоке».

В другой раз по пути в Тусон после возвращения из Скоттсдейла от моих родителей мы подвезли голосовавшую на дороге девушку. Когда доехали до нужного ей места – школы парашютного спорта в заштатном городишке Каса-Гранде, – наша попутчица уговорила нас на прыжок. Инструктаж проходил напротив стены, на которой кто-то написал: «Все, что вы делаете на земле, несущественно». Наш инструктор сказал: «Главное – получать удовольствие от полета». Когда он добрался до конца своей речи, он хмыкнул и сказал: «Все это фигня. Давайте летать!»

Мой парашют не раскрылся. В самый последний момент меня спасло то, что сработал запасной парашют, который и замедлил мое падение. Я здорово приложился о землю, но в общем был в порядке. Чарльз подбежал ко мне. «Ну, это полный улет!»

Истории, связанные с наркотиками, жуткие и опасные. Подобно некоторым историям о войне, они фокусируют внимание на приключениях своих «героев» и их чудесном спасении. По традиции, сложившейся в среде знаменитых и скандальных кутил и их летописцев, даже похмелье и опыт пребывания на границе жизни и смерти, неотложная медпомощь подаются в этаком гламурном стиле. Однако рассказчики, как правило, предпочитают не распространяться о медленной деградации, психических травмах и, наконец, несчастных случаях.

Однажды вечером Чарльз вернулся после двухдневного кутежа и пошел в ванную. Его не было довольно долго, и я начал волноваться. Я несколько раз позвал его, но он не отвечал. Тогда я сломал замок и распахнул дверь. Он лежал без сознания, видимо разбил голову о плитки пола, который был забрызган кровью. Я вызвал скорую помощь. Врач в больнице предупредил Чарльза об опасных последствиях пьянства, и он пообещал прекратить пить, но, конечно, и не думал выполнять обещание.

В тот же год под впечатлением от творчества Хантера Томпсона мы совершили поездку в Сан-Франциско. Мы приехали ранним вечером. Прежде я здесь не бывал. Мы заглушили мотор на вершине самого высокого холма. Дул бодрящий ветер. После детства, проведенного в Аризоне, я чувствовал себя так, как будто первый раз в жизни могу вдохнуть полной грудью.

Я подал заявление о переводе в Калифорнийский университет в Беркли. Поскольку я еще не успел испортить свою академическую справку, меня приняли, и с осени я мог приступить к занятиям. В то время считалось вполне обычным, если студент университета выбирал в качестве главного предмета изучения придуманную им самим область социологии. Мое внимание привлекла проблема смерти и человеческого самосознания.

Я с увлечением погрузился в учебу, но и здесь, в Беркли, не было недостатка в наркотиках. Кокаин и марихуана были непременным атрибутом наших выходных. Отец одного из моих друзей, врач, постоянно выписывал метаквалон, пытаясь оградить своего сына от перехода на уличные наркотики. Я употреблял приличное количество наркоты, но не больше, чем остальные. Так или иначе, мы пришли к тому, что многие студенты стали воспринимать злоупотребление алкоголем и наркотиками как некую неотъемлемую составляющую высшего образования.

Я продолжал поддерживать связь с Чарльзом. Я наблюдал, как постепенно усиливалось и укреплялось его пристрастие к спиртному и наркотикам, и сейчас, много лет спустя, его опыт заставлял меня тревожиться о Нике. Я, конечно, злоупотреблял наркотиками, но никогда не был таким, как Чарльз. В час или два ночи я давал отбой, так как нужно было рано вставать и идти на занятия. Чарльз смотрел на меня как на сумасшедшего. У него-то гульба только начиналась.

После лета, проведенного в Париже, Ник вернулся в школу. Его язву залечили, но он стал другим. Он так же хорошо успевал по большинству предметов, удерживая высокий средний балл, как будто это делало его падение более трагическим, чем если бы он стал неудачником. Однако он бросил плавание и водное поло, а затем и газету. Он начал прогуливать уроки, уверяя, что отлично знает, что ему может, а что не может сойти с рук. Он поздно приходил домой, нарушая установленный в нашей семье «час икс». Наше беспокойство росло, и мы с Карен решили встретиться со школьным психологом. Тот сказал: «Откровенность Ника, черта, обычно не свойственная мальчикам, – хороший знак. Продолжайте обсуждать с ним сложившуюся ситуацию, и постепенно он справится».

Ну что ж, попробуем.

У меня было впечатление, будто на Ника действуют две противоборствующие силы. Его учителя, психологи и, конечно, мы, родители, изо всех сил старались удержать его и не дать подчиниться другой силе, которая крылась в нем самом.

Отработав двадцать пять лет в нашей школе, Дон получил должность в другом месте. Кроме него никто не имел такого влияния на Ника, хотя вряд ли ему – или кому-то еще – удалось бы изменить тот курс, который выбрал для себя наш сын. Некоторые преподаватели всё еще восхищались остротой его ума и успехами в творческом письме, художественными способностями, включая работу для студенческой художественной выставки. Это был рисунок гуашью на внутренней стороне коробки от игры Clue Jr., изображающий кричащего мальчика, чье лицо перечеркнуто какой-то надписью. Многие старшеклассники часто пропускают занятия, но однажды его декан мне сообщил, что Ник побил школьный рекорд по количеству прогулов. И это при том что мы получили благоприятные ответы из колледжей, куда Ник отправлял заявления о приеме. Его приняли в большинство из них.

Ник старался бывать дома как можно меньше. Он тусовался с кучкой ребят, явных торчков. Я требовал объяснений, но он отрицал, что употребляет какие-то наркотики. Ему хватало сообразительности, чтобы придумать оправдания для особо вопиющих выходок, он становился гораздо искуснее в заметании следов. Обнаружив это, я был удивлен и растерян. Ведь я все еще думал, что мы с ним очень близки – ближе, чем большинство отцов и сыновей. В конце концов он признался, что употребляет наркотики, «как все», «только марихуану» и только «время от времени». Он обещал, что никогда не сядет в машину с водителем, который находится под кайфом. Мои советы, мольбы и гневные тирады – все было впустую. Он продолжал меня успокаивать: «Это ерунда. Ничего опасного. Не волнуйся».

– Не всегда это безвредно, – говорил я, повторяя избитые истины. – Это может вырасти в большую проблему. Для некоторых. Я знаю людей, которые начинали с малого, а потом становились кончеными наркоманами и…

Ник закатывал глаза.

– Но это правда, – продолжал я. – Все их замыслы и мечты были похоронены десятилетиями курения марихуаны.

Я рассказал ему еще об одном бывшем товарище, который не мог удержаться ни на какой работе дольше одного-двух месяцев:

– Как-то он сказал мне: «Я живу в клубах дыма перед телевизором с тринадцати лет, и, наверное, нет ничего удивительного в том, что моя жизнь не очень-то удалась».

– Ты сам выкурил тонны марихуаны, – парировал Ник. – Уж кто бы говорил.

– Хотел бы я, чтобы этого не было.

– Ты слишком беспокоишься, – отвечал он пренебрежительно.

Как-то раз мы приехали к моим родителям в Аризону. Я и Ник отправились прогуляться по нашему кварталу. С тех пор как я отсюда уехал, пальмы выросли, их стволы стали тонкими и чересчур высокими, напоминая жирафов с нелепо вытянутыми шеями. Несколько домов реконструировали, в них надстроили вторые этажи. В остальном улица выглядела как прежде. Я помнил, как мы с Ником гуляли по тому же маршруту, когда ему было два или три года. Я тащил за веревку детскую машину, на водительском сиденье которой восседал Ник. Доехав таким образом до нашей цели – Чапаррал-парка, он нажал на воображаемый ручной тормоз, открыл дверцу и тщательно закрыл ее, а потом побежал на берег искусственного озера. Там он кормил хлебом уток и гусей. Сердитый старый гусь цапнул его за палец, и Ник заплакал.

Я понимал, что теряю Ника, но все еще пытался как-то оправдать его поведение: подросткам свойственно отдаляться от родителей, становиться угрюмыми, раздражительными и отчужденными. «Задумайтесь, каким был Иисус в семнадцать лет, – писала Энн Ламотт. – В Библии об этом нет ни слова, видно, он вел себя ужасно». И все-таки я старался пробить броню сына, втянуть его в разговор, но почти не получал отклика.

И вот Ник повернулся ко мне и как бы между прочим спросил, не хочу ли я покурить травку. Я пристально посмотрел на него. Проверяет ли он меня, утверждая свою независимость, или пытается наладить контакт? Может быть, и то и другое.

Он вынул косяк, зажег и передал мне. Минуту я смотрел на него. Я все еще покуривал, хотя и редко. Например, на вечеринке или в гостях у друзей, где курение марихуаны столь же обыденное дело, как подача вина к ужину. В таких случаях я делал затяжку. Или две.

Но сейчас совсем другое дело. И тем не менее я принял у него косяк, мысленно рассуждая (и опять же подыскивая рациональное оправдание своим поступкам) о том, что у предыдущего поколения считалось вполне нормальным, когда отец пил пиво вместе с семнадцатилетним сыном. Это воспринималось как вполне безобидное действо, укрепляющее их близость. Я затянулся, и мы покурили вместе, гуляя по моему старому району. Мы болтали и смеялись, и напряжение между нами постепенно таяло.

Но потом все вернулось на круги своя. Уже вечером Ник снова превратился во враждебно настроенного, агрессивного подростка, злящегося на то, что его притащили в Аризону. А я – в измученного работой, беспокойного и во многих отношениях бездарного отца. Нужно ли мне было курить вместе с ним? Конечно нет. Я отчаянно – даже слишком отчаянно – хотел достучаться до него. Хотя вряд ли это можно считать оправданием.

Ник согласился увидеться с новым психологом, которого нам отрекомендовали как гения в вопросах общения с мальчиками-подростками. Перед приемом было видно, что Ник чувствует себя не в своей тарелке и испытывает отвращение к предстоящей встрече с еще одним мозгоправом. Психолог оказался высоким, чуть сутулым, плотного сложения мужчиной с ярко-синими глазами. Они с Ником обменялись рукопожатиями и исчезли в кабинете.

Через час Ник вышел пружинистой походкой, с улыбкой и румянцем на щеках в первый раз за долгое время. «Это было потрясающе, – сказал он. – Он совсем не такой, как остальные».

Ник начал ходить к психологу раз в неделю после уроков, правда иногда пропускал визиты. Мы с Карен тоже встречались с ним. Во время одного из посещений он высказал уверенность в том, что колледж выправит Ника. Это утверждение показалось мне смехотворным: когда такое было, чтобы первый курс колледжа кого-то наставил на путь истинный? И все же мне оставалось только надеяться, что он окажется прав.

В солнечный полдень в конце весны приехала Вики, и мы все вместе: она, Карен, Дэйзи, Джаспер и я – отправились на праздник вручения школьных дипломов. Церемония проводилась на спортивной площадке. Ник выразил недовольство, когда его класс решил облачиться в шапочки и мантии. Мы с Карен расстроились бы, но не удивились, если бы он вообще не появился. Однако все обошлось. Со свежей стрижкой, в шапочке и мантии, Ник прошествовал к сцене и получил диплом из рук директора школы, поцеловав ее в щеку. Он выглядел триумфатором. Я пытался ухватиться за малейший признак того, что с ним все будет в порядке. Может быть, в конце концов все наладится.

После церемонии мы пригласили его друзей к нам на барбекю. Под кизилом, усыпанным розовыми цветками, поставили длинный стол. Во время ужина Ник и его друзья сновали туда-сюда, в дом и из дома, передавая блюда с едой. Потом они попрощались и отправились на «трезвую вечеринку» выпускников в местный развлекательный центр. Друзья привезли его домой поздно ночью. Мой выпускник на вопрос о том, как прошла вечеринка, только пробормотал: «У меня нет сил. Спокойной ночи!» – и ушел к себе в комнату.

Летом Ник уже даже не притворялся, будто завязал с наркотиками. По его странному поведению и перепадам настроения было понятно, что он часто бывает под кайфом, в том числе под чем-то покрепче марихуаны. Мои увещевания, наказания и угрозы ужесточить их – все было бесполезно. Иногда в реакции Ника проглядывали беспокойство и раскаяние, но чаще – недовольство и раздражение. Я становился непоследовательным в словах и действиях. Я не понимал, что еще можно предпринять, кроме как предостерегать, договариваться и устанавливать строгие рамки возвращения домой, отказываться давать машину и упорно таскать его к психологу, хотя Ник и становился все более изворотливым, конфликтным и дерзким.

Мы всё еще ездили к Нэнси и Дону на традиционные ужины по средам. Взрослые собирались на кухне, а внуки обычно спускались на цокольный этаж, заставленный старой мебелью и с висящими на стенах каяками, и играли в пинг-понг. Или качались на качелях в гостиной. Дом Нэнси и Дона – это единственный дом с качелями внутри, который я когда-либо видел. Качели с парусиновым сиденьем держались на толстых веревках, прикрепленных к стропильной балке. Иногда дети использовали их в качестве чего-то вроде катапульты для боулинга. Сначала они составляли из разноцветных картонных кирпичиков замысловатые башни. Затем Дэйзи устраивалась на сиденье, крепко ухватившись за веревки, и они толкали качели, целясь в эти конструкции.

Главная достопримечательность кухни Нэнси – большой деревянный остров с плитой на шесть конфорок. Обычно на них все время что-то готовилось, и комнату пропитывали приятные экзотические ароматы, а иногда и запах чего-то подгоревшего, в зависимости от блюда, рецепт которого Нэнси вычитала в газете, в последней кулинарной книге Пегги Никербокер или в журнале Gourmet. В один из вечеров на ужин подавали желтое карри с курицей и белым рисом «жасмин», с соусом райта из йогурта и огурцов, чатни из манго и плоским индийским хлебом, сдобренным кардамоном. В другой раз меню включало булькающую мексиканскую запеканку с зеленым чили и сыром. Или свинину, тушенную с лимонами и сливами, хрустящий картофель и брюссельскую капусту, обжаренную с панчеттой. Когда приходило время садиться за стол, дети выбирали свои любимые керамические тарелки с изображением разных животных. Джаспер всегда брал тарелку с китом. Дэйзи боролась с другими детьми за тарелку с собакой, но в конце обычно сдавалась и брала ту, что с осликом.

Ник до сих пор с удовольствием посещал эти веселые вечера. Однако сегодня он вел себя странно. Он сидел в кухне, изрекая какие-то бессмысленные сентенции. «Почему людям нельзя заниматься сексом с кем хочется и когда хочется? Моногамия – это архаичный обычай, – втолковывал он Нэнси, которая слушала, помешивая кипящее содержимое кастрюли на плите. – Доктор Сьюз – гений». Некоторое время он продолжал излагать свои последние безумные философские теории вроде тех, которые, как я подозреваю, он до ночи обсуждал со своими друзьями.

Однако позднее до меня дошло, что Ник, должно быть, находился под действием какой-то дряни. Утром я спросил его об этом, но он все отрицал. Я в очередной раз начал сыпать угрозами, но без толку. Я запретил ему употреблять наркотики, но это тоже было бесполезно. Когда мы консультировались с психологом, он посоветовал не запрещать наркотики в доме: «Если запрещать, он просто будет доставать их тайно и употреблять подпольно, и всё – вы его потеряли. Безопаснее, чтобы он это делал дома, на глазах».

Наши друзья и друзья друзей давали взаимоисключающие рекомендации: одни предлагали выгнать Ника из дома, другие, наоборот, советовали ни в коем случае не упускать его из виду. Я был в тупике. Выгнать? Какие шансы у него будут после этого? Не упускать его из виду? Попробуйте-ка сами запереть в четырех стенах семнадцатилетнего парня, сидящего на наркотиках.

Тихий вечер в разгар лета, перед его восемнадцатым днем рождения. Я пришел домой и почувствовал, что чего-то не хватает. Постепенно я понял, что Ник исчез, прихватив из дома наличные, еду и ящик вина. Причем он действовал весьма избирательно: забрал только очень хорошее вино.

В панике я позвонил его психологу, который, несмотря на случившееся, уверил меня, что с Ником все будет в порядке, что он просто таким образом «проявляет свою независимость». Если его протест принимает крайние формы, значит, это я лишил его возможности реализовать бунтарские идеи.

Наконец нашелся тот, кто это произнес: итак, это я был виноват в том, что Ник постепенно становился все более угрюмым и скрытным, что пристрастился к наркотикам и теперь лжет и ворует. Я был слишком снисходительным и мягким. Я был готов смириться с этим приговором, признать, что все испортил, упустил его. Но вот что мне интересно: есть дети, попавшие в беду, чьи родители были чересчур строги и наказывали их, и есть родители, гораздо более терпимые, чем я, чьи дети в полном порядке.

Ник позвонил домой только через два дня. По всей видимости, он с друзьями отправился в Долину смерти, повторяя одиссею Керуака и подогревая себя наркотиками и спиртным. Я потребовал, чтобы он возвращался домой. Он вернулся, и я посадил его под домашний арест. Мы договорились, что он будет работать, чтобы возместить стоимость того, что украл. (Я, правда, не особо надеялся на это.)

– Ты всегда пытаешься контролировать меня! – кричал Ник как-то вечером, когда я заявил ему, что он не может выходить из дома, потому что наказан. На нем были мешковатые зеленые штаны, поддерживаемые брезентовым армейским ремнем, и белая рубашка с закатанными рукавами.

– Я давал тебе полную свободу. Ты злоупотребил ею.

– Да пошел ты!.. – И снова со злобой бросил: – Да пошел ты…

Он кинулся в свою комнату и хлопнул дверью.

Мы с Карен и Ником вместе пришли на сеанс к психологу. Его кабинет представлял собой маленькую уютную комнату с парой мягких кресел. Ник с мрачным видом плюхнулся на диван напротив нас. Психолог старался изо всех сил направить разговор в мирное русло, но Ник был раздражен и ушел в глухую оборону, заявляя, что все мои тревоги – глупость и гиперопека. Он снова критиковал нас за то, что мы пытаемся его контролировать.

Позже, только после сеанса, я догадался, что Ник, должно быть, снова был под кайфом. Когда я позвонил психологу и, поделившись с ним своими подозрениями, спросил его мнения, он ответил: «Может быть, но подростковая враждебность – это нормально. Хорошо, что ему позволено обсуждать это с вами. Это полезно».

Мы договорились о следующем сеансе. Он прошел уже более пристойно. Ник извинился и сказал, что был зол. Он даже уверил нас, что его участие в вечеринках – «умеренное» участие – просто прелюдия к тяжелой работе, которая предстоит в колледже.

– Мне кажется, я заслужил это, – сказал он. – Я много работал в школе.

– Ты никогда не перетруждался.

– Что ж, я буду много работать, когда уеду в колледж. Я понимаю, какая это отличная возможность. Я ее не упущу.

Конечно, я все еще хотел верить ему. Не думаю, что я слишком доверчивый, но я никак не мог постичь логику его поведения. Когда изменения происходят постепенно, трудно сразу осмыслить всё их значение.

Прошло две недели. В воскресенье Карен собиралась взять всех троих детей на пляж. Я должен был остаться дома, чтобы разгрести завал с работой.

Рассеялся утренний туман, я стоял вместе с ними перед домом, помогая уложить вещи в багажник. Наши друзья, которые решили составить им компанию, подъехали к дому на своей машине. Затем появились два патрульных автомобиля окружного шерифа. Когда к нам приблизились двое офицеров в форме, я подумал, что они хотят спросить дорогу, но они прошли мимо меня, направляясь к Нику. Они завели ему руки за спину, защелкнули наручники на запястьях, втолкнули на заднее сиденье и уехали.

Шестилетний Джаспер единственный из нас отреагировал на происходящее адекватно. Он расплакался и безутешно прорыдал целый час.

8

Причина ареста, как потом выяснилось, была такая: Ник не явился в суд, куда его вызвали по обвинению в хранении марихуаны, о чем он забыл меня предупредить. Тем не менее я выручил его. «Это первый и единственный раз», – сказал я. Я был уверен, что этот инцидент преподаст ему хороший урок.

Настроение у Ника было мрачное, но он держался за свою работу бариста в кофейне в Милл-Вэлли, где готовил эспрессо и латте. Время от времени мы с Карен, Джаспером и Дэйзи туда заглядывали. Ник стоял за стойкой и встречал нас широкой улыбкой. Он познакомил детей с остальными членами своей команды, взбивал для них горячий шоколад и подавал его в высоких чашках, с пушистыми шапками взбитых сливок.

Ник развлекал нас историями, которые случались у него на работе. Он уже познакомился со многими постоянными посетителями. Некоторые из них заказывали маленькую порцию кофе в большой чашке. Они знали, что бариста наливает полную чашку, поэтому они получали дополнительный кофе бесплатно и экономили двадцать пять центов. Другие хотели получить капучино из эспрессо без кофеина и обезжиренного молока. Еще были маньяки, которые заказывали четверной эспрессо. Кстати, неприветливым клиентам, как выяснилось, дорого обходится их грубость. В качестве мести сотрудники могут специально перепутать заказы, и все особо неприятные посетители, заказавшие кофе без кофеина, получат двойную дозу крепчайшего эспрессо, тогда как тем, кто заказал обычный кофе, принесут кофе без кофеина.

Ник по-прежнему обожал Джаспера и Дэйзи. Однажды, будучи в озорном настроении, Ник решил исполнить свою коронную роль Агнес Мурхед – персонажа из «Поллианны», на этот раз перед Дэйзи.

– Мисси, у вас заложен ваш маленький носик!

Часто мы злились на Ника, но он нас совершенно обезоруживал своей добротой и юмором. Как могут одновременно в одном теле существовать два Ника – один любящий, заботливый и щедрый, другой эгоцентричный и склонный к саморазрушению?

Дэйзи, вылезая из африканской корзины, сердилась:

– Ник, как ты меня нашел? Это несправедливо.

Как обычно, место, где она пряталась во время игры в «сардины», обнаружили в первую очередь. Ник нашел ее в корзине у книжного стеллажа в гостиной, где она свернулась клубочком.

– Прекрати свой кошачий концерт, – произнес Ник другим голосом, с каким-то пиратским акцентом. – Много ли корзин умеют горланить песни? В следующий раз пой про себя.

Они выбежали из комнаты в поисках Джаспера и двоюродных братьев и сестер, которые еще где-то прятались. Стоял конец лета. Листья клена уже приобрели темно-бордовую окраску, а розы и гортензии поражали ослепительно-белым и желтым цветом. На дворе было свежо, и дети, разгоряченные игрой, выдыхали облачка пара.

Ник, на этот раз изображавший Карла Малдена, проповедника, грозящего всем адскими муками (снова из «Поллианны»), кричал Джасперу:

– Мы найдем тебя и повесим за ноги!

– Да, – вторила ему Дэйзи. – И выльем шоколадный сироп на твою глупую голову.

Ник играл с малышами, и казалось, что в нашем доме все хорошо. После его ареста этот парадокс ставил меня в тупик.

Ник наконец выбрал, где будет учиться дальше. Это колледж Калифорнийского университета в Беркли. Теплым августовским днем мы все вместе сели в машину и отправились устраивать Ника в общежитие. По пути остановились, перекусили пиццей и потом некоторое время колесили по обширной территории университетского городка, пока наконец не нашли Баулес-Холл, старинное здание эпохи Тюдоров.

– Это же замок! – с завистью воскликнул Джаспер. Здание произвело на него впечатление. – Ты будешь жить в настоящем замке!

Мы остановились перед входом и помогли Нику донести багаж, прошли через каменную арку и поднялись на два пролета каменной лестницы. Нашли комнату Ника и познакомились с парнями, с которыми ему предстояло жить. Они приехали раньше и сейчас распаковывали вещи. Они показались нам серьезными, настроенными на учебу, а один из них – порядочным занудой. И все нам понравились. Один мальчик с взъерошенными рыжими волосами и в светло-голубой водолазке собирал сложную самодельную компьютерную систему. Другой мальчик, в овальных очках в черепаховой оправе и полосатой футболке, складывал стопкой компакт-диски на маленький CD-плеер. Я заметил имена Джорджа Майкла, Селин Дион, Барбры Стрейзанд и Элтона Джона. Подобная подборка вряд ли создаст атмосферу гармонии в этой маленькой комнате, учитывая бескомпромиссные музыкальные вкусы Ника.

Ник проводил нас до машины.

– Все будет хорошо, – произнес он немного нервно. – Круто жить в таком старинном здании.

Мы обнялись.

Я вспомнил о Джордже Майкле, и Ник засмеялся:

– Я займусь их образованием. Очень скоро они начнут слушать Марка Рибо.

Марк Рибо поет одну из песен, которые Ник особенно часто слушал в то время: «Эй, ты! Я убил твоего Бога!».

Ник позвонил через несколько дней. Похоже, он увлекся учебой. Особенно интересно ему было заниматься на курсе живописи. Однако в следующих разговорах по телефону он признался, что у него не выходят подрамники для холстов.

– Как бы я ни старался, – говорит он, – они все равно получаются кособокими. И мне приходится тащить их через весь кампус. Я чувствую себя как Иисус, несущий свой крест.

Дальше больше. Теперь его жалобы перекинулись и на другие учебные предметы.

– Нас учат помощники профессоров, а не настоящие профессора, – говорил он. – Они полные кретины.

Во время следующих разговоров Ник показался мне каким-то рассеянным. А потом он перестал отвечать на мои регулярные звонки. Я не мог понять, в чем дело, но его молчание наводило на мысль, что у него не все в порядке. Наконец он позвонил и отчитался: «Я был у друзей», «В университете, конечно, круто, но я реально увлекся музыкальным андерграундом». Я посоветовал ему воспользоваться возможностями, которые дает университет первокурсникам, чтобы облегчить адаптацию к студенческой жизни. «Это стоит того, – говорил я. – Вначале всегда бывает трудно, но ты справишься».

Я порекомендовал обратиться к психологам в университетском центре здоровья или, если он захочет, связаться со своим доктором, который любезно предложил звонить ему как угодно часто. «Многие первокурсники поначалу испытывают трудности, – сказал я. – Это обычное дело. Может быть, если будешь обсуждать проблемы с психологом, то привыкнешь».

Он согласился, что это хорошая идея. С одной стороны, я надеялся, что он последует моему совету и обратится за помощью, но, с другой стороны, сильно сомневался в этом. Неделю спустя позвонил его товарищ по комнате и сообщил, что они беспокоятся: Ник уже несколько дней не показывается в университете. Это известие привело меня в смятение.

Через два дня Ник позвонил и в конце концов признался, что учеба в колледже не для него. Предполагая, в чем причина, я предложил обсудить, не пора ли обратиться в наркоклинику, но он ответил, что не злоупотребляет наркотиками. «Я был не готов к учебе в колледже, – сказал он. – Просто нужно время. Мне надо как следует поработать над собой. Мне было очень тяжело, такая депрессия навалилась».

Судя по голосу, Ник был спокоен, и его слова кое-что прояснили для меня. Известно, что многие дети принимают наркотические средства как самолечение при депрессии, не говоря уже о других нарушениях психического здоровья. Эти наркотики могут стать камнем преткновения и для детей, и для их родителей, но ведь они могут скрывать и более глубинные или сопутствующие проблемы. Как родителям разобраться в этих тонкостях? Мы обращаемся к разным специалистам, но и они не всегда могут точно определить, что происходит. Диагностика не точная наука, к тому же дело усложняется, когда речь идет о подростках и молодых людях, у которых перепады настроения, в том числе депрессия, – весьма распространенное явление. Многие симптомы этих состояний похожи на признаки злоупотребления наркотиками. Есть еще одна проблема: к тому времени, как специалисты в конце концов определят, в чем проблема, наркозависимость может усугубить первоначальную болезнь и наложиться на нее. И тогда уже совсем невозможно понять, где кончается одно и начинается другое.

«Принимая во внимание психологическую незрелость подростков, доступность наркотиков и возраст, когда происходит первое знакомство с ними, ничего удивительного в том, что у значительного числа детей возникают серьезные проблемы, связанные с этими веществами, – пишет Роберт Швебель в книге «Сказать “нет” недостаточно» (Saying No Is Not Enough). – И тогда последствия оказываются катастрофическими. Наркотики защищают детей от необходимости взаимодействовать с реальной жизнью и справляться с задачами развития, критически важными для их будущего. Навыки, которые они не получили – что и сделало их уязвимыми для развития наркозависимости, – это именно те навыки, которые наркотики подавляют. Впоследствии у них возникнут трудности с формированием четкой самоидентификации, с овладением интеллектуальными навыками и с развитием умения контролировать себя. Подростковый период – это период перехода человека от детства к взрослой жизни. Тинейджеры, страдающие наркозависимостью, не готовы играть взрослые роли… По возрасту они становятся зрелыми людьми, но в эмоциональном плане так и останутся подростками».

Специалист по вопросам детского развития рассказала мне, что есть два периода, когда мозг ребенка наиболее пластичен – то есть подвержен важнейшим изменениям: до двух лет и в подростковом возрасте. «Худшее время для рискованных экспериментов со своим мозгом – это подростковый период, – сказала она. – Наркотики кардинальным образом изменяют процесс развития их мозга». Она объяснила, что жизненный опыт и сложившаяся модель поведения помогают запустить циклический процесс, который может усугубить эмоциональные проблемы. Биологическая основа зависимости может проявить себя в более острой и неподатливой форме. Это постепенно и неумолимо усиливает психологические проблемы, которые укореняются всё глубже. Лечить людей, пристрастившихся к наркотикам подростками, еще сложнее, поскольку процесс разрушения или переориентации уже сформировавшихся путей клеточного метаболизма имеет как биологическую, так и эмоциональную и поведенческую составляющие.

Выслушав Ника, я поверил, что у него были другие проблемы; возможно, и в самом деле депрессия. Неужели психиатры с внушительным послужным списком, к которым он обращался, проглядели столь очевидный диагноз? Если они его не заметили, значит, он очень искусно скрывал свое состояние – так же, как он скрывал от нас употребление наркотиков. Депрессия – вполне правдоподобное объяснение его поступков, к тому же ее легче принять, чем наркоманию. Речь не о том, что депрессия не такое уж серьезное состояние, но, по крайней мере, в нее не впадают по своей воле. Мне грела душу мысль, что наркотики – симптом, а не причина трудностей, которые сейчас испытывает Ник.

Ник также объяснил мне, что поступление в Беркли было ошибкой и что ему было бы лучше в колледже поменьше. По его мнению, он просто потерялся в обезличенной бюрократической системе университета. «Я попытался сходить к психологу, – говорит он, – как ты посоветовал. Но мне пришлось ждать в очереди целый час, чтобы записаться. А когда моя очередь подошла, оказалось, что ближайшее время приема только через неделю». «Я хочу снова подать заявление о приеме в колледж, – продолжает он. – А пока думаю взять академический отпуск, найти работу и вернуть себе прежнюю физическую и психическую форму».

Итак, Ник вернулся домой. Он пообещал выполнять установленные нами правила: посещать психолога, соблюдать «комендантский час», помогать по дому, работать и приступить к новому поступлению в колледж. Он сходил к своему доктору, и тот сообщил мне, что одобряет наш план. И действительно, мне показалось, что Ник чувствует себя немного лучше, и это позволяло надеяться, что дела идут на лад. Он разослал заявления о приеме в несколько небольших либеральных художественных колледжей на Восточном побережье. Сначала он выбрал Хэмпширский колледж на западе Массачусетса. Когда мы знакомились с ним, Нику очень понравились тамошняя живая атмосфера и буколические окрестности. Он посидел на занятиях по английскому языку и политологии и осмотрел драматическую и музыкальную студии. Мне тоже показалось, что этот колледж как будто специально создан для Ника. По-видимому, его академическая справка об успеваемости все еще была достаточно впечатляющей, потому что через пару месяцев оттуда пришло письмо, подтверждающее зачисление. Я вздохнул с облегчением. Ник снова вырулил на верный путь, который (в моем понимании) неотвратимо приведет его в колледж. Мы пережили плохое время, но сейчас в жизни Ника начинается новый этап. Однако Ник по-прежнему большую часть времени, если он не был на работе, проводил в своей комнате, хотя иногда появлялся, чтобы поиграть с Джаспером и Дэйзи или поесть.

Как-то вечером, когда он был на работе, я рано лег спать, но после полуночи проснулся, как от толчка. Я почувствовал, что что-то не так. Возможно, это какое-то родительское шестое чувство. Может быть, я разглядел самые первые тревожные признаки неминуемой беды. Как ни старался я тихо выбраться из постели, Карен тоже проснулась.

– Все в порядке?

– Все хорошо, – прошептал я. – Спи.

Пол был ледяной, и в комнате было холодно, но я не стал возиться с тапочками, халатом или свитером, чтобы не наделать еще больше шума. Коридор был не освещен, но лунный свет, пробивающийся через люк, заливал все бордовым сиянием. Я включил свет в кухне и пошел к спальне Ника. Постучался. Никакого ответа. Я открыл дверь и заглянул внутрь. Сердце сжалось. Неубранная постель была пуста.

Я уже начал привыкать к всепоглощающей и гнетущей смеси из гнева и тревоги, в которой каждая из эмоций омрачала и искажала другую. Это мрачное и безнадежное ощущение. Оно хорошо мне знакомо, но от этого не легче.

Ник нарушил «комендантский час». Дальше констатации этого факта я решил тревожные мысли не развивать. Я ждал, что он вот-вот явится, и повторял про себя все, что ему скажу. Я потребую объяснений, хотя новая стычка – это мучительное напоминание о том, что я не в силах изменить его поведение.

Я на цыпочках вернулся в спальню и попытался заснуть, но напрасно. Я лежал без сна, и тревога все больше охватывала меня.

Мы живем у гребня невысокого холма, дальше дорога продолжает идти вверх, поэтому машины, проезжая по улице перед нашим домом, замедляют ход, как будто собираются остановиться. Вот проехала одна машина, за ней другая – вроде остановилась… Каждый раз мое сердце замирало: «Это Ник!». Но потом я слышал, как мотор снова начинал работать, а машина – подниматься по склону.

В три часа я бросил притворяться, что смогу снова заснуть, и решил встать. Карен тоже встала:

– Что случилось?

Я объяснил ей, что Ник не вернулся домой. Мы пошли на кухню. Она пыталась успокоить меня.

– Возможно, он у друзей, было слишком поздно идти домой, и он заночевал у них.

– Он бы позвонил.

– Может, он просто не хотел нас будить.

Я взглянул на нее: в ее глазах застыло выражение отчаяния и тревоги. Она тоже не верила в то, что говорила. Текли минута за минутой. Мы пили чай и мучились неизвестностью.

Рано утром я начал обзванивать его друзей, некоторых поднял из постели, но никто Ника не видел. Я позвонил его доктору, который даже сейчас начал успокаивать меня – может быть, в этом он и видит смысл своей работы: «Ник пытается в себе разобраться, с ним все будет хорошо». Моя тревога росла. Всякий раз, когда звонил телефон, у меня внутри все сжималось. Где он может быть? Я не мог себе представить, вернее, не хотел представлять. Гнал от себя самые мрачные мысли. В конце концов я начал звонить в полицию и в больницы, спрашивая, не попал ли он в тюрьму и не произошел ли с ним какой-нибудь несчастный случай. Перед каждым звонком я готовился, что услышу то, о чем страшно подумать. Я без конца прокручивал в голове этот телефонный разговор: бесстрастный, лишенный плотской оболочки голос и слова «Он мертв». Я повторял и повторял его, чтобы себя подготовить. Пытался свыкнуться с этой мыслью. Он мертв.

Ужасно томиться ожиданием, но мне больше ничего не оставалось.

Позже в кухню тихо вошел Джаспер, босой, в пижаме. Взглянул на нас ясными глазами. Взобрался к Карен на колени и начал жевать кусочек тоста. Следом пришла Дэйзи, зевающая, с всклокоченными волосами.

Мы ни словом не упомянули о Нике. Не стоит их волновать. Однако вскоре придется им сказать, как-то объяснить. Они чувствуют, что что-то неладно. Они чувствуют, что Ника нет дома.

Наконец Джаспер спросил:

– А где Ник?

Я ответил, стараясь скрыть эмоции, хотя это не слишком удавалось:

– Мы не знаем.

Джаспер заплакал:

– С ним все хорошо?

– Мы не знаем, – сказал я неуверенно. – Надеемся, что да.

Этот ужас длился четыре дня.

Наконец как-то ночью он позвонил.

Его голос дрожал, но слышать его – уже огромное облегчение.

– Пап…

– Ник.

Его голос доносился как будто из темного туннеля.

– Я, – сказал он чуть слышно, – я все испортил.

Потом я услышал какой-то надрывный вздох.

– Я попал в беду.

– Где ты?

Он ответил, и я повесил трубку.

Я поехал за ним. Ник сказал, что он в переулке за книжным магазином в Сан-Рафаэле. Я остановил машину у куч мусора и контейнеров, заваленных пустыми бутылками, битым стеклом, разорванными картонками и грязными одеялами.

– Пап…

Приглушенный скрипучий голос донесся из-за другого ряда мусорных баков. Я пошел в том направлении, пиная какие-то коробки, завернул за угол и увидел Ника, приближающегося нетвердой походкой.

Мой сын, гибкий и мускулистый пловец, игрок в водное поло и серфингист с заразительной улыбкой, – весь в синяках, бледный, кожа да кости, глаза – пустые черные дыры. Когда я потянулся к нему, он безвольно повис у меня на руках. Мне пришлось почти нести его, каждый шаг давался ему с трудом.

В машине, прежде чем он отключился, я сказал ему, что нужно отправляться в наркоклинику.

– Все, – говорю я. – У нас не осталось выбора.

– Знаю, па.

Я молча вел машину. Ник на короткое время просыпался, монотонно бормотал о том, что должен кому-то деньги, что должен вернуть деньги, иначе его убьют, потом снова терял сознание. Потом снова просыпался и мямлил что-то неразборчивое.

Больной, слабый, что-то бессвязно бормочущий, он провел три дня, дрожа как в лихорадке, свернувшись калачиком на кровати, поскуливая и плача.

Я, конечно, был в ужасе, но меня подбодрило то, что он согласился пойти в клинику. Я позвонил в агентство, куда мы ходили в первый год обучения в старшей школе, и договорился о приеме. Однако утром назначенного дня, когда я напомнил ему, что пора идти, он взбунтовался:

– Блин, только не это!

– Ник, ты должен пойти. Ты же сказал, что пойдешь.

– Не нужна мне никакая клиника.

– Ты обещал. Ты же чуть не умер.

– Я напортачил. Вот и все. Не волнуйся. Я усвоил урок.

– Ник, нет.

– Слушай, со мной все будет в порядке. Я больше ни за что не свяжусь с этой дрянью. Усвоил урок. Я понял, как опасен мет. Это полный облом. Я не такой дурак. Больше я не притронусь к нему.

Я замер. Не ослышался ли я? Нет!

– Кристаллический метамфетамин?

Он кивнул.

Наконец до меня дошло. Боже, только не это! То, что Ник попробовал мет, привело меня в ужас. У меня был опыт употребления этого наркотика, и я запомнил его на всю жизнь.

Часть II. Его любимый наркотик

Боже мой! И нужно же людям впускать в себя через рот врага, который крадет у них разум! Подумать только, что мы превращаемся в скотов, да еще любуемся собою, еще ликуем и рукоплещем собственному скотству!

Уильям Шекспир. Отелло, венецианский мавр[17]

1

Мое первое лето в Беркли. Чарльз приехал из Тусона в летнюю школу, и мы вместе сняли квартиру. Однажды вечером он пришел домой, сорвал со стены зеркало, купленное в комиссионке, и положил его на кофейный столик. Он достал подарочный пакет-оригами, развернул его и высыпал содержимое на поверхность зеркала – получилась горка кристаллического порошка. Из бумажника он извлек одностороннюю бритву, которой измельчил кристаллы. Я слышал, как стальное лезвие ритмично постукивает о стекло. Разделив порошок на четыре параллельные дорожки, он объяснил, что у Майкла – Майкла-механика, наркодилера, – кончился кокаин. Вместо него Чарльз купил кристаллический метамфетамин.

Я втянул носом дорожки через свернутую трубочкой долларовую банкноту. Едкое вещество обожгло носовые проходы, и на глазах выступили слезы. Каким бы способом вы ни употребляли метамфетамин – нюхали бы, курили или кололись, – организм очень быстро его усваивает. Как только он попадает в кровоток, происходит практически мгновенный вброс наркотика в центральную нервную систему. Когда это случилось со мной, я услышал звуки какофонической музыки, будто кто-то заиграл на каллиопе, а в голове словно зажгли римские свечи. Мет в десять-двадцать раз увеличивает количество нейротрансмиттеров в мозге, прежде всего дофамина, а также серотонина и норэпинефрина, которые разлетаются, как пули из пистолета гангстера. Ощущения я испытывал фантастические. Это была и изумительная уверенность в себе, и эйфория.

Активируя высвобождение нейротрансмиттеров, метамфетамин блокирует процесс их обратного захвата в синаптические пузырьки – места, где они хранятся, что очень напоминает действие кокаина и других стимуляторов. Однако в отличие от кокаина, который практически полностью метаболизируется в организме (период полураспада сорок пять минут), метамфетамин остается в относительно нетронутом виде и сохраняет активность от десяти до двенадцати часов…

Рассвет начал просачиваться через щели оконных жалюзи. Настроение у меня было мрачным, я чувствовал себя опустошенным и одновременно каким-то взбудораженным. Я лег в постель и проспал целый день, пропустив занятия в университете.

Больше я никогда не прикасался к мету, а Чарльз продолжал раз за разом приходить за ним к Майклу-механику. Его увлечение длилось две недели.

Чарльз был чутким, внимательным, обладал удивительной харизмой, мог притягивать, заинтересовывать и развлекать окружающих. Но когда сидел на метамфетамине, мог в два-три часа ночи внезапно превратиться в мерзкое и злобное существо. Позднее он долго и очень убедительно извинялся, и на кого бы он ни набросился в обдолбанном состоянии – на друга или врага, большинство обиженных прощали его. Слишком долго и я был среди них. Но потом он вернулся в Тусон, и наши пути разошлись. В итоге я потерял с ним связь. Позднее узнал, что после окончания колледжа наркотики – метамфетамин, кокаин и другие – полностью поработили его жизнь. Из-за них он часто попадал в аварии и разные происшествия. В его доме случился пожар из-за того, что он заснул с зажженной сигаретой. Ему без конца вызывали скорую помощь после передозов и несчастных случаев и лишали свободы, помещая в больницы и тюрьмы. Он неоднократно лечился по доброй воле или по постановлению суда в наркологических клиниках.

А потом Чарльз умер. Прямо накануне своего сорокалетия.

Метаболизм алкоголя и героина происходит в печени, а метамфетамина – в почках. К сорока годам организм Чарльза не выдержал.

Пусть Господь прольет на тебя свет свой. Теплый, как вечернее солнце.

Я думаю о Чарльзе, когда слышу Rolling Stones.

И когда слышу о метамфетамине.

Именно поэтому мне стало так тошно, когда Ник сказал, что он его попробовал.

Новость вынудила меня предпринять собственное расследование. Когда мне стало известно, что Ник подсел на метамфетамин, я постарался узнать все, что можно, об этом наркотике. Я не просто пытался понять, что это за вещество. Знание противника дает силу. Однако чем больше я узнавал, тем больше расстраивался. По всему выходило, что метамфетамин – наиболее вредоносный из всех одурманивающих средств.

Немецкий химик, который впервые синтезировал амфетамин, предшествовавший метамфетамину, писал в 1887 году: «Я открыл чудесное лекарство. Оно обостряет воображение и вызывает прилив сил».

Амфетамин стимулирует ту часть нервной системы, которая отвечает за непроизвольные действия – работу сердца и желез, дыхание, пищеварительные процессы и рефлекторные действия. Один из его эффектов – расширение бронхов, что привело в 1932 году к его применению в медицинских целях – в качестве назального спрея для лечения астмы. Позднее исследования показали, что это лекарство помогает в лечении нарколепсии, действует как успокоительное при гиперактивности у детей и подавляет аппетит. Кроме того, оно позволяло бодрствовать в течение длительного времени.

Произведя одно простое изменение в молекулярной структуре амфетамина, один японский фармаколог в 1919 году впервые синтезировал метамфетамин. Он обладал более мощным действием, чем амфетамин, и был проще в производстве. К тому же кристаллический порошок растворялся в воде, что давало возможность использовать его для инъекций. В 1930-х годах был произведен метедрин, первая выпускаемая серийно и доступная для приобретения версия метамфетамина. В форме ингалятора его выпустили на рынок в качестве бронхорасширяющего средства, в форме таблеток – как средство для подавления аппетита и в качестве стимулятора. Реклама обещала: «Больше вам не грозят тоска и хандра».

Метамфетамин широко использовали военные в Японии, Германии и США во время Второй мировой войны для повышения выносливости и эффективности войск. Начиная с 1941 года в продажу поступили безрецептурные препараты филопон и седрин, представляющие собой относительно мягкую по составу формулу метамфетамина. Вот типичный рекламный слоган: «Борись с сонливостью и повышай выносливость». К 1948 году в Японии эти препараты принимали пять процентов молодых людей от шестнадцати до двадцати пяти лет. А потом врачи забили тревогу. Около пятидесяти пяти тысяч людей демонстрировали симптомы состояния, которое медики поначалу обозначили термином «психоз, вызванный метамфетамином». Они несли вздор, устраивали сцены. У них были галлюцинации. Некоторые проявляли агрессию. Матери не обращали внимания на младенцев или даже в ряде случаев жестоко с ними обращались.

В 1951 году Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств США отнесло метамфетамин к категории контролируемых препаратов. Для его приобретения требовался рецепт от врача. Согласно докладу, опубликованному в том же году в журнале Pharmacology and Therapeutics, метамфетамин признавали эффективным средством для лечения «нарколепсии, постэнцефалитического паркинсонизма, алкоголизма, некоторых депрессивных состояний и ожирения».

В начале 1960-х годов появились нелегальные «быстрые наркотики» – «спиды». В них входили и первый крэнк – производное метамфетамина, представляющее собой порошок светло-желтого цвета, который вдыхают через нос, и кристаллический метамфетамин – более чистая его форма и первая, предназначенная для инъекций (хотя она пригодна и для вдыхания). Первые нелегальные лаборатории по производству метамфетамина возникли в Сан-Франциско в 1962 году. Следом этот «быстрый наркотик» наводнил район Хайт-Эшбери, став предвестником первой национальной эпидемии, разразившейся в конце 1960-х годов. Мое расследование привело меня в кабинет доктора Дэвида Смита в Сан-Франциско. Доктор Смит, основавший в Хайт-Эшбери бесплатную клинику, так описывал появление наркотика в районе Хайт: «До мета мы наблюдали тяжелые случаи психоделических путешествий, вызванных ЛСД. Но даже они были достаточно мягкими, в то время как мет разрушал все вокруг, из-за него дети попадали в отделения неотложной помощи, а некоторые – в морг. Мет стал концом “лета любви”».

Прежде чем основать клинику, Смит окончил Медицинскую школу Калифорнийского университета недалеко от этого района. С того времени, как в отделение неотложной помощи больницы стали доставлять пациентов с передозировкой этого наркотика, он приступил к первому клиническому исследованию последствий его употребления. Он вводил маленькие дозы наркотика крысам, и все они погибали от выраженного судорожного припадка. Но выявилась еще одна важная деталь: крысы, помещенные в одну клетку, погибали даже от меньших доз метамфетамина, эффект достигался быстрее. Но причина смерти была другой. Крысы воспринимали нормальное поведение – груминг (чистку шерсти, умывание морды, почесывание) – как нападение и, как вспоминал Смит, буквально «рвали друг друга на части».

В 1967 году Смит спустился с холма Парнассус-Хайтс и начал работать в местном сообществе. Впоследствии он стал президентом Американского общества медицины зависимости, а в настоящее время занимает должность исполнительного директора по медицинским вопросам в реабилитационном центре в Санта-Монике.

По его словам, когда он появился в районе Хайт, он обнаружил «большую клетку с крысами»: люди всю ночь кололись и нюхали спид, это были параноики, совершенно невменяемые, агрессивные и опасные. Смит придумал слоган-предупреждение «Скорость убивает» в 1968 году, в то время, когда в баре «Хрустальный дворец» происходили метамфетаминовые вечеринки, на которых группа наркоманов передавала шприц друг другу по кругу. «Бывало, меня вызывали в семь утра, когда у парня, на которого наркотик действовал быстрее всего, уже был настоящий психоз», – вспоминал Смит. Совместное использование одного шприца привело к эпидемии гепатита С. «Когда я предупреждал наркоманов об опасности заражения гепатитом, они говорили: “Не волнуйтесь. Именно поэтому последним колется желтый чувак”».

После пика популярности употребление метамфетамина в Америке то снижалось, то росло, то снова снижалось. Сейчас многие эксперты говорят, что он стал более сильнодействующим и вездесущим, чем когда-либо прежде. Если несколько лет назад его ареал ограничивался в основном крупными городами на Западе, то теперь он расползается по всей стране, наводняя районы Среднего Запада, Юга и Восточного побережья. Употребление метамфетамина переросло в эпидемию во многих штатах, но только недавно в Вашингтоне признали весь масштаб проблемы. Отчасти причина кроется в том, что должно было пройти время, пока нынешняя волна наркозависимых не накрыла больницы, реабилитационные учреждения и тюрьмы страны. Бывший руководитель Управления по борьбе с наркотиками Аса Хатчинсон назвал метамфетамин «наркопроблемой номер один в Америке». Эта проблема стала тяжелым бременем для правоохранительных органов, политических кругов и системы здравоохранения.

В начале 2006 года администрация президента Джорджа Буша навлекла на себя гнев общественности: чиновники Управления по национальной политике контроля за распространением наркотиков[18] решили преуменьшить серьезность результатов опроса, проведенного Национальной ассоциацией графств, в ходе которого пятьсот представителей местных правоохранительных органов назвали метамфетамин проблемой номер один. Кокаин занял второе место с большим отставанием, марихуана – третье. Позднее, в том же 2006 году, Национальный центр разведывательной информации о торговле наркотиками опубликовал результаты опроса с использованием более крупной случайной выборки 3400 агентств по контролю за соблюдением законов о наркотиках, проведенного во всей стране. В первый раз за все время проведения этого опроса большинство (40 %) респондентов посчитали метамфетамин наиболее серьезной проблемой.

Среди употребляющих метамфетамин можно встретить мужчин и женщин из разных классов общества, разных рас, происхождения и образования. Хотя нынешняя эпидемия зародилась среди представителей байкерских банд и бедных жителей сельских районов и городских предместий, этот наркотик, как писал Newsweek в своей тематической статье в 2005 году, «зашагал по всей стране и вверх по социально-экономической лестнице». И теперь, по словам Франка Воччи, директора Подразделения фармакотерапии и медицинских последствий злоупотребления наркотиками Национального института по проблемам злоупотребления наркотиками, «употребляют метамфетамин и люди, от которых этого можно было ожидать, и люди, от которых этого никак нельзя было ожидать».

По оценкам Всемирной организации здравоохранения, во всем мире насчитывается тридцать пять миллионов потребителей метамфетамина по сравнению с пятнадцатью миллионами употребляющих кокаин и семью миллионами употребляющих героин. Существует множество названий для обозначения разных концентраций и форм этого наркотика, например крэнк, твик, кристалл, айс, лит, Тина, гэк, L. A., P. и спид. Особенно разрушительное действие производит форма айс, которая используется для курения, как и очищенный кокаин. Айс редко можно было встретить в городах США, за исключением Гонолулу, но в наши дни он начал распространяться и на материке. Еще одна разновидность под названием «я ба» – в переводе с тайского «безумное лекарство» – производится сотнями миллионов таблеток в Мьянме, контрабандой перевозится в Таиланд, а оттуда на Западное побережье США, где этот наркотик продают в клубах и на уличных углах, иногда в виде сладких пилюль яркого цвета.

Самая распространенная форма на материке кристаллическая, часто с добавлением таких ингредиентов, как противоотечные средства и даже очистители тормозов, а производят ее в лабораториях, размещающихся в жилых домах и гаражах. Управление по борьбе с наркотиками окрестило их «лабораториями Бивиса и Батхеда». Во всех штатах были обнаружены мобильные лаборатории в кемперах и автофургонах, лаборатории, работающие в мотелях. В 2006 году Билл Мар саркастически заметил: «Если американцы будут еще больше тупить в науках, они не смогут сделать даже собственный кристаллический мет». Однако сейчас достаточно зайти в интернет, чтобы получить рецепт. За тридцать долларов плюс доставка я приобрел толстую книгу из серии «Сделай сам» под названием «Секреты производства метамфетамина». В исправленном и дополненном шестом издании на титульной странице помещено предупреждение: «Предназначено только для ознакомительных целей». Эта «ознакомительная информация» включает пошаговые инструкции для производства метамфетамина в разных формах и количествах плюс советы о том, как избежать проблем с законом.

Домашние умельцы получают ключевой ингредиент наркотика из безрецептурных таблеток от простуды. Это заставило многие штаты выступить за введение ограничений на количество упаковок таких лекарств, которые можно приобрести за один раз. Производители этих препаратов, по некоторым сведениям, работают над тем, чтобы изменить рецептуру и исключить из нее прекурсоры метамфетамина. А пока «Уолмарт», «Таргет» и другие крупные торговые сети перевели их в разряд рецептурных препаратов.

Надо сказать, мероприятия по контролю за поставками таблеток от простуды и других источников опасных ингредиентов оказали влияние на внутренние поставки метамфетамина, и многие мелкие лаборатории по производству токсичных веществ вынуждены были закрыться. Но в результате успехов, достигнутых в борьбе с кустарями, новый бизнес перешел в руки мексиканских и других международных наркокартелей. Они сейчас переправляют в страну метамфетамин такими же путями, какие использовались для доставки кокаина, героина, марихуаны и других наркотиков. Несмотря на то что наркотик до сих пор нередко изготавливают в лабораториях, оборудованных в гаражах, подвалах и на кухнях, основная масса теперь приходит из суперлабораторий, которыми управляют эти наркокартели. Газета Oregonian в 2003 году напечатала разоблачительную статью репортера Стива Суо, в которой он раскрыл эти поставки и заявил, что правительство могло бы сдержать (и все еще может это сделать) эпидемию метамфетамина. Только девять фабрик осуществляют основную часть поставок прекурсоров метамфетамина на мировой рынок, но фармацевтические компании – и находящиеся под их влиянием законодатели – блокировали любые меры, которые могли бы эффективно контролировать распространение препаратов, чтобы их нельзя было перенаправить в суперлаборатории, производящие метамфетамин. Суо высказывал предположение, что, пока правительство не возьмет под контроль фармацевтические компании, борьба с этим наркотиком так и будет выглядеть насмешкой. Нужны доказательства? Наркоманы, которым нужен метамфетамин, могут достать его практически где угодно и когда угодно.

Правительство утверждает, что общее потребление наркотиков в США находится на низком уровне. Но это как посмотреть. Во многих сообществах наркозависимых и алкоголиков стало больше, чем когда-либо прежде. Согласно данным газеты Los Angeles Times, в Калифорнии смертность от передозировки и других причин, связанных с наркотиками, может обогнать смертность в результате автомобильных аварий, которые считаются ведущей причиной неестественных смертей в штате. Многочисленные индикаторы говорят о резком росте уровня злоупотребления метамфетамином. Именно метамфетамин стоит за увеличением во многих городах США числа наркозависимых, поступающих на лечение, в отделения неотложной помощи и замешанных в преступлениях на почве наркотиков. По оценкам Джеймса Колливера из Национального института по проблемам злоупотребления наркотиками, в период с 1993 по 2005 год количество обращений в наркологические клиники по поводу лечения от метамфетаминовой зависимости возросло более чем в пять раз. В своем докладе в 2006 году Управление по профилактике и лечению зависимостей и психических расстройств отметило целый вал обращений по поводу лечения от метамфетаминовой зависимости. Наблюдается также резкий рост количества преступлений в сообществах, наводненных метамфетамином. От 80 до 100 % преступлений в некоторых городах связаны с употреблением этого наркотика. В ряде штатов полицейские считают увеличение количества убийств следствием распространения метамфетамина. В городах, где метамфетамин является главной наркопроблемой, отмечается высокий уровень домашнего насилия и насилия в отношении детей. Более того, трагические случаи «метамфетаминового» насилия, совершаемого в отношении детей, стали обычным явлением.

У половины всех метамфетаминовых наркоманов и у значительного числа употребляющих айс случаются ломки. Это значит, что в какой-то момент они переживают нечто вроде метамфетаминового психоза, впервые идентифицированного в Японии в конце 1940-х годов. Для этого состояния характерны такие симптомы, как слуховые и зрительные галлюцинации, острая паранойя, бред и ряд других, порой неотличимых от симптомов шизофрении. Гипертревожное состояние при ломке, как отмечают медики, может вести к агрессивному поведению и проявлению насилия. Именно поэтому были разработаны специальные рекомендации для полиции, которых следует придерживаться при приближении к метамфетаминовым наркоманам. Там, например, говорится: «Наиболее опасным состоянием для самого наркомана, медицинского персонала и сотрудников правоохранительных органов является так называемая ломка. Ее испытывают наркоманы, которые провели без сна от 3 до 15 дней, они раздражительны и страдают паранойей. Часто они ведут себя агрессивно, бурно реагируют на слова и действия окружающих… Не рекомендуется осуществлять их задержание в одиночку. Сотрудники правоохранительных органов должны вызвать подкрепление».

Рекомендации включают «Шесть советов по безопасному общению с наркоманом в состоянии ломки». В их числе: «Держитесь на расстоянии 7–10 футов. Приближение на меньшее расстояние может быть воспринято как угроза. Не светите на него ярким светом. Наркоман уже находится в параноидальном состоянии, и, если ослепить его ярким лучом света, велика вероятность, что он бросится бежать или начнет проявлять агрессию. Говорите медленно, постарайтесь понизить тон голоса. Звуки в голове у наркомана в состоянии ломки раздаются с большой скоростью и на повышенных тонах. Двигайтесь медленнее. Это снизит вероятность того, что наркоман неправильно интерпретирует ваши физические действия. Держите руки на виду. Если вы будете держать руки там, где наркоман не может их видеть, он может усмотреть в этом угрозу и начнет проявлять агрессию. Заставьте наркомана все время говорить. Наркоман, который внезапно замолкает, может быть чрезвычайно опасным. Молчание часто означает, что его параноидальные мысли стали доминировать над реальностью, и любой, кто оказался рядом, может стать объектом его параноидального бреда».

Безотносительно к состоянию ломки люди, страдающие метамфетаминовой зависимостью, с большей долей вероятности, чем употребляющие другие наркотики (за исключением, возможно, крэк-зависимых), склонны к антисоциальному поведению. Успешный бизнесмен принимал наркотик, чтобы повысить выносливость и работать дольше обычного. В результате у него развилась наркозависимость и он убил человека, который задолжал ему наркотики и деньги. Один наркоман застрелил свою жену, другой до смерти забил дубиной свою жертву, третий убил супружескую пару, чтобы отобрать у них машину и семьдесят долларов. Супруги, оба метамфетаминовые наркоманы, били, морили голодом и затем обварили кипятком свою четырехлетнюю племянницу, которая умерла в ванне. В Понтун-Бич (штат Иллинойс) мужчина под действием метамфетамина убил свою жену, а затем покончил с собой. В Портленде женщину, подсевшую на метамфетамин, арестовали за убийство собственной полуторагодовалой дочери, которую она задушила шарфом. В Техасе мужчина, будучи в наркотическом угаре после употребления мета, поссорился с другом, позднее выследил его и убил: шесть раз выстрелил в голову. В округе Вентура, штат Калифорния, мужчина под действием метамфетамина изнасиловал и задушил женщину. В той же Калифорнии мет-зависимая мать была осуждена за то, что держала двоих своих маленьких детей взаперти в холодном, полном тараканов гараже. В Омахе мужчину недавно приговорили к сорока годам заключения за убийство ребенка своей подруги, которое он совершил, приняв дозу метамфетамина. Ребенка он задушил, но сначала избил (эксперты обнаружили множественные переломы). В Финиксе, Денвере, Чикаго и округе Риверсайд (штат Калифорния), прошли суды над матерями, которых обвиняли в убийстве собственных младенцев, так как они кормили их грудью, находясь под действием метамфетамина. Во время суда в Риверсайде обвиняемая сказала: «Я проснулась рядом с трупом».

Метамфетамин способствует росту преступности. Но еще он наносит серьезный ущерб окружающей среде в местах его производства. При изготовлении одного фунта метамфетамина производится шесть фунтов агрессивных жидкостей, кислотных паров, тяжелых металлов, растворителей и других вредных веществ. При контакте с кожей или при вдыхании эти химические вещества могут вызывать расстройства здоровья, физические уродства и смерть. Но этот смертельный вред распространяется далеко за пределы подпольных лабораторий: их владельцы практически всегда просто выбрасывают отходы производства на свалку. Это приводит к серьезным последствиям для центральной долины Калифорнии, где выращивается большая часть фруктов и овощей в Америке. В начале 2000-х в больницах центральной долины проходили лечение много детей иммигрантов без всяких документов. Им были диагностированы заболевания, связанные с воздействием побочных химических продуктов производства метамфетамина. Как сказал мне один из сотрудников: «Миллионы фунтов токсических химикатов попадают во фруктовую корзину США. Химикаты в угрожающих количествах обнаруживаются в пробах грунтовых вод».

Употребление метамфетамина катастрофически влияет на здоровье человека. Этот наркотик приводит в отделения неотложной терапии больше людей, чем любой другой клубный наркотик, включая экстази, кетамин и оксибутират натрия (GHB, также бутират) вместе взятые. Результаты лабораторного тестирования, проведенного в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, показали, что восемь из десяти таблеток экстази, продаваемых в клубах этого города, содержали метамфетамин.

Даже те, кто не превышает дозу, могут умереть от этого наркотика. Употребление метамфетамина приводит к несчастным случаям с летальным исходом и самоубийствам или создает для них благоприятную почву. После изучения суицидальных тенденций среди наркоманов психиатр Том Ньютон, исследователь из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, пришел к заключению, что «метамфетамин является крайне сильнодействующим наркотиком, который вызывает настолько тяжелую депрессию, что у людей появляется непреодолимое желание совершить самоубийство».

С хроническим употреблением метамфетамина связаны многочисленные и самые разные риски для здоровья. Доктор, работающий в отделении неотложной терапии в Сан-Франциско, рассказывал мне о потоке метамфетаминовых наркоманов, которые поступают с «взорванной», разорванной в буквальном смысле слова аортой. Наркоманы могут выкашливать кусочки ткани собственных легких. Многие теряют зубы. Хроническое употребление метамфетамина может вызывать сходные с болезнью Паркинсона когнитивные расстройства, включая ухудшение памяти и ясности ума. А еще физические нарушения, в том числе паралич – как результат инсульта, спровоцированного метамфетамином.

Но фатальным может стать и разовое употребление наркотика. Он способен вызывать резкое повышение температуры тела, что приводит к смертельным судорогам, смерти от гипертермии, «внезапной аритмической смерти» – вследствие сбоя сердечного ритма – или разрыву аневризмы с фатальным исходом. Возможно, более высокая вероятность развития серьезных или фатальных состояний объясняется чрезмерно длительными периодами активности, которую он вызывает. Мет-зависимые способны много дней обходиться без сна и еды. Известно, что действие наркотика в сочетании с крайней усталостью способствует развитию паранойи и агрессии. Этот циклический процесс обычно усугубляет физические, психологические и социальные проблемы наркомана. И все это вместе может еще больше осложняться нарушениями психического здоровья, которыми страдает значительная часть зависимых.

Ник начал употреблять метамфетамин. Несмотря на все его протесты и обещания, я стал с удвоенной силой умолять его обратиться в наркологическую клинику, но он не поддавался на уговоры. Я узнал, что теперь, когда ему исполнилось восемнадцать лет, я не могу принудить его делать то, что он не хочет. Если бы он представлял угрозу для себя или кого-то другого, то в соответствии с установленной законом сложной процедурой я мог бы принудить его к кратковременному освидетельствованию в психиатрической больнице. Но родитель, обеспокоенный тем, что его ребенок употребляет наркотики, не обладает достаточными знаниями. Если бы я мог предвидеть такое развитие событий, я бы силой заставил Ника обратиться в наркологическую клинику, когда еще имел право принимать решения за него. Теперь уже не проверишь, принесло ли бы это какую-нибудь пользу, – возможно, Ник не был бы готов воспринять рекомендации и установки, которые дают в таких клиниках. Но во всяком случае развитие зависимости могло бы замедлиться.

Следующие несколько дней он спал по двадцать часов в сутки. После этого он впал в подавленное состояние, замкнулся в себе. Потом без всякого предупреждения холодным весенним днем он снова исчез.

2

Когда Ник пропал и вместе ним наша старая машина, я в очередной раз начал обзванивать отделения неотложной помощи и в очередной раз позвонил в полицию, чтобы узнать, не арестован ли он. Диспетчер полиции, которому я объяснил, что у меня пропал сын, прежде чем переключить меня на номер тюрьмы, предупредил, что, если Ник появится, мне следует отправить его в исправительный лагерь, куда принудительно свозят поднятых среди ночи и закованных в наручники детей. Я читал об одном из таких лагерей – в Аризоне, недалеко от того места, где жили мои родители. Летом там умер один мальчик. Детей там били, морили голодом, привязывали цепями и лишали воды… И это в пустыне, при температуре 45℃.

Мне удалось поговорить с другими родителями, которые пережили нечто подобное. На меня обрушился шквал советов, многие из которых мне были хорошо известны и, как обычно, противоречивы. Снова один из них посоветовал выставить Ника из дома, как только он появится. Для меня это было неприемлемо, так как я знал, куда он в этом случае пойдет: к своим безнадзорным друзьям или, может быть, в убогое и опасное логово наркодилеров. И это будет конец. Все надежды на лучшее будут похоронены. Одна мать порекомендовала закрытую школу, куда она на два года отправила свою дочь.

Ник отсутствовал шесть дней, и мое отчаяние переросло в полное помешательство. Никогда прежде я не испытывал такого горя. Я как безумный часами сидел в интернете, читая душераздирающие истории о детях, подсевших на наркотики. Я обзвонил родителей, знакомых с другими родителями, которые, в свою очередь, знают тех родителей, которые прошли через подобные испытания. Раз за разом я пытался понять, что же все-таки значат наркотики для Ника. Я постоянно вспоминал, как однажды он сказал мне: «Все писатели и артисты, которых я люблю, были пьяницами или наркоманами». Я знал, что Ник употребляет наркотики, потому что они позволяют ему чувствовать себя более умным, менее замкнутым в себе, более открытым и склонным к интроспекции. Кроме того, он вынашивал опасную – и порочную – идею, будто распущенность ведет к вершинам искусства, созданию величайших произведений вроде творений Хемингуэя, Хендрикса или Баския.

В своей предсмертной записке Курт Кобейн написал: «Лучше сгореть, чем угаснуть». Он цитировал песню Нила Янга о Джонни Роттене из группы Sex Pistols. Когда мне было двадцать четыре года, я брал интервью у Джона Леннона. Я спросил, что он думает об этом настроении, которым пропитана вся культура рок-н-ролла. Он выразил свое решительное несогласие и возмущение. «Лучше угаснуть как старый солдат, чем сгореть, – сказал он. – Я преклоняюсь перед теми, кто выжил. Я выбираю жизнь и здоровье».

Жизнь и здоровье.

Не знаю, будет ли мой сын одним из тех, кто выжил…

Как бы то ни было, я не позволял себе распускаться в присутствии Джаспера и Дэйзи. Я не хотел тревожить их еще больше, они и так были встревожены. Мы признались детям, что волнуемся за Ника. Мы не хотели их пугать, но в то же время не хотели делать вид, что все прекрасно. Они же понимали – как они могли не понять? – что это не так. Я был убежден, что непризнание кризиса только усложнило бы ситуацию в доме и нанесло бы больше вреда, чем правда.

Однако когда я оставался один, я рыдал так, как не рыдал с самого детства. Ник, бывало, поддразнивал меня за то, что я неспособен плакать. В редких случаях, когда у меня выступали слезы, он в шутку называл их «слезы с запором». Сейчас же слезы подступали к глазам в самые неожиданные моменты без видимых причин и текли неудержимым потоком. Меня это пугало до чертиков. Меня жутко пугало мое состояние – потерянность и бессилие, утрата контроля и страх.

Я позвонил Вики. Злость и раздражение, которыми были наполнены наши отношения после развода, уступили место общей тревоге за судьбу Ника. С большим облегчением я начал смотреть на нее не с точки зрения того, что заставило нас разбежаться, а с точки зрения того, что нас объединяет. Мы оба любили Ника так, как только родители могут любить своих детей. Дело не в том, что Карен и отчим Ника не волновались за него. Но долгие разговоры, которые мы с Вики вели по телефону, были понятны только нам двоим и не нуждались в других участниках, их наполняла особая тревога – пронзительная, поднимающаяся из самого нутра.

Тем временем мы с Карен поочередно менялись ролями. Когда я падал духом, она успокаивала и подбадривала меня.

– С Ником все будет хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и все. Он умница. У него доброе сердце.

Когда она теряла самообладание, я принимался утешать ее.

– Ничего, – говорил я. – Он просто запутался. Мы разберемся с этим. Он вернется.

И он вернулся.

Через неделю тихим холодным и пасмурным днем он просто явился домой. Как и тогда, когда я нашел его в переулке в Сан-Франциско, он выглядел слабым, больным и что-то бессвязно бормотал – не человек, а призрак, в котором едва можно было узнать нашего сына.

Он стоял в дверях, а я просто смотрел на него.

– Ох, Ник, – только и произнес я.

Некоторое время я разглядывал его, потом взял за руку и отвел в его комнату. Он, не раздеваясь, лег на кровать и завернулся в теплое одеяло. Я был рад, что в доме никого нет, это избавило меня от лишних объяснений.

Я смотрел на него в оцепенении.

Если не помогло лечение, которое мы прошли, тогда что остается? Только наркологическая клиника. Ничего другого не придумаешь.

– Ник, тебе придется отправиться в клинику. Ты должен это сделать.

Он что-то пробормотал и тут же заснул.

Со всей ясностью встала передо мной необходимость сделать все, что в моих силах, чтобы заставить его пройти курс реабилитации. Я позвонил в некоторые клиники и центры, в частности в тот, в котором мы когда-то были. Я позвонил психологам и другим специалистам и спросил совета. Доктор Ника теперь тоже согласился, что нужно обратиться в наркологический центр, и сам позвонил кое-кому из своих коллег, специализирующихся на лечении наркозависимости и алкоголизма. Мои друзья позвонили своим друзьям, прошедшим весь этот путь.

А Ник все спал.

Я обзвонил все окрестные учреждения, которые мне рекомендовали, и поинтересовался, насколько эффективным бывает лечение от метамфетаминовой зависимости. Но беседы позволили получить лишь поверхностное представление об этой области здравоохранения – должно быть, самой хаотичной и беспомощной. Мне называли показатели в диапазоне от 25 до 85 %, но психолог-специалист по вопросам наркомании и алкоголизма, знакомый со многими программами реабилитации, сказал, что на эту статистику полагаться нельзя. «Даже самые сдержанные оценки звучат слишком оптимистично, – заметил он. – Только около 17 % людей, прошедших лечение по этим программам, сохраняют трезвый, воздержанный образ жизни по прошествии года». Наверное, самые точные сведения я получил от медсестры приемного отделения больницы в Северной Калифорнии. «Истинный показатель выражается однозначным числом, – сказала она. – Всякий, кто обещает больше, лжет».

Чем больше я узнавал об индустрии реабилитации наркоманов, тем больше мне казалось, что в ней очень мало порядка. Некоторые широко разрекламированные и дорогие программы реабилитации оказываются неэффективными. Многие наркологические центры применяют программы, одинаковые для всех. Некоторые из них – что частные, что государственные – почти бесполезны, когда дело доходит до лечения метамфетаминовых наркоманов. Таково мнение Ричарда Росона, заместителя директора Комплексной программы борьбы со злоупотреблениями психоактивными веществами Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, который сравнил их с компанией «Эрл Шейб»[19]: «Покраска долго не протянет».

Доктор Росон говорит не о том, что многие программы лишены полезных компонентов. Обычно они берут за основу принципы работы организации «Анонимные алкоголики». Соблюдение этих принципов необходимо для большинства, если не всех, алкоголиков и наркоманов, независимо от вида наркотика, чтобы оставаться трезвыми длительное время. В остальном программы предлагают нечто вроде небрежно сшитого лоскутного одеяла из разных видов терапии – поведенческой, психологической и когнитивной. Многие программы включают лекции, индивидуальные сеансы психотерапии, выполнение хозяйственных обязанностей (с суровыми последствиями за уклонение от них), исповедальную и конфронтационную групповую терапию, включая травлю пациентов, которые отвергают принятую систему лечения. Согласно мнению консультантов по проблемам наркомании и алкоголизма, работающих в этих программах, сопротивление означает отрицание проблемы, а отрицание ведет к рецидиву. Некоторые программы предлагают тренинги по развитию жизненно важных умений и навыков (таких как составление резюме), занятия физическими упражнениями, групповые и индивидуальные занятия с членами семьи и консультации с терапевтами и психиатрами, которые могут назначить пациенту медикаментозное лечение. Некоторые учреждения предлагают сеансы массажа и консультации по питанию. Некоторые программы амбулаторного лечения включают относительно новую технику ситуационного воздействия – систему позитивного подкрепления воздержания. Однако попросту не существует стандартов, которые были бы основаны на доказавших свою эффективность протоколах лечения. И поэтому пациентов наркологических центров часто лечат в соответствии с воззрениями руководителя программы, порой не имеющего никакой квалификации и опыта, кроме опыта собственной зависимости.

«Наличие шести детей не делает вас хорошим акушером-гинекологом», – говорит Уолтер Линг, врач-невролог и директор (совместно с Росоном) программы Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Даже те наркологические центры, которыми управляют квалифицированные врачи и клиницисты, применяют широкий диапазон методов лечения, и многие из них не обладают доказанной эффективностью.

Важнее же всего вот что: многие программы не учитывают специфические особенности метамфетамина, зависимость от которого, по мнению некоторых экспертов, тяжелее всего поддается лечению. Но что еще мне оставалось?

Я выбрал «Тандер Роад» в Окленде – место с хорошей репутацией, которое мне настоятельно рекомендовали, – и договорился о приеме. Теперь нужно было заставить Ника поехать со мной в этот центр. Я собрался с силами и приготовился к самому трудному: пустить в ход последнее средство из моего поредевшего арсенала влияния на сына – угрозу выгнать его из дома и лишить всяческой поддержки. Я был полон решимости поступить именно так, поскольку был убежден, что это лечение – наша единственная надежда. Но эта решимость никак не облегчала мою задачу.

На следующее утро, когда Джаспер и Дэйзи были в школе, я поднялся в комнату Ника, где он все еще крепко спал. Выражение его лица было расслабленное и спокойное. Спящий ребенок. Я наблюдал за ним с болью в душе. Вдруг он начал подергиваться, морщиться и скрипеть зубами. Я разбудил его и рассказал, куда мы поедем.

Он разозлился.

– Только не это!

– Давай, Ник, покончим с этим, – упрашивал я.

Он встал, дрожащей рукой отбросил волосы со лба. Оперся о дверной косяк.

– Я сказал, ни за что.

Он говорил невнятно, запинаясь.

– Все, Ник, – решительно сказал я, и мой голос дрогнул. – Мы едем. Это не вопрос выбора.

– Ты не можешь меня заставить. Какого черта?

– Если ты хочешь здесь жить, если ты хочешь, чтобы я тебе помогал, если ты хочешь, чтобы я платил за учебу в колледже, если ты хочешь нас видеть… – Я взглянул на него и сказал: – Ник, ты что, хочешь умереть? В этом все дело?

В этот момент мой сын пнул ногой стену, с размаху ударил кулаком по столу и заплакал.

Я грустно повторил:

– Пойдем.

Он еще немного побушевал, но все-таки пошел за мной к машине.

Часть III. Мне все равно

Ты в безопасности, помню, шептала я Кинтане, когда впервые увидела ее в ICU Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Я здесь. С тобой все будет хорошо. Половина головы была обрита перед операцией. Я видела длинный разрез и скрепляющие его металлические скобы. Она снова дышала только с помощью эндотрахеальной трубки. Я здесь. Все хорошо… Я позабочусь о ней. Все наладится. Мне пришло в голову, что это обещание я не смогу сдержать. Я не смогу все время о ней заботиться. Я никогда не смогу ее оставить. Она уже не была ребенком. Она была взрослой. В жизни случаются такие вещи, которые матери не могут предотвратить или исправить.

Джоан Дидион. Год магического мышления

1

Я вел наш старый «вольво», бледно-голубой, покрытый ржавчиной из-за соленого воздуха побережья и помятый после неудачных приключений Ника. В машине пахло его сигаретами. Именно на этой машине он исчез из дома. Ника мотало из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Он прижался к дверце, чтобы отодвинуться как можно дальше от меня.

Мы молчали.

Электрогитара Ника, ярко-желтая, с черной накладкой для защиты верхней деки, лежала на заднем сиденье. Рядом еще одно напоминание о его эскападах – причудливый кальян для курения марихуаны, сделанный из стеклянного химического стакана и мундштука пенковой трубки. Еще там были фонарик, томик Рембо с потрепанной обложкой, грязные джинсы, полупустая бутылка энергетика «Гаторейд», газета Bay Guardian, кожаная куртка-бомбер, пустые бутылки из-под пива, кассеты, засохший сэндвич.

Несколько раз он пытался отговорить меня от поездки.

– Это глупо, – вяло умолял он. – Знаю, я облажался. Я все понял.

Я молчал.

– Я не могу это сделать. Не буду.

Он начал злиться. Испепеляя меня взглядом, сказал:

– Я просто сбегу.

В его голосе слышались нотки высокомерия и снисходительности, чувствовалось, что он взбешен.

– Ты, твою мать, думаешь, что знаешь меня. Но ты же ничего обо мне не знаешь! Ты всегда только и знал, что меня надо контролировать.

Он орал, пока не охрип.

В середине своей обличительной речи он начал говорить бессвязно, и я понял, что он под кайфом. Снова. Или все еще.

– Чем ты накачался сегодня, Ник?

Я изобразил непонимание.

И услышал злобный шепот:

– Да пошел ты!

Я взглянул на него. Пристально вгляделся в его безучастное лицо. Ник унаследовал от своей матери многие привлекательные черты. Как и она, он высокий и худощавый, у него ее красиво очерченные нос и губы. В детстве у него были белокурые волосы, с возрастом они потемнели. Тем не менее иногда я смотрел на него, и мне казалось, будто я смотрю в зеркало. И дело не только в физическом сходстве. Я видел отражение себя самого в его глазах, в выражении лица. Это всегда меня пугало. Возможно, каждый ребенок по мере роста приобретает черты и манеры своих родителей и становится все больше похожим на них. Сейчас я обнаруживаю в себе такие черты своего отца, какие никогда не замечал в юности. Однако тогда в машине я видел перед собой чужого человека. И при этом я чувствовал, что знаю каждую клеточку этого незнакомца. Я вспомнил ласковое, кроткое выражение его глаз, когда он радовался и когда был расстроен, его лицо, бледное во время болезни и красное, обожженное солнцем, его рот и даже каждый зуб, когда мы ходили к дантисту и ортодонту, его коленки, когда он обдирал их и я залеплял царапины пластырем, его плечи, когда я намазывал их солнцезащитным кремом, ступни, когда я вытаскивал из них занозы, – каждую частичку его тела. Я знал каждую его клеточку просто потому, что наблюдал, как он рос, потому что мы жили вместе и были близки. И все же, когда мы ехали в Окленд, я смотрел на этого мрачного, злого и безучастного человека, ощущал его отчуждение и внутренний хаос и думал: кто ты?

Я остановился перед наркологическим центром Окленда, и мы вошли через стеклянные двери в строго обставленную приемную. Пока я разговаривал с дежурной, Ник стоял сзади с воинственным видом, скрестив руки на груди.

Дежурная попросила нас подождать.

Наконец к нам вышла консультант, женщина с черными глазами и волосами, стянутыми в длинный «конский хвост», и представилась сначала Нику, затем мне. Он что-то буркнул в ответ и последовал за ней в другую комнату. Шел он сгорбившись, едва переставляя ноги.

Почти час я сидел, перелистывая старый номер журнала People и не понимая, что там написано. Затем появилась консультант и сказала, что хочет поговорить со мной наедине. Ник, явно раздраженный и злой, занял мое место в приемной. Вслед за женщиной я вошел в маленький кабинет с металлическим столом, двумя стульями и темным аквариумом.

– У вашего сына серьезные проблемы, – сказала она. – Ему необходимо лечение. Он легко может умереть от всех этих наркотиков, которые он употребляет.

– Что я могу…

– Ему восемнадцать, и он употребляет и смешивает больше наркотиков, чем многие люди гораздо старше его. У него опасный настрой: он не понимает, что в беде. Он гордится тем, что он такой крутой, воспринимает свою зависимость как некий знак отличия. Наша программа ему не подходит. По возрасту он уже слишком взрослый и поэтому невосприимчив к лечению. Мы постоянно наблюдаем подобную картину. Он в состоянии отрицания. Это типично для наркоманов. Они уверяют всех и сами верят, что у них все в порядке, что они могут бросить, когда захотят, проблемы – у всех, только не у них, у них все отлично, даже если они в конце концов теряют все, что имеют, даже если они оказываются на улице, даже если они попадают в тюрьму или в больницу.

– И что тогда?

– Его необходимо немедленно лечить, чего бы это ни стоило. Не здесь, где-нибудь в другом месте.

Она порекомендовала другие программы. По ее безрадостному тону и выражению лица я догадался, что она не питает особых надежд.

На обратном пути напряжение в машине постепенно нарастало и наконец произошел взрыв. Ник заорал:

– Вот дерьмо!

Мне показалось, что он может выпрыгнуть из машины, несущейся на большой скорости по автостраде.

– Действительно, дерьмо, – согласился я. – Если ты хочешь убить себя, мне следовало бы просто не мешать тебе.

– Это моя жизнь! – хрипло выкрикнул он.

Он заплакал навзрыд, до истерики, и не мог остановиться. Молотил кулаками по приборной доске и пинал ее ногами.

Мы остановились перед домом. Джаспер и Дэйзи уже пришли из школы, и я не стал заводить Ника в дом. Я сидел с ним в машине еще с полчаса, пока он не обессилел. Видно было, что он постепенно уходит в себя, им овладела сонливость, вызванная наркотиками и припадком гнева, его дыхание замедлилось, и наконец он крепко заснул. Я оставил его в машине, но то и дело проверял, как он.

– Ты что, будешь проверять меня каждые пятнадцать минут?

Через некоторое время он поплелся в дом и направился прямиком в свою комнату. Джаспер и Дэйзи молча смотрели, как обмякшее тело их брата медленно перемещается через гостиную.

Я должен был найти программу, в которую его взяли бы прямо сейчас. Прежде чем я потеряю его.

⁂

Пока Ник спал, я, как мог, объяснил младшим детям, что Ник опять подсел на наркотики и ему плохо. Я сказал, что пытаюсь найти больницу или реабилитационную программу для наркоманов, которая ему поможет. Я сказал, что дети, чьи брат, сестра или один из родителей стали наркоманами, думают, что именно они в этом виноваты.

– Это не ваша вина. Поверьте.

Они смотрели на меня не отрываясь. В глазах застыли грусть и непонимание.

– У Ника серьезные проблемы, но мы найдем того, кто сможет ему помочь. Если ему помочь, он справится и все будет хорошо.

Ник кипел от ярости и ругался, то просыпаясь, то снова впадая в мучительную полудрему. А я тем временем обзванивал другие наркологические клиники и центры в поисках подходящих программ реабилитации. В одном из них, наркологическом центре «Олхофф» в Сан-Франциско, оказалось свободное место. Здесь предлагали программу, которую рекомендовали многие эксперты. Подруга одного моего друга рассказала мне, что эта программа перевернула жизнь ее сына, сидевшего на героине. «Сейчас он живет во Флориде, – сказала она. – У него своя семья. У него работа, которую он любит, а в свободное время он занимается волонтерством: помогает детям, у которых проблемы с наркотиками».

Родители наркоманов живут ради таких вот обнадеживающих историй.

Когда Ник проснулся, я сказал ему, что нашел подходящую программу. Он угрюмо согласился пройти еще одно обследование. С мрачным видом он последовал за мной к машине.

Наркологический центр «Олхофф» располагается в величественном старом викторианском трехэтажном особняке с куполом в центральной части и красивым, обшитым деревянными панелями вестибюлем. Здесь я должен был ждать, пока Ник ходил на собеседование. На этот раз собеседование проводила руководительница начальной программы, рассчитанной на двадцать восемь дней. Начальная программа – это как начальная школа, первый этап на пути к реабилитации и выздоровлению.

Потом пригласили меня. Я вошел в комнату и сел на свободный стул. Мы с Ником сидели перед руководительницей программы, а она – за деревянным письменным столом. По ее манере поведения и усталому выражению глаз я понял, что Ник вел себя с ней так же враждебно и воинственно, как и с консультантом в «Тандер Роад». Правда, я не заметил в ней особой озабоченности.

Первым, что она сказала, было вот что:

– Ник не признает, что он наркозависимый.

– Потому что я не наркоман.

Ничуть не смутившись, она продолжила:

– И говорит, что он согласился лечиться, потому что вы заставили его это сделать.

– Я знаю, – сказал я.

– Это нормально. Многие приходят сюда не по собственной воле. У них столько же шансов на то, чтобы прийти к отказу от наркотиков и держаться длительное время, как и у тех, кто буквально приползает к нам, умоляя их вылечить.

– Хорошо, – сказал я.

Ник только сверкал глазами.

– Мы оформим его завтра утром и будем лечить по программе, рассчитанной на четыре недели.

Дома в течение всего ужина Ник скрывался в своей комнате. Мы объяснили Джасперу и Дэйзи, что утром Ник поедет на лечение и что он боится.

Я посидел с ними, после того как Карен почитала им перед сном.

– Мне очень жаль, что вам приходится переживать все, что случилось с Ником, – в сотый раз повторял я.

Как еще я могу им помочь?

– Печально, что в нашей семье возникла такая проблема. Надеюсь, вы поговорите об этом со своими учителями и школьными друзьями – конечно, если захотите. Если у вас возникнут какие-то вопросы или что-то будет вас беспокоить, вы всегда можете обратиться ко мне или маме.

Джаспер серьезно кивнул. Дэйзи промолчала. Она взялась за комикс про кота Гарфилда, а Джаспер тут же вырвал его из ее рук. Она его оцарапала, а он ее толкнул. Оба заплакали.

Во время поездки в город Ник сидел нахохлившись, но бунтовать у него не было сил. За всю дорогу он не сказал ни слова. Теперь он осужденный, арестант, покорившийся судьбе. Он с трудом сдерживал слезы.

Я припарковал машину перед особняком и пошел проводить Ника. У него в руках спортивная сумка с одеждой. Его тело под рваной рубашкой и большими, не по размеру, джинсами дрожало от страха. Мы поднялись по ступеням, прошли мимо группы курильщиков, толпящихся на парадной лестнице. Меня тоже била дрожь. Заметив cумку Ника и его боязливые взгляды, которые он украдкой бросал на них, несколько мужчин обратились к нему:

– Здорово.

– Привет.

– Добро пожаловать в психушку.

Потом состоялась короткая встреча с руководителем программы – в той же самой приемной, обшитой деревянными панелями. Нику дали лист бумаги: «Я, нижеподписавшийся, прошу принять меня в программу лечения от алкогольной и химической зависимости» и т. д.

Он поставил подпись.

В холле, стоя рядом с Ником, директор сказала, обращаясь ко мне:

– А сейчас вы можете попрощаться. В течение первой недели телефонные звонки запрещены.

Я повернулся к Нику.

Мы неловко обнялись, и я ушел.

Выйдя на улицу, я испытал почти забытое ощущение: мимолетное возбуждение от бодрящего холодка, разлитого в воздухе. Но по дороге домой мне показалось, что я не выдержу эмоционального надрыва. В голове крутилась нелепая мысль, что я предал Ника, бросил его, сдал, хотя меня несколько утешало то, что я, по крайней мере, знаю, где он находится. В первый раз за много недель я крепко проспал всю ночь.

На следующее утро я пошел в его комнату, поднял жалюзи и широко открыл окна, выходящие в сад. Я огляделся. Мрачная красная комната завалена книгами, неоконченными холстами, грязной одеждой, стоят колонки фирмы «Монстер», на постели – желтая гитара. На стене рисунки, сделанные маркером: вытянутые фигуры мужчин и женщин, тела причудливо изогнуты. Комната пропитана запахом Ника. Это не сладкий детский запах, как когда-то, а приторный аромат марихуаны, сигарет и лосьона после бритья – возможно, с примесью аммиака или формальдегида, следов горения метамфетамина. Повеяло молодостью.

Карен стояла, наблюдая, как я обыскивал его комод и ящики письменного стола и встроенного шкафа и выгребал спрятанный арсенал: стеклянный кальян для курения марихуаны, стеклянную трубку ручной выдувки для курения метамфетамина, папиросную бумагу, осколки зеркала, опасные бритвы, пустые одноразовые зажигалки, пустые бутылки. Я сложил все это добро в черный пластиковый мешок для мусора и отнес в мусорный контейнер.

В течение последующих дней на нас обрушился шквал советов от наших друзей и друзей наших друзей. Друг Карен, узнав, что Ник помещен в наркологический центр, поинтересовался:

– На какой срок?

Карен объяснила, что программа рассчитана на четыре недели.

Он покачал головой.

– Этого недостаточно.

– Что ты имеешь в виду?

Он поведал ей историю о своем сыне, который прошел две четырехнедельные программы, после чего они отправили его туда, где лечение длится год. Он все еще находится в учреждении, которое сочетает в себе старшую школу и программу реабилитации. Ему семнадцать, поэтому они смогли отправить его лечиться силой. Еще друг Карен добавил:

– Мы не знаем, будет ли достаточно и этого длительного срока.

Другой знакомый сказал нам, что лечение в наркологическом центре – неправильный метод. Что действительно нужно Нику – это «Школа выживания». Одни верят в пользу психотерапии, другим она ненавистна. У меня же сложилось впечатление, что психологи и психотерапевты, которые наблюдали Ника на протяжении нескольких лет, давали мне полезные советы и поддерживали меня и, может быть, в чем-то помогли и ему тоже. Однако, несмотря на все их регалии, несомненный профессионализм и преданность своему делу, практически все специалисты, с которыми мы консультировались, не имели опыта работы с наркозависимостью и не смогли ее диагностировать. В общем, у каждого было свое мнение об этой проблеме, и доброжелательные советы лились на нас нескончаемым потоком. Мы с Карен всё это внимательно выслушивали. И хотя большинство советов мы не принимали всерьез, все равно мы были благодарны людям за заботу.

Мама ребенка, который учился в школе, куда ходили Джаспер и Дэйзи, порекомендовала нам местного специалиста по наркозависимости, утверждая, что он помог одному ее другу больше, чем все другие эксперты. По каким-то неведомым причинам мы прислушались к этой рекомендации и записались на прием.

Кабинет психотерапевта располагался над магазином художественных принадлежностей в Сан-Ансельмо. Доктор делил его с консультантом по вопросам брака. Кабинет скромный, не такой официальный, как те кабинеты психологов, которые мы привыкли видеть. У нас было такое впечатление, будто мы уже познакомились со всеми консультантами по проблемам злоупотребления алкоголем и наркотиками, со всеми психологами и психиатрами, практикующими в районе залива Сан-Франциско, где, похоже, таким специалистом является каждый третий житель. Как это нас характеризовало? Скотт Пек[20] сказал, что лечение у психотерапевта проходят самые больные и самые здоровые люди. Интересно, к какой категории относились мы?

У доктора была спокойная улыбка на изрезанном морщинами лице, редеющие волосы. Одет он был в рубашку с открытым воротом и шерстяную куртку. Он производил впечатление солидного, мягкого и сочувствующего человека. По его внешности, манере поведения, мягкому голосу и добрым глазам мы догадывались, что он понимает наше отчаяние, потому что сам пережил такие же испытания.

Мы рассказали ему о Нике во всех подробностях. Мы объяснили, что сейчас он в наркологическом центре «Олхофф». Мы признались, что не уверены, что поступили правильно. Мы сказали, что беспокоимся о Джаспере и Дэйзи. Мы сказали, что не знаем, что будем делать, когда программа лечения закончится.

К нашему удивлению, он дал нам не так много советов, во всяком случае в отношении Ника, хотя и поддержал наше решение отправить его в наркологический центр. Большая часть его консультации была адресована нам с Карен.

– Позаботьтесь о себе. Берегите свой брак. Браки довольно часто разрушаются, когда ребенок становится наркоманом.

Он сказал, что мы не можем и не должны придумывать, что делать, когда программа закончится, ведь за это время много чего может случиться.

– Живите сегодняшним днем. Поверьте, несмотря на банальность, этот совет работает.

В конце приема он наклонился к нам и сказал с подкупающей проницательностью:

– Устройте себе свидание.

– Уже, – сухо ответила Карен. – Вот оно, наше свидание, перед вами.

Мы посмотрели друг на друга, осознав этот парадокс. Действительно, мы целую вечность никуда не выходили вдвоем. Переживая тяжелый психологический стресс, мы стремились держаться ближе к дому, к тому же боялись оставить младших детей одних. В этот вечер мы отвезли их к Нэнси и Дону.

Доктор спросил, не пробовали ли мы ходить на собрания анонимных алкоголиков.

Я сказал, что нет.

– Я думал, это для… – я замолчал.

Он ответил:

– Попробуйте. Возможно, это окажется полезным для вас.

Несмотря на то что телефонные звонки в наркологическом центре запрещены, на третий день пребывания в «Олхоффе» Ник ухитрился-таки позвонить, умоляя забрать его домой. Когда я отказался, он с грохотом повесил трубку. Разволновавшись, я позвонил закрепленному за ним консультанту. Она сообщила, что Ник мрачен, подавлен, агрессивно настроен и грозится убежать. «Но они практически всегда начинают с этого».

– Что, если он убежит?

– Мы не сможем остановить его. Он уже взрослый.

Что нам оставалось делать? Мы могли только надеяться. За это время мы с Карен несколько раз сходили на прием к консультанту по проблемам зависимости от наркотиков и алкоголя. Он прекрасно умел слушать. Это, может быть, то, в чем мы нуждались тогда больше всего. Он помогал нам разобраться в том, что мы можем, а что не можем сделать для Ника. По его словам, самое трудное в отношениях с ребенком-наркоманом – это неспособность контролировать его зависимость. Мы не могли сами спасти Ника.

– Вы можете поддержать его на пути к выздоровлению, – сказал он. – Но вы не можете пройти этот путь за него. Мы пытаемся спасти их. Родители пытаются. Это все, что могут сделать родители.

Он рассказал нам о трех принципах программы анонимных алкоголиков: «Это не ваша вина. Вы не можете это контролировать. Вы не можете вылечить это».

Каждый раз, когда мы уходили, он напоминал:

– Будьте союзниками. Помните, вы должны позаботиться о себе. В противном случае от вас никому не будет никакого толку – ни друг другу, ни вашим детям.

⁂

Теперь, когда Ник был в безопасности, хотя бы на время, – я стал больше времени уделять работе. Один из героев моих интервью – выздоравливающий наркоман и одновременно пациент такого же «завязавшего» наркозависимого. Я рассказал ему, что поместил своего сына в наркологический центр. Он сказал:

– Благослови вас Бог! Я там был. Это настоящий ад. Но он в руках Божьих.

Это поразило и испугало меня. Я заметил, что наша семья никогда не верила в Бога.

– Хотел бы я верить, – сказал я. – Мне хотелось бы передать все это в чьи-то руки. В руки кого-то могущественного и великодушного. Но я в это не верю.

– Вы уверуете в Бога, прежде чем закончатся ваши испытания, – ответил он.

Я позвонил консультанту Ника в «Олхоффе». Я догадался, что она пытается сделать вид, что все хорошо, но на самом деле явно в растерянности. Она сказала:

– Метамфетамин особо коварная вещь. Это наркотик самого дьявола. То, что он с ними делает, просто ужасно.

Она помолчала и постаралась успокоить меня:

– Впрочем, еще рано говорить что-то определенное.

Не в первый раз я услышал, что метамфетамин хуже, чем большинство других наркотиков. Чтобы узнать почему, я продолжил свои изыскания и побеседовал с другими исследователями, изучающими свойства и действие метамфетамина. Они объяснили, что наркоманы часто чрезмерно увлекаются и увеличивают дозу, пытаясь снова испытать первоначальный кайф, но для метамфетаминовых зависимых, у которых уровень дофамина в мозге падает на 90 %, это недостижимая задача. Как и при употреблении многих других наркотиков, дефицит дофамина у них ведет к развитию депрессии и повышенной тревожности. Но в случае метамфетамина все гораздо серьезнее. Это вынуждает человека увеличивать потребление вещества, тем самым усугубляя повреждение нервов, что, в свою очередь, усиливает непреодолимую тягу к наркотику. Таким образом формируется порочный круг, что приводит и к развитию зависимости, и к рецидиву после лечения. Многие исследователи утверждают, что вследствие невероятной нейротоксичности этого наркотика мет-наркоманы, в отличие от тех, кто употребляет другие наркотики, возможно, никогда не смогут восстановиться полностью. Для меня это был страшный вывод, который придал моему исследованию новый импульс.

Администрация Клинтона выделила миллионы долларов на поиски методов лечения зависимости от злоупотребления метамфетамином, когда эпидемия начала стремительно распространяться. Среди мет-наркоманов отмечались высокий показатель рецидивов и низкий показатель удержания пациентов в программах реабилитации. Одной из целей исследования было определить, вызывает ли этот наркотик необратимое повреждение мозга. Если это так, например как при болезни Паркинсона, лучшее, что можно было бы сделать, – это лечить симптомы или замедлить процесс деградации. Полного выздоровления, вероятно, добиться будет невозможно.

В 1987 году организация «Партнерство во имя Америки без наркотиков» организовала кампанию «Это твой мозг на наркотиках». Но мозг человека, употребляющего метамфетамин, не похож на яичницу (как в рекламном ролике кампании). Он больше напоминает ночное небо над Багдадом в первые недели войны. Во всяком случае, именно так это выглядит на экране компьютера, стоящего на столе Эдит Лондон, фармаколога по образованию и профессора психиатрии и биоповеденческих наук в Медицинской школе Дэвида Геффена Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

Будучи студенткой последнего курса университета, доктор Лондон прошла тест, который показал, что у нее есть способности к созданию медицинских иллюстраций. В некотором смысле она этим и занимается, используя технологии функциональной визуализации мозга. В 2000 году Лондон создала изображения мозга шестнадцати мет-наркоманов. Как это происходит с большинством мет-зависимых, когда они перестают употреблять наркотик, ее испытуемые после поступления в больницу два дня проспали. Через несколько дней после того, как они проснулись, Лондон использовала метод позитронно-эмиссионной томографии для картирования их мозга. Метод ПЭТ-сканирования позволяет регистрировать активность головного мозга путем измерения скорости кровотока и биохимических реакций по движению и концентрации меченых атомов. В результате получается изображение, которое показывает, как функционирует мозг, а показатель активности можно привязать к той или иной эмоции. В зависимости от типа химического соединения, или маркера, используемого во время исследования, с помощью сканирования можно картировать общую активность в мозге или активность того или иного конкретного нейротрансмиттера. При сканировании мозга мет-зависимых Лондон ставила перед собой задачу получить больше информации о состоянии мозга наркоманов, когда они проходят начальные стадии абстиненции. Иными словами, в какой форме они находятся, когда поступают в наркологическую клинику.

Доктор Лондон – приятная женщина с черными волосами до плеч и челкой. Во время беседы в ее маленьком кабинете в медицинском центре она повернула плоский монитор так, чтобы я, сидя напротив, мог видеть изображение функционирующего (или, точнее, плохо функционирующего) мозга наркомана. Она пояснила, что это усредненное изображение всех шестнадцати испытуемых. Оно получено путем объединения сканов, сделанных с помощью ПЭТ (которые регистрируют активность мозга), и сканов, полученных путем МРТ (которые дают очень точное изображение фоновой структуры). Эти изображения накладываются на усредненное изображение мозга людей из контрольной группы. Для наглядности разные области мозга отмечены разными цветами. Результат – передо мной: это карта мозга, показывающая разительные отличия между мозгом наркомана и мозгом нормального человека. Это боковой срез, где серое вещество – структура МРТ – обозначена серым цветом. Синие пятна показывают области, где активность в мозге мет-зависимого существенно слабее, чем в мозге людей из контрольной группы. Области, представленные в гамме от желтого до красного, – это «горячие» области, где у наркоманов активность существенно выше, чем у других.

Лондон пристально вглядывается в изображения. Потом вздыхает и произносит:

– Это красиво, но печально.

Мои мысли возвращались к Нику. У среднего мет-наркомана самая крупная область, окрашенная в самые горячие цвета, размером и формой с маленькую бесхвостую мышь, располагается в коре задней части поясной извилины. Указывая на участок, где желтый цвет расползается из центра во все стороны, переходит в ярко-оранжевый и образует круг, Лондон объяснила:

– То, что происходит здесь, в точности соответствует тому, что происходит, пока люди ощущают боль.

Ключевое слово здесь «пока».

Доктор продолжила свои объяснения:

– Человек прекращает употреблять метамфетамин, и вот что его ожидает дальше.

Клиницистам, работающим с мет-зависимыми, хорошо известно, что этим наркоманам свойственно подавленное состояние, они склонны к конфликтному поведению, испытывают повышенную тревожность и нежелание проходить лечение. (Точно как Ник.) Но сканы доктора Лондон показывают, что эти состояния имеют биологическую основу. Кроме того, они указывают на неизвестную ранее степень тяжести состояния. Это дало ей возможность сделать вывод, что мет-зависимые, возможно, не то что не хотят, а просто не в состоянии вытерпеть многие методы общепринятого лечения, во всяком случае на первых этапах отвыкания от наркотика. Выбывание из программы лечения и последующий рецидив могут быть скорее следствием церебральных нарушений, а не нравственного разложения или отсутствия силы воли.

Доктор Лондон считает, что тяжелые когнитивные расстройства могут сделать пациентов неспособными к участию в лечении, которое требует концентрации, логического мышления и памяти. Кроме того, пациенты, испытывающие особо тяжелую депрессию и повышенную тревожность, и те, кто страдает от мучительных болей, своего рода «хронической агонии», как назвала Лондон это состояние, находятся в самом невыгодном положении в процессе когнитивно-поведенческой терапии. Неудивительно, что Ник хотел сбежать в первые недели восстановительного лечения.

Исследования Лондон встревожили меня, потому что в совокупности с другими работами показали, какое длительное время потребуется мозгу, чтобы вернуться к норме. Если это вообще когда-нибудь произойдет.

После месяца воздержания у многих мет-зависимых симптомы депрессии и боль, вызванные отменой метамфетамина, становятся менее тяжелыми. Однако у значительной части наркоманов они не ослабевают. Неудивительно, что шансы на восстановление столь невелики. Неудивительно, что программы лечения, доступные в большинстве наркологических учреждений, чаще всего не достигают цели. Некоторые, куда я звонил, предлагают только программы детоксикации продолжительностью от нескольких дней до одной недели. Многие программы, как в «Олхоффе», длятся двадцать восемь дней. Но мало какие города финансируют долгосрочные программы. И мало какие планы частного страхования включают страховое покрытие интенсивного непрерывного систематического лечения. Более долгосрочные программы, особенно в условиях стационара, требуют значительных средств и большинству не по карману. Несмотря на то что за четыре недели состояние мет-зависимого может улучшиться настолько, что он начинает осознавать необходимость непрерывного лечения, тем не менее он может быть еще недостаточно здоров для того, чтобы выдержать его. Изображения, полученные доктором Лондон, показывают, что высокую степень эффективности могут обеспечить только долгосрочные программы, в которых лечение и реабилитация продолжаются многие месяцы. По всей видимости, пациенту требуется по меньшей мере два месяца, чтобы он мог принимать осмысленное, конструктивное участие в процессе дальнейшего лечения.

Что нужно сделать для пациентов в первую очередь, когда они только поступили в клинику? Нелепо пытаться лечить героиновых наркоманов с помощью когнитивно-поведенческой терапии в первые дни после последнего приема наркотика. Но эта терапия составляет основу программ реабилитации в наркологических клиниках. Пациенты испытывают физический синдром отмены: лихорадку, озноб, судороги и т. п. Однако что касается метамфетамина, то последствия его отмены проявляются в симптомах, которые мы обычно ассоциируем с психологическими и эмоциональными состояниями. Но на самом деле здесь они имеют физиологическую основу. Доказательство тому – синие и оранжевые участки на изображениях, которые мне демонстрирует доктор Лондон на экране своего компьютера.

На картинках много участков «горячей» активности мозга, которые коррелируют с личностной (постоянной) и реактивной (или ситуативной) тревожностью. Их гораздо больше, чем у людей из контрольной группы. Как объясняет Лондон, картина уникальная, характерная именно для этого наркотика. «Сканы мозга тех, кто употребляют героин, кокаин или алкоголь, не показывают подобных изменений».

Изображения также позволяют предположить когнитивные расстройства. Синий участок в медиальной орбито-фронтальной коре особенно беспокоит Лондон, так как активность в этой области связана со способностью принимать решения. Этот участок отчетливо синего цвета с бледным центром. В то же время задняя часть поясной извилины, связанная с болью и эмоциями, не активирована у людей из контрольной группы, но ярко высвечена у мет-наркоманов. Логично предположить, что активность областей мозга, связанных с негативными эмоциями, затрудняет процесс мышления. «У мет-зависимых, во всяком случае в первые недели, мозг использует анормальные когнитивные стратегии», – говорит доктор Лондон. Это означает, что, помимо биологически обусловленного высокого уровня депрессии и тревожности, у людей, пытающихся воздерживаться от употребления мета, серьезно нарушена когнитивная функция мозга.

Продолжая изучение вопроса, я наткнулся на исследование, проведенное за три года до работы доктора Лондон доктором Стивеном Кишем из Медицинского центра Торонто, который производил аутопсию мозга мет-зависимых. Образцы принадлежали людям, умершим от передозировки метамфетамином, или тем, у кого было обнаружено высокое содержание наркотика в организме, когда их застрелили или они погибли в результате несчастного случая. Во время демонстрации слайдов на уроках здоровья в старшей школе, которые помнит не одно поколение американцев, усохшее, обезвоженное, разъеденное серое вещество мозга алкоголиков сравнивали со здоровым мозгом, кремово-белым и упругим. В отличие от алкоголиков, в мозге мет-зависимых нет повреждений, видимых невооруженным взглядом. Однако при микроскопическом исследовании на память приходит метафора из старого рекламного ролика «Это твой мозг на наркотиках». Исследователи заметили, что некоторые нейронные окончания заметно обожжены.

Биопсия клеток мозга дает еще больше информации. Для анализа Киш использовал биохимический зонд, с помощью которого извлек кусочек мозга массой 20 миллиграммов. Он определил количество специфических нейротрансмиттеров и сравнил с их количеством в мозге здорового человека.

Его исследование показало умеренно пониженный уровень серотонина и других нейротрансмиттеров, но «чрезвычайно сильно пониженный» уровень дофамина – на 90–95 %. Киш также изучил наличие транспортеров дофамина, откуда высвобождается это химическое вещество. Их количество тоже было снижено. Аналогичные снижения показателей были выявлены и другими учеными, когда они исследовали образцы мозга мет-зависимых обезьян, бабуинов, мышей и крыс. Это привело их к выводу о том, что метамфетамин – нейротоксичное вещество, изменяющее мозг на физическом уровне гораздо больше, чем кокаин и большинство других наркотиков.

Для меня после всего увиденного и услышанного вставал важнейший вопрос, причем важнейший лично для меня. Я хочу знать: сможет ли восстановиться мозг Ника в будущем, если он бросит употреблять наркотики?

Итак, было установлено, что уровень дофамина у мет-зависимых резко снижен, но значит ли это физическую потерю дофаминовых окончаний? Согласно выводам доктора Киша, если наркотик постоянно разрушает окончания, шансов на восстановление немного. Исследуя образцы тканей мозга, Киш уделил особое внимание маркеру, который называется везикулярный транспортер моноаминов или V-MAT 2. У пациентов с болезнью Паркинсона, при которой происходит постоянная потеря нейронов дофамина, уровень V-MAT 2 чрезвычайно низок. Если в мозге мет-зависимых его количество снижено, то весьма вероятно, что это сопровождается потерей нервных окончаний, и в результате повреждение мозга оказывается необратимым. Однако когда Киш проверил уровень V-MAT 2, он обнаружил, что он в норме. Это было неожиданное и обнадеживающее открытие. Это и другие исследования показывают, что «поджаренные» нервные окончания, по всей видимости, все-таки восстанавливаются, хотя этот процесс может занять до двух лет. Целых два года.

Это означает, что мет-зависимые, вероятно, могут выздороветь.

Хорошая новость для родителей наркоманов. Конечно, я желал, чтобы Ник выжил, но, конечно, мне хотелось для него чего-то большего. Я хотел, чтобы он снова был здоров, чтобы у него все было хорошо. Несмотря на то что результаты исследований не окончательные и всё еще вызывают дискуссии, они позволяют надеяться, что он сможет выздороветь, если откажется от употребления наркотиков. Если он откажется…

Мы с Карен пообедали на Найт-стрит, затем поплелись вверх по склону холма к «дому графа Олхоффа», как мы назвали этот особняк. Граф Олаф – злодей из серии книг Лемони Сникета «33 несчастья», которые мы читали Джасперу и Дэйзи. Мы прошли мимо курильщиков, стоящих перед зданием, и вошли в чугунные ворота. Сад во внутреннем дворике, через который мы двигались, десятилетиями впитывавший сигаретный дым и запах наркотиков, казалось, был непригоден для поддержания какой-либо жизни.

Мы приехали, чтобы вместе с Ником пройти сеанс семейной групповой терапии. Эти встречи проводились в сырой и холодной комнате. Мы и другие родители, супруги или партнеры сидели вместе с нашими наркоманами на потертых диванах и складных стульях. Консультант, заботливая, как бабушка, с хриплым, «пропитым» голосом (хотя не пьет вот уже двадцать лет) втягивала нас в разговор.

– Ник, скажи своим родителям, что значит для тебя их приезд, – предложила она на первой нашей встрече.

– Да без разницы. Нормально.

Эти встречи производили мучительное, душераздирающее впечатление. Мы познакомились с другими наркозависимыми и их семьями. Одной из наших новых знакомых стала девятнадцатилетняя девушка: наивное детское личико, взъерошенные волосы стянуты в два хвостика кофейного цвета, глаза грустные. Она была лишена права опеки над своим ребенком: малыш родился с метамфетаминовой зависимостью. Она сама выглядела бы как ребенок, если бы не следы уколов. Среди других пациентов были героин-зависимые, курильщики марихуаны и старый алкоголик, напоминавший персонажа фильма «Дни вина и роз»[21].

Мы выслушивали их истории. Алкоголик постоянно уходил от детей и их матери, даже не попрощавшись. Потом он являлся домой и извинялся. «После четырех-пяти раз мои извинения потеряли для них всякий смысл», – рассказывал он. А потом они сами ушли от него. И тогда он обратился в наркологический центр.

Один юноша, чуть старше Ника, с бесцветными волосами и глазами, приехал в Сан-Франциско из Нью-Йорка изучать архитектуру, но, как он объяснил, «метамфетамин изменил планы».

Нет ничего удивительного в том, что почти половина пациентов программы в Сан-Франциско были геями, сидящими на «Тине», как они называют метамфетамин. Спид, метамфетамин – беда многих городских гей-сообществ, что заставляет вспомнить 1970-е годы, времена еще до появления СПИДа, считает Стивен Шоптау, психолог факультета семейной медицины Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. По оценкам специалистов в области здравоохранения, до 45 % геев, живущих в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, пробовали кристаллический метамфетамин. Среди впервые выявленных ВИЧ-инфицированных 30 % регулярно употребляют этот наркотик. В Калифорнии у геев, употребляющих метамфетамин, в два раза выше вероятность стать ВИЧ-позитивными, чем у тех, кто воздерживается от этого наркотика. И гетеросексуальные, и гомосексуальные мужчины и женщины употребляют метамфетамин для секс-марафонов. Под воздействием метамфетамина секс может продолжаться намного дольше и вызывать более яркие ощущения. Действительно, на ранних стадиях наркотик может заставить человека чувствовать себя «энергичным, общительным, уверенным в себе и сексуальным», как говорит Гантт Гэллоуэй, ученый, работающий в Лаборатории по исследованию фармакологии наркозависимости Исследовательского института при Калифорнийском медицинском центре. «Но вскоре они теряют способность к сексуальному возбуждению. К этому времени наркоман, скорее всего, уже пристрастился к таким сексуальным отношениям, которые не привлекли бы его, не употребляй он наркотики, – то есть как раз к тем отношениям, которые способствуют распространению вируса».

ВИЧ-позитивный гей, участвующий в той же программе, что и Ник, наркоман, который сидит на метамфетамине вот уже семь лет, говорит дрожащим шепотом. «Я потерял большую часть зубов, – он показывает одинокую пару коренных зубов внизу. – Легкие у меня дырявые». Трясущимися руками он задирает свою футболку и выпячивает впалый живот, усеянный язвами: «Они никак не заживают. Я кашляю кровью вместе с кусочками желудка. У меня постоянно все болит».

Во время нашего третьего семейного сеанса Ник, подбадриваемый своим консультантом, признался нам с Карен, что он не собирается возвращаться в колледж.

– Я сделал это для вас, – объясняет он. – Я хочу работать. Я хочу некоторое время пожить один. Мне нужна независимость.

Мы вышли из «замка графа Олхоффа» навстречу резкому, пронизывающему ветру. Плотнее запахнули куртки и довольно долго шли по Филмор-стрит до городского административного центра. Карен, как и я, в шоке от решения Ника отказаться от учебы. Честно говоря, я до сих пор только на словах признавал, что Ник – наркоман. Лечение в наркологическом центре необходимо, думал я, но у него все будет хорошо. Я воспринимал Ника не так, как других зависимых, которые сидели рядом с нами на групповой встрече. Ник – умный парень, он просто немного оступился, вышел из-под контроля. Я пропустил мимо ушей предостережение нашего друга и был уверен, что за четыре недели в наркологическом центре его приучат к воздержанию от наркотиков и достаточно испугают, чтобы он осознал, что был на грани краха собственной жизни. И на этом кошмар закончится. Он вернется в колледж, окончит его и заживет нормальной жизнью.

Лелея свои фантазии, я возмущался позицией консультантов центра, которые высказывались достаточно ясно. По их мнению, самым важным делом была реабилитация. Все остальное следовало отложить до лучших времен.

К концу нашей прогулки в моей голове созрела другая интерпретация его слов. Ник просто откладывает учебу в колледже. Вот и все. Это другое дело. Я постарался освоиться с этим новым сценарием. Нику уже восемнадцать лет. Многие откладывают учебу на какой-то период, и в дальнейшем у них все прекрасно складывается.

Во время встречи на четвертой неделе пребывания в центре Ник снова нас удивил. На этот раз он сказал, что решил остаться здесь еще на некоторое время, и спросил, нельзя ли ему переселиться в общежитие для «завязавших» наркоманов. По мнению доктора Линг, «длительность периода воздержания – лучший показатель того, что человек сможет продержаться еще дольше». Меня это несколько испугало – я хотел, чтобы все это побыстрее закончилось, хотел, чтобы сын выздоровел. Но тем не менее план показался вполне разумным. К тому же, признаться, я со страхом думал, что может случиться, если он вернется домой.

Итак, мы согласились, чтобы его перевели в общежитие при центре «Олхофф». Он переехал. Через три дня я позвонил узнать, как он. И мне сказали, что он исчез.

2

В какой-то момент родители привыкают к тому, что ребенок разрушает себя и свою жизнь. Но я не смог к этому привыкнуть. Тем не менее порядок действий мне был уже хорошо известен. Я позвонил в полицию и отделения неотложной помощи в больницах. Никаких следов Ника. Никаких вестей один день, второй, третий… Снова пришлось как-то объяснять ситуацию Джасперу и Дэйзи. Все, что они поняли, это то, что у Ника неприятности и что их родители мучаются от беспокойства. Вспомнив инцидент в Инвернессе, когда за Ником приехала полиция, Джаспер спросил:

– Ник что, в тюрьме?

– Я обзвонил тюрьмы. Его там нет.

– А где он спит?

– Не знаю.

– Может быть, он ночует у друга.

– Надеюсь, что так.

Я пытался понять, что происходит – и не только с Ником, но и с жизнью всей нашей семьи, погрязшей в его проблемах. Я старался сдерживать себя, когда рядом были малыши, но срывался на Карен. По большей части она терпела мои вспышки гнева и отчаяния, но иногда показывала, что устала от моей зацикленности на судьбе Ника. Дело не в том, что она меня не понимала, но ведь всему есть предел, не может же эта ситуация длиться вечно. Я мало спал. Она просыпалась ночью и находила меня в гостиной, где я сидел, уставившись на огонь, горящий в камине. Я признавался ей, что не могу спать, потому что не могу выбросить из головы образ Ника, шатающегося по улицам Сан-Франциско. Мне все время казалось, что он страдает, что он в беде, что он умирает.

– Я понимаю, – говорит она. – Я тоже думаю об этом.

В первый раз за все время мы плакали вместе.

Не в силах справиться с растущим отчаянием, холодным пасмурным утром я поехал в Сан-Франциско. Я хотел убедиться в том, что с ним ничего не случилось. Сознавая всю бессмысленность своей затеи, я тем не менее намеревался прочесать районы Хейт и Мишн, подозревая, что Ник мог податься туда. Проехав через весь район Мишн, я пересек центр города, оставил машину на улице Эшбери и отправился пешком вниз по Хейт-стрит. Я зашел в его любимый музыкальный магазин «Амеба», заглянул во все кафе и книжные магазины, попадавшиеся на пути.

Несмотря на постепенное облагораживание района, Хейт сохранил традиционную атмосферу 1960-х – воздух был пропитан запахом горящей марихуаны. В подъездах тусовались всевозможные беглецы от жизни: крашеные волосы, татуировки, яркая одежда из варенки, следы от уколов. И под кайфом. «Уличные парни всё еще живут старыми представлениями о Хейт-Эшбери, но сейчас это уже не район мира и любви, – заметил однажды Ник. – Теперь это район панк-музыки, всеобщего безделья и наркотиков». Кроме того, это район «ужасных хиппующих тинейджеров из округа Марин, которые клянчат мелочь», как добавляет Дэйв Эггерс в своей книге «Душераздирающее творение ошеломляющего гения» (A Heartbreaking Work of Staggering Genius). Как-то раз я слышал, как выздоравливающая наркоманка описывала своего бывшего бойфренда, и ее слова напомнили мне об этих детях: «У него были черные ногти, и он сидел за рулем катафалка. Все в нем так и кричало: “Посмотрите на меня, посмотрите на меня!” А когда вы смотрели на него, он огрызался: “На кого, твою мать, ты смотришь?”».

Если вы согласны с тем, что зависимость – это болезнь, вы будете поражены, как много из этих детей – параноиков с повышенной тревожностью, в синяках, с дрожью во всем теле, изнуренных, часто с психическими расстройствами – серьезно больны и медленно умирают. Если бы эти дети страдали каким-нибудь другим заболеванием, мы никогда не допустили бы такой ситуации. Они лечились бы в больнице, а не слонялись по улицам. Звучит нелепо, но я спрашивал у некоторых из них, не знают ли они моего сына. Они либо вообще не обращали на меня внимания, либо просто таращились на меня пустыми глазами. Я переступал через них или проходил мимо, заглядывая каждому в лицо и размышляя о них и об их родителях. Я дошел до Станьян-стрит и вошел в парк «Золотые ворота», уворачиваясь от роллеров и велосипедистов. Около карусели я остановил полицейского и объяснил ему, что разыскиваю сына, мет-зависимого.

– Наркоманов трудно не заметить, – сказал он мне и, добавив, что знает, где они могут тусоваться, повел меня по дорожке.

– Попробуйте поискать вон там, – указал он на заросший травой пригорок под магнолией, где собралось около дюжины человек.

Я подошел к девушке, сидевшей на скамейке поодаль от остальной группы. Тоненькая, грациозная, бледная. Одета в грязный полосатый свитер французского моряка. Вблизи я рассмотрел характерные признаки употребления метамфетамина: сведенная челюсть и дрожь в теле. Я назвал себя, и она отшатнулась.

– Вы коп?

Я ответил отрицательно, но рассказал, что меня направил сюда полицейский. Я показал на удаляющегося полицейского, и она, казалось, успокоилась.

– Он ничего, – сказала она. – Пристает только, если мы мешаем окружающим или употребляем рядом с детской площадкой.

Она показала – где. Конечно, я знал эту площадку. Ник когда-то играл там в секретного агента.

После этого светского разговора я рассказал ей о Нике и спросил, знает ли она его. Она попросила описать. Я рассказал, как он выглядит, но она покачала головой.

– Так выглядит половина моих знакомых парней, – сказала она. – Но его я не знаю. Вы не найдете его, если он не хочет, чтобы его нашли.

– Ты хочешь есть? Мне сейчас все равно нечего делать. Я бы мог купить что-нибудь поесть.

Она кивнула:

– Ладно.

И мы пошли в «Макдоналдс», где она буквально проглотила чизбургер.

– Я сидела на кристалл-диете, – сказала она.

Я поинтересовался, как она сюда попала. Она отвечала на мои вопросы тихим, запинающимся голосом.

– Со мной не было никаких хлопот, – сказала она. – Я была милым ребенком.

Она рассказала, как играла в куклы, как была королевой игры в твистер, участвовала в оркестре в старшей школе, любила историю, делала успехи во французском языке. Она много читала. Загибая тонкие пальцы, назвала своих любимых авторов. Этот список мог с таким же успехом принадлежать Нику, во всяком случае когда он был моложе. Харпер Ли, Толкиен, Диккенс, Э. Б. Уайт, Хемингуэй, Кафка, Льюис Кэрролл, Достоевский.

– Федор был моим кумиром, «Братья Карамазовы» – моей библией, но сейчас я не читаю все это дерьмо.

Она взглянула на меня и сказала:

– Знаете, я была чирлидером. Без дураков. Но я так и не дошла до выпускного.

Она застенчиво засмеялась, прикрывая рот трясущейся рукой, затем дернула себя за тонкие, свисающие прядями волосы.

– Сказочная крестная не появилась и не пришла на помощь.

Один мальчик дал ей попробовать метамфетамин пять лет назад, когда ей было четырнадцать. Она отхлебнула минералки и добавила, раскачиваясь взад-вперед на стуле:

– Мет… Хотя я и знаю, что сама все себе испортила, но, если бы у меня была возможность начать все сначала, я бы снова подсела на него. Я не могу жить без наркоты и не хочу. Вы не можете себе представить, как хорошо становится, когда наркотик хороший. Мне это необходимо.

Она вытащила несколько кусочков льда из стакана с кока-колой и стряхнула их с пальцев на стол, наблюдая, как они рассыпаются по пластику. Она рассказала, что ее отец банкир, мать риелтор. Они живут в Огайо в доме, где она выросла.

– Белый дом, розы, изгородь из штакетника – американский стандарт.

Родители наняли частного детектива, чтобы найти ее, когда она убежала из дома в первый раз. Тогда она доехала до Сан-Франциско с одним из друзей. Детектив обнаружил ее в приюте для бездомных и уговорил вернуться домой. Дома родители отвезли ее в больницу, чтобы она прошла курс детоксикации от метамфетамина.

– Это был ад. Мне хотелось умереть.

Она стащила баночку валиума и в тот день, когда ее выписали, приняла слишком большую дозу. Когда она поправилась, родители отправили ее в «Хейзелден», известную на Среднем Западе наркологическую клинику, но она убежала и оттуда. Родители снова ее нашли и поместили в другой наркологический центр.

– Это какой-то дерьмовый культ, секта, – сказала она о программах реабилитации. – Бредни про обращение к Богу.

Она снова сбежала, добыла наркоту у старого приятеля и на попутках вернулась в Сан-Франциско. Большую часть пути она проехала с водителем грузовика, курившим метамфетамин. Она осела в Хейте и начала торговать и колоться кристаллическим метамфетамином. Живет в гараже, где есть обогреватель, но нет водопровода, спит на старом матрасе.

Она рассказала, что употребляет метамфетамин почти ежедневно, курит его и колет. Бодрствует по семьдесят два часа кряду и более. Если спит, то несколько дней подряд. Ее мучают бредовые «наркоманские» кошмары. В отделении неотложной помощи она побывала три раза, один раз с пневмонией, «с каким-то расстройством желудка, я кашляла кровью» и с бредовым состоянием, когда «крыша поехала». Занимаясь попрошайничеством, она зарабатывает достаточно денег на кофе и сигареты. Как-то раз она ударила парня ножом «всего лишь в ногу». Платит за метамфетамин, торгуя наркотиками.

– Когда я не могу заплатить, я делаю минет или что-то еще, что угодно.

Она сказала это и сама, казалось, сконфузилась – видимо, воспоминания пробудили зачерствевшие эмоции. Она отвернулась и опустила глаза. В профиль, с распущенными немытыми волосами она выглядела вдвое моложе.

– Если я не могу достать мет, я становлюсь настоящей стервой, – говорит она. – А с метом я в порядке.

– А как твои родители?

– А что с ними может случиться?

– Скучаешь по ним?

– Не особенно. Да, наверное.

– Ты должна связаться с ними.

– Зачем?

– Уверен, они скучают и беспокоятся. Они могли бы помочь.

– Они скажут, что нужно вернуться в клинику.

– Возможно, это не такая уж плохая идея.

– Я уже это проходила, знаю.

– По крайней мере позвони им. Дай им знать, что жива.

Она не ответила.

– Позвони им. Я знаю, они хотели бы услышать, что ты жива.

Я поехал домой. Без Ника. По пути размышлял о родителях девушки. Если они такие, как я себе представляю, то есть вроде меня, значит, что бы они сейчас ни делали, они делают это машинально. Потому что мысли заняты другим. Они ни на минуту не могут освободиться от тревоги за свою дочь. Они мучительно стараются понять, что пошло не так. Они думают, жива ли она. Размышляют о том, что, может быть, это они во всем виноваты.

Я изводил себя теми же вопросами, на которые нет ответа.

Неужели это я его испортил?

Был ли я слишком снисходительным?

Неужели я уделял ему мало внимания?

Или слишком много?

Если бы только мы не переехали в сельскую местность…

Если бы только я никогда не употреблял наркотики…

Если бы только мы с его матерью остались вместе…

Если бы только, если бы только…

Чувство вины и самобичевание – типичная реакция родителей наркоманов. В одной исключительно полезной книге – «Наркозависимый в семье» (Addict in the Family) – ее автор Беверли Коньерс пишет: «Большинство родителей, вспоминая, как они воспитывали своих детей, испытывают некоторые сожаления. Может быть, им хотелось бы быть более строгими или, наоборот, менее строгими; возлагать на своих детей больше ожиданий или меньше; проводить с ними больше времени или, наоборот, не подавлять их своей гиперопекой. Может быть, они размышляют о тяжелых событиях, случившихся в семье, таких как, например, развод или смерть, и рассматривают их как переломный момент, повлиявший на психическое здоровье их ребенка. Некоторые из них, возможно, несут тяжкое бремя стыда за свои поступки в прошлом, такие как измена, которые разрушили их брак и привели к недоверию в отношениях в семье. Какими бы ни были прегрешения родителей, наркоманы непременно распознают эти слабые места и извлекут из этого выгоду, манипулируя родителями… У наркоманов может быть масса претензий, в том числе большие и мелкие обиды и поводы для недовольства, уходящие корнями в прошлое. Некоторые из обвинений, возможно, вполне справедливы. Близкие могли причинить боль наркоману, не оправдать каких-то его серьезных ожиданий. В конце концов, разве бывают идеальные отношения между людьми? Но наркозависимые вытаскивают на свет эти проблемы не для того, чтобы выяснить отношения, уладить все недоразумения или в надежде залечить старые раны. Они начинают обсуждать их для того, чтобы внушить близким чувство вины. Оно становится инструментом, с помощью которого они манипулируют окружающими с целью и дальше предаваться своему пристрастию».

И тем не менее, если бы только…

Беспокойство, чувство вины и сожаления могут сыграть определенную роль – помогают нам держать в тонусе свою совесть. Но в чрезмерных количествах эти эмоции не приносят пользы – наоборот, лишают сил жить и бороться. И все же я не могу заставить их замолчать.

Дни шли, а от Ника не было никаких вестей. Наконец он позвонил. Из дома своей бывшей подружки. Он говорил очень быстро и явно врал. Сказал, что ушел по своей воле и не употребляет наркотики уже пять дней. Я ответил, что у него два варианта на выбор: либо он делает еще одну попытку и возвращается в клинику, либо живет на улице. Мои суровые слова скрывали безумное желание броситься к нему, обнять и прижать к себе.

Он продолжал настаивать, что лечение ему ни к чему, он и сам может остановиться, но я сказал, что обсуждать здесь нечего. Он вяло согласился на новую попытку своим обычным: «Мне все равно».

Я приехал к дому девушки и подождал снаружи, не заглушая мотор. Ник вышел и залез в машину. Я заметил черный синяк у него на щеке и порез на лбу.

– Ник, что случилось?..

Он поднял глаза к небу, а потом закрыл их.

– Ничего особенного, – вяло произнес он. – Какой-то придурок избил меня и ограбил.

Я заорал:

– И это ты называешь «ничего особенного»?

Вид у него был изнуренный и опустошенный. При нем не было ни сумки, ни рюкзака, ничего.

– Что случилось с твоими вещами?

– Всё украли.

Кто это? Парень рядом со мной – это не Ник, и он ничего не знает о ребенке, который остался в моей памяти. Будто в подтверждение моих наблюдений он наконец заговорил:

– Какого хрена я тут сижу? Все это дерьмо. Не нужна мне никакая клиника. Я уезжаю.

– Уезжаешь?

– Уезжаю.

– Куда?

– В хренов Париж.

– Ах, в Париж!

– Выбраться из этой дерьмовой страны – вот что мне нужно.

– И что ты собираешься делать в Париже?

– Мы с Томом и Дэвидом будем играть музыку в метро, заведем обезьянку и будем выступать, как старые шарманщики.

В течение следующих суток настроение у него менялось от неестественного возбуждения до почти коматозного состояния. Вдобавок к обезьянке он озвучил планы пешего похода в Мексику, вступления в ряды Корпуса мира и занятия фермерством в Южной Америке. Причем каждый раз он неизменно приходил к тому, что с унылой покорностью соглашался вернуться в наркологический центр. Потом опять заявлял, что не нуждается в лечении, что не притрагивается к наркотикам, черт возьми. А через некоторое время начинал уверять, что ему необходимы наркотики, что он не может жить без них.

– Жизнь – полный отстой, вот почему я торчу.

Я не был уверен, что еще четыре недели в клинике спасут ситуацию, но понимал, что попытаться стоит. На этот раз мне удалось устроить его в больницу Св. Елены, которая, как ни странно это звучит, располагается в винодельческом регионе – долине Напа.

Многие семьи тратят все до последнего пенни, закладывают дома, используют сбережения, отложенные на образование, опустошают пенсионные счета, чтобы оплатить эффективные программы лечения от наркозависимости, пребывание в исправительных лагерях, лагерях выживания в дикой природе, чтобы платить всевозможным психологам, психотерапевтам и психиатрам. Наши с Вики страховки покрывали большую часть стоимости этих программ. Не знаю, что бы мы делали иначе. Программа продолжительностью двадцать восемь дней стоила около двадцати тысяч долларов.

На следующее утро мы с Ником и Карен отправились в больницу, дорога шла мимо бескрайних желтых и зеленых полей – цветущей горчицы и виноградников.

На Сильверадо-Трейл я свернул на дорогу Санаториум-Роуд, которая ведет к больнице. Ник взглянул на знак, покачал головой и с иронией заметил:

– Отлично. Лечебный лагерь. Снова здорово.

Паркуя машину, я видел, как Ник оглядывается назад. Видимо, он обдумывал, как отсюда сбежать.

– Только посмей…

– Да ладно, испугался я. Господи! – сказал он. – Это будет сущий кошмар.

– По сравнению с побоями и чуть ли не убийством?

– Ага.

Мы вошли в главное здание и, следуя указателям, направились искать отделение лечения от наркозависимости. На лифте мы поднялись на второй этаж и пошли по коридору. В отличие от наркологического центра «Олхофф», здесь царила стерильность: серое ковровое покрытие, флуоресцентные лампы, бесконечные переходы, медсестры в белой, санитары в голубой униформе. Мы уселись в мягкие кресла у сестринского поста и принялись заполнять бланки, не разговаривая друг с другом.

Вскоре за Ником пришла медсестра с прической, как у комика Харпо Маркса, и в больших розовых очках. Она объяснила, что сначала он пройдет собеседование и медосмотр, а после этого его оформят в больницу. Обращаясь ко мне, она сказала:

– Все это займет около часа. Подождите его здесь.

Мы с Карен спустились вниз в магазинчик при больнице и из его скудного ассортимента выбрали Нику туалетные принадлежности. Когда мы вернулись, он сказал, что ему пора идти в его комнату. Мы проводили его. Он опирался на мою руку. Он казался почти невесомым, дунь – и улетит.

Мы все неловко обнялись.

– Удачи, – сказал я. – Береги себя.

– Спасибо, пап. Спасибо, КБ.

– Я люблю тебя, – сказала Карен.

– Я тебя тоже люблю.

Он взглянул на меня и сказал:

– Всё.

В его глазах были слезы.

Программа реабилитации, предлагаемая в больнице Св. Елены, была аналогична той, которая действовала в центре «графа Олхоффа», но включала больше физических нагрузок, в том числе йогу и плавание в овальном больничном бассейне, а также консультации со штатными врачами и психиатром. Особое внимание уделялось просвещению: лекциям и фильмам о химических процессах развития зависимости, которые происходят в мозге; ежедневным собраниям в рамках программы анонимных алкоголиков и анонимных наркоманов; расширенной семейной программе, предусматривающей встречи с родственниками два раза в неделю. В тот момент я не был уверен в успехе лечения в этой больнице, но все же позволил себе поверить, что перед нами забрезжил лучик надежды. Как в песне Спрингстина: «В конце каждого тяжелого дня люди находят причины, чтобы верить». Мои причины состояли из робкой надежды и, как и прежде, слабого утешения в том, что я точно знал, где он находится.

Дома я заснул и спал всю ночь, хотя и беспокойно. В моих кошмарах Ник опять сидел на наркотиках. Я злился на него. Я его умолял. Я оплакивал его. Он под кайфом, ему все равно. Он под кайфом, оглядывается и смотрит безучастно и холодно…

Люди приезжают в винодельческие места ради производимого здесь каберне и пино нуар, грязевых ванн и хорошей еды. Мы же с Карен совершали паломничество сюда ради семейных выходных в больнице. Перед нашей первой встречей в больнице Св. Елены консультант объяснила нам, что вероятность благоприятного прогноза для наркозависимого значительно повышается, если в лечении участвует его семья.

«Мы больше беспокоимся за тех, у кого нет семьи, – сказала она. – Ник один из счастливчиков. Вы увидите, что Николас сильно изменился, – говорила она, пока мы шли по белому коридору. – Но состояние у него очень подавленное. Так всегда происходит во время детоксикации, особенно после употребления метамфетамина. Это худший из наркотиков».

Семейные встречи здесь проходили не так, как в «Олхоффе». Сначала мы собирались в большой комнате с рядами стульев перед кафедрой и телевизионными мониторами. Больница предлагала четыре образовательных форума, которые проводились каждое второе воскресенье. Тема первой встречи – наркотическая зависимость как болезнь. Это была новая для меня концепция. Какую еще болезнь жертва вызывает у себя добровольно? Каждый раз, когда Ник употребляет метамфетамин, он делает свой выбор. Разве нет? Курильщики сами навлекают на себя рак легких, но в других отношениях больные раком не несут ответственности за свое состояние. А наркозависимые несут. Разве нет? Лектор объясняет, что зависимость обусловлена генетически, во всяком случае предрасположенность к ее развитию. То есть отчасти виноваты гены Ника, та гремучая смесь, которую представляет собой его родословная: мои смуглые предки, евреи из России, смешались с предками его матери – белокурыми методистами из южных штатов. Ее отец умер от алкоголизма, так что нам не приходилось далеко углубляться в родословную, хотя никто доподлинно не знает, как именно передается по наследству предрасположенность к алкоголизму или другой зависимости. По приблизительным оценкам, она отмечается у 10 % людей, рассказывает лектор. Если она есть, наркотики или алкоголь «активируют» болезнь. «Рубильник повернут», – говорит она. Как только механизм активации болезни запущен, назад пути нет. Ящик Пандоры закрыть невозможно.

Какой-то мужчина перебил лектора:

– Вы снимаете ответственность с этих людей, – сказал он. – Никто не заставлял моего сына ходить к наркодилеру, добывать наркотики, готовить метамфетамин, колоть себе героин, обкрадывать нас, грабить винный магазин и собственных бабушку и дедушку.

– Нет конечно, – ответила она. – Никто его не заставлял. Он сам все это сделал. И тем не менее он болен. И болезнь эта весьма коварна. Действительно, у людей есть выбор, как поступить в этой ситуации. Это как с заболеваниями вроде диабета. Диабетик может принять решение мониторить свой уровень инсулина и регулярно принимать назначенные лекарства. Наркозависимый может сделать выбор в пользу лечебно-восстановительной программы. В обоих случаях, если не лечить болезнь, состояние этих людей ухудшится, и они могут умереть.

Снова голос того же мужчины:

– Но диабетик не станет воровать, обманывать, врать. Диабетик не захочет колоться героином.

– Есть данные, доказывающие, что при развитии зависимости у людей возникает непреодолимая тяга, своего рода принуждение к употреблению наркотиков, которое не так-то легко остановить или контролировать, – объяснила лектор. – Это почти как способность дышать. Здесь дело не в отсутствии силы воли. Эти люди просто не могут остановиться самостоятельно, иначе они бы это сделали. Никто не хочет быть зависимым. Но наркотики берут верх над человеком. Жизнь человека оказывается под контролем наркотиков, а не его разума. Мы учим наркозависимых справляться с их болезнью с помощью непрерывной работы по восстановлению физического здоровья, психического состояния и социальных связей. Это единственный верный путь. Люди, которые говорят, что не могут контролировать себя, не понимают природу болезни, потому что именно болезнь контролирует их поведение.

Нет, думал я.

У Ника все под контролем.

Нет, Ник потерял контроль над своей жизнью.

После презентации начались вопросы и ответы. Потом мы собрались в другой комнате. Сели на стулья, расставленные по кругу. Еще один круг. Мы уже начали привыкать к этим сюрреалистическим круговым собраниям родителей, детей и других значимых для наркозависимых людей. Мы по очереди представлялись окружающим и делились своими историями в сокращенном варианте. Все истории были разные: разные наркотики, вранье в разных видах, разные случаи предательства, – но все они были об одном и том же, все страшные и душераздирающие, связанные между собой бесконечной тревогой, печалью и почти осязаемой безысходностью.

Нас отпустили на ланч, и мы могли поесть с членом семьи, который участвовал в программе. Ник нетвердой походкой шел к нам по коридору. Он был бледен и двигался медленно, словно каждый шаг причинял ему жгучую боль. Но, кажется, он искренне был рад видеть нас. Он крепко обнял нас и долго не отпускал. Прижался щекой к моей щеке.

Мы взяли сэндвичи, завернутые в пластик, налили кофе в пластиковые кружки, поставили на подносы и направились с ними к незанятой скамейке на балконе. Откусив кусочек от сэндвича, Ник отодвинул его и объяснил, почему у него такая апатия. Ему давали седативные препараты, чтобы облегчить процесс отказа от воздействия наркотика. Он рассказал, что лекарства разносит два раза в день «сестра Рэтчед». Он изобразил Луизу Флетчер из фильма «Пролетая над гнездом кукушки»:

– Если мистер Макмёрфи не желает принимать лекарство орально, – произносит он, растягивая слова и сопровождая их грозным взглядом, – я уверена, мы найдем иной способ, но не думаю, что он вам понравится.

Он сдавленно засмеялся. Пародийное выступление получилось так себе. Он был слишком накачан седативными средствами, чтобы сделать его живым и ярким.

После ланча он показал нам свою комнату: две односпальные кровати, прикроватные столики и маленький круглый стол с двумя стульями. Выглядит вполне комфортабельно, как номер скромного отеля. Указывая на кровать у стены, Ник рассказал о своем соседе по комнате.

– Он клевый мужик. Шеф-повар. Пьяница. Женат, есть ребенок. Смотрите…

Он взял с прикроватного столика фотографию в бамбуковой рамке. На ней были изображены маленькая девочка с ангельским личиком лет двух и ее мать – красавица со взбитой копной кудрей соломенного цвета и ослепительной улыбкой.

– Она предупредила его, что это его последний шанс, – сказал Ник. – Если он не перестанет пить, она его бросит.

На столике Ника– книга «Анонимные алкоголики» и стопка литературы по реабилитации от наркотической зависимости. В комнате был маленький встроенный шкаф и комод, куда он убрал одежду, которую мы ему привезли.

Потом он провел нас на балкон, выходящий на виноградники.

– Мне очень жаль, что все так случилось, – выпалил он.

Я взглянул на Карен. Мы не знали, что ему сказать.

3

Очередной уик-энд в стране виноделия. Утренняя лекция была посвящена проблемам «семьи зависимого», то есть нашим.

– Мне, вероятно, не нужно говорить вам, что это такая болезнь, которая поражает и семью, – начала свою лекцию консультант программы. – Близкие наркозависимых не спят, не едят, теряют здоровье. Винят себя. Они испытывают гнев, чрезмерное беспокойство, стыд. Многие держат свои страдания при себе. Если у вашего ребенка обнаружили рак, вы тут же будете окружены заботой и поддержкой друзей и родственников. А наркозависимость стигматизирована, считается позором, и люди часто молчат о своей беде. Друзья и родные, конечно, пытаются как-то поддержать родственников наркомана, но в то же время они могут высказывать скрытое или явное осуждение.

Взаимоотношения в семье развиваются вполне предсказуемо. Лектор иллюстрировала свои слова с помощью мобиля, свисающего с потолка в стороне от кафедры. Указывая на мобиль, она разъясняла, кто из нас какую роль играет в семье. Точность расклада производила на нас гнетущее впечатление.

В центре мобиля висела бумажная фигурка, представляющая наркозависимого. Вокруг нее медленно вращались фигурки поменьше. Фигурки, болтающиеся в стороне, символизировали Карен и младших детей: они где-то на периферии, беспомощные, но неразрывно связанные с настроением, капризами и наркозависимостью центральной фигурки. Между ними была непрочно закреплена еще одна фигурка – это я. Я своего рода посредник или пособник, опора для Ника. Я всегда нахожу для него оправдания, лезу из кожи вон, чтобы помочь ему, стараюсь защитить от него Карен, Джаспера и Дэйзи и при этом пытаюсь сохранить между ними крепкие родственные связи.

«Это не ваша вина. Это первое, что вы должны уяснить для себя. Есть наркоманы, с которыми жестоко обращались в семье, и есть наркоманы, детство которых по всем меркам было идеальным. И тем не менее члены многих семей продолжают во всем обвинять себя.

Второе, чем они занимаются, – пытаются решить проблему. Они прячут бутылки со спиртным и лекарственные препараты, обыскивают одежду и комнату зависимого и отправляют его на собрания анонимных алкоголиков или анонимных наркоманов. Они стараются контролировать все передвижения зависимого, все его действия и круг общения. Это можно понять, но, к сожалению, все эти усилия бесполезны. Вы не в силах удержать зависимого под контролем.

Зависимый может подмять семью под себя: захватить все внимание родителя, даже в ущерб другим детям, мужу или жене. Атмосфера в семье будет подчинена тому, что происходит с наркозависимым. Люди зацикливаются на его проблемах, и это тоже вполне объяснимо. Но такое положение вещей пагубно влияет на всех. Контролирование всего и вся становится навязчивой идеей, потому что они боятся за близкого человека. Постепенно они разрушают свою личность, теряют свое “я”, потому что все их помыслы сосредоточены на проблемах близкого человека, страдающего зависимостью: супруга, ребенка, родителя или кого-то еще, – а все остальное теряет смысл. В их жизни не остается места радости».

Ник пришел к нам пообедать вместе. Мы, боясь поверить, заметили, что его лицо посвежело, болезненная бледность исчезла, а в глазах появился некоторый интерес к жизни. Скованность движений почти прошла, как и мучившая его боль. Тем не менее он все еще горбился и выглядел подавленным.

Мы сидели на балконе его комнаты и разговаривали.

– Не думаю, что это лечение будет более эффективным, чем в прошлый раз, – сказал он. – Все эти разговоры о Боге… – Он помолчал. – Все эти слова о Боге. Я не могу это принять.

– Они говорят о «высшей силе», не о Боге, – возразил я. – Это разные вещи.

– «Высшая сила» – просто другое обозначение Бога. Нужно иметь веру, а у меня ее нет. Ты не можешь это преодолеть, если не веришь. – Ник попытался объяснить, что он имеет в виду: – У меня нет особых трудностей с первым шагом из двенадцати. Иногда, правда, бывают сомнения, но, конечно, я сознаю, что бессилен перед наркотиками и алкоголем и что моя жизнь стала неуправляемой. Но дальше вся эта программа – полное дерьмо. – Он взял рекламу-закладку и начал читать вслух о втором и третьем шагах: – Шаг два. Мы пришли к убеждению, что сила более могущественная, чем наша собственная, может вернуть нам здравомыслие. Шаг три. Мы приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь заботе Бога, как мы Его понимаем.

Я обратил его внимание на последние слова:

– Слова «как мы его понимаем» дают большой простор для толкования.

– Я его никак не понимаю. Для меня он никто.

В глазах некоторых именно его атеизм, полученный в подарок от родителей (во всяком случае от меня), – причина, которой можно объяснить все его проблемы. Я не верю, чтобы хоть какой-нибудь фактор мог изменить его судьбу, но кто знает? Однако если согласиться с тем, что вера в Бога или религиозное воспитание препятствуют развитию наркозависимости, то как объяснить, что столько людей, искренне верующих и выросших в религиозных семьях, становятся наркоманами? Значит, и набожных это зло не обходит стороной и не щадит.

Я попытался придумать, как дать ему представление о «высшей силе», чтобы это дошло до него, и при этом избежать ненужной назидательности и лицемерия. Хотя я растил Ника не прибегая к религии, все же его воспитание предполагало усвоение определенного набора нравственных ценностей. Я старался внушить ему мысль, что мораль, нравственные ценности хороши и правильны сами по себе. Далай-лама в своей недавней статье в New York Times дал этому объяснение, которое отражает мои взгляды: «Это главные нравственные принципы, которые разделяем все мы как человеческие существа: сострадание, терпимость, заботливость, внимание и уважение к другим и ответственное использование знаний и силы, – принципы, которые стирают барьеры между верующими и неверующими и между последователями разных религий». Для меня эти принципы и есть высшая сила, которая доступна пониманию каждого из нас. Мой отец как-то объяснил мне свое понимание Бога: «тихий тонкий голосок» внутри нас – наша совесть. Я не называю это Богом, но я верю в существование совести. Когда мы прислушиваемся к этому голосу, мы поступаем правильно. Если нет, мы поступаем плохо. На протяжении своей жизни я не уделял этому достаточного внимания, я просто не знал, как это делать, – но сейчас стараюсь наверстать упущенное. Когда я прислушиваюсь к этому голосу внутри себя и поступаю «по совести», я проявляю больше сострадания к людям, меньше зацикливаюсь на своей персоне и отношусь к окружающим с большей любовью и заботой. Вот это и есть моя «высшая сила», сказал я Нику.

Однако на него это не произвело особого впечатления.

– Это всё уловки, поиски рациональных объяснений, – сказал он. – Еще больше дерьма. Одна большая ложь.

Консультанты в центре «Олхофф», люди, которых он встречал на собраниях, а теперь и персонал больницы Св. Елены пытались убедить его в том, что «высшая сила» может быть чем угодно, в зависимости от воображения человека, неким руководящим началом, которое управляет его поведением извне, когда опасно полагаться на искаженные под влиянием наркотиков приказы собственного мозга, мозга наркозависимого. «Некоторые совершают так называемый “прыжок веры”, – говорила консультант Нику. – Ты должен верить в то, что во внешнем мире существует нечто, что больше нас, нечто, что может указать на путь к спасению. Первый шаг – честность: нужно признать, что твоя жизнь вышла из-под контроля. Какие у тебя возможности для выбора в этой ситуации? Продолжать жить так, как ты живешь сейчас, или подчиниться высшей силе. Тебе придется пойти на риск – набраться мужества, чтобы совершить “прыжок веры” и поверить в то, что на свете есть нечто, что больше и могущественнее нас, и что эта сила способна тебе помочь».

Мы снова обедали на открытой площадке кафетерия. Ник познакомил нас с двумя товарищами, с которыми он здесь подружился. У нас было такое чувство, будто мы их хорошо знали, так как встречались с их женами на сеансах групповой терапии. Джеймс – приветливый бизнесмен, красивый, рыжеволосый, с лицом, усыпанным веснушками, со спокойными уверенными манерами, напоминающими о цельных надежных персонажах Джимми Стюарта. Он сидел на викодине. Этот препарат ему назначили после операции на позвоночнике. До поступления в больницу Св. Елены он проглатывал до сорока таблеток в день. Другим приятелем Ника был сосед по комнате, шеф-повар Стивен, который стажировался у лучших профессионалов в области Залива[22]. По словам Ника, этот человек с волосами песочного цвета, косящими голубыми глазами и атлетическим телосложением перепробовал кучу наркотиков, но главным его пристрастием был алкоголь, который чуть не разрушил его брак и по крайней мере дважды ставил его на грань смерти. Когда ему было немного за тридцать, он уже пережил операцию на печени и поджелудочной железе из-за алкогольной интоксикации. Узнав, сколько ему лет, мы были в шоке. Он выглядел на все пятьдесят.

Мы сидели за длинными столами вместе с ними и их женами. Обе женщины показались нам добрыми, любящими и бесконечно усталыми. Ника, Джеймса и Стивена объединяли общее чувство юмора и отношения тесной близости и взаимной симпатии. В обычной жизни эти связи развиваются в течение месяцев или даже лет, но здесь, где душа человека выставлена на всеобщее обозрение, это происходит намного быстрее. И действительно, позже Ник рассказал нам, насколько важны для него отношения с Джеймсом и Стивеном.

– Прошлой ночью, когда все уже спали, мы пробрались в кухню больницы.

– Разве это разрешено? – спросила Карен.

– Да никому нет дела, – спокойно заявил Ник. – Позавчера Стивен приготовил суфле из артишоков и суп из лука-порея. А вчера у нас была курица «кордон блю». Я был помощником шеф-повара.

Мы обсудили с Ником утреннюю лекцию и ту, что была на прошлой неделе. Я спросил его, согласен ли он с тем, что зависимость – это болезнь и что он болен. Он пожал плечами.

– Я еще не решил.

– Если вернуться назад, когда это началось? – спросил я. – В Беркли?

– Господи, нет, конечно, – ответил он. – Раньше, гораздо раньше.

– Насколько раньше? Когда ты напился на озере Тахо? Когда в первый раз попробовал марихуану?

Помолчав минуту, он сказал:

– Может быть, в Париже.

Я кивнул и, вспомнив историю о язве, спросил:

– Что случилось в Париже?

Он признался, что языковые занятия в университете не могли соперничать с другими соблазнами этого города, включая обилие легко доступной выпивки. Французские официанты ничего не имели против того, чтобы шестнадцатилетней парень заказывал вино. В результате Ник проводил большую часть времени, подражая своим героям-пьяницам, но забыл о том, что им удавалось сочетать пьянство с литературным творчеством и живописью.

– Однажды ночью я так напился, что с трудом заполз в лодку, привязанную на берегу Сены, и отрубился. Я проспал в ней всю ночь, проснулся только на следующий день.

– Тебя ведь могли и убить.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Знаю, – сказал он мрачно. – Когда я летел домой, я сунул несколько бутылок вина в чемодан. Но их хватило только на два-три дня. Я оказался в заднице. В Париже я каждый вечер ходил по барам и клубам, пил немерено. Но когда вернулся домой, я опять стал шестнадцатилетним подростком, учащимся старшей школы, живущим с вами, предками.

Он опустил глаза.

– Это было так странно. Я не мог достать выпивку, поэтому начал каждый день курить марихуану. Это было не совсем то же самое, но зато достать ее было легче.

– Как насчет тяжелых наркотиков? – спросил я, не уверенный в том, что хочу услышать ответ. – Когда ты взялся за них?

– Помнишь, как мы (он назвал имена приятелей и своей девушки) ушли после барбекю в день окончания школы? На вечеринке, куда мы пошли, был экстази. Я немного попробовал. Это был улет. Я почувствовал, как близок со всеми, вспомнил все эти долгие, бессмысленные прощания. После этого я принимал все, что мог достать, – экстази, ЛСД, грибы, а потом…

Он поднял на меня глаза.

– Потом кристалл. Когда я попробовал его, то почувствовал себя лучше, чем когда-либо в своей жизни.

В очередной раз мы собрались в большом конференц-зале, пациенты и члены их семей, для группового сеанса. Из кладовки принесли дополнительные стулья, чтобы разместить более пятидесяти человек. Привычный уже круг растянулся, превратившись в длинный изогнутый овал. Консультант открыла встречу, которая началась, как обычно, с представления присутствующих в зале. В зале, пропитанном негативными эмоциями: негодования, обиды, тревоги, печали и гнева.

– Я ни о чем не могу думать, кроме своей дочери. Я не могу избавиться от этих мыслей. Даже во сне я думаю о ней. Что я могу сделать? Эта тревога буквально поработила меня. Мне говорят, что я должна отпустить ситуацию, оставить все как есть, но как можно перестать беспокоиться за собственную дочь?

Женщина плакала и не могла остановиться. Дочь сидела рядом с каменным лицом.

Когда очередь дошла до Ника, он начал рассказывать.

– Меня зовут Ник, я наркоман и алкоголик.

Я уже слышал, как он говорил эти слова на других собраниях здесь и в Сан-Франциско и на паре встреч анонимных алкоголиков, куда мы ходили вместе с ним. И все равно они до сих пор меня коробили. Мой сын наркоман и алкоголик! Но я почувствовал некоторую гордость от того, что он признался в этом. Наверняка такое признание далось ему с большим трудом. Но верил ли он в это на самом деле? Я не верил. Или верил, но не до конца.

По сравнению с теми, кто присутствовал на аналогичных сеансах в викторианском особняке в Сан-Франциско, публика в больнице Св. Елены была лучше одета. Хотя одна пожилая женщина выглядела так, будто всего несколько часов назад бродяжничала на улице. Сеанс групповой терапии начинается с того, что пациенты и их семьи рассказывают свои истории, иногда комментируя успехи друг друга. Та самая пожилая женщина заговорила и буквально сразила меня. Совершенно серьезно она сказала:

– У меня степень магистра. Я учительница. Мне кажется, хорошая. – Она замолчала, безучастно глядя перед собой. – Я была хорошей учительницей. До того, как появились спиды.

Так же, как и я, все родственники зависимых испытывали одновременно и безысходность, и надежду на лучшее.

Временами боль, пронизывающая атмосферу в зале, казалась почти невыносимой. Мы без передышки слушали, видели и, главное, ощущали тот мрак и уныние, в котором живут люди, чьи близкие стали мет-зависимыми, хотя вид наркотика вряд ли имеет какое-то значение. Как будто в сердце проворачивается нож. Метамфетамин, героин, морфин, клонопин, кокаин, крэк, валиум, викодин, алкоголь и – в большинстве случаев – разнообразные комбинации всего перечисленного. Все люди в нашем круге были разные, и в то же время все одинаковые. У нас у всех в душе незаживающие раны.

Подошла очередь товарища Ника, Стивена. Он рассказал, что вся его жизнь – это бесконечная игра с алкоголем: ему было всего десять, когда он напился в первый раз. Его жена все время плачет.

– Мы так тебя любим! – обратилась она к Стивену, когда пришла ее очередь говорить. – Но я уже столько раз слышала от тебя слова раскаяния. Я слышала твои обещания не пить. Я не могу больше так жить.

Жена Джеймса рассказала, какое стремительное превращение произошло с ее мужем: из «человека, которого я уважала больше всех в мире, который был моей второй половинкой», он превратился в одержимого, таблетки поработили его, а все остальное потеряло смысл.

– Он был самым добрым, самым нежным…

Консультант спокойным ровным голосом прервала ее:

– Старайтесь обращаться непосредственно к нему, говорите со своим мужем.

Глядя Джеймсу в глаза, вся дрожа, она продолжила:

– Ты был самым добрым, самым нежным человеком, которого я когда-либо встречала в жизни. А превратился в чужака, который орет на меня, в равнодушного, унылого, недоброго, неспособного к искренним, близким отношениям. Я все спрашиваю себя…

Она заплакала.

А потом еще одна история, и еще одна, и еще. Люди рассказывали о своей беде, обращаясь к близким, просили прощения, ругали их, плакали. Наше сходство было поразительным. Все мы в той или иной степени потратили годы, мирясь с поведением наших родных и пытаясь найти ему рациональное объяснение, чего никогда не стали бы делать, если бы речь шла о других людях. Мы защищали их и скрывали их зависимость. Мы обижались на них и испытывали вину за это. Мы кипели от ярости и снова винили себя. Мы клялись, что не будем больше терпеть их жестокость, или лживость, или эгоизм, или безответственность, и в очередной раз прощали их. Мы злились на них и часто на себя. Мы винили себя. Мы боялись – постоянно боялись, – что они убьют себя.

В рассказе каждого зависимого характерный лейтмотив: раскаяние, неконтролируемая ярость, чаще всего направленная на самих себя, – и чувство бессилия и безнадежности.

– Думаешь, я хочу быть таким? – кричит мужчина своей жене, которую бьет дрожь. – Нежели ты так думаешь? Да я ненавижу себя.

Оба рыдают, не в силах остановиться.

– Я очень горжусь им за то, что он согласился сюда прийти, – сказала женщина о своем героин-зависимом муже. – Но что будет дальше? Мне так страшно.

Пожилая женщина, чья сестра, юрист, пристрастилась к метамфетамину, сказала:

– Я больше не даю ей деньги, а покупаю ей еду, вожу ее к врачу и плачу за лекарства. – И грустно добавила: – Она не в состоянии дойти до холодильника.

Психолог попыталась мягко подтолкнуть ее к другой точке зрения:

– Она в состоянии добывать наркотики, но не может дойти до холодильника?

Тут в разговор вступила еще одна родительница:

– У меня было так же с моим сыном, пока я не поняла, что он не может дойти до школы, или до работы, или до кабинета врача, но вполне в состоянии пойти в ломбард, к наркодилерам, достать любой наркотик, спиртное, вломиться в чужой дом, добыть шприцы – все, что ему понадобится. Ведь процесс приготовления дозы метамфетамина довольно сложный, но я все жалела его, думала: «Он в депрессии. Он такой ранимый. Он ни на что не способен». Конечно, я должна была платить за больницу, если он туда попадал. Конечно, я должна была платить за квартиру, иначе он оказался бы на улице. Таким образом, около года я оплачивала комфортабельное жилье, где он мог употреблять наркотики в свое удовольствие.

Симпатичная женщина с коротко подстриженными каштановыми волосами, в шелковой блузке, кардигане и шерстяных брюках сказала, что она врач. Грустным дрожащим голосом она призналась, что больше года проводила хирургические операции, находясь под действием метамфетамина. Впервые она попробовала его на вечеринке.

– Я себя чувствовала замечательно, как никогда в жизни, – сказала она. – Мне казалось, я могу горы свернуть. Я ни за что не хотела потерять это ощущение. – Она покачала головой. – А остальное вы знаете. Я вдыхала наркотик, чтобы работать всю ночь. Я вдыхала и тогда, когда мне не нужно было работать. Я знала, что это переросло в серьезную проблему. Но сюда я пришла только потому, что коллега пригрозила пожаловаться на меня, если я добровольно не покончу со своей зависимостью.

Один из пациентов принялся ее ругать:

– Вы делали операции под кайфом! Да против вас необходимо выдвинуть обвинение. Вы же могли убить кого-нибудь.

Тут вмешалась консультант и, не повышая голоса, сказала:

– А вы разве не говорили, что вели автомобиль после употребления наркотиков и заснули за рулем? Вы тоже могли убить кого-нибудь.

Некоторые истории были вообще за гранью моего понимания. Маленькая нервная женщина в спортивных брюках, совсем потерявшаяся в своем объемном свитере, вспомнила о последнем дне рождения сына.

– Я сидела на крэке. Я ушла из дома, бросила сына, оставила его с мужем. Ради крэка. Сыну исполнилось в тот день три года.

Женщина с бледным лицом, мягкими светлыми волосами и золотистыми глазами, затуманенными слезами, рассказала, что ее мужа отправил в эту программу судья в качестве альтернативы тюрьме. Ее муж, военнослужащий с взъерошенными волосами, в наглухо застегнутой рубашке с короткими рукавами, неподвижно сидел рядом и безучастно смотрел прямо перед собой.

Она сказала, что, когда муж был под кайфом, он напал на нее, ударил головой об пол. Ей удалось набрать 911, прежде чем она потеряла сознание. Когда пришла очередь говорить ему, он возблагодарил Бога за то, что суд позволил ему попробовать пройти курс терапии в наркологической клинике вместо того, чтобы сидеть в тюрьме.

– Я до сих пор не могу поверить, что напал на жену, ведь я ее люблю больше жизни. Но теперь я вижу, в чем моя проблема. Я выхожу отсюда на следующей неделе и мечтаю оказаться дома и начать новую жизнь.

Его жена старалась не встречаться с ним взглядом. Мне показалось, что она до смерти напугана.

Объявили перерыв на кофе.

Когда мы сидели в кафетерии, Ник, указывая глазами на мужа этой женщины, сказал нам, что она будет в большей безопасности, если его упекут в тюрьму, и добавил:

– Это жуткий ублюдок.

Наша встреча продолжилась. Еще больше душераздирающих историй, еще больше слез.

В конце каждого сеанса консультант всегда спрашивала, хочет ли кто-нибудь что-то сказать перед тем, как группа разойдется. Родные зависимых обычно говорят, как они гордятся своими близкими и насколько лучше те стали выглядеть. Пациенты иногда говорят ободряющие слова своим товарищам по группе. В этот раз в конце собрания перед аудиторией в пятьдесят человек решил выступить Ник. Он обратился к военному, который напал на свою жену.

– Извини, но я должен сказать тебе кое-что, Кевин, потому что, как ты говорил, на следующей неделе ты собираешься нас покинуть. – Ник пристально смотрел на него с другого конца комнаты. – Я участвую в групповой терапии вместе с тобой с тех пор, как я здесь. Люди кажутся искренними и открытыми, действительно стремятся узнать больше о своей зависимости. Но не похоже, чтобы ты понимал, для чего все это делается. Программа требует от участников смирения, а ты ведешь себя заносчиво. Кажется, ты на самом деле не понимаешь и не признаешь, что ты не властен над своей зависимостью. Ты все время перебиваешь людей. Ты много болтаешь, но не слушаешь других.

Потом Ник взглянул на жену Кевина. Из ее широко открытых глаз текли слезы. Она дрожала, как испуганный зверек. Ник обратился к ней:

– Я говорю все это для вас, потому что мне кажется, что Кевину нужно больше времени на восстановление, прежде чем он сможет вернуться домой. Я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось.

Никто, даже консультант, не проронил ни слова. Военный, казалось, вот-вот бросится на Ника. Потом он и все мы уставились на его жену, которая задыхалась от рыданий. Наконец, она немного успокоилась, выпрямилась на стуле и сказала сквозь слезы, обращаясь к Нику:

– Спасибо. Я знаю. Я не доверяю ему.

Она снова зарыдала. Женщина рядом с ней обняла ее за плечи, а она все плакала и плакала.

Потом она повернулась к мужу и бросила ему в лицо резкие, яростные слова:

– Если ты хоть когда-нибудь тронешь меня или детей…

Она не смогла закончить фразу, ее заглушили рыдания.

Мужчина взглянул на жену. В его лице не отражалось ни раскаяния, ни любви, ни сожаления. Он был явно оскорблен, растерян и разгневан. Он сидел выпрямившись, стреляя глазами по сторонам.

Наконец консультант объявила занятия оконченными. Она поблагодарила всех участников встречи и отпустила нас. Жена Кевина с поразительной скоростью метнулась к Нику и, все еще рыдая, обняла его, бормоча слова благодарности.

Ее муж, застыв на стуле, злобно испепелял их взглядом.

Когда мы уходили, Карен шепнула Нику:

– Будь начеку.

4

Пациенты, участвующие в программе реабилитации, ведут дневники. Ник прочитал нам некоторые свои записи. «Как, черт возьми, я попал сюда? Кажется, прошло не так уж много времени с тех пор, как я играл в этой гребаной команде по водному поло. Я был редактором школьной газеты, играл в спектакле, мучился вопросом, какие девушки мне нравятся, обсуждал с одноклассниками Маркса и Достоевского. Ребята из моего класса учатся в колледже. Это не столько грустно, сколько непонятно. В то время все казалось таким позитивным и безобидным».

Ник провел в больнице уже три недели. В этот уик-энд я снова приехал на семейную встречу. После утреннего сеанса групповой терапии Ник сможет по однодневному пропуску прийти в гостиницу, где мы остановились.

Ник вел себя свободно, открыто выражал свои эмоции, даже благодарил за возможность пройти этот курс реабилитации и казался вполне искренним. Поделившись своими мыслями из дневника, он затронул еще одну тему. Поинтересовался, может ли он вернуться в колледж. Конечно, он наделал много ошибок, но готов на все, чтобы снова оказаться в Хэмпшире. Этот колледж пришелся ему по душе. Поскольку он понимает, что проблема наркотиков никуда не исчезла, он обещает регулярно посещать собрания анонимных алкоголиков и работать с наставником. Ему рассказывали, что во многих колледжах есть специальные «трезвые» спальные корпуса, и он попросит, чтобы его поселили в таком месте. Он понимает, что в случае рецидива я выполню свою угрозу и лишу его всяческой поддержки, он вылетит из колледжа и ему придется выживать самостоятельно.

По пути в гостиницу, где нас ждали Карен, Джаспер и Дэйзи, Ник поведал мне, что заставило его изменить свои намерения. Когда его товарищи по групповой терапии узнали, что родители хотели отправить его в колледж, они буквально набросились на него. Общее мнение по этому поводу высказал мужчина, чье пьянство и злоупотребление наркотиками привели к разрыву с родителями, братьями и сестрами. «Ты что, совсем обалдел? – орал он на Ника. – У тебя же есть родители! Они любят тебя! Они всё еще готовы отправить тебя учиться! Возвращайся в колледж. Не будь гребаным идиотом. Я бы все сделал, чтобы учиться в колледже».

– Мы с Карен обсудим это, – сказал я. – Я поговорю с твоей мамой. Нам придется четко прописать все условия нашего договора. Думаю, это могло бы сработать, если ты действительно хочешь учиться и думаешь, что сможешь осуществить свой план.

Я все еще тешил себя иллюзиями, что все может наладиться. Ник перестанет употреблять наркотики. Он понимает свою проблему. Слава богу, он еще не нанес себе непоправимого вреда – своему организму и мозгу – и своим перспективам на будущее. Он все еще может вернуться в колледж, получить диплом, устроиться на хорошую работу, найти любовь…. И все будет хорошо.

Мы подъехали к гостинице. Это захудалый пансионат с виноградником, потрескавшимся бассейном, потрескавшимся теннисным кортом и престарелыми лошадьми, которые свободно бродят по территории. Когда я проехал через ворота, Ник занервничал. Это будет первая встреча с Джаспером и Дэйзи с тех пор, как он переступил порог «Олхоффа» три месяца назад.

Ник был счастлив вновь увидеться с Джаспером и Дэйзи. И хотя сначала дети не слишком стремились сюда (в последний раз, когда они виделись с Ником, он отходил от наркотиков, был в депрессии и злился, что его везут в «Олхофф»), они тоже были счастливы. Они вместе играли в ледяной воде, увлеченно отбивали мячи на корте. Я уселся на скамью для пикника под увитой виноградом перголой и смотрел на них. К ним присоединилась Карен, и они все вместе принялись играть в крокет. Во время игры Ник расспрашивал детей о школе и друзьях, рассказывал истории о кошке, которая жила на территории больницы. Наступило время везти Ника обратно. Джаспер и Дэйзи явно были сбиты с толку. Мы постоянно старались как можно доступнее объяснить им, что происходит с Ником, но сейчас им казалось, что с ним все отлично. Они не понимали, почему он не может вернуться домой вместе с нами.

На обратном пути в больницу Ник рассказал мне еще о двух событиях этой недели. Первая огорчила и обескуражила. Стивен покинул программу. Просто и без всяких церемоний он вышел как-то среди дня из больницы и отправился по дороге, ведущей к Калистоге. Позже пациенты узнали, что он зашел в ближайший бар и сорвался, снова запил.

Ник расстроился, но не был удивлен.

– На первый взгляд казалось, что он твердо решил вести трезвый образ жизни, – сказал он. – Он понимал, что рискует потерять жену и свою прелестную малышку. Но он никогда не воспринимал это слишком серьезно. Винил жену в их проблемах. Винил своих родителей. Винил всех, кроме себя. Он так ничего и не понял.

Во вторую новость было еще труднее поверить. Когда кто-нибудь завершает четырехнедельный курс, пациенты устраивают прощальную церемонию. «Выпускник» программы просит кого-либо из пациентов «выступить» в его поддержку, сказать слова ободрения и напутствия, провожая в новую жизнь. Смысл церемонии в том, чтобы придать мужества «выпускникам» и воодушевить новичков.

В то утро, когда должен был выписываться Кевин, военный, он подошел к Нику. «Ты смелый сукин сын, – сказал он. – Нужно отдать тебе должное». Затем, к великому удивлению Ника, он попросил его выступить в его поддержку на прощальной церемонии. «Я зауважал тебя, – сказал он. – Я следил за тобой и знаю, что из всех нас только ты сможешь справиться. Ты еще молодой и пока не успел слишком напортачить со своей жизнью. У тебя любящая семья. И ты, черт возьми, достаточно умен. Я хочу справиться со своей проблемой, хочу сильнее, чем чего-либо другого. Я собираюсь доказать, что ты был неправ. И я добьюсь своей цели».

Ник согласился.

– Ну и я выступил, поддержал его, – сказал он. – Я сказал, что надеюсь и молюсь за то, чтобы он справился и выполнил свой план. Я сказал: «Я надеюсь на тебя, на твою жену и детей». Позднее я смотрел, как они уходили, он и его жена. На прощание они оба меня обняли. Уходя, они держались за руки.

Через неделю я забирал Ника из больницы. Окна в машине были опущены, теплый воздух врывался внутрь. Я нервничал и волновался. Ник с воодушевлением говорил о будущем. Его оптимизм выражался не только в ясности и разумности его речи, но и в его позе, в том, как он держался – уверенно и серьезно, в его глазах, которые наконец-то снова наполнились светом. Он сказал, что твердо настроен держаться подальше от наркотиков.

Я разделял его оптимизм. Но я понимал, что соблюдать трезвость легче в безопасной, упорядоченной обстановке наркологической клиники, в строгих рамках программы реабилитации, поэтому мои надежды были не особенно радужными. Мне хотелось верить, что все постепенно наладится, и в то же время я не мог заставить себя поверить в это.

Атмосфера в доме стала спокойнее, хотя время от времени возникали напряженные моменты. Я беспокоился, когда Ник уходил на собрания анонимных алкоголиков. Я беспокоился, когда он казался рассеянным или не в настроении. Я беспокоился, когда в августе пришло время отправлять его в колледж, который на этот раз находился за три тысячи миль от дома.

Хэмпширский колледж расположен на территории бывшего яблоневого сада, где сохранилась атмосфера фермерской усадьбы. Это восемьсот акров прекрасных газонов и буколических пейзажей. Колледж предлагает впечатляющую творческую программу по гуманитарным наукам и сотни основных предметов специализации и дополнительных учебных курсов. Кроме того, Хэмпшир входит в консорциум из пяти колледжей, включающий Массачусетский университет, Амхерстский колледж, Смит-колледж и Маунт-Холиок-колледж. Ник мог выбрать любой курс из тех, которые предлагают эти учебные заведения. Между ними организовано регулярное автобусное сообщение.

Мы с Карен полетели вместе с Ником, чтобы помочь ему устроиться на новом месте и подготовиться к ознакомительной церемонии для первокурсников. Мы зашли поесть в индийский ресторан, который мы с Ником нашли, когда объезжали колледжи больше года назад.

– Поверните направо на светофоре, – завопил Ник. – Направо, направо, направо!

Утром мы отправились в колледж. Погода стояла теплая и солнечная. Семьи развозили студентов по спальным корпусам. Они подъезжали в автофургонах, универсалах, мы увидели даже лимузин, нагруженный чемоданами, кофрами со стереосистемой, ударной установкой и несколькими компьютерами.

Комната Ника находилась в спальном корпусе для «трезвенников», или «завязавших», маленькая, но комфортабельная. Оставив здесь вещи, мы, следуя указателям, отправились в центр кампуса на приветственное барбекю. Мы с Карен внимательно рассматривали приезжающих первокурсников, пытаясь выявить среди них потенциальных наркодилеров.

В конце трапезы к собравшимся обратились с речами деканы колледжа. После приветственного мероприятия я нашел начальницу отдела студентов и спросил ее, как обстоят дела с наркотиками в колледже, объяснив, что мой сын недавно прошел два курса реабилитации. Она признала, что марихуану употребляют повсеместно, но верно подметила, что «наркотики заполонили все колледжи Америки и все города, поэтому молодые люди должны научиться жить среди них».

Декан направила меня к руководителю медицинской службы колледжа, которая записала для меня свое имя и номер телефона и сказала, что поможет Нику, насколько это в ее силах. Она проводит его на собрание участников программы «12 шагов» и познакомит с другими студентами, которые находятся в процессе реабилитации. «Он не один такой, – сказала она. – У нас есть достаточно развитая система поддержки для тех, кому она нужна».

⁂

– Привет, пап, – Ник позвонил по телефону, когда мы с Карен вернулись в Калифорнию, – это я, Ник.

Он звонил из спального корпуса. Слушая его голос, я представлял его в поношенной футболке, в мешковатых грязных штанах, которые поддерживает на бедрах черный ремень с металлическими заклепками, в конверсах, вьющиеся волосы отброшены назад, чтобы не падали на глаза. Судя по голосу, он с энтузиазмом отнесся к занятиям в колледже. Снова исполненный надежд, я продолжал предаваться отвлеченным оптимистическим фантазиям, даже когда мы закончили разговор. Я представил, как он идет по кампусу на занятия со своим рюкзаком. Я слышал его голос и представлял, как он участвует в дискуссиях о диалектике империализма, о Ницше, Канте и Прусте.

Месяц спустя, когда он позвонил, вроде бы у него все было хорошо. Но я расслышал его нервное дыхание. Прежде чем он повесил трубку, я услышал, как он вздохнул. Я понимал, что ему нелегко. Он снова старался делать все возможное и невозможное, чтобы адаптироваться к новым условиям.

Помимо занятий, он регулярно встречался с консультантом по вопросам употребления наркотиков и алкоголя, которого ему рекомендовали в колледже. Как мы и договаривались, он начал посещать собрания анонимных алкоголиков, нашел себе наставника, старшекурсника из Массачусетского университета. Он вел группу студентов, которых приглашал каждое воскресное утро к себе в дом на кофе и маффины и проводил с ними собрание по программе реабилитации.

Ник регулярно отчитывался о том, что делает, и у меня на душе стало немного легче. Когда его жизнь почти вошла в нормальную колею, он начал рассказывать о своих преподавателях. О своих новых друзьях. О собраниях анонимных алкоголиков и анонимных наркоманов, которые он посещал в течение недели.

Еще через месяц Ник перестал отвечать на мои телефонные звонки. Я сразу предположил, что у него произошел рецидив. Несмотря на все его заверения и, возможно (хотя я и не уверен), благие намерения, несмотря на общежитие для «трезвенников» (которое на самом деле таковым не являлось, как с досадой утверждал Ник, потому что по ночам в пятницу и в субботу слышны были характерные звуки пьянки, кто-то падал, кто-то ходил спотыкаясь, кого-то рвало), у него не было особых шансов на успех.

Конечно, это была чистая авантюра – отправлять его в колледж так скоро после клиники. Хотя все, включая консультантов-психологов в больнице Св. Елены, поддержали наш план, ведь он так горячо убеждал нас, что мечтает об учебе и будет держаться изо всех сил.

Я попросил своего друга, который собирался в Амхерст, навестить его и проверить, как у него дела. Он обнаружил Ника, укрывшегося в своей комнате, явно под кайфом.

Я собрался осуществить свою угрозу и лишить Ника материальной поддержки, но сначала позвонил консультанту медицинской службы колледжа, чтобы обсудить с ней сложившуюся ситуацию. Я представил, как она сидит за своим столом, рядом тикает обогреватель, снежинки медленно кружатся за окном.

Я сообщил ей о рецидиве у Ника, но ее ответ крайне удивил меня. Она посоветовала проявить терпение, объясняя, что часто «рецидив бывает частью процесса реабилитации».

Весьма неожиданная концепция. Все равно что сказать, что авиакатастрофа – хорошая тренировка для летчиков. И в наркологическом центре «Олхофф», и в больнице Св. Елены я слышал, что рецидивы затрудняют восстановление наркозависимых из-за прогрессирующего характера болезни.

Однако часто проходит много времени, в течение которого человек может наделать множество ошибок, прежде чем осознает пагубную силу зависимости и, что важнее, поймет, как легко болезнь может вернуться. Несмотря на то что я слышал об этом, я не до конца вник в страшные особенности этой болезни, включая ее устойчивый характер. Но я слабо представлял себе, как неудача, даже череда неудач, может привести к успеху.

«С одной стороны, некоторые из закоренелых наркоманов могут оставаться “чистыми” неопределенное время после единственного курса лечения, с другой стороны, большинство этих людей многократно проходят этот порочный круг. Как и курильщики, которым обычно недостаточно одной попытки, чтобы окончательно расстаться с сигаретами, или люди, которые без конца садятся на диету, снова и снова пытаясь похудеть», – говорит доктор Роусон.

«Лечение догоняет вас, – сказал Дуглас Энглин, заместитель директора Научно-исследовательского центра по проблемам злоупотребления наркотиками Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, в интервью Пегги Орнстейн, которое она брала для своей статьи о реабилитации наркозависимых, опубликованной позже в New York Times Magazine. – Если люди употребляли героин в течение пяти лет, может понадобиться от десяти до пятнадцати лет, чтобы помочь им выйти из наркозависимости. Но если вы начинаете их лечить, когда им двадцать пять лет, то к сорока годам можно считать, что они в значительной степени реабилитированы. Если их не лечить, то к сорока годам большинство из них просто сгорают».

Это не очень утешает. Однако если воспринимать лечение как непрерывный процесс, а не как одноразовый курс, возникает более оптимистическое – и гораздо более реалистичное – понятие об успехе в реабилитации наркозависимых. По данным национального исследования, несмотря на возможные рецидивы, через год после лечения употребление наркотиков сокращается на 50 %, а количество противоправных действий, совершенных под их влиянием, – на 80 %. Кроме того, снижается вероятность высокорискового сексуального поведения и необходимость в неотложной медицинской помощи. Другие исследования показывают, что после лечения наркозависимые реже существуют только за счет социального пособия и что их психическое здоровье в целом улучшается.

Тем не менее следует понимать, что каждый рецидив чреват летальным исходом. Конечно, и после рецидива наркоман может снова отказаться от наркотиков и оставаться «чистым» длительное время. Но только если не умрет. Печально, но факт.

После настоятельных просьб моего друга Ник позвонил. Он признал, что «облажался», и пообещал, что завяжет с наркотиками.

– Ник…

Я услышал в собственном голосе этот характерный отцовский тон – серьезный, осуждающий, полный разочарования – и почувствовал, что сын сразу занял оборонительную позицию.

– Можешь не продолжать, я и так знаю, – говорит он. – Я должен был пройти через это – чтобы узнать, как это бывает.

Ожидание давалось трудно, особенно если учесть, какое расстояние нас разделяло. Но я понимал, что для Ника очень важно взять себя в руки после рецидива, не дожидаясь того, чтобы я снова отправил его в наркологическую клинику.

Во многих случаях рецидив – часть выздоровления, повторял я снова и снова, без конца прокручивая эту мысль в своей голове. И ждал.

Ник часто звонил, а на зимние каникулы приехал домой. Визит прошел легко, без трений. Казалось, что ему стало намного лучше. Он просто оступился, вот и все. Часто рецидив – часть выздоровления. Он осветлил свои волосы «Клороксом» и обжег кожу головы, но в остальном вроде бы все было в порядке.

Ник вернулся в Хэмпшир на весенний семестр. Позвонив как-то домой, он с восторгом рассказал о том, что занятия по творческому письму ведет известный писатель и обожаемый всеми преподаватель.

– Для студентов младших курсов практически невозможно попасть на эти занятия, но я хочу попробовать, – сказал он. – Я написал рассказ – работал всю неделю – и представил ему. В пятницу профессор вывесит список принятых студентов на двери кабинета.

В пятницу ближе к вечеру Ник позвонил и с радостью сообщил, что нашел свое имя в списке. Правда, оно было помечено звездочкой, отсылающей к сноске внизу страницы: «Зайдите ко мне».

Ник сразу же отправился к преподавателю. Конечно, он был «весь на нервах». Не тратя лишних слов, тот прямо спросил, употребляет ли Ник наркотики. Такие подозрения возникли у него в связи с темой работы Ника. Оказывается, он описал в беллетризированной форме запомнившихся ему персонажей, с которыми он познакомился в наркологической клинике «Олхофф» и в больнице Св. Елены.

Ник признал, что он наркоман в процессе реабилитации.

– Дело вот в чем, – сказал преподаватель. – Если вы перестанете употреблять наркотики, я буду с вами работать и помогу развиться вашим способностям к литературному творчеству. Если нет, вы останетесь за бортом. Решать вам.

В понедельник Ник пришел на занятия и пожал преподавателю руку.

Из телефонных отчетов создавалось впечатление, что Ник поглощен учебой. Казалось, его состояние стабилизировалось, он регулярно посещал собрания по программе «12 шагов» и работал с наставником. По-видимому, он по-прежнему преуспевал в учебе. И кроме того, он снова был влюблен, и теперь на собрания его возила девушка, которую звали Джулия.

В конце зимы я поехал в Бостон. Ник с Джулией приехали из Амхерста, чтобы поужинать со мной. Вечером, когда они появились в моем отеле в Кембридже, шел снег, и они были укутаны в теплые куртки и шарфы.

Мы перешли Гарвард-сквер и зашли в суши-бар. Ник и Джулия шли в ногу, крепко обняв друг друга. Мы поужинали, а потом еще погуляли. Они увлеченно говорили о книгах Гегеля, Маркса, Томаса Манна, о политике и кино. Ник обставил нас в игре «Шесть шагов до Кевина Бейкона», хотя Джулия почти загнала его в тупик, назвав (кто бы мог подумать) Халка Хогана. Так что ему нужно было назвать пять шагов из шести.

– Хорошо, – сказал Ник, раззадоренный вызовом. – Он снимался в «Рокки-4» с Сильвестром Сталлоне, который снимался в «Полицейских» с Рэем Лиоттой, который снимался в «Наркобароне» с Джейсоном Патриком, который снимался в «Пропащих ребятах» с Кифером Сазерлендом. – Ник довольно улыбался. – А Кифер Сазерленд играл в «Коматозниках» вместе с Кевином Бейконом.

Я прибыл в Бостон вместе с близким другом нашей семьи, персонажем книги, которую я тогда писал. Он жил и работал в Шанхае. Мы встретились с ним за кофе. Ник и Джулия произвели на моего друга благоприятное впечатление, и прежде чем они отправились обратно в Амхерст, он спросил, не хотят ли они приехать на лето в Китай. Он мог бы помочь им устроиться на работу преподавателями английского языка, кроме того, они могли бы выполнять волонтерскую работу – возможно, в дошкольном учреждении. Он также знает, где они могли бы остановиться. Они отнеслись к этой идее с энтузиазмом и благодарностью. Обратно я летел в приподнятом настроении. Жизнь у Ника налаживается. Проблемы с наркотиками он оставил в прошлом.

Учебный год заканчивался, и мы начали планировать путешествие в Китай. Сначала ребята поработают шесть недель в Шанхае, затем поедут в Юньнань и Тибет. Перед поездкой, в конце мая, Ник приедет домой. Здесь он начнет работать, чтобы собрать часть денег на путешествие. Потом приедет Джулия, и они отправятся в Китай. Ник, казалось, был очень доволен этими планами, а также предвкушал приезд домой: ему хотелось увидеться с Джаспером и Дэйзи. Дети были вне себя от радости. Его возвращения все ожидали с волнением и некоторой тревогой, но и с надеждой. Вот почему таким страшным ударом для нас было, когда Ник выложил всю правду – что он употреблял наркотики все время с тех пор, как вернулся домой, – весь прошедший семестр.

Он ушел, хлопнув дверью. Я в шоке. Не может быть, думал я. Нет, нет и нет! Когда, вернувшись после школы, Джаспер и Дэйзи не нашли дома Ника, они пристали ко мне:

– А где Ник?

– Не знаю, – сказал я.

На глаза навернулись слезы.

Когда Ник ушел, я погрузился в неприятное и до тошноты привычное состояние тревоги, чередующееся с приступами паники, которые лишали последних сил, – так остро я переживал каждую минуту его отсутствия.

Утром я уселся на подоконник в гостиной и стал читать и перечитывать вступительный абзац статьи. Перекрестья светового люка отбрасывали полосы на поверхность мебели. В гостиную вошел Джаспер, лохматый после сна, в руках атласная коробочка, в которой он хранит свои сбережения – восемь долларов. Вид у него растерянный.

– Кажется, Ник взял мои деньги, – сказал он.

Я взглянул на Джаспера – растущее сильное тело и непонимающие глаза. Я протянул к нему руки, чтобы он мог вскарабкаться ко мне на колени. Как объяснить восьмилетнему ребенку, почему любимый старший брат украл у него деньги?..

Часть IV. Если бы только

Пьянство – это безудержное влечение к медленной и верной отраве, этой страсти, которая не считается ни с чем на свете, заставляет забывать о жене, детях, счастье, положении в обществе и бешено увлекает свои жертвы вниз, в бездну, в смерть.

Чарльз Диккенс. Очерки Боза[23]

…К тому же так лучше, смерть становится ближе, мне не нужно ее искать, больше не придется бросать ей вызов, издеваться над ней, заигрывать с ней. Она тут со мной, как домашняя кошка или календарь на стене.

Чарльз Буковски. Размышления на 71-м году[24]

1

Конец мая. В среду вечером мы с Карен были вынуждены нанять няню, чтобы она присмотрела за детьми. Нам нужно было снова ехать на встречу, связанную с наркозависимостью Ника.

Скрепя сердце мы отправились в Новато, сельский городок на северной окраине округа Марин, на собрание родственников наркозависимых Ал-Анон. Вот уж где я меньше всего ожидал оказаться. Подобно встречам «анонимных алкоголиков» они проводятся в цокольных помещениях церквей, в библиотеках и общинных центрах по всей стране. Я не состоял в этой организации. По возможности я избегал подобных собраний, на которых присутствующих настойчиво просят делиться с другими своими чувствами. И тем не менее я очутился здесь.

Я долгое время хранил в тайне проблему нашей семьи. Дело не в том, что мне было стыдно. Я хотел защитить Ника, сохранить хорошее впечатление о нем у наших друзей и знающих его людей. Но я понял, насколько верна поговорка, которая в ходу у «анонимных алкоголиков»: ты болен, пока хранишь свои секреты. Я понял, что мне становится легче, когда я рассказываю о наркозависимости своего сына, размышляю об этом вслух, слышу и читаю истории других людей, оказавшихся в подобной ситуации. Большинство консультантов, к которым мы с Карен обращались, рекомендовали посещение встреч Ал-Анон. Тем не менее нам понадобилось время, чтобы решиться на это.

Собрание проходило в довольно убогом помещении. Около дюжины людей сидели на стульях, расставленных по кругу. Еще один круг. Подавали кофе «Фолджерс» и пончики, обсыпанные сахарной пудрой. Над головой мигали и шипели неоновые трубки, в углу тарахтел вентилятор на шаткой подставке. Собрание объявили открытым. Посыпались избитые фразы, уже основательно поднадоевшие и вызывающие раздражение. По всей видимости, они составляли основу работы как «анонимных алкоголиков», так и организации Ал-Анон. Среди них призыв «Оставь все на волю Божью». И еще три принципа, которые на самом деле помогали, хотя я не всегда им верил: «Не вы стали причиной этого, вы не можете это контролировать, вы не можете вылечить это». Что бы там ни говорили, но где-то внутри я был убежден, что это моя вина. Я в свое время легко бросил наркотики, Ник же не смог остановиться. Может быть, это я запустил этот процесс, с одной стороны лицемерно предупреждая его об опасности наркотиков, а с другой – давая молчаливое разрешение на их употребление. Оглядываясь назад, я с ужасом вспоминаю, как курил марихуану вместе с ним. Наркозависимым обязательно нужно кого-то обвинять в своем пристрастии, и в своем окружении они находят достаточно людей, готовых взять вину на себя. Что бы я ни делал в прошлом, я все делал по своей наивности и глупости, из-за своей незрелости, но теперь это не имеет значения. Я не переставал винить себя. Окружающие могли всячески поносить меня. Могли критиковать меня. Могли обвинять меня. Ник мог винить меня. Но все их слова и поступки не шли ни в какое сравнение с тем, как я сам ругаю и виню себя. Когда я слышал: «Не вы стали причиной этого», – я не верил.

Первое, что я почувствовал, оказавшись здесь, – это пренебрежение. Я оглядел собравшихся с некоторым даже отвращением и подумал: «Что я делаю среди этих женщин с крашеными волосами и в брючных костюмах, среди мужчин с толстыми животами в наглухо застегнутых рубашках с короткими рукавами и хлопковых брюках?» Однако, когда пришло время уезжать домой, я ощутил, что всех нас – родителей, детей, мужей, жен, любовников, братьев и сестер наркозависимых – связывает много общего. Мое сердце разрывалось, когда я думал о них.

Я был одним из них.

Я не собирался выступать, но потом все-таки решил высказаться.

– Мой сын ушел из дома, – сказал я. – И я не знаю, где он.

К глазам подступили слезы. Я не мог больше произнести ни слова. Я сгорал от стыда, выставив на публику наши проблемы, но в то же время испытывал огромное облегчение. В конце встречи собравшиеся прочитали «Молитву о спокойствии духа»: «Господи, дай мне спокойствие духа, чтобы принять то, что я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне мудрость отличить одно от другого»[25].

«Пожалуйста, пожалуйста, дай мне спокойствие духа, чтобы принять то, что я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне мудрость отличить одно от другого», – мысленно повторял я.

Потом они запели «Снова возвращаюсь к тебе».

Я снова приехал на собрание. На этот раз его устроили в более шикарном районе. Кофе здесь был лучше. От компании «Кофе Пита». В этот раз наконец мы услышали хоть одну смешную историю. Мужчина в ветровке персикового цвета рассказал, что он хранит все свои лекарства – золофт, бета-блокаторы, таблетки от гипертонии, снотворное, виагру – в одной бутылочке, чтобы до них не добрался его сын. Люди вокруг понимающе кивают: мы знаем, что нужно прятать лекарства (и спиртное) от наших родственников. Однажды он очень торопился на презентацию и вытряс из бутылки таблетку бета-блокатора. Во всяком случае он собирался принять именно бета-блокатор. Однако вместо этого лекарства он проглотил таблетку виагры. Она подействовала в тот самый момент, когда он должен был выступать перед аудиторией. Причем там не было трибуны, за которой можно было бы укрыться.

Веселое настроение после его рассказа быстро улетучилось, когда заговорила застенчивая женщина, упомянувшая свою «практику», из чего можно было заключить, что она по профессии врач или юрист. Прерывающимся голосом она сообщила, что несколько дней назад пыталась совершить самоубийство. Лицо у нее бледное, даже зеленоватое, никакой косметики, волосы жесткие, глаза измучены бессонницей и тревогой. Она сказала, что поехала к мосту Золотые Ворота и припарковала там машину. Потом вылезла и пошла на мост.

– Ветер пронизывал меня насквозь, слезы струились по лицу. Я смотрела вниз, на воду, – говорила она. – Мне нужно было перелезть через ограду, а с другой стороны была натянута сетка. Мне пришлось бы как-то перелезать и через нее. Я решила, что легче достать пистолет. У моего отца есть пистолет. Он хранится в запертом ящике комода в спальне в доме родителей. У меня есть ключ. От дома и от ящика. С пистолетом это можно будет сделать быстрее. И не будет так холодно.

Она пошла по мосту обратно, к месту, где оставила машину, но не нашла ее. Она подумала, что перепутала место, где припарковалась. Обошла все вокруг, но машина исчезла. И тут она увидела дорожный знак. Оказывается, она остановилась там, где парковка запрещена. Машину отбуксировали на штрафстоянку.

– Это было так прикольно, что я начала смеяться, – продолжала она. – Я смеялась и плакала одновременно. Тогда-то меня и осенило: пока я еще в состоянии смеяться, я не могу лишать себя жизни.

Слезы катились у нее по щекам, и все мы плакали вместе с ней.

Я снова приехал в Новато на собрание в помещении церкви. Я уже многих узнавал. С некоторыми мы обнялись. В других местах все спрашивали, как у меня дела. Здесь обо мне все знали.

Одна из матерей начала говорить, слегка раскачиваясь на стуле. Я уставился на белые плитки пола, сгорбившись на сером металлическом стуле и сложив руки на коленях. Женщина, одетая в простой деловой костюм, отпивала маленькими глотками кофе из бумажного стаканчика. Ее длинные волосы были заплетены в косу, лицо чуть тронуто персиковыми румянами, глаза подведены. Дрожащим голосом она рассказала нам, что ее дочь отбывает двухлетний срок в тюрьме, куда она попала после рейда по борьбе с наркотиками. Женщина вся сжалась на стуле. И разрыдалась.

Теперь везде, куда бы я ни поехал, я видел слезы.

Везде слезы.

– Я счастлива, – сказала она. – Я знаю, где она. Я знаю, что она жива. В прошлом году мы так радовались, когда ее приняли в Гарвард. А сейчас я испытываю облегчение от того, что она в тюрьме.

Седая женщина поспешила сказать, что она понимает, что чувствует эта несчастная мать.

– Каждый день я благодарю Бога за то, что моя дочь в тюрьме, – делилась с нами она. – Шесть месяцев назад ее осудили за употребление и торговлю наркотиками и за проституцию. – Она перевела дух и сказала не столько нам, сколько себе: – Там она будет в большей безопасности.

Я думал: вот до чего мы дошли. Не все, конечно. Но некоторые из нас уже благодарят Бога за то, что наши дети в заключении.

Я не мог контролировать то, что происходит, я не мог вылечить зависимость – и все равно я продолжал ломать голову, пытаясь найти что-то, что я проглядел, о чем не подумал. «То капля надежды блеснет, то взбушуется море отчаяния, и все боль, все боль, все тоска и все одно и то же», – писал Толстой.

От Ника никаких вестей, и каждый час, и каждый день, и каждая неделя – сплошная пытка и страдания, как от физической боли. Я почти все время чувствовал себя будто в лихорадке. Может быть, и верно, что страдания закаляют характер, но человека они разрушают. Здоровье людей, которых я встречал на собраниях Ал-Анон, было подорвано. Все перенесли психическую травму, некоторые пострадали физически, и это отразилось на их внешности. В то же время это самые открытые, живые и эмоционально щедрые люди, которых я когда-либо встречал.

Как нам советуют на собраниях Ал-Анон, я пытаюсь «отстраниться» – отдаться на волю Бога. Но как родители могут отстраниться, «отпустить»? Я не мог. Я не знал, как это сделать.

Как я не заметил, что Ник употреблял наркотики эти последние месяцы, даже когда находился в нашем доме? Я был настолько травмирован его зависимостью, что в моем восприятии перемешались сюрреализм и действительность. Я утратил способность отличать нормальное поведение от вызывающего. Я так поднаторел в выискивании разумных оправданий и отрицании очевидного, что уже не мог понять, где кончается одно и начинается другое. Или, может быть, у наркоманов с опытом развиваются исключительные способности к вранью, а у родителей параллельно развивается восприимчивость к их лживым речам? Я верил Нику, потому что хотел верить, готов был поверить всему, что он говорил.

Что случилось с моим сыном? Где я недоглядел и что сделал неправильно? Если верить Ал-Анон, моей вины в этом нет. Но все равно я чувствую, что только я один несу ответственность за все случившееся. Я без конца повторяю одно и то же: если бы только я установил более строгие правила поведения; если бы только я был более последователен в своих требованиях; если бы только я лучше оберегал его от секретов своей взрослой жизни; если бы только я сам не употреблял наркотики; если бы только мы с его матерью продолжали жить вместе; если бы только мы с ней жили в одном городе после развода.

Я знаю, что развод и соглашение о совместной опеке стали самым трудным периодом его детства. Известно, что дети, чьи родители развелись, чаще начинают употреблять наркотики и алкоголь в возрасте до четырнадцати лет, чем дети из полных семей. По данным одного исследования, 85 % детей из семей, переживших развод, уже в старшей школе были наркоманами со стажем по сравнению с 24 % учащихся из полных семей. Девочки из распавшихся семей раньше начинают сексуальную жизнь. Среди детей обоего пола наблюдается более высокий уровень заболевания депрессией. Более половины первых браков и 65 % вторых браков заканчиваются разводом. Но между тем мало кто из нас готов признать тот факт, что развод во многих случаях становится катастрофой для детей и это может подтолкнуть их к увлечению наркотиками и привести к другим серьезным проблемам. С другой стороны, все эти рассуждения звучат нелепо, поскольку многие дети, пережившие развод родителей – часто более тяжелый, чем мой, – находят силы справиться с этой травмой, не прибегая к наркотикам. Кроме того, многие наркозависимые, которые мне встречались в жизни, воспитывались в полных семьях. На этот вопрос нет однозначного ответа. Неужели наша семья была более ненормальной, чем другие? Отнюдь нет. Хотя, возможно, и была.

Какие еще причины могли привести к нынешней ситуации? Иногда мне казалось, что привилегированные дети становятся первыми кандидатами в наркозависимые по целому ряду очевидных причин, но как быть с массой наркоманов, которые выросли в страшной нищете? Было бы легко искать причину наркомании в бедности, если бы в наркологических клиниках и на собраниях анонимных алкоголиков мы не встречали детей из всех социально-экономических слоев населения. Я бы возложил вину на частные школы, если бы у детей, обучающихся в государственных школах, было меньше проблем с наркотиками. Но исследования опровергают и это.

Наркозависимость – это беда, которая с одинаковой степенью вероятности может затронуть всех, безотносительно их экономического положения, образования, расовой принадлежности, географического места проживания, уровня интеллекта и других факторов. Скорее всего, следует говорить о сочетании разных факторов – о мощной, но пока неизвестной нам комбинации врожденных качеств и воспитания, которая может привести, а может и не привести к развитию наркозависимости.

Временами мне казалось, что в этой ситуации нечего и некого винить. Но потом я сбивался с этой мысли и снова чувствовал все бремя ответственности. Иногда я уверял себя, что единственный точно известный факт состоит в том, что Ник тяжело болен.

Мне все еще было трудно смириться с этим. Я прокручивал в голове аргументы за и против. Больные раком, или эмфиземой легких, или с болезнью сердца не лгут и не воруют. Тот, кто умирает от этих болезней, готов сделать все возможное, чтобы продлить себе жизнь. Но в том-то и загвоздка с наркозависимостью. В силу природы самой зависимости люди не могут сделать то, что со стороны кажется самым простым решением: бросить пить, не употреблять наркотики. Взамен этой маленькой жертвы вы получите дар, ради которого смертельно больные люди готовы на всё: вы получите жизнь.

Но, как говорил доктор Роусон, «симптом этой болезни – употребление наркотического вещества. Еще один симптом – неспособность себя контролировать. И третий симптом – необходимость постоянно подпитывать свое пристрастие». Это настолько могущественная сила, что один из наркозависимых на каком-то собрании сравнил ее с «необходимостью сосать грудь своей матери, которую испытывает голодный младенец: употребление наркотика – точно такой же безальтернативный выбор».

В признании наркозависимости болезнью есть и практический аспект: страховые компании покрывают стоимость лечения. И это благо, потому что если выжидать, пока болезнь начнет прогрессировать (а это неизбежно случится), то придется платить за пересадку печени, сердца и почек. Не говоря уже о психических заболеваниях наркозависимых, у которых развиваются психозы и деменция. А также об издержках разрушенных семей, члены которых не могут работать. И о таких издержках, как преступления, связанные с наркотиками.

Есть люди, которых все это не убеждает. По их мнению, наркозависимость – это следствие морального разложения. Тот, кто употребляет наркотики, просто-напросто хочет словить кайф, вот и все. Никто их к этому не принуждает. «Я не собираюсь оспаривать тот факт, что некоторые области мозга оживляются, когда наркоман думает о кокаине или употребляет его, – говорит Салли Сатель, штатный психиатр наркологической клиники «Оазис» в Вашингтоне и сотрудник Американского института предпринимательства. – Но этот факт говорит о том, что наркозависимость является таким же биологически обусловленным состоянием, как и рассеянный склероз. При истинных заболеваниях мозга волевой компонент отсутствует».

Но я постоянно напоминал себе: Ник становится сам не свой, когда сидит на наркотиках. Таким образом я старался понять эту силу, которая завладела мозгом моего сына. Порой я задавался вопросом, не являются ли его рецидивы следствием морального разложения или недостатков характера. Иногда я начинал обвинять недостаточно эффективные программы лечения и реабилитации. А потом снова думал о своей вине. И так по кругу. Но я всегда возвращался к следующим умозаключениям:

Если бы Ник не был болен, он бы не врал.

Если бы Ник не был болен, он бы не воровал.

Если бы Ник не был болен, он бы не держал в страхе свою семью.

Он бы не бросил своих друзей, мать, Карен, Джаспера и Дэйзи, и он бы, конечно, не бросил меня. Он бы никогда не сделал этого. Да, он болен, но зависимость – самая загадочная из всех болезней, непохожая на другие, потому что ее сопровождают чувство вины, стыд и унижение.

Ник не виноват в своей болезни, но виноват в своих срывах, так как только он сам может проделать ту работу, которая необходима для предотвращения рецидива. Виноват он или нет, он все равно должен нести ответственность за свои поступки. Пока этот бесконечный хоровод мыслей крутился в моей голове, до меня стало доходить, что имел в виду Ник, когда в больнице Св. Елены признался, что иногда ему хотелось бы болеть какой-нибудь другой болезнью, потому что тогда никто бы не сказал, что он сам виноват в ней. Однако больные раком, например, были бы совершенно справедливо возмущены его словами. Все что должен сделать алкоголик или наркоман, это прекратить пить, прекратить употреблять наркотики! Больные раком лишены такого выбора.

У родителей наркозависимых такие же проблемы, как и у их детей: мы должны примириться с иррациональностью этой болезни. Тот, кто сам не столкнулся с ней, никогда не поймет свойственную ей парадоксальность. Поскольку большинство людей не в состоянии постичь ее суть, нет и настоящего понимания со стороны окружающих, только жалость, иногда с примесью едва прикрытой снисходительности. Вне собраний Ал-Анон и поддержки родителей, которые знают, через какие испытания мы прошли, и звонят, чтобы выразить свое сочувствие, я часто ощущаю себя как в изоляции, один на один с почти непосильной задачей заставить свой мозг отказаться от попыток понять эту болезнь. В песне Вана Моррисона есть такие слова: «Не почему, почему, почему, а просто это есть, и всё».

Вот так: есть, и всё.

Тем не менее вера в то, что наркозависимость – это болезнь, мне помогает. Доктор Нора Волкова, директор Национального института по проблемам злоупотребления наркотиками, как-то сказала: «Я изучала зависимость от алкоголя, кокаина, метамфетамина, героина, марихуаны, а совсем недавно – проблему ожирения. В непреодолимом влечении есть некая закономерность. Я никогда не встречала наркозависимого человека, который хотел бы быть наркозависимым. Что-то должно было произойти в его мозге, что и привело к развитию этого состояния».

Однажды к нам в гости приехал дедушка Ника. Это было много лет назад, когда мы с Вики жили в Лос-Анджелесе. По пути из аэропорта он попросил остановиться у магазина, чтобы купить сигареты. Как он ни старался скрыть это от нас, мы увидели, что он держит бутылку бурбона в бумажном пакете. К концу ужина бутылка была пуста. Через два года он скончался. Он был добрым, любящим и работящим семьянином, фермером, который испортил свою жизнь самым трагическим образом. Но поскольку причиной этого был алкоголь, а не метамфетамин или героин, процесс деградации растянулся на десятилетия. Ему было за шестьдесят, когда он умер. «Алкоголь наносит такой же вред, но за более длительный период времени, – сказал кто-то на собрании. – Наркотики достигают цели гораздо быстрее. Вот и вся разница».

За исключением различий в степени действенности и токсичности предпочитаемых наркотических веществ, в конечном счете вопрос различия между употребляющими наркотики и алкоголиками утратил практическое значение и стал представлять чисто теоретический интерес. И наркоманы, и алкоголики заканчивают жизнь в одном и том же месте, они так же истощены физически и психически, они так же одиноки – и так же умирают.

Я начал читать роман «Возвращение в Брайдсхед»[26], и меня поразило то, что более шестидесяти лет назад Во писал: «С Себастьяном все по-другому. Джулия говорит о своем брате: “Он сопьется, если не найдется кто-нибудь, кто его остановит… Это в его крови… Я вижу это по тому, как он пьет”. Брайдсхед отвечает: “Невозможно остановить человека, если он хочет напиться. Моя мать не могла остановить моего отца”».

Стоит изменить несколько слов, и прозвучит так, будто они обсуждают моего сына: «С Ником все по-другому. Он станет наркоманом, если не найдется кто-нибудь, кто его остановит… Это в его крови… Я вижу это по тому, как он употребляет наркотики». – «Невозможно остановить человека, если он хочет поймать кайф».

После того как ты некоторое время участвовал в программах реабилитации, ты никогда не будешь воспринимать по-прежнему пьяницу или наркомана – будь то на вечеринке или в качестве персонажа книги или фильма. Разглагольствования Хантера Томпсона о его богатом опыте по части употребления наркотиков и пьянства уже не кажутся мне забавными и увлекательными. «Боже, эта сцена прочистила мне мозги! Мне нужен какой-нибудь наркотик. Что ты сделал с мескалином?» Они звучат слишком пафосно. Нет ничего забавного в Нике Чарльзе из фильма «Тонкий человек», который без конца пьет мартини: опрокидывает бокал за бокалом за завтраком, во время обеда, за ужином, в промежутках между приемами пищи, до и после каждой трапезы. «Послушай, дорогая, давай что-нибудь поедим, – говорит Ник. – Я умираю от жажды». В одном из фильмов этой серии Нора в шутку говорит, что ее муж алкоголик. Он и есть алкоголик. Многие были очарованы фильмом «На обочине», вышедшим в 2004 году, о страстном любителе и знатоке вина, но у меня он вызвал отвращение. В моем понимании это просто история о жалком, несчастном алкоголике.

Существуют так называемые функциональные алкоголики, и точно так же есть функциональные наркозависимые, которые функционируют, по крайней мере до тех пор, пока в состоянии это делать. Возможно, единственное, чем они отличаются от пропойц и обдолбанных бомжей, живущих на улицах, – это наличием денег, достаточных для оплаты жилья, коммунальных услуг, еды и очередной выпивки.

Есть мнение, что отнесение наркозависимости к категории заболеваний мозга, а не поведенческих расстройств, дает зависимым, употребляющим алкоголь, крэк, героин, метамфетамин или рецептурные наркотические препараты, возможность оправдать свои рецидивы. Алан Лешнер, бывший директор Национального института по проблемам злоупотребления наркотиками, сейчас занимающий пост исполнительного директора Американской ассоциации содействия развитию науки, придерживается мнения, что наркозависимых нельзя освобождать от ответственности за свое поведение. «Опасность определения наркозависимости как болезни мозга в том, что в глазах окружающих это делает вас несчастной жертвой, – писал доктор Лешнер в журнале «Вопросы науки и техники» (Issues of Science and Technology) в 2001 году. – Но это не так. Прежде всего она начинается с добровольного, сознательного поступка; значит, по сути, вы сами себе ее дарите».

Доктор Волкова с этим не согласна. «Если мы говорим, что у человека болезнь сердца, разве мы исключаем его ответственность за развитие болезни? Нет. Мы заставляем его двигаться. Мы хотим, чтобы он не переедал, бросил курить. Тот факт, что человек болен, говорит об изменениях в организме, в данном случае в мозге. Как и при любом заболевании, вы должны участвовать в процессе лечения и восстановления. А как насчет тех, у кого высокий уровень холестерина, но они продолжают есть жареную картошку? Разве мы говорим, что болезнь не имеет биологической основы, так как на нее оказывает влияние наше поведение? Никто не начинает употреблять наркотики в надежде стать наркоманом. Им просто нравятся наркотики. Никто не надеется схватить инфаркт, они просто любят жареную курицу. Сколько еще времени мы будем тратить энергию и возмущаться, рассуждая о том, что люди сами вызвали у себя болезнь? Это может быть болезнь мозга, и вы сами могли навлечь ее на себя, и вы сами – лично – должны что-то делать, чтобы вылечить ее».

Я стараюсь не винить Ника.

Я не виню его.

Но иногда все-таки думаю, что это его вина.

2

В это солнечное июньское утро, несмотря на обещание, данное Джасперу и Дэйзи, Ник не пришел на их выпускную церемонию.

Директор школы, в коричневом спортивном пиджаке и ярком галстуке, с теплой улыбкой и глазами, выражающими безграничную любовь к своим подопечным, с ласковым голосом, светился от радости. Так же как дети и их родители. Стоя у микрофона, он руководил церемонией, поочередно выкликая один класс за другим. Следуя его указаниям, дети вставали и все вместе поднимались с места на следующий ряд, расположенный выше. Джаспер – в белой рубашке с воротничком, каштановые волосы начесаны на лоб, весь сияет. Теперь он стал третьеклассником.

Директор сказал:

– Встаньте, пожалуйста, первоклассники этого года.

Дети встали. Он продолжал:

– Встаньте, пожалуйста, те, кто пойдет во второй класс в следующем году.

Дети встали.

Подошла очередь класса, в котором училась Дэйзи.

– Встаньте, пожалуйста, те, кто пришел в этом году в подготовительный класс.

Дэйзи была одета в платье из мягкой голубой ткани с фигурными буфами. Это платье носила Нэнси, когда была маленькой. Моя принцесса поднялась вместе со своими одноклассниками.

– Первоклассники следующего года, поднимитесь, пожалуйста, на ступеньку выше.

Раздается гром аплодисментов и топанье. Это школьная традиция. Дэйзи и другие «подготовишки» переходили в первый класс, их приветствовали оглушительным шумом. Наступил очень трогательный момент, когда нижний ярус опустел, остались только учителя подготовительного класса, ожидающие новую группу пятилетних малышей, которые придут в школу осенью.

Я чувствовал жгучую пустоту в душе. Контраст между этими невинными детьми и моим отсутствующим сыном был слишком мучителен, чтобы его осмыслить.

После церемонии перехода в следующий класс начались речи и вручение дипломов выпускникам восьмого класса, которым осенью предстояло пойти в старшую школу. Не только у меня слезы подступали к глазам. Но я понимал, что в моем случае все совсем по-другому. Я смотрел на Джаспера в белой оксфордской рубашке с жестким воротничком, от которого чешется шея, и на Дэйзи – в старомодном платье, белых носочках и туфельках с ремешками в стиле Мэри Джейн. Они стояли среди одноклассников, безукоризненно одетые, немного нервничающие, волнующиеся, а я вспоминал, как так же гордо стоял Ник, с сияющим лицом и целой жизнью впереди. Где он сейчас?

За окном виднелись просветы голубого неба. Гроза прошла. Приближалось лето. Но лучи солнца не улучшили моего настроения. Я стоял в кухне, ожидая, когда закипит вода для чая. Звонок телефона. Я предсказуемо встревожился. Кто еще может звонить в такую рань? Должно быть, это Ник. И все же, протягивая руку к трубке, я говорил себе: «Нет, это не Ник». Чтобы не было горького разочарования, если окажется, что это действительно не он.

Это был не он.

– Это Сильвия Робертсон, – услышал я жизнерадостный женский голос. – Я мама Джонатана. Я организую все мероприятия для команды «Злой тунец».

Это была команда по плаванию, в которой занимался Джаспер. Щебеча, Сильвия попросила помочь с устройством снекбара на встрече в следующие выходные.

– Конечно. С радостью.

Я уже собрался повесить трубку.

– Вперед, «Злой тунец»! – весело сказала она на прощание.

– Вперед, «Злой тунец», – попытался весело ответить я.

Снова тишина.

На открытых полках над мойкой центральное место среди фарфора, чайных кружек и бокалов занимала фотография: наше семейство в лодке где-то на озере. Мой отец, в солнечных очках и рыбацкой шляпе, машет рукой и улыбается. Дэйзи, совсем малышка, сидит на коленях у Карен. Ее личико скрывает шляпа от солнца с широкими полями. Мальчишки – на переднем плане, улыбаются в камеру. Джаспер, которого только что постригли так, что каштановые волосы обрамляют его радостную рожицу, и Ник, с короткой стрижкой и сверкающими брекетами. Мои мальчики. Сзади на фотографии штамп с датой – 10.12.96, значит, здесь Нику четырнадцать.

Где же он?

А тем временем в доме Карен, расположенном за холмом под стеной каньона, Дон только что вылез из своей берлоги и устроился в привычном солнечном уголке гостиной. В старых топ-сайдерах, в потертых футболке и шортах, он сидел в плетеном кресле и читал об адмирале Нельсоне. Нэнси возилась в саду. Внезапно она вспомнила про стиральную машину и подумала, что стирка, должно быть, уже закончилась. Она засунула секатор в кожаный футляр на поясе и побрела по дорожке к дому.

Сняв садовые перчатки, Нэнси прошла в загроможденный разными вещами цокольный этаж, пропитанный характерным запахом сырости и стирального порошка. За помещением, где стоят стиральная машина и сушилка, была комната для шитья и маленькая спальня, где спал ее сын, когда был подростком. На стене висели луки – подарки друзей, членов индейского племени «черноногих», ее родителям. Сейчас комната пустовала, здесь спали внуки, когда приезжали в гости и оставались на ночь.

Прежде чем засунуть выстиранное постельное белье в сушилку, нужно из нее вытащить чистую высушенную одежду. Она собралась выложить вещи на кровать, чтобы потом аккуратно сложить и убрать.

И охнула от неожиданности. Под кучей шерстяных одеял угадывались очертания тела. Нэнси сумела взять себя в руки. Она присмотрелась и поняла, что это Ник. Худющий, кожа да кости, сотрясаемый дрожью, он спал, и даже ее крик не разбудил его.

– Ник! – воскликнула она. – Что ты…

Ник, полностью одетый, в черных джинсах и рубашке с длинными рукавами, затравленно взглянул на нее совершенно черными глазами. Встал.

– Что? Нэн…

Оба были потрясены встречей.

– Что ты здесь делаешь?

– Нэнси, – начал он. – Я…

– С тобой все в порядке?

Он поднялся с кровати, схватил свою сумку, запинаясь начал извиняться.

– Ничего, Ник, – постаралась успокоить его Нэнси. – Все хорошо. Просто ты до смерти напугал меня.

– Мне… Мне жаль.

– Ник… Ты сидишь на наркотиках?

Он промолчал.

– Ты можешь оставаться здесь сколько захочешь… Все в порядке. Просто скажи мне правду. Не надо таиться… Меня ведь чуть инфаркт не хватил.

Он вышел из комнаты и начал подниматься по лестнице.

Она последовала за ним.

– Ты что-нибудь ел? Может, мне что-нибудь приготовить?

– Не надо, спасибо. Может быть, только банан. Если можно.

– Ник… Чем я могу тебе помочь?

В глазах у нее стояли слезы. Она моргала, пытаясь их смахнуть.

– Просто скажи, что я могу для тебя сделать.

Ник пробормотал что-то неразборчивое, вроде извинения, взял банан из корзинки на кухне. Сказал спасибо, промямлил, что ему жаль, быстро вышел и пошагал прочь по подъездной дорожке.

– Ник!

Она поспешила за ним, окликая его, но он так и не остановился.

Когда Нэнси дошла до улицы, он уже скрылся из виду.

Нэнси позвонила мне и рассказала, что случилось. Около нее топтался Дон, слушая эти новости. Нэнси имела все основания сердиться, но она извинялась передо мной.

– Ты прости меня, но я просто не знала, что делать.

Я заверил ее, что в этой ситуации ничего нельзя было сделать.

– Мне жаль, что он испугал тебя, – сказал я. – Мне жаль, что тебе пришлось увидеть его в таком состоянии.

Нэнси не слушала.

– Я пыталась уговорить его, чтобы он остался. Он так выглядел…

Она оборвала себя, ее голос дрогнул.

– Я так злюсь на себя!

Через несколько дней после детского выпускного мы отправились в парк, где для класса Дэйзи устроили праздник в честь окончания учебного года. Один из наших друзей – учитель и отец подруги Дэйзи – организовал игру собственного изобретения по книгам Джоан Роулинг. В его версии игры квиддич использовались четыре мяча разного размера, которые заменяли бладжеры и квоффлы, и фрисби вместо золотого снитча.

Физически я присутствовал на празднике, но мыслями был далеко. Есть такое выражение: родители могут быть счастливы только тогда, когда счастлив их самый несчастный ребенок. Боюсь, это чистая правда.

Ко мне подбежала запыхавшаяся Дэйзи.

– Ты нужен нашей команде, – сказала она. – Пойдем.

Она схватила меня за руку и заставила участвовать в игре.

В течение следующей недели снова не было никаких вестей, а потом Ник позвонил своему крестному. Тот пригласил его к себе в дом, расположенный в окрестностях Твин-Пикс. Придя в ужас от внешнего вида Ника («Подует ветер посильнее и просто унесет его»), он приготовил ему тушеное мясо, которое тот жадно проглотил. Он умолял Ника обратиться за помощью. Ник уверял, что с ним все будет хорошо, что он уже не употребляет, что ему просто нужно пожить немного одному. Когда Ник ушел, мой товарищ позвонил нам.

– По крайней мере я заставил его поесть, – закончил он свой рассказ.

Прошло еще две недели, и опять никаких вестей, только постоянное состояние тревоги.

Снова я обзванивал тюрьмы, чтобы узнать, не арестовали ли его. Снова я обзванивал отделения неотложной помощи. Потом мы узнали, что брат Карен видел его – или ему показалось, что видел, – на Хейт-стрит. Он сидел, съежившись на углу улицы, вид у него был бомжеватый, дерганый и подозрительный.

Я был в совершенно невменяемом состоянии: ничего не понимал, сходил с ума от страха. Вся моя прошлая жизнь не подготовила меня к этой парализующей тревоге, когда не знаешь, где находится твой сын. Я представлял себе Ника на улицах Сан-Франциско, загнанного, как дикий зверь, раненого и доведенного до отчаяния. Подобно некоему свихнувшемуся анестезиологу, который руководит операцией на собственном мозге, Ник пытается управлять потоком наркотиков в своем организме, чтобы словить кайф. Но очень быстро речь начинает идти уже не столько о состоянии эйфории, сколько о том, чтобы избежать адских мучений абстинентного синдрома, или «ломки».

В ящике его старого письменного стола я нашел запись в дневнике, где перечислено дневное «меню»:

1^1/2 г спида (метамфетамина?);

1/8 унции грибов;

2 клонопина;

3 кодеина;

2 валиума;

2 дозы экстази.

Я закрыл дневник и ушел из его комнаты. Сел в кабинете и попытался заставить себя писать. Но на меня напал полный ступор. Карен пришла в кабинет, увидела, что я сижу, уставившись в пространство, и вздохнула. В руках у нее был листочек бумаги.

– Взгляни, – сказала она, протягивая мне оплаченный чек.

Он выписан на имя Ника. Корявая подпись – явная подделка.

– Он не стал бы этого делать…

Говоря это, я понимаю, что ошибаюсь.

Карен искренне любит Ника, но она в шоке, она оскорблена и рассержена.

– Бедный Ник, – говорю я. – Он бы этого не сделал, если бы был в здравом уме.

– Бедный Ник?

Она разгневанно повернулась и собралась уйти. Я крикнул ей вслед:

– Но это не Ник.

Она посмотрела на меня и покачала головой. Ей не хотелось снова слушать это. Я больше не мог искать и находить оправдания его поступкам.

Прошло еще несколько ночей, полных терзаний и страха.

И вот вечером, когда дети заснули после того, как Карен прочитала им очередную историю из «Тысячи и одной ночи», сама она легла в постель с газетой, а я писал в кабинете, мне послышался какой-то звук.

Неужели открывается входная дверь?

С колотящимся сердцем я пошел посмотреть, в чем дело, и в коридоре столкнулся с Ником.

Он едва пробормотал «привет» и поспешно прошел мимо, направляясь в свою комнату. Но остановился, когда я окликнул его:

– Ник? Где ты пропадал?

Мой вопрос вывел его из себя, и он огрызнулся:

– В чем проблема?

– Я задал тебе вопрос: где ты был?

Он продемонстрировал невероятное возмущение, потом оглянулся через плечо, пробормотал: «Нигде», – и пошел дальше.

– Ник!

Я последовал за ним, вошел в прокуренную красную пещеру, где Ник стал выдвигать и задвигать ящики комода. Потом он обшарил глазами книжные полки и шкаф. На нем была полинявшая красная футболка и рваные джинсы. Шнурки на красных кедах «перселл» были развязаны, носки отсутствовали. Ник действовал лихорадочно. Он явно что-то искал: вероятно, деньги или наркотики.

– Что ты делаешь?

Он злобно взглянул на меня.

– Не волнуйся, – процедил он. – Я ничего не употребляю уже пять дней.

Я схватил его сумку, которую он поставил на кровать, расстегнул молнию и начал обшаривать карманы одежды, вытряхивать носки, одеяла, раскрутил фонарик. В нем были только батарейки. Пока я все это лихорадочно проделывал, Ник стоял, опершись о дверной косяк, равнодушно наблюдая за мной, скрестив руки на груди. Наконец с едва заметной горькой усмешкой он сказал:

– Можешь остановиться. Достаточно.

Он собрал в кучу одежду, запихал обратно в сумку.

– Я ухожу.

Я попросил его сесть и все обсудить.

– Если ты собираешься снова говорить о клинике, то тут говорить не о чем.

– Ник…

– Мне нечего сказать.

– Ты должен попробовать еще раз. Ник. Посмотри на меня.

Он отвел глаза.

– Ты впустую растрачиваешь свою жизнь.

– Это моя жизнь, как хочу, так и растрачиваю.

– Не выбрасывай ее на помойку.

– А нечего выбрасывать.

– Ник!

Он протиснулся мимо меня и, не поднимая глаз, небрежно бросил:

– Мне жаль.

И поспешно прошел через холл.

Проходя мимо Карен, он сказал:

– Привет, мам.

Она непонимающе уставилась на него.

Карен стояла рядом со мной, все еще держа в руках газету. Мы смотрели из окна, как он уходил все дальше по безлюдной улице.

Что я мог сделать, кроме как остановить и попытаться переубедить его?

Мне хотелось удержать его. Я боялся мучительной пустоты и тревоги, которая вновь будет преследовать меня и отнимать последние силы. И тем не менее я ничего не сделал.

На часах было четыре утра. Сон испарился. Я знаю, что так просыпаются и многие другие родители наркозависимых детей, пропадающих неизвестно где.

Еще одна бесконечная ночь. Внезапно я вспомнил, что сегодня день рождения Ника. Моему сыну исполняется двадцать лет.

Я старался подавить острое желание пересмотреть свои действия и раскритиковать себя задним числом. Наверняка я мог попробовать что-то сделать. Нельзя было отпускать его. Надо постараться его найти.

Нам уже сто раз говорили, что наркозависимость – болезнь прогрессирующая. Но у меня это все еще не укладывалось в голове. На следующее утро зазвонил телефон. Это была Джулия, подружка Ника, с которой он меня познакомил прошлой зимой в Бостоне. Теперь, когда Ник исчез, их планы поездки в Китай сорвались. В то утро она звонила из дома родителей в Вирджинии, ее голос то и дело срывался. Она плакала.

– Ник стащил шприцы для инъекций из маминого дома, когда мы приезжали сюда в прошлом месяце, – сообщила она мне.

– Шприцы?

– Чтобы колоть ей лекарство от рака. И еще он стащил морфий.

Она разрыдалась.

– Я даже не знаю, что сказать.

– Я тоже.

Помолчав, она сказала:

– Я скажу вам одно. Не помогайте ему. Не давайте ему деньги. Он пойдет на все, чтобы заставить вас помогать ему. А потом заставит и свою мать. Если будете помогать, это только скорее его убьет. Это один из уроков, которые мы хорошо усвоили, пережив наркозависимость моей сестры.

– Я ничего об этом не знал. Я просто идиот. Мне казалось, что у него постепенно все налаживается. Я думал, что он прожил учебный год, воздерживаясь от наркотиков.

– Вы просто хотели верить ему, как и я.

Она уже готова была положить трубку.

– Исходя из опыта нашей семьи, лучший совет, который я могу вам дать, – это поберечь себя.

– Ты тоже береги себя.

Даже после всего, что нам пришлось пережить, ее рассказ потряс меня. Оказывается, Ник перешел на инъекции наркотиков: колет их в руки. В его руки, которые не так давно бросали бейсбольный мяч и строили замки из «Лего», руки, которые обнимали меня за шею, когда я вечером нес его, спящего, в дом.

На следующий день мы должны были выполнить свое обещание и свозить детей в океанариум залива Монтерей. Контраст между двумя нашими мирами не переставал поражать меня и давить непосильным бременем. Временами мне казалось, что такие разные миры не могут сосуществовать в одном пространстве.

Не было никакого смысла сидеть дома в бесплодном ожидании звонка.

Мы старались жить своей жизнью.

Мы поехали в Монтерей, по пути остановились в Санта-Крусе. Там спустились по скале по выщербленным опорам к пещере, расположенной прямо над пенящимися водоворотами воды. Камни внизу были мокрые и скользкие. Дети поплавали на ближайшем пляже Каулес-Бич. Мои дети, все трое, чувствовали себя в океане так же комфортно, как и на суше. Они как дельфины.

В океанариуме мы посмотрели фильм о заливе и охотящихся бакланах. Казалось, птицы играют и плещутся в волнах прибоя. Потом вдруг поверхность воды взрезает злая серая морда большой белой акулы с зубастой пастью – и баклан целиком исчезает в ней. Акула бьет по воде хвостом, как хлыстом, и удаляется.

После океанариума мы направились на юг по шоссе № 1 к Кармелю, где дети играли на пляже, а потом в парке карабкались на древнее земляничное дерево, с которого кора облезает, как кожа после солнечного ожога. Наблюдая за ними, я немного расслабился, но тревога навечно поселилась в моей душе.

Потом мы поехали домой. Мы не заговаривали о Нике. Не потому, что мы о нем не думали. Его зависимость и неразрывно связанный с ней призрак смерти пронизывали воздух, которым мы дышали. Мы с Карен старались подготовить себя на тот случай, если следующий телефонный звонок принесет с собой худшую из вестей.

Ник так и не дал о себе знать. И жизнь не остановилась.

Карен работала допоздна в своей студии. Я повез Джаспера и Дэйзи в город, в ресторан «Пайн Коун Дайнер». Потом мы прошлись пешком в продуктовый магазин. «Пэлэс Маркет» был почти пуст. Я не спеша ходил с тележкой между стеллажами. Джаспер и Дэйзи то и дело забрасывали в тележку пакеты шоколадных зерновых подушечек и пачки печенья «Орео», а я их машинально вынимал, пока наконец не прикрикнул на детей, чтобы не баловались. Я послал их в разные стороны за продуктами, которые нам действительно были нужны, – за молоком, маслом, хлебом. Я остановился у стеллажа с пакетами пасты. В эту минуту из музыкального центра «Мьюзак» зазвучала песня Эрика Клэптона о смерти его сына.

«Смог бы ты вспомнить мое имя, если бы мы свиделись на небесах?»

Это было уже выше моих сил. Я разрыдался прямо в центре супермаркета. Джаспер и Дэйзи, нагруженные продуктами по списку, одновременно выбежали из-за угла и увидели мои слезы. Они были потрясены и испуганы.

Вот памятка для родителей наркозависимых детей: тщательно выбирайте музыку. Воздержитесь от песни Луи Армстронга What A Wonderful World, которую используют в рекламных роликах, от песен Turn Around, Sunrise, Sunset и еще многих и многих других. Не нужно включать песню Time After Time в исполнении Синди Лопер и песню Эрика Клэптона о смерти его сына. Однажды меня невероятно тронула песня Леонарда Коэна Hallelujah. Музыка не должна быть сентиментальной. Спрингстин может быть опасен. А также Джон и Йокко. И Бьорк. И Дилан. Меня переполняют эмоции, когда я слушаю группу Nirvana. Мне хочется вопить, как Курт Кобейн. Мне хочется завопить на него. Но музыка не единственное, что может разбередить душу. Коварных моментов миллионы. Проезжая по шоссе № 1, я вижу расслаивающуюся волну – удачу серферов. Я доезжаю до развилки, где сходятся две дороги, недалеко от Ранчо Никасио, и вспоминаю, как мы сворачивали здесь налево, когда по очереди возили детей в школу. Падающая звезда тихой ночью на гребне Олема-Хилл. В компании друзей я слышу хорошую шутку и думаю, что Ник мог бы оценить ее. Дети ведут себя забавно или умилительно. Какая-нибудь история. Поношенный свитер. Фильм. Езда на велосипеде с ощущением ветра в лицо и глазами, обращенными к небу. Миллион моментов…

Еще две недели прошли в томительной неизвестности, и вдруг мне на электронную почту пришло сообщение от него. Первой моей реакцией было облегчение: он жив! По крайней мере в частично адекватном и мобильном состоянии, достаточном, чтоб хотя бы дойти до публичной библиотеки и воспользоваться компьютером. Он попросил о помощи, ему нужно немного денег, чтобы не жить на улице. Я ответил, что помогу ему возобновить лечение, но денег не дам. Я не следовал навязанному Ал-Аноном плану действий, предписывающему проявлять жестокость ради милосердия. И я не совсем очерствел. Просто меня победил метамфетамин, и я отказался от борьбы. Все, что я делал: вытаскивал его из тюрьмы, оплачивал его долги, водил его к психиатрам, психологам, забирал его с улицы – все было напрасно. Метамфетамин оказался неуязвимым. Я всегда исходил из предположения, что бдительность и любовь гарантируют моим детям достойную жизнь, но теперь я понимаю, что этого недостаточно.

Он отверг мое предложение.

Преподаватель по творческому письму из Хэмпшира, который принял его в свой класс, написал мне, узнав о рецидиве: «Когда Ник не употребляет наркотики, он блистателен. Я похоронил слишком много людей, поэтому меня это известие очень огорчило».

Прошла еще одна мучительная неделя, и Ник позвонил. Казалось, он вполне владел собой.

– Привет, па, это я.

– Здравствуй, Ник.

– Как поживаешь?

– Это неважно. Как ты?

– У меня все в порядке.

– Где ты находишься?

– В городе.

– У тебя есть где жить? Где ты живешь?

– Все хорошо.

– Послушай, Ник, ты хочешь встретиться?

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Просто встретиться. Я не буду ругать и обвинять тебя. Давай просто пообедаем.

– Могу себе представить.

– Пожалуйста.

– Хорошо, давай.

Зачем я хотел с ним встретиться? Где-то в глубине моей души теплилась искорка надежды, что я смогу достучаться до него, хотя это было, конечно, маловероятно. Я знал, что не смогу. Но по крайней мере я смогу хотя бы погладить его по щеке.

Для нашей встречи Ник выбрал кафе «Ступени Рима» на авеню Колумба, в районе Норт-Бич, где я его вырастил. Ник играл на Вашингтон-сквер напротив собора Св. Петра и Павла. Потом мы заходили в книжный магазин «Сити Лайтс» и шли по почти вертикальным улицам к набережной, где сидели на бордюре и смотрели выступления духового оркестра Human Jukebox с его трубачами, а потом ели банановый десерт на шоколадной фабрике «Жирарделли». На Бродвее в Чайнатауне мы покупали бок-чой[27] и арбузы, а на пути домой заходили в кафе «Триест» выпить по чашке кофе и горячего шоколада. Иногда мы ужинали в суши-баре, где Ник заказывал темпуру[28] по своему вкусу только с оранжевыми овощами (морковь и ямс[29]). Или мы шли в итальянский ресторан «Ванесси», где официанты в бордовых курточках и отглаженных черных брюках поднимали Ника, светловолосого, со щелью между передними зубами, и усаживали на высокий стул у стойки, подложив стопку телефонных справочников. Ник с вытаращенными глазами наблюдал пиротехнические упражнения поваров на линии раздачи, которые плескали бренди в соусники. Жидкость воспламенялась, Ник был в восторге. Повара наизусть помнили его вкусы: маленькая порция салата цезарь, равиоли и сабайон[30], взбитый в помятой медной миске. По пути домой мы проходили мимо девушек, тусующихся перед бродвейскими стрип-клубами, которых он узнавал по их костюмам: «Чудо-женщина», «Ши-Ра», «Женщина-кошка» и т. д. Он пребывал в уверенности, что они супергерои, патрулирующие Норт-Бич. Когда он начинал засыпать на ходу, я брал его на руки и нес домой, его маленькие ручки обвивали меня за шею.

В кафе я сел за угловой столик и стал его ждать. Поскольку здравомыслие и любовь, силы, на которые я привык полагаться в своей жизни, подвели меня, я оказался на незнакомой территории. В кафе пусто, только пара официантов складывают салфетки у бара. Я заказал кофе, обдумывая одну вещь, которая раньше не приходила мне в голову и с помощью которой я бы мог воздействовать на него.

Прошло полчаса после назначенного времени встречи, и я почувствовал, как во мне поднимается привычное беспокойство, а еще – обида и злость.

Еще через сорок пять минут я решил, что он не придет (а что я, собственно, ожидал?), и ушел. Однако мне не хотелось сдаваться. Я обошел квартал, вернулся, заглянул в кафе, а затем снова поплелся в обход вокруг квартала. Еще через полчаса я уже собрался отправиться домой, как вдруг увидел его. Он шел ко мне, но смотрел под ноги, руки безвольно болтались по бокам, и весь он, как никогда, напоминал похожий на привидение автопортрет Эгона Шиле, погрязшего в пороке и опустошенного.

Он увидел меня и с опаской приблизился. Мы нерешительно обнялись, я обхватил руками его исхудавшую спину и поцеловал в щеку. Лицо его было белое как мел. Мы сели за столик у окна. Он старался не смотреть мне в глаза. Никаких извинений за опоздание. Он сгибал и разгибал соломинку для питья, беспокойно ерзал на стуле, его пальцы дрожали, челюсть ходила ходуном, он скрипел зубами. Мы сделали заказ. Упреждая дальнейшие расспросы, он сказал:

– У меня все отлично. Я делаю то, что должен делать, я сам отвечаю за себя впервые в своей жизни.

– Я так беспокоюсь за тебя.

Через некоторое время он спросил:

– Как Карен и малышня?

– У них все хорошо. Все в порядке, но мы все тревожимся за тебя.

– Ну что ж, понятно.

– Ник, может, ты готов остановиться? Вернуться к нормальной жизни?

– Только не начинай.

– Джаспер и Дэйзи скучают по тебе. Они…

Он оборвал меня:

– Я не могу ничего поделать. Не надо давить на мое чувство вины.

Ник подчистил все остатки еды с тарелки вилкой, допил свой кофе. Когда он отбросил со лба челку, я заметил рубец. Он потрогал его пальцами, но я даже не стал спрашивать.

Мы попрощались. Я смотрел, как он поднимается и уходит.

Его шатало, и он держался руками за живот. За время наркозависимости Ника я понял, что родители способны вынести практически всё. Каждый раз, когда нам кажется, что нет больше сил терпеть, эти силы откуда-то берутся. Мне и в голову не могло прийти, что беда обрушится на нас так внезапно, и удивлялся сам себе, что еще способен рассуждать, находить оправдания и терпеть вещи, дотоле немыслимые. Он просто экспериментирует. Это такой этап в его жизни. Это всего лишь марихуана. Он употребляет наркотики только по выходным. По крайней мере он не употребляет тяжелые наркотики. Во всяком случае, не героин. Он никогда не опустится до инъекций. По крайней мере он жив.

Я узнал также (на своем горьком опыте, так как другого пути усвоить эти уроки нет), что родители способны с большей гибкостью относиться к надеждам и мечтам в отношении своих детей, чем мы могли себе представить. Когда Ник рос, мне казалось, что я буду доволен любым решением, которое он примет в своей жизни. Но на самом-то деле я был абсолютно уверен, что он поступит в колледж. Разумеется, он будет учиться. Это никогда не ставилось под сомнение. Я представлял, как он устроится на достойную работу, найдет свою любовь, и, может быть, даже скорее всего, у него будут дети. Однако поскольку его наркозависимость только усугублялась, мне пришлось пересмотреть свои надежды и ожидания. Когда выяснилось, что с колледжем не заладилось, я научился жить с мыслью, что он обойдется без высшего образования и пойдет сразу работать. Это тоже было бы неплохо. Многие дети приходят к пониманию своего места в жизни окольными путями. Но и это стало казаться маловероятным, и я пришел к выводу, что буду доволен, если он просто обретет душевное равновесие. Но теперь, когда наркозависимость прогрессирует, я вынужден смириться с тем, что мой сын может вообще не дотянуть до двадцати одного года, не говоря уж о какой-никакой нормальной и здоровой жизни.

Лето почти прошло.

Всякий раз, когда звонил телефон, во мне все сжималось. После того как эйфория, вызванная метамфетамином, больше не наступает (Теннесси Уильямс так описал это применительно к алкоголю в пьесе «Кошка на раскаленной крыше»: «А его все нет… щелчка, который я слышу, когда нагружаюсь до нормы»), наркоманы приходят в состояние крайнего возбуждения и растерянности, большинство из них перестают есть и спать. И родители наркоманов тоже не спят.

3

В некоторых городах наступление полудня отмечается звоном церковных колоколов или боем башенных часов. В Пойнт-Рейес об этом возвещает петушиный крик с последующим стройным мычанием коров. Эти звуки раздаются из системы местного оповещения, установленной на ресторане «Вестерн Салун».

Мы с Джаспером и Дэйзи приехали на фермерский рынок «Фуражный амбар Тоби». Обстановка здесь очень напоминала сцену из фильма «Оклахома». Наши соседи и друзья покупали томаты, огурцы, салатную зелень и сыры сыродельни «Каугёрл». Дэйзи и Джаспер угощались свежей сальсой[31].

У корзин с рассадой базилика и других пряных трав мы столкнулись с моим братом, его женой и детьми. Корзины стояли в ряд вдоль стены, на которой были изображены местные жители, включая Тоби в его вязаной шапочке и мою племянницу в младенческом возрасте.

Теперь уже почти все знакомые в городе слышали о Нике, поэтому люди спрашивали о нем без малейшей робости или напряженности. Лорел, мать, которая пережила то же самое (ее дочь, подсевшая на героин, едва не разбилась насмерть в автоаварии), обняла меня и заплакала. Я был рад, что Джаспер и Дэйзи общались в этот момент со своими кузенами и слушали дуэт скрипки и контрабаса, играющий в стиле блуграс.

Зазвонил мой мобильник, я интуитивно почувствовал, что это Ник. Я поискал тихое место подальше от толпы. Такое место нашлось около клетки с угрюмыми курами внутри амбара Тоби.

Я ответил на звонок, но в трубке молчали.

Я проверил голосовые сообщения. Пришло одно – от Ника. Речь звучала не совсем внятно.

– Ладно, ладно… извини. Господи, мне реально плохо. Прости. Я завязываю. Но из-за ломки или не знаю чего еще и попыток сконцентрироваться на работе… я должен был много спать, потому что с моим телом творится что-то неладное. Я проспал всю пятницу… проснулся в субботу и даже не понял, что потерял целый день. Ну а что до всего остального, не знаю. У меня все перепуталось.

Потом тишина.

Подбежал Джаспер, в футболке и шортах:

– Можно купить немножко имбирного печенья? – Он заметил что-то неладное и замер на месте. – Что? – Он взглянул на телефон в моей руке встревоженными глазами и спросил: – Это Ник?

Где-то через неделю Ник связался со своей матерью и попросил помощи. «Если честно, ты будешь в шоке от моего образа жизни, и я уже нахлебался достаточно дерьма, – сообщал он в электронном письме. – У меня большие неприятности. Последние два месяца были совсем безумными, в результате меня выкинули из дома. У меня не было денег, ничего не было… Меня лишили всего, пока я не вернусь в наркологическую клинику. Это не вариант. Меня уже там воспитывали… анонимные алкоголики и высшая сила в моем случае не срабатывают. После них я ощущал то же ужасное опустошение…»

На этом письмо обрывалось.

Потом на электронную почту Вики пришло еще одно письмо. «Я облажался, со мной все плохо и физически, и психически, поэтому извини, если я несколько растерял свое красноречие, – написал он. – Я позвоню тебе только в крайнем случае, а сейчас я просто хочу выложить все как есть». Он объяснил, что украл несколько чеков у матери своего приятеля. «Мне могут предъявить ордер на арест, и я должен отдать им деньги, иначе мне придется продолжать скрываться».

У нас с Вики были разные мнения по поводу того, как действовать дальше. Я понимал ее страх, но то, что она заплатила его долг, расстроило меня. Ее инстинктивный порыв был вполне естествен и достоин похвалы, но я боялся, что, пока он продолжает сидеть на наркотиках, ее поддержка просто отсрочит неизбежное, позволив ему продолжать свой опасный и пагубный путь. По крайней мере она сказала, что, хотя и заплатила его долг, давать ему наличные она не собирается. Давать наличные наркоману – все равно что дать заряженный пистолет тому, кто на грани самоубийства.

Когда я рассказал Карен об электронных письмах Ника и о том, что у меня просто в голове не укладывается, как он мог совершить такой отвратительный поступок, она раздраженно ответила:

– Как же я устала от этого!

– Что ты предлагаешь?

– Мне просто надоело все это.

И она вышла из комнаты.

Ник то исчезал, то снова появлялся, поддерживая нерегулярную связь со своей матерью, но не со мной.

Когда в Сан-Франциско приехали старые друзья нашей семьи из Нью-Йорка, Вики устроила Нику встречу с ними. Она упросила Ника зайти к ним в отель.

Он послушался. Неряшливо одетого, лохматого и явно под кайфом, его не пустили в фойе, пока он не убедил охранника позвонить нашим друзьям.

Когда мертвенно-бледный, исхудавший, одни кожа да кости, дерганый, похожий на бродягу Ник вошел, нетвердо ступая, в их номер, они были в ужасе как от его истощенного вида, так и от следов уколов на его руках. Они уговаривали его поехать в Нью-Йорк, остановиться у них и пройти курс детоксикации и лечения от наркомании.

Не знаю, может быть, прошел его роман с улицами Сан-Франциско, может быть, он устал и испугался, или, может быть, его просто привлекла мысль о переезде в Нью-Йорк, но он согласился ехать. Но прежде снова исчез, чтобы добыть наркоту. Его дилер сделал ему прощальный подарок – дал неприлично большую пачку метамфетамина, и Ник вдохнул приличную дозу перед посадкой на рейс.

В Нью-Йорке наши друзья убедили Ника встретиться с психиатром, специализирующимся на проблемах наркозависимости. Доктор выписал снотворное, и Ник проспал большую часть недели. Он выдержал физический синдром отмены, сопровождавшийся душевными мучениями: его одолевали «раскаяние, стыд, неверие, желание принять дозу, желание умереть» – так он описал мне свое состояние по телефону.

Я сказал, что я люблю его и что мне жаль, что ему пришлось так трудно. Я не знал, что еще ему сказать.

Прошла неделя. Как-то раздался телефонный звонок, я ответил. Звонил представитель банка, в котором у меня был счет. Кто-то выписал чек на пятьсот долларов с моего закрытого счета.

Каждое новое предательство вызывает новый взрыв эмоций, подчас противоречивых. В любом случае, когда тебя грабят, это травма, которую переживаешь на каком-то утробном, примитивном уровне. Кто бы мог подумать, что такое сделает мой сын!.. Сначала добрался до Карен, теперь до меня.

Где-то через месяц Ник снова позвонил. По голосу показалось, что его настроение было уже не таким безрадостным. Вики помогла ему снять квартиру в Бруклине, и он устроился на работу. Когда-то Ник пришел к выводу, что учиться в колледже глупо. Теперь он решил, что работать за минимальную зарплату еще глупее, и сообщил, что собирается вернуться в университет.

– На этот раз я сделаю все сам, – сказал он. – Я уже упустил несколько возможностей учиться, больше я этого не сделаю.

Ник рассказал мне, что он никогда больше не будет употреблять метамфетамин, он уверен в этом. Но его доктор считает, что нет ничего плохого в том, чтобы курить марихуану или выпить бокал вина: это поможет ему «держаться» в стабильном состоянии. И вот уже в который раз я приготовился к худшему. У меня были все причины для беспокойства. Исследование, проведенное в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, показало, что вероятность возвращения к метамфетамину у наркозависимых в двенадцать раз выше, если они курят марихуану или употребляют спиртное.

И все же я оказался не готов к телефонному звонку, который через несколько дней раздался в пять часов утра в воскресенье. Я вскочил. Мое сердце бешено заколотилось. Карен подняла голову с подушки и взглянула на меня.

– В чем дело?

Я схватил телефон и слабым голосом произнес:

– Алло.

Звонил отчим Ника.

С какой стати?.. За двадцать лет я говорил с ним всего несколько раз… И в такой час?..

Он сказал, что только что звонил доктор из Бруклина. Ник попал в отделение неотложной помощи после передоза.

– Он в критическом состоянии, подключен к системе жизнеобеспечения.

Я постоянно ожидал такого звонка. Я так часто представлял эту ситуацию. Но от этого было ничуть не легче.

Я положил трубку и рассказал обо всем Карен.

– С ним будет все в порядке?

– Я не знаю.

Я принялся молиться. Я обращался с мольбой к Богу, в которого никогда не верил.

– Господи! Не дай ему умереть! Пожалуйста, не дай ему умереть!

Я позвонил доктору. Он рассказал, что один из ребят, с которыми проводил время Ник прошлой ночью, позвонил 911, потому что Ник потерял сознание. Приехала машина скорой помощи. Когда домовладелец увидел ее, он позвонил Вики, арендовавшей эту квартиру для Ника.

Доктор сказал, что, если бы бригада скорой помощи вовремя не приехала, Ник был бы уже мертв. Теперь же у него есть шанс выкарабкаться.

К тому времени я научился мириться с мучительными, противоречащими друг другу установками: с одной стороны, наркозависимый не может отвечать за свое состояние, а с другой – он единственный, кто несет за это ответственность. Я также принял как должное то, что мне придется как-то сосуществовать с проблемой, которая, возможно, вообще не имеет решения. Я знал, что должен четко обозначить свою позицию, провести черту, за которую нельзя переступать: с чем придется мириться, что я никак не смогу принять, что нужно делать, что я больше никогда не буду делать. И при этом я должен вести себя достаточно гибко, чтобы иметь возможность стереть эту черту и провести новую. Но теперь, когда Ник лежал в больнице, я понял, что люблю его еще больше и с большим состраданием, чем когда-либо прежде.

Я договорился о билетах на рейс в Нью-Йорк, сделал другие распоряжения и кое-как собрал чемодан.

Снова зазвонил телефон. Я услышал голос того же доктора – серьезный, но полный сочувствия. Он сообщил мне, что Ник должен выкарабкаться. Основные жизненные показатели возвращаются к норме.

– Он очень, очень везучий молодой человек, – сказал доктор. – У него будет еще один шанс.

У моего сына еще есть шанс! В первый раз после того звонка, раздавшегося рано утром, я вздохнул полной грудью.

Проснулись Джаспер и Дэйзи, вошли ко мне и увидели, в каком я состоянии. Мы с Карен рассказали им, что случилось. Сказали, что нам всем остается надеяться, что Ник справится.

Мне нестерпимо хотелось услышать голос сына. Я набрал номер доктора. Но тот ответил, что нет, поговорить с Ником пока нельзя, он спит, можно будет позвонить где-то часа через два. Я мерил шагами комнату, затем вышел в сад и ходил там как заведенный. Несколько раз мы созванивались с Вики, обменивались сочувственными словами. Но что значат все слова, когда наш ребенок едва не умер! Джаспер и Дэйзи без конца спрашивали, выздоровеет ли Ник.

Через час я позвонил в больницу, и меня соединили с телефоном у кровати Ника. Он ответил. Еще не совсем связно, в его голосе слышалось отчаяние. Он попросил нас устроить его в другую программу, потому что это его единственный шанс. Я сказал ему, что вылетаю в Нью-Йорк.

Еще через час я выехал из дома и направился в аэропорт. По пути позвонил в больницу узнать, как дела у Ника.

Дежурная медсестра сообщила мне, что он выписался.

– Что вы имеете в виду? Как выписался?

– Он выписался вопреки распоряжениям доктора.

Он выдернул иглу капельницы и катетер и покинул больницу.

Я выключил телефон и съехал на обочину. Я понял, что если уж передоз не остановил его, то ничего не остановит.

Я сидел в машине потрясенный и опустошенный и не знал, хватит ли мне сил доехать домой.

Ночью я лежал в постели, вдыхая аромат звездчатого жасмина, льющийся из сада через открытое окно, и вглядываясь в темноту.

– Карен, ты не спишь?

– А ты?

Нам обоим не до сна.

Я не понимал, почему он решил покинуть больницу. Наиболее вероятным могло быть либо то, что ломка оказалась слишком тяжелым испытанием, либо его пугала перспектива реабилитации, либо боль была такой невыносимой, что он ушел добывать дозу. В моем мозгу снова возникла привычная ужасная картина: Ник, подавленный всем произошедшим, сломленный и физически, и психически, решил покончить жизнь самоубийством.

Его телефон не отвечал.

Он позвонил утром. Голос был слабый и глубоко несчастный.

– Ник…

– Да знаю я.

– Где ты находишься?

Он сказал, что в своей квартире.

– Но что случилось? Почему ты сбежал из больницы?

– Я перепугался, психанул. В общем, не знаю. Я должен был выбраться оттуда.

Я представил его в квартире в цокольном этаже кирпичного дома в Бруклине, где я его навещал последний раз: никакого декора, никакой мебели, кроме матраса, брошенного на пол, и комода, который Ник нашел на улице, жалюзи опущены, чтобы не проникал дневной свет. Он даже не потрудился раздеться, только сбросил обувь, которую прихватил из шкафа в палате. На руках еще видны остатки пластыря, которым была закреплена игла капельницы. Он добрался до квартиры, вошел и упал плашмя на матрас, как будто нырнул головой вниз прямо в могилу.

Он спросил, приеду ли я. Действительно, нужно ли мне ехать?

– Что ты собираешься делать?

На этот раз без всякого принуждения Ник сделал выбор в пользу наркологической клиники. Он даже умолял об этом.

Не тот ли это момент, который называется «достичь дна»? Все эксперты сходятся в том, что в какой-то момент наркоман осознает, что дошел до последней черты, после чего начинает по-новому воспринимать процесс лечения и реабилитации и активно в нем участвовать.

Я полетел в Нью-Йорк, чтобы помочь ему поступить на лечение в Манхэттенский центр фонда «Хазельден». Шел дождь, небо было темного лавандового цвета. Я взял такси и поехал в город. По пути пытался угадать, что почувствую, когда его увижу. Но точно знал, что это будет и безмерная радость от того, что вижу его живым, и гнев из-за того, насколько близко он подошел к границе между жизнью и смертью.

Я ждал его в фойе своего отеля, где мы договорились встретиться.

И внезапно увидел его прямо перед собой.

– Привет, па!

Момент, когда появляется Ник, всегда полон драматизма.

Несмотря на попытки принять мужественный вид, он был похож на человека, пережившего голод. Лицо – как гофрированная бумага, мертвенно-белое. Одет в рваную спортивную куртку поверх футболки, рваные джинсы и разбитые кроссовки. Мы неуклюже обнялись. Мою любовь к нему сдерживал страх, который он мне внушал.

Он остался на ночь в моем отеле. Чтобы убить время, мы сходили в кино, посмотрели фильм «Любовь, сбивающая с ног» и съели пасту в кафе. Он объяснял, что с ним произошло, но все эти разговоры были просто попыткой потянуть время, так как все наши мысли были о завтрашнем утре, когда он отправится в наркологическую клинику. В очередной раз.

После ужина мы уселись перед телевизором. Сидели и смотрели самое глупое шоу, какое только можно себе представить. Молодые люди снимали друг друга на камеру, делая при этом нелепые, унизительные вещи. Профессиональных бейсбольных питчеров привлекли в это шоу, чтобы швырять мяч в пах каким-то парням с сальными волосами. Когда мяч, летящий со скоростью 10 миль в час, попадал в цель, парни от боли сгибались пополам. Я не понимал: зачем это делают? Кому пришло в голову показывать это по телевизору? Зачем мы это смотрим?

В номере было две двуспальные кровати с толстыми белыми стегаными одеялами, наши головы покоились на пышных подушках. По телевизору шло шоу Леттермана. В середине шоу Ник сказал, что ему нужно доделать кое-какие дела, прежде чем он отправится в «Хазельден». Я посмотрел на него так, как будто он не в своем уме; собственно, он и вправду был не в своем уме.

– Дела? Какие у тебя могут быть дела?

– Все нормально. Я схожу и быстро вернусь.

– Нет, – сказал я. – Любые дела, которые ты хочешь доделать, сулят одни неприятности.

– Я должен. Я должен кое с чем разобраться.

Он начал натягивать кроссовки.

Я понял, что не смогу его разубедить, поэтому сказал:

– Я пойду с тобой.

Я сунул ноги в туфли, и мы вышли в холодную ночь. Сели в метро и поехали в Ист-Виллидж. Обошли убогие многоквартирные дома, звонили в звонки, но нам (к счастью) никто не открыл. Вслед за индианкой, несущей пакет с покупками, мы вошли в одно из зданий и поднялись на пять лестничных маршей. Я стоял рядом с Ником, который колотил в дверь. Он сказал, что ему нужно вернуть свои деньги.

Наконец он сдался. Я облегченно вздохнул, когда около двух часов ночи мы вышли из такси около нашего отеля. Мы поднимались на свой этаж на лифте, уставившись в маленький телевизионный экран вверху кабины: показывали мультфильм «Сильвестр и Твити».

Утром мы немного погуляли в ожидании назначенного часа приема в «Хазельден». Центр находится в величественном старом кирпичном здании напротив парка Стёйвесант. Пока Ник был на собеседовании, я ждал его в парке, сидя на скамейке, и наблюдал за группой молодых ребят, собравшихся в уголке у металлических ворот. Похоже, торговля наркотиками шла полным ходом.

«Хазельден», вероятно, наиболее известная в стране сеть реабилитационных центров по лечению алкоголизма и наркозависимости. Штаб-квартира фонда находится в Миннеаполисе, но по его программам работают отделения в Нью-Йорке, Орегоне и Чикаго. Это не первичная программа. Две первичные программы Ник уже прошел. На этот раз его ожидала непрерывная программа продолжительностью шесть месяцев, а может быть, и больше, в зависимости от того, как пойдет дело. В отличие от интенсивного курса реабилитационной программы, рассчитанной на четыре недели, эта программа предполагает, что пациенты должны параллельно работать или учиться. Суть в том, чтобы участники программы научились интегрировать процесс восстановления в свою повседневную жизнь. Используются такие методы, как регулярные встречи с штатными психотерапевтами, групповая терапия и обязательные собрания в рамках программы «Анонимные алкоголики». Также пациенты должны выполнять определенные хозяйственные обязанности. Имеется длинный список правил поведения. В отличие от других программ, пациенты могут приходить и уходить по собственному желанию, но обязаны присутствовать на ужине, посещать обязательные собрания и встречи со специалистами и находиться в центре к установленному времени, то есть соблюдать «комендантский час».

Ник помахал мне из открытых дверей центра. Пора. Я поднялся наверх, и мы сели в большом фойе, по стенам которого стояли книжные стеллажи вишневого дерева. Говорить было особо не о чем. Когда дежурный позвал Ника и сказал, что пора регистрироваться и прощаться, мы встали и посмотрели друг на друга.

Обнялись. Его тело казалось таким хрупким, что вот-вот рассыплется на кусочки.

4

Издалека я следил, как проходят недели, а потом и месяцы реабилитации. Набравшись терпения, я тем временем продолжал изучать метамфетамин. На этот раз я решил обсудить это все с выдающимися учеными-исследователями страны и задать им главный для меня вопрос: что бы вы сделали, если бы кто-нибудь из вашей семьи подсел на этот наркотик?

Они сходились во мнениях, что первым шагом должна быть оценка состояния наркозависимого. Если он в состоянии метамфетаминового психоза, необходимо назначить седативные и другие медикаментозные препараты. «Временами они ведут себя как натуральные психи, и это состояние нужно корректировать», – сказал доктор Линг из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Несмотря на то что у мет-зависимых в три-четыре раза чаще встречаются сопутствующие психические расстройства, чем у употребляющих другие наркотики, эти симптомы трудно отличить от синдрома отмены метамфетамина. Некоторые врачи привычно начинают лечить наркозависимых от депрессии. Это дорогое удовольствие, и ряд исследователей советуют продержать пациентов без возможности употреблять метамфетамин по крайней мере в течение месяца и только после этого определять диагноз и назначать лечение сопутствующего заболевания.

Эксперты расходятся во мнениях по поводу того, какие реабилитационные программы более эффективны – в стационарных или амбулаторных условиях. Первые требуют больших затрат, но обеспечивают более безопасные и контролируемые условия лечения, когда пациент постоянно находится под пристальным наблюдением персонала. Однако в реальном мире воспроизвести условия наркологической клиники практически невозможно, поэтому у выписавшихся пациентов часто происходят рецидивы. Амбулаторные программы предполагают интеграцию – работу по возвращению наркозависимого в повседневную жизнь. Но в этом случае у него больше шансов сорваться. Большинство экспертов считают, что в идеале лучше как можно дольше продержать пациента в программе реабилитации в стационарных условиях, а затем постепенно подвести его к комплексной амбулаторной программе продолжительностью в год и более. Этот переход должен начинаться с четырех-пяти дневных или вечерних сеансов терапии в неделю в течение начального периода, затем количество сеансов можно постепенно сократить до одного раза в неделю.

Эксперты согласны с тем, что независимо от выбора программы – в стационарных или амбулаторных условиях – в течение начального периода отмены наркотика вряд ли имеет смысл применять методы когнитивно-поведенческой терапии. Паллиативные методы, такие как массаж, иглоукалывание и физические нагрузки, наряду с тщательно контролируемым приемом седативных препаратов могут достаточно эффективно помочь пациентам справиться с самыми тяжелыми стадиями ломки. Наркозависимым, находящимся на амбулаторном лечении, полезна помощь в составлении расписания, которому они могут следовать в промежутке между сеансами терапии. Эксперты также утверждают, что необходимо постоянно проводить тестирование на наркотики и сурово наказывать за срыв. Методы когнитивно-поведенческой терапии следует вводить постепенно и внимательно следить за тем, как пациенты реагируют на нее, способны ли они принимать активное участие в процессе лечения.

Некоторые доктора выступают за использование психотерапии, хотя многие настроены против нее. «По-видимому, она малоэффективна, – говорит доктор Роусон из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. – Одними разговорами невозможно развязать целый клубок проблем». Доктор Линг добавляет: «Понимание проблемы не изменит жизнь наркозависимого. А активные действия, предпринимаемые для решения проблемы, – изменят». Однако в случае, когда двойной диагноз очевиден, будь то депрессия, биполярное расстройство, острое тревожное расстройство и другие психические состояния, врачи должны использовать методы психотерапии и психофармакологии.

Первоначальная задача программы – удержать наркозависимого в программе лечения достаточно долго, чтобы у него развилась способность участвовать в когнитивно-поведенческой терапии. Она помогает пациенту сформировать и отработать новые модели мышления и поведения и вытеснить старые. Ряд подобных методик был применен в реабилитационных центрах «Матрикс», основанных Роусоном и его коллегами по Калифорнийскому университету в Лос-Анджелесе. Программа «Матрикс» была изначально разработана для кокаин-зависимых, а затем адаптирована для тех, кто употребляет метамфетамин. Методы, используемые в программе, направлены на то, чтобы научить наркозависимых по возможности избегать или, если такой возможности нет, «переформатировать» ситуации, которые ранее приводили их к срыву и возвращению к наркотикам. Теоретически новые модели поведения должны в итоге войти в привычку. В программах, основанных на методиках «Матрикс», наркозависимых обучают пресекать обычные для них реакции на гнев, разочарование, недовольство и другие. Им рассказывают о таких составляющих формирования зависимости, как эффект прайминга и стимулирующей подсказки, которые часто приводят к возвращению к употреблению наркотиков. Прайминг – это механизм, который с помощью триггера – единичного или случайного употребления наркотика – запускает процесс полномасштабного рецидива. Поскольку на определенных этапах выздоровления у наркозависимых могут происходить срывы, их обучают навыку рефрейминга, или переосмысливания, такого инцидента. Вместо того чтобы реагировать на прайминг, наркозависимый может остановить этот процесс «в точке выбора», то есть в момент принятия решения. Этот момент можно рассматривать как благоприятную возможность для того, чтобы попробовать переключиться на какую-то другую деятельность. Эффект стимулирующей подсказки заключается в том, что наркоман сталкивается с каким-то фактором, который запускает процесс формирования непреодолимого влечения, что часто заканчивается употреблением наркотика.

До меня стало доходить, как это работает, когда я припомнил нашу с Ником реакцию на фильм «Реквием по мечте». Нику понравилась беспощадная и мрачная история о юноше и его матери, героиновом наркомане и странной женщине, подсевшей на амфетамины. Мне эта история показалась невыносимой. Даже мои знакомые, которым понравился фильм, были подавлены показанной в нем картиной беспросветности и морального разложения. Ник же был в восторге. Позднее он рассказал мне, что сцены с наркотиками, сопровождаемые пульсирующей, бьющей по нервам музыкой в исполнении «Кронос-квартета», которые большинство людей восприняли как предостерегающие, назидательные и отвратительные, в нем зародили желание погрузиться в состояние кайфа.

Исследования показали, что стимулирующие подсказки резко изменяют основные показатели жизненно важных функций организма. Подсказки – это совсем не обязательно шприц. Это может быть что угодно: от запаха какого-нибудь химического средства, напоминающего запах горящего в трубке метамфетамина, до «людей, мест и вещей», которые ассоциируются с употреблением наркотиков. Например, для некоторых наркозависимых это может быть день зарплаты, угол улицы, песня или звук – завуалированные и скрытые для всех, кроме самого наркомана, знаки. Многие мет-зависимые ассоциируют наркотик с занятиями сексом. Школьный Казанова из пилотного эпизода сериала «Клиент всегда мертв» описывает это так: метамфетамин «просто заставляет все гореть чуть-чуть ярче и превращает секс в нечто абсолютно первобытное». Несмотря на то что большинство тяжелых наркоманов в конце концов теряют способность заниматься сексом, все, что вызывает сексуальное возбуждение, – от просмотра порнографических материалов до ситуации сексуального характера – остается для них мощным триггером. «Пытаться прервать употребление наркотиков на этой стадии – все равно что пытаться встать на пути поезда», – говорит доктор Роусон. Однако доктор Шоптау из Калифорнийского университета разработал специальную методику, чтобы помочь геям-наркоманам, у которых употребление метамфетамина ассоциируется с сексом, переформатировать, изменить привычную реакцию на сексуальное возбуждение. Суть ее в том, что многие поведенческие реакции, включая те, которые кажутся автоматическими или компульсивными, можно сделать сознательными, после чего их можно прервать усилием воли. Наркомана можно научить, фигурально выражаясь, останавливать несущийся навстречу поезд и обратиться к наставнику из общества анонимных алкоголиков или консультанту по проблемам употребления наркотиков, прийти на собрание для выздоравливающих, потренироваться в спортзале или совершить еще какое-нибудь конструктивное действие. Хочу еще раз повторить: для того чтобы в результате лечения добиться каких-либо радикальных изменений, требуется время – время, измеряемое в долгих месяцах, если не годах. В процессе реабилитации, по всей видимости, происходит восстановление мозга наркозависимого, в результате чего нормализуется уровень дофамина. Таким образом порочный круг наркотической зависимости разрывается и замещается циклом воздержания.

Недавние клинические исследования показали, что мет-зависимые хорошо реагируют на разработанную Б. Скиннером методику оперантного научения, обусловливания и подкрепления, когда за чистый (то есть не содержащий следов наркотиков) анализ мочи они получают подкрепляющее вознаграждение в виде небольшой суммы наличными или ваучеров на все что угодно – от прививок для ребенка и пропуска на каток до сертификата на ремонт сломавшейся газонокосилки. Согласно результатам исследования, проведенного в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, методы управления непредвиденными обстоятельствами на основе таких стимулов, применяемые в комплексе с когнитивно-поведенческой терапией, в два-три раза увеличивают стабильность воздержания по сравнению с результатами, полученными при использовании одной только когнитивно-поведенческой терапии.

В лечении наркозависимых могут помочь также медикаментозные препараты. В настоящее время для лечения мет-зависимости нет своего метадона[32]. Не существует также препаратов, способных нейтрализовать метамфетамин в случае передозировки, снять симптомы, защитить организм от нейротоксичности наркотика или прервать состояние кайфа. А такие лекарства оказались бы весьма полезными на разных стадиях лечения наркозависимости. Отчасти это можно объяснить тем, что метамфетамину посвящено не так много исследований, как героину и кокаину, которые долгое время были широко распространены на Восточном побережье, особенно в Нью-Йорке и в пределах кольцевой дороги. До недавних пор проблема метамфетамина не стояла в повестке дня политиков, которые выделяют средства на исследования, хотя сейчас их отношение стало меняться в связи с расползанием этого наркотика на восток. Другим фактором может быть молекулярная структура героина в сравнении с метамфетамином. «Метамфетамин более грязный наркотик», – объясняет один из исследователей. Какой бы ни была причина, учитывая беспрецедентный вред, который наносит человеку это вещество даже по сравнению с героином и кокаином, а также безрадостные результаты нынешних методов лечения, клиницисты отчаянно нуждаются в лекарственных препаратах, которые помогут повысить шансы наркозависимых на выздоровление. Это могли бы быть препараты, замещающие дофамин, помогающие регенерировать поврежденные нервы или снимать либо контролировать симптомы зависимости.

Однако ведущие исследователи в этой области признают, что, несмотря на все их усилия, результаты не внушают большого оптимизма. В начале испытания препарата, который мог бы помочь при абстинентном синдроме, ответственный за него врач признавался: «Что я буду расценивать как успех? Скромный эффект у меньшинства пациентов. Мои ожидания в рамках от нуля до минимального эффекта, поэтому я был бы реально доволен минимальным результатом». И это притом что он работал над одним из наиболее перспективных лекарственных препаратов.

Поскольку для ранних стадий отмены наркотика характерна депрессия, некоторые исследователи считают, что помогают антидепрессанты. Однако предварительные исследования с использованием прозака, золофта и других СИОЗС (селективные ингибиторы обратного захвата серотонина) дают основания предполагать их невысокую эффективность. В настоящее время ученые изучают другие антидепрессанты, в том числе бупропион (веллбутрин), который взаимодействует со специфическими подсистемами трансмиттеров и рецепторов серотонина и дофамина, а также препарат ондансетрон. В планах ученых испытания множества других лекарственных средств. Исследователи в разных местах Северной Америки рассказывали мне о десятках лекарств, которые могут оказаться полезными. Одно из них леводопа (L-допа), которая применяется для подавления дегенеративных процессов при болезни Паркинсона. По сути, она восполняет нехватку дофамина, хотя со временем эффект, по всей видимости, ослабевает. При испытаниях среди кокаин-зависимых препарат не вызывал никаких положительных изменений. Однако исследователи, проводившие эти испытания, полагают, что он может показать более выраженный эффект при применении у мет-зависимых, так как у них уровень дофамина близок к полному истощению по сравнению с небольшим снижением его содержания у тех, кто употребляет кокаин.

Исследователь Гантт Гэллоуэй убежден, что эти лекарства будут играть всего лишь второстепенную роль, даже если окажется, что они помогают при отмене метамфетамина или на других стадиях восстановления. «Никогда не появится лекарство, которое заставит вас посмотреть в дверной глазок и не открыть вашему наркодилеру, – говорит он. – И даже если провести идеальную детоксикацию и эффективную лекарственную терапию и полностью восстановить мозг пациента, добившись того его состояния, какое было до начала употребления метамфетамина, потом часы начинают тикать по новой. Это как временная петля в “Дне сурка”. В этот момент вы должны вмешаться и использовать методы когнитивно-поведенческой терапии, чтобы показать людям, что есть альтернативные способы прожить свою жизнь».

Время от времени Ник звонил и отчитывался о том, как живет. Он посещал собрания анонимных алкоголиков каждый вечер с группой других пациентов «Хазельдена». Он описывал их выходы в город с присущим ему сдержанным юмором: «Когда мы идем по городу – это еще то зрелище. Шайка благодарных неудачников».

Я возобновил свое участие в собраниях группы Ал-Анон. Эти встречи, конечно, не были панацеей, но служили каким-никаким утешением, хотя чужие истории меня огорчали. После одного собрания, где я выступил и сказал, что мой сын снова в наркологической клинике, ко мне подошла женщина и робко протянула мне брошюру «3 принципа Ал-Анон». «Мне это помогло», – сказала она.

Вернувшись домой, я прочел брошюру. Вот выдержки из «Письма наркомана»: «Не верьте никаким обещаниям. Я пообещаю все что угодно, чтобы выпутаться. Но природа моей болезни такова, что она не позволяет мне выполнить свои обещания, хотя, когда я их давал, я искренне собирался сдержать их… Не верьте всему, что я вам рассказываю, это может быть ложью. Отрицание реального положения дел – один из симптомов моей болезни. Более того, вполне возможно, что я перестану уважать тех, кого могу так легко одурачить. Не позволяйте собой манипулировать или каким-либо образом эксплуатировать себя. Невозможно надолго сохранить любовь, если отсутствует такой ее аспект, как справедливость».

Пока Ник был в реабилитационном центре, мы с Карен взяли в библиотеке книги о наркозависимости, чтобы прочитать их Дэйзи и Джасперу. Мы изо всех сил старались убедить детей делиться с нами всем, что их волнует, проговаривать вслух свои чувства. Мы встречались с их учителями и обсуждали, как у них дела в школе. Пока, как нам сказали, у них все было хорошо.

В декабре стационарная программа в нью-йоркском отделении «Хазельдена» закрылась. Организация, которая продолжала вести амбулаторную программу на Манхэттене, во всем обвинила экономическую ситуацию: она была не в состоянии заполнить три дюжины коек в своем здании платными пациентами. У Ника сохранялось настороженное отношение к району Залива, так как он ассоциировал его с метамфетамином, поэтому он решил переехать в Лос-Анджелес, чтобы жить поближе к Вики. Это решение поддержал и его консультант-психолог.

«Херберт-Хаус», общежитие для выздоравливающих наркозависимых, в Калвер-Сити представляет собой ряд побеленных веселых бунгало, скрытых зарослями бугенвиллий и роз, с маленькими верандами, на которых стоят диванчики и кресла-качалки. Все они выходят во внутренний двор, вымощенный кирпичом, с пальмами, столами для пикника и садовой мебелью – в общем, это нечто вроде Мелроуз-Плейс для наркозависимых.

Ник переехал, и ему там понравилось. Он подружился с другими пациентами. Особенно близкие отношения сложились у него с руководителем программы, сердобольным человеком по имени Джейс, посвятившим свою жизнь помощи наркоманам и алкоголикам. В «Херберт-Хаусе» требовалось соблюдать строгие правила проживания и выполнять обязанности по хозяйству. Кроме того, резиденты должны были посещать ежевечерние собрания. Ник также участвовал в амбулаторной программе, встречался с новым психиатром и работал с другим наставником из общества анонимных алкоголиков – Рэнди. Вместе с ним Ник совершал долгие велосипедные поездки по Тихоокеанскому шоссе. У Рэнди были ярко-голубые глаза, он не притрагивался к наркотикам более пятнадцати лет. Ник сказал, что Рэнди вдохновляет его своим примером, «показывает, какой может быть здоровая жизнь».

По телефонным разговорам складывалось впечатление, что это прежний Ник, нормальный Ник, Ник в здравом уме. Трудно было поверить, что этот Ник и тот обдолбанный наркоман, которого я видел недавно, один и тот же человек. Мне казалось, что путем проб и ошибок, а также благодаря долгим месяцам, проведенным в «Хазельдене», поддержке персонала в «Херберт-Хаусе», амбулаторному лечению, собраниям анонимных алкоголиков, помощи Рэнди и товарищей по общежитию Ник нашел удачный вариант комплексной программы реабилитации. Насколько я могу судить по информации, полученной от исследователей этой проблемы, подобную программу следовало бы сделать доступной для всех мет-зависимых.

Друзья Ника из общества анонимных алкоголиков помогли ему найти работу лаборанта в «Промисис», еще одном известном центре реабилитации наркозависимых и алкоголиков, расположенном в Малибу. Он возил пациентов на собрания и приемы у врачей, раздавал лекарства и оказывал другую помощь консультантам центра. Работа приносила ему моральное удовлетворение. Он помогал другим, и это помогало ему самому.

В июле Нику исполнился двадцать один год. Чтобы отпраздновать это событие, я полетел к нему в Лос-Анджелес. Был теплый летний день, когда я заехал за ним в «Херберт-Хаус». Ник запрыгнул в машину. Мы обнялись. Казалось, он полностью пришел в себя. Двадцать один год – это важная веха в жизни каждого человека. Для родителей это тоже важная веха. А для меня это было просто еще одно чудо.

Карен не сразу смогла сказать, что готова увидеться с ним. Кроме того, мы не позволяли ему видеться с Джаспером и Дэйзи, не хотели снова их травмировать. Мы до сих пор разрывались между страхом и любовью. Мы хотели защитить Дэйзи и Джаспера, но ведь они любили его, и он любил их. И снова мы мучились вопросом: как узнать, когда мы сможем полностью доверять ему?

В конце лета я повез Карен и детей на долгожданную встречу с Ником в Лос-Анджелес. Семья воссоединилась на пляже, где Ник, Джаспер и Дэйзи строили замки из песка и играли в полосе прибоя. После этого мы начали приезжать к нему в выходные. Мы были у него на работе, и он познакомил нас со своими коллегами, которые явно обожали его, а он – их. Он показал нам еще один пляж, уединенное место около Малибу, к которому нужно было спускаться пешком по крутой тропе. В другой раз мы прошли по каньону в компании с его матерью и собаками отчима – Пейсоном и Эндрю (Ник их выгуливал) – и поднялись по тропе к смотровой площадке, откуда открывался потрясающий вид на окрестности от Голливуда до океана. Мы встречались с ним на набережной Венис, где он ждал нас со своим гоночным велосипедом, и вместе ехали по набережной, останавливаясь, чтобы понаблюдать за работой граффити-художников и упражнениями тяжелоатлетов. Как всегда, мы посещали музеи и галереи – выставку группы «Роял Артс Лодж» в Музее современного искусства и выставку работ Ника Таггарта в «Энглз-Гэллери» в Санта-Монике, где были выставлены тысячи фотографий его жены и сподвижницы Лауры Купер, которую он фотографировал перед ее пробуждением каждое утро на протяжении тринадцати лет. Обычно мы ели в одних и тех же ресторанах, в корейском или в крохотном суши-баре, где громко звучала музыка регги. Большую часть времени мы проводили на пляже и, как всегда, часто ходили в кино. Ник уже посмотрел «Трио из Бельвилля», но пошел еще раз, потому что хотел, чтобы Джаспер и Дэйзи тоже его посмотрели. После кино Джаспер с Ником запели с индийским акцентом, подражая персонажам рекламного ролика, который крутили перед фильмом.

Начал Ник:

– Все билеты на фильм проданы, мой супруг?

Джаспер отвечает:

– Читра, моя королева, я воспользовался услугами «Фанданго».

Ник продолжает:

– Мое счастье как прекрасная поэма.

Джаспер:

– Я принесу попкорн.

Ник звонил часто. Мы тепло общались по телефону. Иногда просто болтали ни о чем, иногда о том, как идет его выздоровление. Постоянно разговаривали о книгах и фильмах. Особенно о фильмах. Мы с нетерпением ждали возможности поговорить, после того как один из нас посмотрел новую работу кого-нибудь из наших любимых режиссеров: Спайка Джонза, Дэвида Расселла, Тодда Солондза, братьев Коэнов, Пола Томаса Андерсона, Уэса Андерсона, Педро Альмодовара или Роберта Альтмана, а также все, что было снято по сценариям Чарли Кауфмана. Я рекомендовал ему фильмы, которые стоит взять напрокат, например «Реки и приливы», или он давал нам советы: посмотреть фильм Франсуа Озона «Восемь женщин» и его любимый на тот момент – «Горькие слезы Петры фон Кант» Фассбиндера. «Ты читал статью Энтони Лейна о новом эпизоде “Звездных войн”?» – однажды спросил Ник. И дальше он зачитал вслух: «И еще, пока мы находимся здесь, что за странные синтаксические конструкции? Самый светлый ум галактики, это очевидно, и тем не менее выражается как экскурсант, приехавший на один день и пользующийся потрепанным разговорником. “Я надеюсь, прав ты. Чертов отдых дай мне”».

Иногда он сообщал о достигнутых успехах, которые для других людей не представляли ничего особенного, а для него требовали поистине титанических усилий. Например, такая мелочь: он открыл счет в банке и оформил кредитную карточку с обеспечением. Ему удавалось откладывать небольшие деньги. Он купил сильно подержанную «Мазду» за четыреста долларов, а немного позднее новый велосипед. Переехал в многоквартирный дом, снял комнату у наставника Рэнди, очень доброго седого мужчины с бородой, который ходил, опираясь на трость. Тед не употреблял наркотики в течение тридцати лет и помог многим молодым наркозависимым.

И все же у Ника бывали невыносимо мучительные дни. Я это угадывал по его голосу. Он чувствовал себя одиноким. Конечно, у него был Рэнди и хорошие друзья, но ему хотелось чего-то особенного в жизни. Он начал беспокоиться по поводу своего будущего. У него случались перепады настроения и появлялась непреодолимая тяга к наркотикам. Иногда он описывал мне эти резкие колебания настроения со стоической решимостью, а иногда в его голосе слышались слезы.

– Временами мне очень трудно. У меня такое чувство, что я просто не справлюсь. Но тогда я звоню Рэнди. Если делаешь то, что тебе говорят, это реально помогает.

В сентябре Ник отметил год воздержания от наркотиков. Насколько важен день рождения ребенка для родителей, насколько был важен для меня его двадцать первый день рождения, настолько же – и даже больше – важен год, проведенный им в воздержании.

Постепенно Ник рассказал нам о своих новых романтических отношениях с девушкой по имени З., но потом позвонил как-то, чуть не плача. Она порвала с ним. Раньше Ник позвонил бы своему наркодилеру или одному из своих обдолбанных дружков либо добыл бы косячок или пиво. Теперь же он позвонил Рэнди.

– Приходи сюда, Ник, – сказал Рэнди. – Покатаемся на велосипедах.

Они катались три часа по каньону Темескаль. После Ник позвонил и радостным голосом сообщил:

– У меня все будет в порядке.

Прошел месяц. Ник перестал отвечать на звонки. Значит, опять что-то случилось.

Во время нашего последнего разговора он признался, что все еще сильно переживает из-за мучительного разрыва со своей девушкой.

– Я не могу заставить себя не думать о ней, – сказал он.

Прошло три дня. Утро. Дэйзи и Джаспер позавтракали французскими тостами и ушли играть в свою комнату. Потом выбежали во двор, несмотря на мелкий дождик. Когда я загнал их домой, оказалось, что мы уже опаздываем. Они приняли душ, оделись, я напомнил им, что нужно почистить зубы. Дэйзи спросила, можно ли ей пользоваться акустической зубной щеткой.

– Акустической щеткой?

– Ну, обычной щеткой. Не электрической.

У Дэйзи сняли брекеты, и она стала относиться к чистке зубов очень серьезно. Однако осталась зубная пластинка, ретейнер, с которой приходилось мириться.

– Я не могу перестать трогать ее языком, – жалуется она.

– Старайся не трогать, – говорю я.

– Очень трудно удержаться.

Дети бегали по дому, собирая тетради и шиповки и засовывая их в рюкзаки. Карен занялась спутанными косичками Дэйзи. Наконец они уехали в школу. Когда они ушли, я совершенно расклеился. В который раз.

Почему я был так уверен, что что-то случилось? Дело даже не в том, что он не ответил на звонок. Может быть, это родительская интуиция? Или какие-то сигналы, которые постепенно дошли до моего сознания? Или какие-нибудь намеки в его словах, которые я уловил на подсознательном уровне? Короткие паузы между его словами?

Где он? Я не хотел признавать наиболее вероятный ответ: он снова сорвался.

Ведь у него же все шло нормально. Не идеально, конечно. Но у него был тесный круг друзей, которые его поддерживали, и хорошая работа. Он много катался на велосипеде и писал. Он посещал собрания анонимных алкоголиков, в том числе встречи в «Херберт-Хаусе», где он общался с Джейсом и своими друзьями. Под руководством Рэнди – может быть, самого близкого друга – он целеустремленно работал по программе «12 шагов» над своей самооценкой, искуплением своей вины и тем, что он описывал как «формирование нового характера». В общем, он был вполне доволен своей жизнью. Да, иногда он чувствовал себя одиноко, но с кем из нас такого не случается? Иногда он был в плохом настроении, но кто из нас всегда весел? Иногда он чувствовал себя совсем без сил, но опять же это бывает со всеми.

И все же он, должно быть, сорвался. Чем еще можно объяснить его исчезновение? Неужели у меня паранойя? У меня были причины проявлять чрезмерную бдительность, настороженно высматривать признаки беды. Но я должен был позволить ему двигаться вперед и жить своей жизнью. Что, если у него появилась новая подружка? Что, если он в депрессии и ему нужно какое-то время побыть одному, чтобы его никто не трогал? У меня тоже были такие моменты в молодости, когда мне нужно было отстраниться от родителей.

Я позвонил Вики, и она заверила меня, что видела Ника на днях и с ним все было хорошо.

И все-таки я попросил ее сходить на квартиру к Нику и проверить.

Через час она позвонила и встревоженно сообщила, что товарищ по квартире не видел его и его кровать была нетронута. Мы позвонили в «Промисис», и его коллега сообщил, что Ник не появлялся на работе уже два дня. Мы позвонили его друзьям, они тоже ничего о нем не знали. Вчера один из них должен был встретиться с ним и поехать кататься на велосипедах, но тот не пришел. Я позвонил в полицию, чтобы узнать, не произошел ли какой-нибудь несчастный случай. В очередной раз. Опять. Я обзвонил отделения неотложной помощи в больницах. Снова. Как год назад. Мать Ника поехала в отделение полиции Санта-Моники и подала заявление о пропаже человека.

Мужчина.

Белый.

Двадцать один год.

Детские белокурые волосы потемнели и стали каштановыми с медным оттенком. Каплевидные карие глаза с зеленоватым оттенком и загорелая оливковая кожа. Непринужденная улыбка. Рост чуть выше шести футов, худощавый, с мускулистыми руками и грудной клеткой пловца, сильные бедра и голени велосипедиста. На нем могут быть велосипедные шорты и рубашка, но его обычная повседневная одежда – футболка, джинсы и конверсы. На правом плече родимое пятно в форме ягоды земляники.

Я постарался взять себя в руки и держаться перед Джаспером и Дэйзи. Мы с Карен не хотели рассказывать им о Нике, пока что-то не прояснится. Не хотели снова тревожить их. Все-таки они еще так малы: одной семь, другому девять лет. Что мы им скажем? «Ваш брат пропал. Снова. Возможно, у него рецидив. Снова. Мы ничего не знаем».

Но вскоре пришлось бы им что-то сказать. Мы не могли долго скрывать, почему в нашем доме снова воцарилась атмосфера страданий и надрывного отчаяния. Мне стоило колоссальных усилий жить рутинной жизнью, когда мой желудок сводило от тревоги, мое сердце колотилось, а в голове без конца прокручивались эпизоды из телесериала «CSI: Место преступления»: самые зловещие и отвратительные сцены самого худшего, что может случиться с детьми на ночных улицах.

Я постоянно звонил на мобильник Ника, но всякий раз натыкался на бесстрастный голос автоответчика: «Привет, это Ник. Оставьте сообщение». Я то и дело названивал его матери, но и у нее не было никаких новостей. Подчиняясь внезапному порыву, я позвонил в службу поддержки нашей общей компании мобильной связи и попросил выяснить все о недавних входящих и исходящих звонках на телефон Ника, но оператор сказала, что у нее нет доступа к этой информации. Однако она объяснила, что может сказать, подключен ли сейчас его телефон к сети.

– Это против правил, – сказала она. – Но у меня тоже есть ребенок-подросток.

Постучав по клавиатуре, она сообщила:

– Его телефон включен. Он привязан к вышке мобильной связи в Сакраменто.

Сакраменто?

Я позвонил его матери и друзьям. Никто не знал, почему он оказался в Сакраменто. Ни у кого нет там никаких знакомых.

Через два часа позвонила оператор.

– Я снова проверила, – сказала она. – Телефон все еще включен. Теперь он находится в Рено.

Рено?

Детектив из полиции сказал мне, что Рено – столица метамфетамина. Возможно, Ник отправился туда именно поэтому. Такая версия все объясняла, но выглядела не слишком правдоподобной: чтобы добыть наркотик, совсем не обязательно ехать в Рено.

Нет, он не мог сорваться. Он просто отмечал свой семнадцатый месяц без метамфетамина. К тому же он работает в реабилитационном центре, помогает наркозависимым. Он не мог…

Я пытался заниматься делами, но все было тщетно. В течение дня мы так и не узнали ничего нового. После школы мы с Карен повезли Джаспера и Дэйзи на тренировку по лакроссу на двух разных полях. Дэйзи начала заниматься лакроссом после того, как посмотрела игры с участием Джаспера. Она считала форменную юбку сексистской, но носила ее, хотя и неохотно. После тренировки мы быстро поужинали, дети сделали уроки, приняли ванну, мы почитали им на ночь, и они уснули.

Я снова позвонил оператору из компании мобильной связи. Она дала мне свой личный номер и сказала, что позвонит утром с работы. Пришлось промучиться еще одну нескончаемую ночь. Утром оператор сообщила, что телефон Ника до сих пор включен, но теперь он находится в Биллингсе, в штате Монтана.

Я продолжал ломать себе голову, стараясь найти правдоподобное объяснение. Может быть, его похитили? Может быть, он лежит мертвый в багажнике машины какого-нибудь психа, который везет его куда-то через всю страну? Я позвонил в полицию Биллингса и ФБР.

5

На улице дождь. Дети еще в школе. Мы с Карен сидим на бетонном полу в кухне с Мундогом. Рядом сидит ветеринар. Голова пса лежит на коленях Карен. Она гладит его бархатные уши.

Рак одолел Мундога, он едва в состоянии стоять. Он дрожит и плачет от боли. Пора избавить его от страданий, но мы совсем раздавлены горем. Карен рыдает. Доктор пришла, чтобы усыпить собаку дома. Когда она сделала собаке укол, который погрузил ее в глубокий сон, у меня тоже подступили слезы к глазам. Мундог дышит с трудом. Второй укол, и он перестал дышать. Ветеринар посидела немного с нами, затем ушла. Мы с трудом вынесли тяжелое тело Мундога, завернутое в одеяло, в сад и похоронили в выкопанной заранее яме под секвойей.

Когда Дэйзи и Джаспер пришли из школы, они пошли с Карен в сад и, несмотря на дождь, начали делать что-то вроде памятника на могиле собаки. Мы плакали по Мундогу и по тому, в какое печальное место превратился наш дом. Перед сном мы почитали им немного из книги с картинками «Собачье небо»: «Время от времени ангел выводит собаку на прогулку и возвращает ее на землю, где она тихо, невидимо обнюхивает все уголки своего старого двора, проведывает соседскую кошку, провожает ребенка в школу…».

Где же он все-таки? Уже пошел четвертый день с тех пор, как он пропал. Я продолжал набирать номер его мобильника. Наконец кто-то ответил. Голос мужской, но это не Ник.

– Алё.

– Ник? Это Ник?

– Нету здесь Ника.

– Кто это?

– А вы кто?

– Это отец Ника. Где Ник?

– Он дал мне свой телефон.

– Дал вам телефон? А где сам Ник?

– Откуда, твою мать, мне знать?

– Где он был, когда дал вам телефон?

– Я его даже не знаю. Он стоял на автобусной остановке в Лос-Анджелесе. В центре. Он дал мне телефон, и я его больше не видел.

– Он дал вам свой телефон? С какой стати он дал вам свой телефон?

Тишина. Он отключился.

Я позвонил мобильному оператору и попросил ее отключить телефон, потому что он, очевидно, был украден. И поблагодарил ее за помощь и сочувствие.

Мы с Вики были вне себя от страха и боли. Снова то же самое. Мы обзвонили всех, кого могли, надеясь узнать хоть что-то. Наконец Вики попробовала позвонить девушке Ника, З., и оказалось, что он только что связывался с ней! Ник позвонил ей из Сан-Франциско. Приехали! Опять все сначала. Она сказала, что, когда он звонил, он был под кайфом. Ну конечно, как же иначе!

Мне хотелось прекратить все это. У меня не было больше сил терпеть. Если бы я мог просто вычеркнуть Ника из своей жизни! Я мечтал о такой процедуре, которую описал Чарли Кауфман в сценарии фильма «Вечное сияние чистого разума». Некий доктор оказывает услугу людям, страдающим от боли, вызванной травмирующими отношениями. Он буквально стирает все следы человека – источника мучительных эмоций. Я подумал, что мог бы пройти эту процедуру, выбросить Ника из своей памяти. Временами мне казалось, что ничего не может помочь, кроме лоботомии. Где может быть Ник? Я больше не мог выносить этот кошмар. Но всякий раз, когда мне казалось, что моему терпению пришел конец, я находил в себе силы и терпел дальше.

После полного уныния и упадка духа возникло безумное желание что-то делать, хоть что-нибудь. Я прекрасно понимал, что все мои потуги бессмысленны, но отчаянно хотел его найти. Когда я рассказал свой план Карен, она только покачала головой.

– Нет смысла искать его, если он не хочет, чтобы его нашли, – сказала она.

Она посмотрела на меня с тревогой и – чем еще? Что это было? Раздражение? Печаль?

– Тебя просто в очередной раз постигнет горькое разочарование.

Я сказал: «Знаю». Больше не стал ничего говорить, но в моей голове вертелась мысль: конечно, бесполезно его искать, если он не хочет, чтобы его нашли, но, с другой стороны, он может умереть, и тогда будет уже слишком поздно. Страшнее всего – ожидание. Карен, чувствуя мои терзания, в конце концов сдалась.

– Давай, – сказала она. – Ищи его. Хуже не будет.

Я понимал, что она изо всех сил старается не судить меня или Ника, но в душе у нее растут гнев и разочарование, вызванные неумолимостью и беспощадностью этой ситуации, и ей очень не нравится, что все это может негативно повлиять на Джаспера и Дэйзи. И на всех нас. И на меня. Ей не нравится, что поглотившая меня тревога отняла меня у нее.

– Давай, действуй. Может быть, тебе станет легче от того, что ты что-то попытаешься сделать.

Итак, я снова поехал в город и начал прочесывать район Мишн, заглядывая в открытые двери магазинов, кафе и баров. Я вглядывался в лица людей, и везде мне мерещился Ник. Чуть ли не каждый второй казался мне похожим на него. Потом я поставил машину на Эшбери и медленно побрел по Хейт-стрит, то и дело переходя с одной стороны улицы на другую, проверяя магазины для наркоманов, книжные, пиццерии, кафе, заглянул в музыкальный магазин «Амеба». Потом вернулся в парк «Золотые ворота» и направился на лужайку, где когда-то встретил мет-зависимую девушку из Огайо. Но на лужайке никого не было, кроме двух женщин с малышами, игравшими на расстеленном на траве одеяле. Вернувшись домой, я позвонил Рэнди. Он терпеливо выслушал меня и сказал уверенно:

– Ник не станет долго болтаться по улицам. Это уже не доставляет ему удовольствия.

Я надеялся, что он окажется прав, но это никак не ослабило мою тревогу. Я беспокоился, что он может пострадать от передоза или еще каким-нибудь образом причинить себе непоправимый вред.

Прошла неделя с тех пор, как Ник пропал. Потом другая. Нескончаемые дни и ночи. Я старался не сидеть без дела, все время находил себе занятия. Пытался работать. Мы обсуждали планы на будущее с нашими друзьями – теми, с которыми мы с Карен и детьми собирались ехать на пляж, когда арестовали Ника. Ранним субботним утром мы встретились с ними на парковке Бэр-Валли. На две семьи у нас восемь велосипедов – от шоссейных с четырнадцатью скоростями до самого маленького дребезжащего велосипеда для девочек «Швинн».

Бэр-Валли была одета в золото и зелень. Сквозь кроны деревьев просвечивал купол голубого неба с белыми облаками. Мы покатили на велосипедах по грязной тропе к лугу, а оттуда вниз по каменистому спуску к скале Арч-Рок. Чтобы добраться до нее, пришлось оставить велосипеды и последнюю милю идти пешком.

Лесную тропу, вьющуюся вдоль ручья, окаймляли ели, мелкоигольчатые сосны, каштаны и корявые дубы. Достигнув цели, мы вскарабкались на голую скалу. Отсюда открывался потрясающий вид на океан, можно было разглядеть головы тюленей, высовывающихся из воды у выветренной скалы.

Потом мы прошли по другой тропе, на сей раз окруженной зарослями липкого губастика, миртами и ирисами. Ржавый мох покрывал гранитные валуны. Джаспер сказал, что пейзаж напоминает о путешествиях Фродо из «Властелина колец». Внизу, у подножия скалы Арч-Рок, мы выждали время, чтобы волна откатилась назад в океан, пересекли каменистый участок и выбрались на маленький пляж. Под ногами у нас был отполированный морем кварцевый песок и рыхлые кучки водорослей.

Тропа ведет назад к началу маршрута. Мы с Джаспером пришли первыми. Сели на велосипеды и покатили вперед. По плану мы все должны были снова встретиться на лугу.

Доехав до луга, мы прислонили велосипеды к дереву и уселись отдыхать на упавший ствол под дубом. Джаспер протянул руку в направлении луга:

– Смотри!

Перед нами расстилалось поле потрясающих розовых цветов, экзотов, оставшихся от давно покинутого сада, розовых, как розовая сахарная вата.

Мы тихо сидели, слушая птичьи трели и шорох ветра в кронах деревьев. Внезапно у меня возникло ощущение дежавю. Я бывал здесь раньше. И сидел на этом же стволе. Но только с Ником. Это было больше десяти лет назад. Мое сердце заколотилось, и на глазах выступили слезы. Ник взбирался на это дерево. Карабкаясь все выше, он кричал мне:

– Пап, смотри! Смотри, как я высоко!

Он рассеянно напевал:

– И хрюкотали зелюки, как мюмзики в мове[33].

Он взобрался еще выше и быстро пополз по толстой ветке, которая нависала над лугом.

– Смотри на меня, па! Смотри на меня!

– Я тебя вижу.

– Я уже на небе.

– Здорово.

– Я выше облаков.

Он заскользил дальше по корявой ветке, напевая детскую песенку. Внезапно подул ветер. Дерево задрожало, листья громко зашелестели, ветви начали раскачиваться.

– Хочу спуститься вниз, – вдруг сказал Ник.

– Все хорошо, Ник. Не волнуйся, не торопись, спускайся медленно.

– Не могу. Я застрял.

– Можешь. Ты справишься.

– Я не могу спуститься, – заплакал он.

– Не торопись. Найди опору для ног, потом еще одну. Двигайся медленно.

– Не могу.

– Можешь.

Он еще крепче обхватил ветку своими тонкими ногами и руками.

– Я упаду.

– Не упадешь.

– Упаду.

Я встал прямо под ним и закричал:

– Все хорошо. Не торопись.

Я говорил эти слова, а сам думал, что я его поймаю, если он сорвется.

Так я и сидел рядом с Джаспером, предаваясь воспоминаниям. Несколько слезинок скатилось по щеке. Джаспер тут же это заметил и сказал:

– Ты думаешь о Нике.

Я кивнул.

– Прости. Я просто вспомнил, как мы были здесь с ним, когда он был такой же, как ты.

Джаспер понимающе кивнул.

– Я тоже много о нем думаю.

Мы сидели рядом под старым деревом и молчали, пока нас не окликнули Карен, Дэйзи и наши друзья.

Как-то утром на следующей неделе Карен заметила, что в доме что-то неладно. Некоторые вещи лежали не на своем месте. Щетка для волос валялась на полу. Несколько книг и журналов были разбросаны на диване. Пропал один свитер.

Я работал в кабинете, но пришел в гостиную.

– О чем ты говоришь? – спросил я.

У меня сразу включился защитный механизм. Первая спонтанная мысль: Карен реагирует слишком эмоционально, у нее уже паранойя, она всегда готова во всем искать вину Ника.

– Нет. Кто-то… – она замолчала. – Иди, посмотри.

Я последовал за ней, и моя защитная реакция отрицания сменилась признанием очевидного. Ник явно побывал здесь. Он просто вломился в дом. Мы вместе всё проверили и обнаружили сломанный засов на французском окне в нашей спальне. Притворная планка из красного дерева была непоправимо испорчена. Только сейчас я заметил, что в ящиках моего рабочего стола кто-то рылся.

Каждый раз, когда Карен или я обнаруживали подобное нарушение всяческих правил, мы испытывали смесь горечи и гнева. Как он мог это сделать? Мы закрыли наши банковские счета, когда он начал подделывать наши подписи на чеках, закрыли счета кредитных карт, когда он стащил кредитки. Нам снова придется это сделать. Я позвонил слесарю и в компанию по установке охранной сигнализации.

Я также позвонил шерифу и сообщил о взломе. Если бы до того, как я столкнулся с проблемой наркозависимости, кто-нибудь сказал мне, что я буду звонить шерифу по поводу собственного сына, я бы подумал, что как раз этот человек и есть безумный наркоман. Я не хотел, чтобы Ника арестовали. Мне было больно и страшно представить Ника в тюрьме. Разве может из этого выйти что-нибудь путное? Внезапно я понял, что разделяю чувства родителей, с которыми встречался на некоторых собраниях Ал-Анон, чьи дети были в тюрьме. Они говорили: «По крайней мере я знаю, где он или она находится. Там безопаснее». Горькая ирония заключалась в том, что, несмотря на жестокие нравы тюрьмы, на мрачность и безысходность, это место было, возможно, более безопасным для Ника, чем улица.

Слесарь, пришедший по вызову, был рослым, плотным мужчиной в джинсах и рабочей рубашке. Я показал ему замки на дверях и окнах, которые следовало поменять. Мероприятие оказалось дорогостоящим. Но еще оно было и унизительным, потому что я не стал скрывать причину, когда он спросил:

– Это нужно из простой предосторожности или у вас какие-то серьезные проблемы?

Я ответил срывающимся голосом:

– Мой сын.

На следующий день мы услышали новость от друзей, которые жили в Инвернессе, немного дальше известного ресторана «Манка», бывшего охотничьего домика. Один из рабочих утром увидел двух парней, которые выскочили из окна их дома. Они скрылись в дребезжащей, старой, выцветшей на солнце красной «мазде». Парни удрали очень быстро, но наш знакомый узнал Ника. Я отправился к ним домой. Следы ночевки Ника остались нетронутыми: он и его приятель спали на полу в гостиной. Беспорядка особого не было, они ничего не попортили, только на полу валялись ватные диски, пакетики из фольги и другие атрибуты, указывающие на курение и инъекции метамфетамина.

Куда еще мог вломиться Ник? Очень трудно понять, какими соображениями руководствуются наркозависимые в своих поступках, но меня шокировал тот факт, что Ника тянет в места, где его любят: наш дом, дом наших друзей, дом бабушки и дедушки. Возможно, так просто удобнее, когда не знаешь, куда податься, но, может быть, это говорит о желании вернуться домой, где безопасно? В любом случае теперь, когда он все глубже затягивал нас в свое безумие, становилось еще труднее испытывать к нему сочувствие. Мы начали его бояться.

На следующее утро, когда Карен была во дворе, произошла совершенно сюрреалистичная вещь: она увидела Ника, проезжавшего мимо в своей старой «мазде», из выхлопной трубы которой вырывались клубы дыма. Их глаза встретились. Он дал полный газ, и машина поползла на холм, минуя наш дом.

Пребывая в замешательстве, Карен получше вгляделась в удалявшуюся машину и решила, что она все-таки не ошиблась. Это был Ник. Она позвала меня.

Я прыгнул в машину и отправился в погоню. Что я буду делать, когда догоню его? Наверное, просто скажу ему, что он разбил нам сердце. И предупрежу, что звонил в полицию. И что лучше бы ему остановиться, обратиться за помощью, позвонить Рэнди.

Я ехал по извилистым улицам, проложенным по склону холма. Десять лет назад здесь бушевал стихийный пожар. Сгорело сорок пять домов, пожар охватил более двенадцати тысяч акров. Выросшие после пожара дубки, сосенки и дугласовы пихты достигли размеров маленьких рождественских елочек. Я объездил все улицы, вьющиеся через каньоны и по склону хребта, но так и не нашел его.

Выруливая на подъездную дорожку у нашего дома, я заметил, что нет второй нашей машины. Я вбежал в дом. Джаспер и Дэйзи рассказали, что Карен увидела, как «мазда» Ника спускается с холма (каким-то образом мы с ним разминулись), и быстро села в машину. Она преследовала его древнюю машину в нашей древней машине, побитом, ржавом универсале «вольво», который едва мог разогнаться до сорока миль в час.

Я попробовал позвонить на мобильник Карен, но он зазвонил в спальне, в нескольких футах от меня. Дети были встревожены, но я постарался их успокоить. Они уже знали, что Ник сорвался. Но что они могли подумать, видя, как их мать прыгает в машину, оставляет их дома одних и срывается в погоню за старшим братом?

Ее не было почти целый час. Я с ума сходил от беспокойства, но ради детей притворялся, что все нормально, и успокаивал их. Мы ждали в гостиной. Услышав шум подъезжающей машины, выбежали из дома. Карен вышла из машины и уставшим голосом сказала, что следовала за Ником по шоссе № 1 и дальше по горной дороге Стинсон-Бич-роуд. В конце концов до нее дошла вся нелепость ее затеи: что бы она сделала, если бы догнала его? И она прекратила погоню.

– А все-таки что бы ты сделала, если бы догнала его? – спросил Джаспер.

– Не знаю, – ответила она.

Она выглядела измученной. Было видно, что она плакала.

Позднее, когда мы остались одни, она призналась мне:

– Я хотела сказать ему, что ему нужна помощь. Но главная причина, почему я погналась за ним, в том, что я хотела отогнать его подальше от дома, подальше от Джаспера и Дэйзи.

Мы, конечно, не нуждались в лишнем напоминании, но этот утренний абсурд в очередной раз показал нам, насколько мы перестали контролировать собственную жизнь. Глупо было преследовать его, но мы поддались тому духу иррациональности, который сопровождает наркозависимость и отравляет все, что окружает наркомана.

Три дня спустя, в воскресенье утром, зазвонил телефон, но в трубке молчали. Потом это повторилось. Номер, высветившийся на автоопределителе, был мне незнаком. Воспользовавшись функцией обратного поиска на сайте anywho.com, я узнал имя, на которое зарегистрирован телефон. Оказалось, что это родители девочки, с которой Ник учился в старших классах школы. Я позвонил, но наткнулся на автоответчик и оставил свое сообщение: «Я пытаюсь связаться со своим сыном. Его зовут Ник Шефф. Он звонил с этого номера».

На мой звонок ответила мачеха девушки. Я был в шоке от того, что услышал:

– Вы отец Ника? Приятно поговорить с вами. Какой замечательный у вас сын! Как хорошо, что он рядом. Мы так беспокоились за Эйприл! А он так положительно на нее влияет!

– Положительно влияет?..

Я вздохнул и рассказал ей о рецидиве и исчезновении Ника. Она страшно удивилась и объяснила, что ее падчерицу неоднократно помещали в наркологическую клинику из-за наркозависимости, а Ник помогал и поддерживал ее в процессе восстановления.

А днем позвонил Ник. Он рассказал мне все: он сорвался, снова употребляет метамфетамин и героин. Я давно отрепетировал свой ответ. С дрожью в голосе я сказал ему, что я ничего не могу сделать. Пусть решает сам. Сказал, что его разыскивает полиция, что его мать заявила о его исчезновении в полицию Санта-Моники и что окружные шерифы патрулируют наш дом и дом наших друзей, куда он незаконно проник. Я спросил:

– Ты хочешь попасть в тюрьму? Похоже, именно там ты и кончишь.

– Господи, – сказал Ник. – Пожалуйста, помоги. Что мне делать?

– Все, что я могу сказать тебе, ты отлично знаешь. Что тебе говорили, когда ты был в программе? Позвони своему наставнику. Позвони Рэнди. Не знаю, что еще тебе сказать.

Он заплакал. Я молчал. Не так я хотел ему ответить. Мне хотелось поехать в город и забрать его. Но я повторил:

– Позвони Рэнди.

Я сказал, что люблю его и надеюсь, что он все-таки наладит свою жизнь. Может, в моем голосе и звучали решимость и покорность судьбе, но на самом деле я не чувствовал ни того ни другого.

Я дал отбой. В желудке стоял ком, в висках стучало. Мне хотелось позвонить ему, сказать, что я еду. Но я сдержался.

Где-то через полчаса позвонил Рэнди. Он сказал, что Ник ему звонил и что он уговаривал его вернуться в Лос-Анджелес.

– Я сказал ему, что скучаю без него, – сказал Рэнди. – И это действительно так. Я сказал ему взять ноги в руки и бегом сюда – я жду его. Кажется, он готов вернуться.

Я выдохнул с облегчением. Когда я начал благодарить Рэнди, тот сказал:

– Не нужно меня благодарить. Только так я и остался в живых.

И добавил:

– И я на самом деле скучаю по этому олуху.

Я поговорил с Вики. Мы оба испытали облегчение, услышав, что Ник согласился вернуться в Лос-Анджелес, к Рэнди и к лечению. Однако мы оба настолько были травмированы его выходками, что уже не верили, будто все может наладиться. Все казалось таким шатким, неопределенным.

Вики позвонила вечером. У Ника оставалось достаточно денег на такси в аэропорт и билет на самолет, он вернулся в Лос-Анджелес. Она встретила его в аэропорту и довезла до его дома. Там его встретил сосед по квартире и приветственно похлопал по спине.

Ник сразу же пошел в свою комнату и заснул. Когда я позвонил, Тед ответил мне, что Ник спит как убитый.

– Детоксикация – это не шутки, но он должен через это пройти, – сказал он. – Вы ничего не можете сделать. Только молиться.

Ник позвонил утром. Говорил хриплым голосом. На мой вопрос, как он себя чувствует, угрюмо ответил:

– А ты как думаешь?

Он рассказал о своем отъезде из Сан-Франциско.

– Я сделал так, как сказал мне Рэнди. Я молился. Я просто все время повторял: «Помоги мне». Когда я собирался, меня увидела Эйприл и просто обезумела. Обхватила меня за ноги, плакала и кричала, что я не могу уехать. Но если бы я остался, мы бы оба умерли. Я так и сказал ей, но это не помогло.

Он заплакал.

– Я так облажался.

В течение следующего дня я старался поддерживать оптимистическое настроение, но на самом деле чувствовал себя растерянным и взвинченным. В присутствии Джаспера и Дэйзи я старался вести себя так, как будто все в порядке, но при Карен не выдерживал и терял самообладание.

Я поехал на собрание Ал-Анон, которое должно было состояться в помещении церкви в городке Корте-Мадера. Меня била дрожь, я не мог сдержать свои эмоции и, когда очередь говорить дошла до меня, без утайки рассказал все, что с нами происходило в эти недели. Мне казалось, это говорю не я, что это кто-то другой со слезами и тревогой в голосе рассказывает о своей жизни. Это не моя жизнь. Вконец обессилев, я сказал:

– Не представляю, как вы все остались живы после таких испытаний.

И заплакал. А со мной и многие из присутствующих…

После собрания, когда я помогал складывать и убирать металлические стулья, ко мне подошла женщина, которую я раньше не встречал, обняла меня, и я с ужасом осознал, что плачу в ее объятиях.

– Продолжайте сюда ходить, – сказала она.

Порой меня пугало то, что жизнь идет своим чередом, тем не менее она неумолимо продолжалась. Вот в кабинет вошел Джаспер. На нем фланелевая пижама и меховые шлепанцы. Дэйзи, с лохматой после сна головой, в футболке и штанах в разноцветную полоску, держит в руках мягкую игрушку – носорога Юни. Потом мы все вместе готовим вафли. Поев, дети затеяли игру в прятки. Джаспер водит, а Дэйзи бежит прятаться. Он находит ее, свернувшуюся, как кошка, в той же самой корзине, где она пряталась всегда. Джаспер переворачивает корзину и вываливает ее на пол, потом переступает через нее и падает. Они хохочут. Дэйзи вскакивает и обращается в бегство. Джаспер гонится за ней. Они проносятся мимо нас и ныряют в пустую комнату Ника. Это их база, несмотря на плохие воспоминания, которые, кажется, насквозь пропитали стены комнаты.

Потом они оделись, вышли во двор и начали бросать мяч для лакросса. Однако через несколько минут они, как всегда, потеряли его. Сад обладал какой-то мистической привлекательностью для мячей: мячи для лакросса, пластиковые мячи с отверстиями, футбольные мячи, бейсбольные мячи – все пропадало. И не только мячи, но и воланы, бумажные самолетики, модели ракет, фрисби. Некоторое время дети лазили под кустами и заглядывали под изгородь, но мяч провалился в «черную дыру» сада. Наконец они сдались, уселись на гравий и начали играть в игру, сопровождавшуюся хлопаньем в ладоши. Потом мы услышали, как Джаспер сказал:

– Тебе не кажется, что Ник похож на Боба Дилана?

На днях мы смотрели видео с выступлением Дилана в Гринвич-Виллидж, когда ему было двадцать лет или около того.

Дэйзи не ответила прямо, а задала вопрос:

– Как ты думаешь, почему он употребляет наркотики?

– Ему кажется, что он тогда лучше себя чувствует.

– Неправда. Из-за наркотиков он становится грустным и противным.

Джаспер сказал на это:

– Я не думаю, что он хочет их употреблять, но он не может удержаться. Это вроде как в мультиках, когда у какого-нибудь персонажа на одном плече сидит дьявол, а на другом – ангел. Дьявол все время нашептывает что-то в ухо Нику и иногда делает это так громко, что ему приходится прислушиваться к нему. Ангел тоже что-то говорит, но очень тихо, и Ник его не слышит.

Вечером Ник сообщил, что Рэнди буквально вытащил его из постели и заставил сесть на велосипед.

– Я чувствовал себя так, что мне хотелось умереть, – сказал он, – но Рэнди не принял отказ. Он сказал, что заедет за мной, и мне пришлось подготовиться к поездке. Рэнди приехал, я сел на велосипед. Ощущения были дерьмовые. Мне казалось, что я не смогу проехать и одного квартала, не говоря уж о поездке по побережью. Но потом я почувствовал ветер, и память тела взяла верх, и мы немного покатались.

В голосе Ника мне послышались какие-то проблески жизни, и, когда мы попрощались, в моем воображении остался оптимистический образ: Ник на велосипеде едет по пляжу под солнцем Южной Калифорнии.

В выходные Ник позвонил опять, ему очень хотелось выговориться. Он был поражен тем, что у него случился рецидив.

– Я не употреблял восемнадцать месяцев. Я расслабился. Это такая особенность наркозависимости. Ты думаешь: моя жизнь вовсе не неуправляема, у меня все хорошо. Ты забываешь о необходимости смирения. Ты думаешь, что достаточно умен, чтобы справиться с ситуацией.

Он признал, что ему стыдно, что он просто в ужасе от произошедшего, и твердо заявил, что удвоит свои усилия.

– Я посещал по два собрания в день, – сказал он. – Мне приходится проходить все шаги программы с самого начала.

Конечно, мне стало легче (в очередной раз), и у меня появилась надежда (в очередной раз). Я, как всегда, прикидывал: что изменилось в этот раз? И изменилось ли? Действительно, он делал успехи, которые я учился замечать день за днем. Рэнди помог ему найти новую работу. Они начали вновь работать по программе «12 шагов». Каждый день до или после работы они совершали длинные велосипедные прогулки.

Мы в Инвернессе тоже проходили аналогичную процедуру восстановления. С помощью собраний Ал-Анон и бесед с психотерапевтом, которого мы с Карен время от времени посещали, мы стали разбираться в том, насколько наша жизнь тоже стала неуправляемой. Моя-то уж точно. Мое благополучие стало зависеть от Ника. Когда он сидел на наркотиках, моя жизнь превращалась в хаос; когда он не употреблял, у меня все налаживалось, хотя спокойствие это было весьма непрочным. По словам психотерапевта, у родителей детей, употребляющих наркотики, часто развивается одна из форм посттравматического стрессового синдрома, который усугубляется рецидивирующим характером болезни. Для солдат, вернувшихся с поля боя, снайперский огонь и разрывы бомб навсегда остаются в памяти. Родителей наркозависимого очередной огневой вал может накрыть в любой момент. Мы пытались защитить себя от него. Мы делали вид, что всё в порядке. Но мы жили рядом с бомбой замедленного действия. Зависимость от настроений, решений и поступков другого человека подрывает силы и здоровье и вообще вызывает негативные последствия. Меня злило слово «созависимый», потому что это такое заезженное клише из книг по самопомощи, но с Ником я реально стал созависимым – от его благополучия стало зависеть мое. Как могут родители не быть зависимыми от здоровья собственного ребенка или от его болезни? Но должна быть какая-то альтернатива, потому что так жить нельзя. Я понял, что моя тревога за Ника ему не помогает и вредит Джасперу, Дэйзи, Карен – и в конечном счете мне самому.

Прошел месяц. И еще один. В июне я собрался в Лос-Анджелес, чтобы провести интервью. Я спросил Ника, не хочет ли он со мной поужинать.

Я подъехал к его дому. Мы обнялись. Отступив на шаг, я окинул его взглядом. К этому времени я уже знал, что наркоманы, особенно мет-наркоманы, дошедшие в развитии своей зависимости до определенной точки, уже не в состоянии выздороветь. Ну или на это может потребоваться очень и очень много времени. А некоторые вообще не выздоравливают. Физическое истощение организма, не говоря уже о психической деградации, может принять необратимый характер. Но карие глаза Ника светились, а тело выглядело сильным, как прежде. Он так же непринужденно и искренне смеялся. Но я уже не раз был свидетелем подобной трансформации.

Мы решили прогуляться и поболтать – о грядущих выборах, еще о всяких пустяках. Всегда интересно обсудить кино.

– Я хочу извиниться, – сказал он.

Но его голос сорвался, и он замолчал. Казалось, ему было слишком тяжело продолжать. Возможно, слишком за многое пришлось бы извиняться.

Мы встретились снова на следующий день, вечером. Я сопровождал его на собрание анонимных алкоголиков. Потягивая чуть теплый кофе из бумажных стаканчиков, мы представились.

– Я Ник, наркоман и алкоголик, – сказал он.

Когда настала моя очередь, я сказал:

– Я Дэвид, отец наркомана и алкоголика, я здесь, чтобы помочь своему сыну.

Спикер собрания сказал, что он не употребляет наркотики уже год. Раздались аплодисменты. Он рассказал, какое влияние это оказало на его жизнь. На прошлой неделе он оказался наедине с девушкой своего друга, к которой его влекло очень давно. Она начала проявлять к нему недвусмысленный интерес. В прошлой жизни наркомана он был бы в восторге и не задумываясь переспал бы с ней, но в этот раз начал целоваться и вдруг остановился. Он сказал: «Я не могу это сделать». И ушел. Выйдя из ее дома, по пути к себе он заплакал навзрыд. Он сказал: «И вдруг меня осенило. Ко мне просто вернулись мои моральные принципы». Мы с Ником посмотрели друг на друга… Как? С некоторой настороженностью. И в первый раз за долгое время – с нежностью.

Я все время помнил, что Нику ничего не дается легко. Я всем сердцем сочувствовал ему. Мне хотелось чем-то помочь ему, но я ничего не мог сделать. Я хотел, чтобы он осознал свое трудное и мучительное прошлое и пообещал, что это больше никогда не повторится. Но он не мог дать такое обещание. Когда мы разговаривали, я понял, что Нику открылась горькая ирония первого этапа воздержания от наркотиков. Награда за твои тяжелые усилия на пути восстановления состоит в том, что ты погружаешься в боль и страдания, от которых ты пытался избавиться с помощью наркотиков. Он говорил, что временами он прекрасно себя чувствует и смотрит на жизнь с оптимизмом. Но бывают и другие моменты, когда на него наваливаются депрессия и одиночество.

– Иногда мне кажется, что я не справлюсь, – говорил он. Он очень переживал из-за своего рецидива. – Как я мог так облажаться? Мне не верится, что я это сделал. Я почти все потерял. Мне кажется, я не смогу начать все сначала.

Ник признался, что порой представлял себе, как он срывается и снова подсаживается на наркотики. Он мечтал об этом. Снова и снова. Всегда. Его сны были яркими и жуткими. В одно и то же время он испытывал и отвращение к наркотикам, и непреодолимую тягу к ним. Он ощущал их вкус. Он ощущал вкус кристаллического метамфетамина, его запах, чувствовал, как вонзается игла в его кожу, как наркотик проникает внутрь и начинает действовать, и тогда сон превращался в кошмар, потому что он не мог остановиться.

Он просыпался, задыхаясь, весь в поту.

Я видел, что воздержание оказалось для Ника более трудным делом, чем я мог себе представить. Я испытывал сострадание к нему и гордился им за то, что он старательно работает над собой. Когда я злился на него за то, что было в прошлом – ложь, проникновение в чужое жилище, воровство, предательство, – я старался сдерживать себя и ничего не говорил, даже не показывал своего отношения к этому. Это бесполезно. Как-то, кажется, в Нью-Йорке мы с Ником вместе смотрели фильм «Семейка Тененбаум». Одна из героинь, Нико, поет песню Джексона Брауна «В эти дни», и ее голос полон страдания. Я так и слышу эти слова, которые запали мне в душу: «Не напоминай мне мои неудачи. Я не забыл их». Мне приходилось напоминать себе, что если его срывы пугают меня, то для него все обстоит гораздо хуже. Страдают все: я, Вики, Карен, Джаспер и Дэйзи, мои родители, родители Карен, другие люди, которые любят Ника. Но он страдает еще больше. «Не напоминай мне о моих неудачах. Я их не забыл».

Сегодня пришлось особенно туго, сказал Ник в очередном разговоре по телефону. И правда, его голос звучал так, будто он был совершенно измотан. Его машина сломалась, когда он ехал на собеседование по поводу работы, которая его очень заинтересовала. В результате он на него не попал. Меня постоянно грызло беспокойство, что все эти повседневные неприятности и огорчения могут оказаться непосильной ношей для него, тем не менее они с Рэнди совершали долгие прогулки на велосипедах и говорили о программе реабилитации, анонимных алкоголиках, двенадцати шагах, о том, как трудно открыться миру, но как много можно получить взамен, если ты сделаешь это. Воздержание, трезвость – это только начало, причем единственно возможное начало пути.

После рецидива Карен, Джаспер и Дэйзи разговаривали с Ником по телефону, но не виделись с ним. Мы, как могли, старались объяснить детям, что происходит с Ником. Но наше дежурное объяснение «Он болеет» перестало их устраивать. Оно мало что объясняло, только сбивало с толку. С их точки зрения, симптомы болезни – это что-то вроде кашля, жара или боли в горле. Ближе всего к пониманию болезни Ника был образ, придуманный Джаспером, – о дьяволе и ангеле, которые борются за душу Ника. Несмотря ни на что, они скучали по нему. Мы с Карен были против приезда Ника в Инвернесс. Нам нужно было время, чтобы решиться. Ник, по-видимому, с пониманием относился к этому. Мы честно признавались себе, что не готовы к тому, чтобы он приехал домой, особенно после того последнего раза. После украденных чеков, погони за его машиной, проникновения со взломом в наш дом и дом наших друзей, после совершенных им краж, после мучительных мыслей о том, что его убили и везут труп через всю страну в Сакраменто, Рено, Биллингс, Монтану. Но в конце лета мы отправились в отпуск на Гавайи, на остров Молокаи, и Карен предложила использовать бонусные мили и пригласить Ника присоединиться. Наконец-то она решилась на встречу с ним. Нам обоим казалось, что безопаснее встретиться на нейтральной территории, к тому же во время отпуска легче возобновить общение.

В день прибытия Ника мы в полном составе поехали встречать его в аэропорт Молокаи, где была только одна взлетно-посадочная полоса. Как обычно, воссоединение – это буря эмоций от радостного возбуждения до крайней нервозности.

– Дэйзи, у тебя заложен твой маленький носик, – весело говорит Ник, поднимает ее, крепко обнимает и кружит. – Как я рад тебя видеть, малышка!

– И тебя, молодой человек, – обращается он к Джасперу, присев на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. – Я скучал по тебе больше, чем солнце скучает по луне ночью.

Он сжимает его в объятиях.

Во время долгого пути в палаточный лагерь в машине повисла атмосфера некоторой неуверенности и неловкости, но потом Джаспер вспомнил про истории о Пи Джи, и мы снова вернулись на безопасную территорию.

Ник начал свой рассказ:

– Пи Джи Фамблбамбл, величайший детектив Лондона, проснулся.

Он старался говорить с британским акцентом, имитируя высоту голоса и тональность рассказчика из мультфильма «Приключения Рокки и Буллвинкля».

– Как всем известно, Пи Джи Фамблбамбл – величайший детектив во всем Лондоне. Однако тем из вас, кто провел всю свою жизнь в пещере или в хижине, погребенной под снегом, я просто скажу, что, если у вас что-то случится – пропадет попугай, в комнату залезет грабитель, не будет сиропа для блинчиков, – есть только один человек, к которому стоит обратиться. Этот человек, как вы, вероятно, догадались, единственный и несравненный инспектор Пи Джи Фамблбамбл. Дети хотят быть похожими на него, мужчины страшно завидуют ему, а женщины тают только от упоминания его имени.

Ник уже много лет рассказывал детям истории из жизни Пи Джи и Леди Пенелопы. Дети их обожали. Ник продолжал:

– Это высокий и худой человек, тонкий, как леденец на палочке, с ухоженными длинными усами, подкрученными вверх. У него большой нос крючком. Он может преследовать преступника по запаху не хуже обычной ищейки. Уши чуткие и великоватые. Волосы начинают седеть и выпадать на макушке, а глазам необходима помощь в виде очков в круглой проволочной оправе. Энергичный и отважный, он стареет с большим достоинством. Руки у него большие, пальцы узловатые. Кадык круглый и выпирающий совершенно изумительным образом.

История о Пи Джи заняла большую часть времени поездки до лагеря. После заключительных слов о том, что Пи Джи арестовал подлого профессора Джулиана Пипскуэйка, дети начали просвещать Ника насчет последних школьных новостей и отношений с друзьями.

– Таша стала еще противнее, все время передразнивает меня, – пожаловалась Дэйзи. – Она не обращает внимания на Ричарда, который следует за ней повсюду. Он даже плачет.

– Чванливая, самодовольная девчонка, – сказал Ник, не выходя из образа британца Пи Джи.

Мы всё ехали, глядя в окна на пейзажи с землей красного цвета.

Вдруг Джаспер тихо спросил:

– Ник, ты не будешь больше употреблять наркотики?

– Ни в коем случае, – ответил Ник. – Я знаю, что вы все беспокоитесь, но со мной все будет нормально.

Они затихли. Мы смотрели на красную глинистую местность, замечая первые проблески полосы прибоя.

Вернувшись в наш лагерь на пляже, мы катались на взятых напрокат велосипедах, играли на песке и плавали в море. Карен читала вслух «Остров сокровищ» в тени пальмы.

Мы пошли в город поесть мороженого в магазинчике, где стояли стулья с плетеными из скрученного провода спинками и ножками. Ассортимент был чисто гавайский – сладкий картофель, зеленый чай и батончики с орехами макадамия.

Меня поразило то, как слились наши две реальности. Вероятно, так работает рудиментарный механизм выживания. Сейчас я не вспоминал о наших бедах, я был захвачен красотой природы и любовью к своим детям, которые мирно общались друг с другом. Я чувствовал себя так, будто нас всех начисто отмыли волны океана и теплый тропический бриз. Я смотрел с надеждой на будущее Ника, задвигая мрак его зависимости на задний план (но не забывая об этом ужасе), и наслаждался величием окружающей природы. Закат, чистая зеленоватая вода, поэзия в музыке, звучащей с компакт-дисков в машине: Леннон, исполняющий «Джулию», Ван Моррисон со своими песнями «Недели в астрале». Зло на время отступило.

Ночь была наполнена пением сверчков и шорохом мышей, шныряющих по деревянному полу. Из палатки с тремя односпальными кроватями доносился голос Ника, который читал Джасперу и Дэйзи перед сном. Он выбрал книгу «Ведьмы» и начал читать с того места, где остановился более двух лет назад.

Попрощавшись в аэропорту, мы сели в разные самолеты: Ник полетел в Лос-Анджелес, мы – в Сан-Франциско.

Через неделю мы с Джаспером и Дэйзи поехали в Пойнт-Рейес-Стейшн, чтобы забрать почту. Это оказалась стопка счетов, письма из школы с расписанием на новый учебный год и письмо для Джаспера – от Ника. Джаспер осторожно открыл конверт, развернул листок, вырванный из блокнота, и начал читать вслух. Своим аккуратным почерком Ник писал: «Я все ищу способ выразить, как мне жаль, потому что этих слов недостаточно. Я понимаю, что эти деньги никогда не восполнят все то, что я украл у вас, учитывая тот страх, и беспокойство, и безумие, которые я принес в твою юную жизнь. По правде говоря, я не знаю, какие слова подобрать, чтобы извиниться перед тобой. Я люблю тебя, но я и не переставал тебя любить. Я беспокоюсь о тебе, но я и всегда беспокоился. Я горжусь тобой, но от всего этого не легче. Мне кажется, я могу предложить тебе вот что: ты растешь, становишься старше, и, когда бы я тебе ни понадобился – поговорить или еще что-нибудь, – я всегда буду рядом. Раньше я бы не смог пообещать тебе это. Я буду рядом. Я буду жить и строить свою жизнь, стану кем-то, на кого ты сможешь опереться. Надеюсь, что это важнее, чем эта дурацкая записка и эти восемь однодолларовых банкнот».

Часть V. Лучше ничего не знать

Джоэл: Как именно это будет происходить?

(По мере того как Мерзвияк говорит, все цвета в комнате начинают терять свою яркость, голос Мерзвияка тоже меняется, становится бесстрастным и монотонным.)

Мерзвияк: Начнем с самых последних воспоминаний и пойдем назад, в прошлое. Каждое наше воспоминание имеет эмоциональное ядро. Как только мы уничтожим это ядро, начнется процесс распада. Утром вы проснетесь в своей постели, и все ненужные воспоминания потускнеют и исчезнут. Как сон при пробуждении.

Джоэл: А есть риск повреждения мозга?

Мерзвияк: Ну, на самом деле эта процедура и есть повреждение мозга. Но по последствиям сравнима с бурной пьянкой, не более. Ничего, о чем бы вы потом пожалели.

Чарли Кауфман. Вечное сияние чистого разума

1

Статья «Мой сын – наркоман» была опубликована в New York Times в феврале. И я, и Ник получили отклики от друзей и совсем незнакомых людей. Мы поделились ими друг с другом. Нас обоих это приободрило, так как нам показалось, что история нашей семьи тронула многих. А некоторым и помогла, особенно тем, кто пережил нечто подобное или кто сейчас проходил через эти испытания.

Когда Ника попросили написать воспоминания о своем опыте, он с энтузиазмом принялся за работу. Положительная реакция читателей вдохновила меня на то, чтобы написать об этой проблеме более подробно. Вскоре был определен срок сдачи книги, хотя я бы продолжал писать и без этого. Литературное творчество – процесс мучительный, а описание этой истории временами доставляло просто нестерпимую боль. Я описывал моменты нашей истории и каждый раз переживал заново чувства и эмоции, которые испытывал тогда. Снова переживал тот ад. Но были и моменты, полные надежды, любви и ощущения чуда.

Тогда же в феврале мы решили провести выходные на озере Тахо, покататься на лыжах. Нику дали несколько дней отпуска на работе, и он смог присоединиться к нам. Дети вместе катались на лыжах. Вечером они сидели у камина, и Ник рассказывал им истории о Пи Джи.

Мы с ним много разговаривали. Он, казалось, очень ответственно, с энтузиазмом относился к своему трезвому существованию. Я уже научился сдерживать свой оптимизм, тем не менее было здорово слушать, как Ник рассказывает о своей жизни, которую он пересматривает и выстраивает заново в Лос-Анджелесе. Помимо работы над собственной книгой, он писал короткие рассказы и кинообзоры для интернет-журналов. На мой взгляд, это была большая удача, учитывая то место, какое кино всегда занимало в его жизни. Каждый день он катался на велосипеде, занимался плаванием, бегом. Вместе с Рэнди они изъездили все побережье с одной и с другой стороны от Санта-Моники. Они пересекали каньоны, взбирались на холмы, катались по городу и вдоль пляжей.

Когда я отвозил его в аэропорт после отдыха в горах, он сказал мне, что полюбил свою жизнь. Именно так и сказал: «Я люблю свою жизнь».

Он сказал, что его велосипедные поездки с Рэнди разнообразили его существование и помогают поддерживать трезвое состояние.

– Кайф, который я получаю сейчас, гораздо, гораздо лучше и сильнее, чем от наркотиков, – говорил он. – Это кайф от полноценной жизни. Когда я кручу педали, я чувствую всю ее полноту.

Его слова вселяют в меня оптимизм. Но перестал ли я волноваться за него? Нет.

Второе июня. Осталось несколько дней до выпускной церемонии в школе Джаспера и Дэйзи: Дэйзи переходит в четвертый класс, Джаспер – в шестой. Мы с Карен дома, в Инвернессе. Внезапно я чувствую, как будто моя голова раскалывается.

Люди часто используют эти слова как образное выражение. Но это не мой случай. Я действительно чувствую, что моя голова раскалывается на куски.

– Карен, звони девять-один-один.

Она с минуту смотрит на меня, не понимая, что я говорю.

Наконец набирает номер.

Через десять-пятнадцать минут прибыли трое мужчин с чемоданчиками, аппаратами и носилками. Расположились около меня в гостиной. Начали задавать вопросы, производить первичный осмотр, измерять давление и снимать кардиограмму. Потом спросили, в какую больницу меня желательно отвезти.

Меня положили в машину скорой помощи.

Надо мной склонились двое мужчин. Они что-то мне говорят. Я ничего не понимаю. Меня рвет в пластиковую емкость, я извиняюсь.

Когда мы приехали в больницу, в отделении неотложной помощи меня уже ждали Карен и ее отец. Дежурный врач или медсестра обсуждали с ними варианты, и я услышал, как Дон что-то тихо говорит:

– Вы не допускаете, что это субарахноидальное кровоизлияние? Может быть, следует сделать компьютерную томографию?

Доктор или медсестра с некоторой нерешительностью посмотрела на него, но сказала:

– Да. Мы сделаем КТ прямо сейчас.

Меня повезли по коридору, затем мы все оказались в лифте. Я не паниковал и не боялся, что умру. Я был настолько растерян, что такая простая мысль не приходила мне в голову. Я чувствовал какое-то странное умиротворение.

Меня переместили с каталки на длинную пластиковую доску, а с нее – на другую каталку, которая начала двигаться, как лента конвейера, пока моя голова не оказалась в маленьком туннеле. Мне сказали не двигаться. Белый свет, глухой металлический шум, голубой свет.

Меня снова повезли в отделение неотложной помощи.

Мое состояние начало ухудшаться. До меня донеслись слова «кровоизлияние в мозг». Я понял только, что когда-то слышал об этом.

Я узнал потом от Карен, что было дальше. Поздно ночью она отправилась к родителям, где уже спали Джаспер и Дэйзи. Рано утром зазвонил телефон. Карен, почти не спавшая ночью, ответила на звонок. Звонила медсестра – моя медсестра. «Должна вас предупредить. Он не может говорить».

Когда Карен приехала в больницу, нейрохирург отвел ее в сторону и сказал, что хочет просверлить отверстие в моей голове и поставить шунт: «Это снизит давление». Она дала согласие на операцию.

Сестра Карен работает медсестрой в Медицинском центре Калифорнийского университета, а ее близкий друг – там же нейроонкологом. Он приехал ко мне и после консультации с моим хирургом договорился, чтобы меня перевезли в неврологическое отделение интенсивной терапии Калифорнийского университета в Сан-Франциско. Меня снова погрузили в машину скорой помощи и на сей раз повезли через мост Золотые Ворота в город.

В неврологию, в отделение интенсивной терапии.

Я готов был лезть на стенку. Мне было слишком жарко, я не мог лежать неподвижно, меня пичкали лекарствами, чтобы снять побочные эффекты других лекарств: противорвотные, противовоспалительные, антикоагулянты, болеутоляющие. Давление поднималось из-за тревоги, что требовало еще больше лекарств, которые усугубляли тревогу. Я был обклеен пластырями и привязан ремнями, из моего тела торчали иглы и трубки – из рук, из пениса и из макушки. Как у Нео из «Матрицы». В какой-то момент мне сбрили лобковые волосы для того, чтобы сделать ангиограмму. Меня мучил зуд от морфия. Я обалдевал от резкого света ламп и непрерывного постукивания шумных мониторов.

Ник.

Где Ник? Где Ник? Я должен позвонить Нику.

Я не мог вспомнить номер его телефона.

Три один ноль.

Что дальше? Я напрасно ломал голову.

На часах на прикроватном столике мерцающие цифры радиоактивного сине-зеленого цвета перестроились так, что двойка превратилась в тройку, а пять и девять – в пару прямоугольных нулей. Три часа утра.

Три один ноль. Его код зоны.

Если бы я только мог сделать тише это непрерывное жужжание, напоминающее звук эхолокатора! Если бы только я мог выключить гудящие лампы, заливающие все вокруг холодным белым светом! Если бы только я мог вспомнить телефон Ника!

Медсестра отругала меня за то, что я трогал шунт, торчащий из моей макушки.

Я забыл про него. Простите.

Когда она ушла, я поднял вверх свободную руку и нащупал пластиковую трубку, торчавшую, как хвостик груши, из выбритого участка на моей голове.

Тонкий шланг поднимался вверх, как извилистый водовод, к S-образному крюку, свисающему с металлической стойки. Оттуда он падал вниз, ныряя в герметичный пластиковый мешок.

Я слегка повернул голову направо. И увидел трубку, в которой, как в заблудившейся артерии, текла прозрачная жидкость, подкрашенная красным. Жидкость, медленно капавшая в пластиковую емкость, была жидкостью из спинного и головного мозга. Примесь красного – кровью, скопившейся в результате кровоизлияния. Медсестра снова начала мне объяснять, что у меня кровотечение, которое произошло глубоко в мозге, в субарахноидальной полости. В большинстве случаев это происходит из-за аневризмы, когда из истонченного участка стенки артерии открывается кровотечение. Я предполагал, что кровотечение часто приводит к летальному исходу. Оно также может вызвать временное или постоянное повреждение мозга.

Пришла другая медсестра и стала нажимать на кнопки мониторов.

– Пожалуйста, помогите мне позвонить сыну. Я не могу вспомнить номер его телефона. Мне нужно ему позвонить.

– Ваша жена будет здесь утром, – сказал она. – Она наверняка знает его номер.

Но мне номер нужен был прямо сейчас.

– Постарайтесь немного поспать. В любом случае уже слишком поздно, чтобы ему звонить.

С сестринского поста доносились бубнящие голоса.

Три один ноль…

Номер телефона начинался с этих трех цифр, это код зоны, ближайшей к пляжу в Лос-Анджелесе.

Пляж.

Белый песок.

Ник бежит. Потом сворачивает на тропу, которая ведет через кустарник над каньоном к уединенной бухточке, откуда видно Малибу.

Я вижу его худощавое длинное тело и сильные ноги.

На голове бандана.

Большие кроссовки, спортивные шорты, футболка, обтягивающая мускулистую грудь.

Прозрачные глаза чайного цвета.

Я всегда надеялся, что его голос по телефону успокоит меня, приглушит мучительное возбуждение, хотя и знал, что этот его голос может мастерски обманывать. Я больше не понимал, где правда, где ложь. И тем не менее я предпочитал, чтобы меня успокоили и обнадежили, только бы услышать его голос.

«Привет, пап! Это я. Что происходит? С тобой все в порядке?»

Я уверен, что у него все хорошо. И всегда не уверен, что у него все хорошо.

Три один ноль…

Порой, когда у Ника бывали неприятности, мне становилось так плохо, что хотелось стереть, уничтожить, вычеркнуть все, что с ним связано, из своей памяти, чтобы не приходилось больше волноваться за него, чтобы он больше не огорчал и не разочаровывал меня, чтобы мне не приходилось винить ни себя, ни его, чтобы в моей голове больше не мелькали жуткие и навязчивые образы моего любимого сына, обколотого наркотиками, в самой убогой и ужасной обстановке, которую только можно себе вообразить. Втайне я мечтал о чем-то вроде лоботомии.

Я ужасно страдал и жаждал покоя.

Я мечтал о том, чтобы кто-нибудь вычистил, как выскабливают семечки и сочную рыхлую часть из перезрелой дыни, не оставляя ни кусочка подгнившей мякоти, все остатки памяти о Нике из моей головы и уничтожил все знания о том, что было, уничтожил бы мою тревогу и мою боль, и его боль, и жжение, которое я чувствую внутри.

Я чувствовал, что ничего, кроме лоботомии, не сможет умерить мучившую меня неослабевающую боль.

Наконец до меня дошло: я лежу в неврологическом отделении интенсивной терапии после кровоизлияния в мозг. Это, конечно, не лоботомия, но что-то очень близкое к ней.

Я находился в белой палате в Медицинском центре Калифорнийского университета под навязчивым наблюдением мониторов и добрых медсестер, которые спрашивали, помню ли я, как меня зовут (я не помнил) и какой сейчас год (две тысячи пятнадцатый?).

Я перенес нечто вроде выскабливания мозга, потенциально опасного для жизни, и я не могу вспомнить свое имя и год, но меня не избавили от тревоги, которую могут понять только родители ребенка, употребляющего наркотики, да и вообще все родители, когда их ребенку грозит смертельная опасность.

Действительно ли ему грозила смертельная опасность? Его прекрасный мозг был отравлен, одержим, зависим от метамфетамина. Я хотел стереть, выкинуть его из головы, но он все равно там, даже после этого кровоизлияния. Что бы ни случилось, мы все равно связаны с нашими детьми. Они неразрывно вплетены в ткань каждой нашей клеточки и неотделимы ни от одного нейрона. Они проникают в наше сознание, поселяются в каждом отверстии, полости и укромном уголке, где прячутся наши самые примитивные инстинкты, глубже, чем наши индивидуальные особенности, глубже, чем наше собственное «я».

Мой сын. Ничего, кроме моей смерти, не сможет стереть его из моей памяти. Может быть, и смерти это будет не под силу.

Какой же у него номер телефона?

Ник.

Монитор, как молот, колотит по моему черепу.

– Вам нужно немного поспать.

Медсестра. Приподнимает меня.

– Ник?

– Успокойтесь, голубчик. Все хорошо. У вас давление повысилось.

Еще таблетки и бумажный стаканчик с водой, чтобы их запить.

– Ник…

– Поспите. Это помогает лучше всего.

– А мой сын?

– Поспите.

– Помогите мне, пожалуйста, набрать его номер…

– Вам нужно поспать.

Я пришел в возбужденное состояние и, видимо, начал вырывать шунт. Усталая и растерянная медсестра поспешила в палату. Сказала, что сделает мне еще один укол обезболивающего.

Лекарства не развеяли мой страх. Я хотел позвонить ему, чтобы убедиться, что с ним все хорошо. Мне нужно было позвонить ему. Я не мог вспомнить. Какой у него номер? Он начинается с цифр три один ноль.

– Пожалуйста, дорогой, поспите.

Утром приехала Карен. Вошел доктор.

– Можете назвать свое имя?

В очередной раз я грустно покачал головой.

– Вы знаете, где вы находитесь?

Я долго размышлял, а потом спросил:

– Это метафизический вопрос?

Доктор ответил не сразу. В конце концов он решил, что простого ответа «нет» будет достаточно.

Карен заплакала.

– Кто сейчас президент Соединенных Штатов?

Я беспомощно смотрел на него.

– Передайте, пожалуйста, моему редактору, что мой чемодан сломан. Скажите, что замки не работают.

– Чемодан?

– Да, замки не работают. Чемодан сломан.

– Хорошо. Я скажу ему.

Сломанный чемодан, мой мозг. Со всем его содержимым – тем, что составляет мое «я». Я не помнил своего имени. Я не знал, где нахожусь. Я не помнил его номер телефона, цифры высыпались из чемодана с шумом и в полном беспорядке, как опрокинутый контейнер с детальками «Лего» или коллекцией мелких ракушек, которые Ник собирал на пляже Чайна-Бич, когда ему было… четыре? Они высыпались, потому что сломался замок.

Мой сын в опасности. Я не мог забыть этого даже сейчас, когда мой мозг залит токсичной кровью.

Ник.

– Как вас зовут?

Опять эта медсестра.

– Вы можете позвонить моему сыну?

– Какой у него номер?

– Три один.

– А дальше?

– Не знаю.

Медсестра сделала мне укол седативного и болеутоляющего. Теплая волна охватила пальцы ног, поднялась по ногам и начала заполнять живот, грудь, плечи, руки, потом по задней стороне шеи тепло проникло в мою поврежденную голову, успокаивая меня.

Сон, похожий на смерть, тянул меня куда-то вниз, как тело мертвого человека с привязанным к ногам грузом, которого бросили в бездонное озеро, и я падал, падал, падал. И даже сейчас напрягал свой больной мозг: «Какие цифры идут после тройки-единицы-ноля?»

У меня была отдельная палата, но никакого личного пространства. Дверь нараспашку. Свет круглые сутки. Пару раз я просил Карен или медсестру открыть окно, чтобы подышать свежим воздухом, но потом мне стало очень холодно. Сестра Карен заходила, когда у нее выдавалась свободная минутка между обходами в других палатах. Мне становилось лучше, когда она была рядом.

И конечно, мое состояние улучшалось, когда приходила Карен. Она сидела на моей кровати под неоновыми трубками дневного света в пластиковых плафонах под квадратными белыми потолочными панелями с целым созвездием крохотных отверстий. Она сидела со мной и читала мне, и я засыпал. Она успевала заниматься детьми и другими делами, но я хотел, чтобы она была здесь, со мной. Когда она была рядом, все остальное отступало – беспокойство, страх. Лежа со мной на кровати, Карен держала меня за руку, и мы смотрели единственный телевизионный канал, который я мог терпеть, единственный сюжет, который я был в состоянии воспринимать, – трансляция неменяющегося изображения горы.

Я пропустил детский выпускной. Я пропустил день рождения Дэйзи.

Друг за другом врачи задавали мне одни и те же вопросы. Как ваше имя? Какое сегодня число? Где вы находитесь? Кто президент? Они просили вытянуть руки ладонями вверх. Сколько у меня пальцев? Просили пошевелить пальцами ног. Надавите на мою руку. Теперь надавите ногами.

Без конца делали анализы и исследования. Они обнаружили, что у меня не было аневризмы. Оказывается, десять процентов пациентов, поступающих в больницу с субарахноидальным кровоизлиянием, не имеют аневризмы.

Еще анализы и исследования.

Сегодня я смог ответить на вопросы лечащего доктора.

Дэвид Шефф.

Одиннадцатое июня 2005 года.

В медицинском центре в Сан-Франциско.

Меня бросало в крайности: то я чувствовал себя крайней невезучим – как я умудрился сюда попасть? – то самым удачливым человеком на свете. Как бы в подтверждение последнего мне сказали, что я достаточно окреп, чтобы начать потихоньку двигаться. Я пытался ходить. Меня шатало. С помощью медсестры я, еле передвигая ноги, вышел из палаты и поплелся по однообразному желтому коридору, освещенному неоновыми лампами, мимо таблички с надписью «Ваша безопасность – наша задача». Я заглядывал в открытые двери других палат. Один мужчина лежал без сознания на больничной кровати. На его обритой голове были видны шрамы, как швы на футбольном мяче. Еще один мужчина сидел на кровати и что-то бессвязно бормотал. Женщина без сознания, потом мужчины с почерневшими глазницами, как будто им выкололи глаза.

Во время своих прогулок я видел больных и искалеченных, испуганных и беспомощных, борющихся за свою жизнь. Около отделения интенсивной терапии есть окно, выходящее на Сан-Франциско. Из него видно новое, скрученное, одетое в медь здание Музея де Янга в парке «Золотые ворота», ряды викторианских и блочных многоквартирных домов. Я смотрел на них, а потом снова вглядывался в лица людей, проходящих мимо меня в коридоре: дрожащий согбенный призрак с соломенного цвета волосами, вцепившийся белыми скрюченными пальцами в металлические ходунки, иссохшая женщина с застывшим взглядом – на каталке, которую вез санитар.

Джаспер и Дэйзи навещали меня. С их приходом палата будто наполнялась живым светом. Я успокаивал их. Со мной все будет хорошо. Они карабкались на мою кровать. Мои реакции еще были ограниченными, и я боялся, что это их пугает, но мне ничего другого не оставалось, как сказать им, что я их люблю. Мне казалось, что им будет лучше, если они будут навещать меня, видеть, что со мной все в порядке, но, возможно это была не самая разумная идея.

Ник звонил.

У него все хорошо.

Ник разговаривал с Карен каждый день с тех пор, как я попал в больницу. Он шутил по поводу дырки в моей голове. Говорил, что собирается приехать и навестить меня.

У Ника все нормально.

⁂

Через две недели Карен забрала меня домой. С моей постели через стеклянные двери комнаты я видел сад. Меня поражала насыщенность цвета, зелень каждого листика, стебля, иголочки кипариса. И мягкий белый цвет. Гортензии. Солнечный желтый. Розы. Лаванда. Фиалки, растущие из трещин на каменных ступеньках. Я видел, как маленькая птичка с фиолетовым оперением чистит клювом перышки и топорщит крылышки в купальне для птиц.

Я ел спелые персики. Это единственное, что мне хотелось есть.

Большую часть времени я спал, но иногда играл с Джаспером в «сумасшедшие восьмерки» и в монетки. А Дэйзи мне читала. Каждый день. Я общался с Ником по телефону. Мы с Карен лежали рядом на кровати, она читала The Times, а я пытался прочитать одно предложение в журнале. Наконец мне удалось прочитать краткий обзор в «Нью-Йоркере». Когда я одолел рубрику «Городские сплетни», я почувствовал себя так, будто получил степень доктора философии.

Мы с Карен держались за руки. Меня переполняло ощущение чего-то неуловимого, чистого и прекрасного, что возникало сейчас между нами.

Мы вместе гуляли по саду.

– Ник звонил. Через пару часов он будет здесь. Как ты относишься к встрече с ним?

– Жду не дождусь.

Ник вошел в дом, его встретил лай Брута и крики набросившихся на него Дэйзи и Джаспера. Я слышал их из своей комнаты.

– Привет, Ники!

– Ник!

Приветственные возгласы.

Лай.

К ним присоединилась Карен.

– Привет, мамасита!

– Здравствуй, Спутник!

– Здорово снова видеть тебя.

– И тебя.

– Как доехал?

– Быстро, все отлично.

– Ну и хорошо.

Потом я слышал их прежний обмен репликами.

– Ты расскажешь нам о Пи Джи?

– Конечно. А где отец?

В сопровождении детей и Карен Ник вошел ко мне в комнату. Мне хотелось поздороваться с ним как полагается. Я с трудом встал, и мы обнялись.

– Ну.

– Ну.

– Привет, пап.

– Привет, Ник.

– Рад тебя видеть.

– И я тебя тоже.

Днем я время от времени засыпал, Ник сидел рядом и держал меня за руку. Он привез свой велосипед, забросив его в багажник машины, которую недавно купил у своего товарища по обществу анонимных алкоголиков. Надев велосипедные шорты с мягкой задней частью, рубашку с логотипом «Моторолы», длинные носки и велосипедные туфли, которые крепятся к педалям, он отправился на велопрогулку. От дома он поехал вниз по дороге, затем повернул на запад и дальше двигался вдоль залива Томалес. Я представлял себе, как он едет мимо залива, где он когда-то играл, плавал на каяках, употреблял наркотики вместе с друзьями на пляжах, едет по берегу длинного залива, проезжает мимо ранчо и пляжа Эстеро, где мы занимались серфингом.

Вернувшись с прогулки, он заглянул ко мне.

– Я думал, мы тебя потеряем, – сказал он.

Я внимательно посмотрел на него.

– Вот это да. Мы с тобой поменялись ролями.

Я уже засыпал, когда Ник пошел в детскую, чтобы поиграть с Джаспером и Дэйзи. На следующий день – нам показалось, что время прошло слишком быстро, – ему нужно было возвращаться на работу. Вечером он уехал – снова на юг, в Лос-Анджелес.

Каждый день я чувствовал себя немного лучше, и это состояние длилось чуть дольше. На одном из медицинских сайтов в интернете я прочитал: «Многие пациенты с субарахноидальным кровотечением умирают по пути в больницу. Из тех, кто дотягивает до больницы, около 50 % умирают в течение месяца с начала лечения».

По утрам и перед наступлением темноты Карен уговаривала меня погулять с ней по саду. Я, хоть и со стонами и жалобами на слабость, шел с ней и доходил до ее студии, после чего возвращался в постель совсем без сил.

Я старался разобраться в том, что случилось и что произойдет в будущем. Я даже не знал, чего жду от будущего. Так или иначе, я хотел вернуться в свое нормальное состояние, к своей нормальной жизни. Но я не хотел возвращаться в то состояние, когда нормой была тревога за Ника.

Временами я впадал в панику при мысли о будущем. Иногда меня охватывали мучительные воспоминания о прошлом. Но сейчас с Джаспером и Дэйзи все было в порядке. Он отправился в лагерь на неделю. Она плавала по утрам, затем приходила домой. Читала мне книгу «С любовью, Руби Лавендер». Ник снова переехал, на сей раз в квартиру в Голливуде. Он был рад, что живет с друзьями. Сегодня утром он звонил по пути к Рэнди, чтобы проехаться вместе на велосипедах по побережью.

Мой мозг восстанавливался, и я все время прокручивал в голове моменты своего пребывания в больнице. Я никак не мог забыть то, что не сумел вспомнить телефон Ника. При этом меня снова поражал тот факт, что даже кровоизлияние в мозг не смогло вытеснить тревогу за него. Я вспоминал случаи, когда он исчезал, болтался на улицах бог знает где, когда я представлял себе, что мог бы стереть его из своей памяти, если бы мне сделали лоботомию, вечное сияние чистого разума, и я бы никогда больше не мучился из-за него. Теперь же я был благодарен за то, что у меня есть все это, даже тревога и страдания. Мне больше не требовалась лоботомия, я больше не хотел стирать воспоминания о нем. Я принял чувство тревоги как наиболее важную эмоцию, которую я испытал после кровоизлияния.

Некоторые люди могут просто выйти из игры, отказаться от своего ребенка. С их ребенком может произойти такое, с чем они не в состоянии смириться. Для одних это не та религия, для других – не та сексуальная ориентация, для третьих – наркозависимость. Они захлопывают перед ними дверь. Как в фильмах о мафии: «У меня больше нет сына. Он для меня умер». Но у меня есть сын, и для меня он никогда не умрет.

Я привык к постоянному чувству страха и тревоги и к периодически возникающей депрессии. Но я не наслаждаюсь ими, я просто не помню, каким я был до всех этих испытаний. Я приучил себя к тому, что радость мимолетна и что порой я могу проваливаться в темную бездну. Однако после того, как я долго прожил в этом состоянии, мне позволили – или я сам себе позволил? – выбраться из бездны, приоткрыть завесу над ней и благодаря остроте зрительных, слуховых и тактильных ощущений разглядеть слегка изменившийся мир, ставший немного более ярким, более красивым и живым. Я думаю обо всем этом со слезами на глазах. С одной стороны, неопределенность будущего. Возможность повторного кровоизлияния. Риск того, что мои дети погибнут в автомобильной аварии. Вероятность рецидива у Ника. Миллион других несчастий. С другой стороны, сострадание и любовь. По отношению к моим родителям и семье. К моим друзьям. К Карен. К моим детям. Хотя сейчас я чувствую себя более слабым и уязвимым, но зато лучше понимаю себя и то, что происходит вокруг.

Люди, которые пережили угрозу жизни, как я, говорят, что для них все стало намного яснее. Они переосмысливают прошлое, и к ним приходит новое понимание того, что важно, а что нет. Как правило, они говорят, что начинают больше, чем раньше, ценить близких и друзей. Те, кому посчастливилось выжить, говорят, что научились отбрасывать все лишнее и ненужное и жить настоящим. Правда, я не чувствовал, что мне все стало ясно. В некоторых отношениях все запуталось еще больше. Из-за обострившегося чувства собственной смертности я понял, что мне нужно еще о многом подумать. Да, я все так же был уверен, что мои близкие и друзья значат для меня больше, чем все остальное. В этом я и прежде никогда не сомневался. Я все так же был уверен, что нужно наслаждаться каждым моментом жизни – ценить то, что имеешь. Я все так же был убежден, что мне во многом повезло, главное – повезло, что я остался жив. Я прикоснулся к чуду как раз тогда, когда ощутил неумолимое течение времени. Мои дети росли, и это наполняло меня и грустью, и радостью, но больше всего ощущением неизбежности этого процесса.

Я стал чаще выбираться из дома и совершать долгие прогулки под таинственной сенью леса, в тишине и спокойствии. Я острее воспринимал цвета – все оттенки зеленого, бесконечное количество оттенков, побеги и почки на ветках деревьев, пока они еще не распустились. Я видел мелькнувшего в траве кролика, над головой кружили краснохвостые ястребы, большие голубые цапли и скопы. Неважно, есть Бог или нет, но эта неосязаемая и непостижимая сложность и красота окружающего мира была настолько совершенна, что воспринималась как чудо. Созвездие порывов и желаний, которое мы называем любовью, тоже казалось чудом. Чудо не отменяет существования зла, но я принимал его, чтобы участвовать в творящихся чудесах. Ник, теперь ты понимаешь, в чем твоя высшая сила?

Он не употреблял наркотики больше года. Точнее, полтора года. Снова, как тогда.

Он позвонил этим утром по пути к Рэнди, с которым договорился о велопрогулке по побережью. Джаспер и Дэйзи со своими кузинами и кузенами играли во дворе на самодельной «водной трассе». Их смех проникал сквозь листву, пронизанную солнечным светом. Отверстие на моей макушке так и осталось, хотя доктор сказал мне, что оно постепенно зарастет. Думы о Нике тоже никуда не делись, но они были полны надежд. Я вспоминал доктора Лондон и ее компьютерные сканы. Теперь, когда исполнилось полтора года с последнего употребления наркотиков Ником, я представлял себе скан мозга, сделанный с помощью позитронно-эмиссионной томографии, который продемонстрировала доктор Лондон на экране компьютера. Это было изображение мозга людей из контрольной группы со сбалансированным химическим составом и нормальными колебаниями в уровне нейротрансмиттеров в зависимости от жизненных обстоятельств. Хотел бы я знать, насколько мозг моего сына соответствует этой картине.

2

Дэйзи сидит рядом со мной на валуне на берегу реки Биг-Сюр-Ривер. Конец лета, прохладный вечер. Мы как будто внутри собора с колоннами из высоченных секвой. Их морщинистая кора напоминает топографическую карту, а благоухающие кроны возносятся к небу подобно шпилям средневековых церквей. Пасмурно, в воздухе висит туман. Мы сидим у палатки, которую нам с Джаспером с трудом удалось поставить. Для нас это большое достижение.

Я потерял большую часть июня и июля в больнице и во время восстановления в домашних условиях, поэтому старался по максимуму использовать последние дни лета, отчаянно надеясь замедлить прощание с ним. Я был готов к возвращению к полноценной жизни. Пора. Через неделю дети должны был пойти в школу. Голову мою, как мне было сказано, привели в порядок. Замок на чемодане починили. Именно поэтому я решился выйти за пределы собственного сада и за пределы Инвернесса. Вместе с Карен, Джаспером и Дэйзи мы устроили пеший поход на несколько дней с отдыхом на побережье Биг-Сюр. Сидя на месте ночевки у реки, под этими великолепными деревьями, Дэйзи с восторгом сказала: «Это был прекрасный день!»

Поскольку предстояла пешая прогулка, мы должны были заехать в магазин за сэндвичами.

– Это ночной магазин. Но, похоже, не совсем ночной, – заметил Джаспер. – Он закрыт.

Мы поехали дальше, по пути играя в модифицированную версию игры в двадцать вопросов. В той игре, в которую любят играть мои дети, разрешается задавать семьдесят вопросов и больше.

Джаспер представился некой «вещью», название которой начинается на букву «д». Мы потратили целую вечность, пытаясь догадаться, что это.

Мы нашли еще один магазин. Он работал. Припарковались и пошли за едой. Загадка Джаспера пока еще была не разгадана.

Закупив сэндвичей, снова сели в машину, и Джаспер напомнил нам:

– Я начал с буквы «д».

– Это что-то съедобное?

– Это больше, чем Брут?

– Это сделано человеком?

– Это дырка? – спрашивает Дэйзи.

– Что?

– Дырка.

– Как ты догадалась?

– Я туда заглянула.

– Ты заглянула в мой мозг?

С пакетом еды для пикника мы пошли по тропе, проложенной через лес из крупноплодных кипарисов. Свернув в сторону, увидели сидящего на валуне около тропы калифорнийского кондора. В 1982 году в дикой природе оставалось меньше двадцати этих великолепных созданий. Но теперь, благодаря усилиям защитников природы, их, наверное, уже больше двухсот. Перед нами один из выживших, надежда на сохранение вида. Он поднял голову, взглянул на нас, потом эффектно расправил широкие крылья и взмыл в небо, подхваченный воздушным течением над Тихим океаном.

Только мы подошли к машине, как зазвонил мой мобильник.

– Эй! Что у вас происходит?

Это Ник.

Мы немного поговорили. Потом он сказал, что хотел бы поздороваться и поболтать с остальными. Я передал телефон детям. Ник начал им рассказывать о тех, с кем работает. Дети и Карен описали наши приключения на побережье Биг-Сюр. Он пожелал им удачного нового учебного года.

День уже клонился к вечеру, солнце садилось. Пора было возвращаться домой. Наш отпуск закончился. Мы сели в машину и отправились в обратный путь.

– Стойте, – сказала Дэйзи.

Несмотря на наши замечания, она продолжала гонять во рту свой ретейнер, издавая щелкающие звуки.

– Я вот тут подумала, – сказала она ни с того ни с сего. – В последний день своей жизни я съем кучу конфет, потому что будет уже все равно, начнется у меня кариес или нет и что это плохо для здоровья, правда ведь?

И продолжила:

– Вообще-то будет грустно стать старой, потому что вы умрете.

Дэйзи ткнула пальцем в нас с Карен.

– И даже Джаспер, ведь я сама младшая из вас. Но знаете, я не думаю, что мне будет очень уж страшно умирать. Я думаю, будет как сегодня: отпуск закончился, и ты готов вернуться домой.

⁂

Во вторник утром, в первый учебный день после каникул, дети нервничали и волновались. Но вернувшись из школы, они уже восторженно рассказывали о своих учителях и друзьях. Джаспер перешел в шестой класс. У него впервые будут разные учителя по математике, английскому, истории, естественным наукам и другим предметам. Дэйзи с обожанием говорила о новой учительнице, которая попросила учеников написать ей письмо о том, как они живут, чтобы она могла узнать их поближе.

«Дорогая Лора, – гласило письмо Дэйзи. – Я очень хочу учиться в четвертом классе. Я хочу лучше успевать по математике. Испанский язык не мой конек, но сеньор Леон мне нравится. Я люблю естественные науки. Я на самом деле люблю читать.

Мне только что поставили ретейнер, и мне трудно выговаривать «g». Но я стараюсь, и сейчас у меня получается лучше. Но все еще трудно не трогать его и не гонять туда-сюда во рту».

Она много чего написала в своем письме, рассказала о любимой еде и о собаках. «Джаспер называл Мундога Мунгогги. Мундог умер от рака». Конец письма был такой: «Мой брат был курильщиком, но он больше не курит. Не волнуйтесь, это не Джаспер. Это Ник. Он живет в Лос-Анджелесе. У моего папы Дэвида было кровоизлияние в мозг, но теперь ему лучше. Джаспер перевернулся на велосипеде. Не хочу рассказывать вам плохие новости, но я поранила глаз молнией на куртке. Но сейчас все хорошо. Теперь все в полном порядке. С любовью, Дэйзи».

После летней расслабленности утренние сборы – всегда целая проблема, но сегодня нам удалось вовремя доставить детей в школу.

Я снова начал писать. А ведь недавно не мог выдать ни одного слова.

В этот день у Джаспера была тренировка по футболу (в ожидании сезона занятий лакроссом он записался в школьную футбольную команду), а мы с Дэйзи пошли гулять. После тренировки всей семьей зашли в гости к Нэнси и Дону на еженедельный ужин.

Дети качались на качелях в гостиной.

– Наденьте обувь, – сердилась Нэнси. – Занозите ноги.

После обильной еды – из жаркого с йоркширским пудингом, гороха и запеченного картофеля – мы решили остаться на ночь, чтобы не ехать обратно в Инвернесс. Дети занялись домашними заданиями. Дэйзи зубрила таблицу умножения и училась правильно писать такие слова, как «буревестник». Джаспер писал доклад о книге «Дающий». Потом они читали. Позже мы собрались вчетвером в спальне внизу, и Карен читала вслух. Мы узнали нечто новое о Гарри Поттере.

Дамблдор говорит Гарри: «Если снять боль на некоторое время, потом, когда ты ее почувствуешь вновь, тебе будет еще хуже».

А потом мы дошли до следующего абзаца.

«В общем, искушение выпить еще глоток зелья “Феликс Фелицис” день ото дня становилось все сильнее, ведь это был такой подходящий случай, чтобы, как выразилась Гермиона, подправить сложившиеся обстоятельства».

В конце концов Гарри выпивает зелье удачи.

«– Что ты чувствуешь? – прошептала Гермиона.

Гарри какое-то время молчал. Потом медленно, но верно его заполнило радостное чувство всемогущества; ему казалось, что он мог бы сделать все, все что угодно…

Он встал, улыбаясь, излучая необыкновенную уверенность в своих силах.

– Превосходно, – сказал он. – Просто превосходно…»

Дети крепко спали.

Мы с Карен поднялись по узкой лестнице на третий этаж в угловую спальню, где гуляли сквозняки, а из окон были видны деревья, поскрипывающие на ветру, как кресло-качалка. Я проверил свой автоответчик в Инвернессе. И услышал ломкий, прерывающийся голос Ника.

Он плакал.

Нет. Почему?

– Пожалуйста, перезвони мне, – просил он.

Я посмотрел на время звонка. Он звонил три часа назад.

Ник ответил на второй звонок.

Его голос звучал неразборчиво, язык заплетался.

– Я хочу рассказать тебе, что происходит. Я хочу сказать правду. Три дня назад мы были на вечеринке. З. нюхала кокаин. И попросила составить ей компанию. И я согласился. Я не мог позволить ей вырубиться в одиночку.

З. – та девушка, которая когда-то разбила его сердце после короткого периода общения. Перед тем, как он сорвался в прошлый раз. Они опять были вместе, он переехал из своей квартиры к ней.

– Ник! Нет!

– С тех пор мы все время под кайфом. Спидбол и метамфетамин.

Спидбол – это таблетки из смеси героина и кокаина.

– Сейчас я принял снотворное, чтобы успокоиться. Знаю, я опять облажался. Я хочу остановиться.

Я сказал Нику единственное, что мог сказать, то, что он наверняка не готов был услышать.

– Ты знаешь, кому нужно звонить. Обратись за помощью. Пока не стало слишком поздно. Вы с З. оба нуждаетесь в помощи. Вы не можете быть вместе, пока не будете здоровы и не завяжете.

Он отключился.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Что случилось на этот раз? Ведь он держался уже почти два года. Специалисты считают, что на полное восстановление мозга наркомана может уйти как раз два года. Ник ни разу не дотягивал до этого срока.

Меня вновь охватила все та же привычная тревога: я представил все, что может с ним случиться. Но потом меня сморила жуткая усталость, и я заснул, а моя тревога забилась в недавно выгороженный укромный уголок в моем отремонтированном мозге. Возможно, в результате еще каких-то изменений, которые произошли со мной, пока я лежал в больнице, изменилась если не сила тревоги, то ее характер. Лежа в неврологическом отделении интенсивной терапии, я пришел к осознанию еще одной пугающей вещи: Ник, и не только он, но и Джаспер и Дэйзи, – все они переживут мою смерть. Конечно, они не останутся к ней безучастными, но выдержат и будут жить дальше. Возможно, из-за того, что дети так долго полностью зависят от родителей, мы забываем, что они могут и смогут выжить и без нас. Я, например, забыл. Но теперь через призму наркозависимости Ника я увидел, что от всех моих усилий и терзаний не зависит, выживет ли он. Однако мне пришлось оказаться на грани смерти, прежде чем я понял, что и его судьба, и судьба Джаспера и Дэйзи отделены от моей. Я могу попытаться защитить своих детей, помочь и направить на верный путь, я могу любить их, но я не могу спасти их. Ник, Джаспер и Дэйзи будут жить и когда-нибудь умрут – со мной или без меня.

Утром я задумался, рассказать детям о Нике или нет. В письме к учительнице Дэйзи написала: «Мой брат был курильщиком». Думаю, она так понимала употребление наркотиков. И она сказала: «Теперь все в полном порядке». Я хочу, чтобы хотя бы некоторое время для нее все оставалось в полном порядке.

Мне так хотелось закончить книгу письмом Ника, адресованным Джасперу. Оно бы послужило красивой вишенкой на торте, счастливым окончанием истории о борьбе нашей семьи с метамфетамином. Я мечтал, чтобы оно стало точкой отсчета новой жизни, жизни после выздоровления Ника от наркозависимости. Но нет. Очень легко забыть, что наркозависимость – болезнь неизлечимая. Это болезнь на всю жизнь, она может переходить в стадию ремиссии, которую можно контролировать, если человек сам предпринимает для этого поистине титанические усилия. Но все-таки она неизлечима.

Последний рецидив Ника – это бесспорное доказательство, как безжалостна эта болезнь. Это, конечно, не какое-то откровение, а просто еще одна итерация цикла. Все шло прекрасно. У него была девушка, поэтому нельзя винить в срыве его одиночество. Мы не можем винить работу, которая ему надоела, потому что он явно работал с удовольствием и любил своих коллег, считал их друзьями. У него был договор на книгу, он пробовал свои силы в качестве помощника редактора в журнале. Его кинообзоры послужили основой для серии интервью и подготовки обзора для журнала Wired. Но, возможно, самое главное – около него образовался тесный круг людей, которые очень дорожили друг другом.

И вот теперь в одночасье все это потеряло смысл.

Я знал, что наркозависимость не поддается обычной логике, но я продолжал цепляться за остатки веры в то, что такие привлекательные атрибуты жизни – любимая девушка, работа, деньги, крепкая дружба, желание поступать правильно по отношению к тем, кого любишь, – могут заставить зависимых выбрать трезвый путь и удержаться от срывов. Но нет, оказалось, что это тоже пустые ожидания.

Господи, пожалуйста, исцели Ника!

Когда я лежал в больнице, многие говорили мне, что молятся за меня, и я безмерно благодарен им. Сам я никогда не молился. Может быть, я не могу молиться, потому не привык. Я не знаю, как это делать, и я не могу представить себе того бога, которому нужно молиться. Но, как сказал Джон Леннон, «Бог – это понятие, которым мы мерим нашу боль, мерило наших мук и страданий». И снова я был поставлен перед фактом:

Ник опять на наркотиках,

и я понимаю, что сделать ничего нельзя,

и я не могу поверить, что мы вернулись к тому, с чего начали,

и следующий телефонный звонок может принести известие, которого я боялся на протяжении прошедших шести лет.

И я молился: «Господи, пожалуйста, исцели Ника. Прошу Тебя, исцели Ника».

Моя мольба была обращена к высшей силе, что бы это ни было, к той высшей силе, которая, как нам говорили в реабилитационных центрах и на собраниях, существует где-то там, вне нашего мира, и которая слушает нас. Я повторял свою молитву, даже не сознавая этого: «Господи, пожалуйста, исцели Ника».

Я молился, несмотря на то, что в сравнении с новостями, которыми полны газеты и интернет, моя молитва казалась малозначимой и абсолютно эгоистичной. На нас обрушиваются сообщения о разрушительных ураганах и наводнениях, о террористах-смертниках, авиакатастрофах и цунами, терроризме, раке и войне – бесконечной и жестокой, болезнях и голоде, землетрясениях и повсеместном распространении наркозависимости. И ныне небеса, должно быть, оглушены гулом молитв, с которыми люди обращаются к Богу.

И вот еще одна, моя молитва.

Господи, пожалуйста, исцели Ника.

Падение происходило стремительно. Ник появился на работе под кайфом и потерял ее. Телефон отключили за неуплату. Он бросил всех настоящих друзей. Самое печальное то, что он бросил своего лучшего друга и наставника – Рэнди.

В одном из своих сообщений он сказал, что они с З. вынуждены были продать свою одежду, чтобы купить еду. Не знаю, как они платили за квартиру. Не знаю, как они собирались платить за нее в следующем месяце, но вскоре им предстояло оказаться на улице, если не найдется какой-нибудь благодетель или если они не займутся торговлей наркотиками.

Сегодня Вики не выдержала и решила посетить Ника в его голливудской квартире. Она хотела посмотреть своими глазами, что происходит. Хотела удостовериться, что он жив.

Я делал вид, что не жду у телефона вестей от нее.

Она припарковала машину и с дурными предчувствиями вошла в дом. Постучала в дверь. Дверь не открыли. Жалюзи на окнах были опущены. Она снова постучала. И еще раз. Дверь чуть-чуть приоткрылась. Потом пошире. В комнате – грязь и нищета. На полу лужа коричневого цвета. Везде мусор. В поле зрения появился Ник, закрываясь руками от дневного света. Позади него девушка. Я уже привык к подобным зрелищам, но его мать впервые видела Ника таким: изможденным, бледным, с дрожащими руками и ногами, с черными кругами под запавшими пустыми глазами.

Ноги девушки кровоточили. Когда З. заметила, что Вики смотрит на них, она пробормотала:

– Лампа упала на пол и разбилась. Мы собирали осколки.

Ник поведал Вики уже привычную мне ложь:

– Мы должны были пройти через это. Мы завязали. Мы уже трезвеем.

И попросил мать уйти и больше не приходить.

Вики позвонила мне и все рассказала. В ее голосе я слышал те же чувства, которые сам испытывал столько раз. Она была в ярости и одновременно чувствовала себя несчастной и напуганной. Ее так захлестывали эмоции, что она даже не могла плакать.

Прошла неделя.

Воскресенье. Я отвез Дэйзи на встречу с подружкой и ее матерью в парк Вашингтон-сквер. Мы встретились и пошли вместе через парк туда, откуда можно было наблюдать парад в честь Дня Колумба[34]. На платформе танцевали девушки, одетые как королева Изабелла. И я увидел среди них Ника. Ему шесть лет. Платформа с королевами проплывает мимо. Это район, где мы раньше жили. Ник вместе с другими ребятишками бежит к конструкции для лазания, взбирается наверх, смотрит парад из этого «вороньего гнезда»[35], машет королевам…

После я повез хихикающих девочек на празднование дня рождения в мастерскую керамики. Пристегнувшись ремнями, они сидели на заднем сиденье и играли в игру, подсказанную книгой с картинками «К счастью» Реми Чарлипа.

Вот о чем говорилось там:

«К счастью, Неда пригласили на вечеринку-сюрприз.

К несчастью, она происходила за тысячу миль от его дома.

К счастью, друг одолжил Неду самолет.

К несчастью, двигатель взорвался.

К счастью, в самолете был парашют.

К несчастью, в парашюте оказалась дырка».

– К счастью, у нее был очень вкусный сэндвич, – говорит подружка Дэйзи.

В свою очередь Дэйзи продолжает:

– К несчастью, она уронила его на грязную землю, а мимо пробегала слюнявая собака, которая проглотила этот сэндвич.

– К счастью, она выплюнула сэндвич, и он стал как новый.

Обе заливисто рассмеялись.

– К несчастью, прибежал маленький пушистый хомячок, схватил его и вместе с ним исчез в трещине в стене, только мы его и видели…

В моей голове начала прокручиваться собственная версия игры.

К счастью, у меня есть сын, мой милый, красивый сын.

К несчастью, он наркозависимый.

К счастью, он в процессе выздоровления.

К несчастью, у него случился рецидив.

К счастью, он снова в процессе выздоровления.

К несчастью, он сорвался.

К счастью, он снова в процессе выздоровления.

К несчастью, он сорвался.

К счастью, он не умер.

3

Прошла еще неделя.

Вики, с которой я разговаривал каждый день, сказала, что она в беспомощном состоянии, в каком-то оцепенении. Я тоже. Не то чтобы я не беспокоился о Нике, я все время думал о нем, но сейчас его срыв не вывел меня из строя.

Не в такие ли моменты родители прекращают попытки жить жизнью ребенка?

Я снова шел по улице, теперь в Сан-Рафаэле. Я шел мимо людей и переступал через них. Эти люди одиноки, покинуты близкими. И я думал, как всегда: «Где их родители?» Но на этот раз я задавал вопрос себе: «Неужели я стал одним из них – родителей, смирившихся с поражением?» Мои страдания и мучения нисколько не помогли Нику.

Я не делал вид, что ничего не происходит. Я делал то, что мог.

Я ждал.

Это нисходящая спираль.

Это дегенеративная болезнь. В воображении я представлял ее в виде нисходящей спирали.

Нет, мои чувства не притупились. Хотя как бы мне хотелось ничего не чувствовать! Порой мне кажется, что я просто раздавлен грузом переживаний.

Я старался бодриться, держать себя в руках.

Рэнди продолжал звонить Нику и оставлять сообщения на его замолчавшем мобильнике. Этот мудрый терпеливый парень был как спасательный круг для моего сына.

Пользуясь телефоном З., который еще работал, Ник звонил и оставлял сообщения.

– Я просто хочу, чтобы вы знали, что мы в безопасности. У меня все хорошо. Мы ходим на собрания. Я стараюсь не употреблять.

Он утверждал, что рецидив был эпизодической ошибкой, продлился всего три дня, а сейчас все в порядке. Но чем больше он говорил, тем очевиднее становилось, что это голос Ника, который сидит на наркоте.

Я ждал.

Это как наблюдать издали за поездом в последние минуты перед его крушением с помощью бинокля с дефектными линзами. Все, кто любил Ника, сочувствовали ему. Карен и я. Вики и я. Рэнди. Мы всё понимали. Но ничего не могли сделать. Я перезвонил Нику на оставленное сообщение:

– Ник, не забывай, как опасно для тебя не посещать собрания. Не забывай, как опасно следовать логике твоего мозга, когда на него воздействуют наркотики.

Во время реабилитации, когда Ник работал с Рэнди, он сам объяснил мне коварство болезни: «Наркозависимый не может доверять собственному мозгу. Его мозг лжет, говорит: “Ты можешь позволить себе одну выпивку, один косячок, одну дорожку, всего одну. Ты уже превзошел своего наставника. Тебе не нужно зацикливаться на неукоснительном выполнении требований программы реабилитации, в которой ты нуждался, когда выходил из рецидива. Сейчас ты чувствуешь себя более счастливым и полноценным человеком, чем когда-либо прежде. Ты независим, бодр и энергичен”». И Ник сказал тогда, что не может доверять собственному мозгу и должен опираться на поддержку Рэнди, на встречи анонимных алкоголиков и наркоманов, на программу реабилитации и на молитвы, да, на молитвы, чтобы двигаться вперед.

Ник, ты делал такие успехи, ты так много достиг!

Позволь мне процитировать тебя самого: «Все, что у меня есть, пойдет прахом, если я не удержусь в программе».

Через два дня, в среду, Ник позвонил и заплетающимся голосом попросил деньги на оплату квартиры. Он сказал, что знает, что я откажу. Эти слова он приберег на конец разговора, после того как произнес:

– Я так тебя люблю. Я в порядке. Мы правда облажались, но теперь у нас будет все хорошо. Я просто немножко расслабился, чтобы прийти в себя после метамфетамина, и кокаина, и героина, и…

Вики тоже сказала ему «нет».

Пятница. Никаких вестей. Суббота. Никаких вестей. Воскресенье. Никаких вестей. Никаких вестей до понедельника, когда по электронной почте пришло письмо.

«Привет, пап, мы в пустыне. З. делает рекламный ролик здесь, в Джошуа-Три… мой телефон не принимает сигнал, и я одолжил компьютер у одного парня… прости… это произошло реально неожиданно… в любом случае я позвоню, когда найду телефон, который работает… здесь жарко и скучно… З. занимается одеждой, а я пишу в тени… не беспокойся… может быть, у меня будут радостные новости… люблю… Ник».

Парк «Джошуа-Три».

Передышка. Оазис. Может быть, Ник остановится сам?.. Может быть, все наладится?..

Никаких вестей в течение двух следующих дней. Но Ник же в пустыне, пишет в тени деревьев. Хотя и в пустыне есть наркотики.

Вечером мы с Карен по очереди читали детям. Мы уже приближались к концу книги о Гарри Поттере. Профессор Дамблдор умер. Многие дети наших знакомых часами плакали, когда читали эту часть: Альбус Дамблдор, защитник Гарри, с которым эти дети выросли, умер. Зло побеждало, и я чувствовал, что бесконечная борьба с ним отняла у меня массу сил.

В четверг у Джаспера после школы должен был состояться футбольный матч. У Дэйзи – занятия по плаванию. Карен и я разделили между собой обязанности по доставке детей на тренировки.

Я нашел тихий уголок в клубной комнате около бассейна и занялся своей работой. Через щели жалюзи на окне заметил, как темная фигура изогнулась и вошла в воду. Над поверхностью мелькнули две ноги: это Дэйзи отрабатывала технику плавания. Тренер, спокойный, не теряющий самообладания, загорелый и гибкий, бывший лучший пловец Америки, который тренировал всех наших детей, присел на корточки в конце дорожки, подбадривая Дэйзи и других детей. Я потерял ее среди множества тел в голубых купальниках и увидел, только когда она повернула и поплыла по дорожке в обратном направлении вольным стилем, работая сильными руками. Я вспомнил, как плавал в бассейне ее старший брат Ник, как разрезал воду своим «дельфиньим» телом.

– Эй, мистер, давай удерем!

Ко мне подошла Дэйзи, завернутая в пляжное полотенце, с нее капала вода после душа.

Снова никаких новостей.

Я частично избавился от панических настроений, которые постоянно сопровождали меня в подобных ситуациях в прошлом. Конечно, я беспокоился, но не сходил с ума от тревоги. Я чувствовал себя лучше. Я начинал «отпускать» себя. Я перешел в стадию смиренного отрицания.

Должно быть, так чувствует себя солдат в окопе во время бомбардировки. Я выключил все лишние эмоции – тревогу, страх – и сосредоточил каждый из нейронов моего обновленного мозга на настоящем моменте, чтобы просто остаться в живых.

Я вел молчаливую войну с опасным и вездесущим врагом, со злом.

Зло? Я верил в него не больше, чем в Бога. Но в то же время я знал одну вещь: только сам дьявол мог придумать болезнь, которая сопровождается таким симптомом, как самообман, когда ее жертвы отрицают, что они поражены этой болезнью, не хотят лечиться и всячески поносят тех, кто находится по другую сторону и видит, что происходит.

После ужина Джаспер попросил меня проверить, как он выучил математику и новые слова. Потом мы вместе читали журнал Mad.

Лежа в постели, я взял роман из грозящей обвалиться стопки на прикроватном столике. Мне казалось, я никогда не осилю все эти книги. К вечеру я так уставал, что мне удавалось прочитать страницу, от силы две, и я засыпал. Карен тоже легла.

Страница. Две страницы. Я заснул.

Зазвонил телефон. Я не реагировал. Пребывая в полубессознательном состоянии, я решил, что это мастер, которого мы вызывали для оценки стоимости некоторых ремонтных работ. Я думал, что это может подождать до утра.

Телефон снова зазвонил. Я прочитаю сообщение утром.

Нет, сказала Карен, лучше проверить, кто это.

Первый звонок был от крестного отца Ника. Ник только что звонил ему и оставил сообщение.

– Он в Окленде.

Голос моего друга звучал встревоженно.

– Он говорит, что у него неприятности и ему нужна помощь. Я не знаю, что делать.

Сердце у меня заколотилось.

Следующее сообщение от Вики. Ник позвонил и ей и тоже оставил похожее сообщение: «Я наврал о “Джошуа-Три”. Я не хотел, чтобы вы беспокоились, что я в Окленде. Я не употребляю. У нас неприятности. Нам нужны билеты, чтобы вернуться в Лос-Анджелес». Он рассказал путаную историю о том, как они туда попали. В итоге они с З. оказались в доме кокаинового наркомана в Окленде, который впал в безумие, и им нужно было оттуда быстрее выбраться.

Ник в Окленде.

Брут неохотно последовал за мной на второй этаж, шаркая по полу усталыми лапами. Я налил воду в чайник и поставил его на зажженную конфорку.

Перезвонил Вики. Она была в сомнениях, не знала, что делать: платить или не платить за авиабилет. Я понимал ее колебания, но сказал «нет». Что касается меня, то я, может быть, подумал бы о помощи только при условии, что он вернется в наркологическую клинику.

И я дал отбой.

Потом я позвонил своему другу. Голос у него был уже более спокойный, чем на автоответчике. Он сказал: «Слушай», – и включил свой автоответчик с сообщением Ника. Речь его звучала невнятно: «Мне нужна помощь. Я не могу позвонить отцу. Не знаю, что делать, пожалуйста, ответь мне». Он оставил телефон мобильника З.

– Грустно и горько это слышать, – сказал мой друг. – Одна часть моей души рвется в Окленд, чтобы забрать его, а другая часть готова свернуть ему шею.

Снова Ник здесь и сидит на наркотиках. Почему-то я был непривычно спокоен. Я думал: «Если он здесь, что он может сделать дальше? Прийти к нам в дом? Что я сделаю в этом случае? Может быть, он отправится к родителям Карен, как тогда, когда Нэнси обнаружила его в спальне в цокольном этаже? Или он снова вломится к нам в дом?»

Карен вышла из спальни и спросила:

– Как ты думаешь, может он пойти к Нэнси и Дону?

Ее беспокоили те же мысли. Может, и не пойдет, но кто знает? Может быть, стоит им позвонить и предупредить? Конечно, это растревожит их. Но если мы не предупредим, а Ник явится, будет еще хуже. Мы позвонили.

Куда еще он мог бы пойти?

На следующий день Ник оставил еще одно сообщение своему крестному и одно – матери. На этот раз он сообщал, что девушка наркомана, у которого они живут, дала им деньги, чтобы улететь домой.

Я сидел в библиотеке Корте-Мадера, обложившись нужными мне книгами. Усиленно и сосредоточенно старался работать на своем ноутбуке, пытаясь удержать (в который раз) то, что стремительно выходило из-под контроля.

Мобильник был включен в режиме вибрации. Внезапно он начал трястись и дребезжать, как одержимый. Я взял его со стола, чтобы шум не мешал окружающим. На дисплее высветились зеленые цифры – номер подруги Ника.

У меня не было никакого желания выслушивать очередную ложь. И я выключил телефон.

Позже, когда я поехал забирать детей из школы, я прослушал сообщение. Ник говорил, что они с З. возвращаются на машине из «Джошуа-Три» и наконец находятся в зоне доступа мобильной связи. Вот что он сказал дословно: «Привет, пап. Мы едем из “Джошуа-Три”, и мы снова в зоне доступа…».

Меня поразила не столько его ложь, сколько ее изощренность. Он бы мог просто сказать: «Я в Лос-Анджелесе». Он бы мог просто сказать «привет». Но он взял придуманный им первоначальный вариант вранья и расцветил его всяческими подробностями, чтобы я ни минуты не сомневался в истинности этой истории. И я бы действительно не сомневался, если бы заранее не знал, что это ложь. Теперь я уже достаточно наслушался о том, какую паутину лжи способны сплести наркозависимые. «Наркоманы лгут обо всем и обычно делают это с потрясающим мастерством, – как-то написал Стивен Кинг. – Это болезнь лжецов». Однажды Ник процитировал одну из прописных истин программы анонимных алкоголиков: «Алкоголик стащит ваш кошелек и соврет об этом. Наркоман стащит ваш кошелек, а потом поможет вам искать его». Где-то в душе я убежден, что он на самом деле верит, что найдет его и отдаст вам.

Я прослушал сообщение несколько раз. Хотел его запомнить.

Неужели он забыл, что звонил матери и крестному и говорил им, что он в Окленде и что ему грозит опасность? После всего, что было, неужели он думал, будто мой близкий друг не позвонит мне, ведь он беспокоился о Нике, думал, что ему опасно оставаться в доме наркомана в Окленде? Неужели он не понимал, что его мать, с которой мы вместе пережили эти адские «американские горки» с его наркозависимостью, не позвонит мне, чтобы обсудить, что нам делать? И не только для этого. Просто поговорить с человеком, который любит Ника так же, как она.

Сообщение на этом не оканчивалось. Он говорил вполне связно, язык не заплетался. Судя по голосу, он был в норме. Сказал, что скучает и любит меня.

4

«Привет, папа. Это я, Ник. Я только что узнал, что ты знаешь всю правду».

Я проверил поступившие сообщения. Ник снова звонил. И снова угадывалась невнятность речи. Он разговаривал с Вики и понял, что я знаю, что он был в Окленде, а не в «Джошуа-Три». И теперь старался замести следы. «Я просто не хотел волновать тебя, – говорил он. – Я не хотел, чтобы меня заставили встречаться с тобой, когда я был в районе Залива. И я не мог себе даже представить, что этот чувак окажется настоящим психом. И З. тоже не знала. Мы еле выбрались оттуда… Сейчас я в безопасности… Как бы то ни было, мне жаль, что я наврал тебе».

Я устроился на диване в гостиной. Что-то в комнате зацепило мой взгляд. Куча газет на полу. Сверху лежала San Francisco Weekly. Я посмотрел повнимательнее. «Бей-Гардиан» и флаер из музыкального магазина «Амеба», любимого магазина Ника. Я будто оцепенел. Я не мог оторвать от них взгляд. До меня стало постепенно доходить. Но нет, не может быть.

Я спросил Карен, не она ли положила эти газеты. Нет, может быть, ты?

Значит, Ник опять вломился в наш дом. Я был абсолютно в этом уверен.

И Карен тоже.

Мы оба не сомневались.

Нет, только не это.

Сердце тяжело забилось. Мы принялись обыскивать дом.

Вдруг Карен остановилась и спросила: может быть, газеты оставил наш друг из Нью-Йорка, который гостил у нас в прошлые выходные? Неужели это его газеты? Я позвонил ему. Действительно, так и было.

Точно, мы стали параноиками и сумасшедшими. Паранойя и сумасшествие развиваются не только у наркозависимых.

Я не перезвонил Нику, у меня просто не было сил говорить с ним. Может быть, позже, когда он протрезвеет. Когда вообще перестанет употреблять наркотики. А не так, как сейчас, когда он говорит: «Я употребляю клонопин, чтобы соскочить с метамфетамина» или «Это только валиум, чтобы успокоиться».

Я любил его и знал, что всегда буду любить. Но я не мог иметь дело с тем, кто мне лжет. Я знал, что трезвый Ник с ясной головой, здравомыслящий и проходящий реабилитацию, не стал бы мне врать. В некотором смысле я даже был благодарен за его вопиющую ложь. Она помогла мне избавиться от остатков сомнений. Обычно для меня всегда было настоящим мучением разобраться в том, где правда, а где ложь, употребляет он наркотики или нет, но теперь я все понял.

На книжных полках над моим письменным столом стоят фотографии. Здесь есть недавняя фотография Карен и еще одна ее фотография, детская. Задумчивая смуглая девочка с короткой стрижкой и в полосатой матросской рубашке где-то на пляже. Она очень похожа на Дэйзи, то есть Дэйзи похожа на нее своим сияющим взглядом, темными глазами и волосами. Есть там и фотографии Дэйзи. На одной из них она стоит в мокасинах и голубых трусиках и внимательно исследует морду терпеливого Мундога. Есть фотография Джаспера в младенческом возрасте на руках у Карен. И фотография Джаспера, наряженного в красную суконную куртку, шелковые фиолетовые штаны в индийском стиле, на голове – вязаная зеленая шляпа с золотыми кисточками и пушистыми помпонами, на ногах – туфли джинна с золотой вышивкой и загнутыми острыми носками. Есть и совместные фотографии Дэйзи и Джаспера в очках для плавания и Дэйзи с Джаспером, позирующим с клюшкой для лакросса. А вот фотографии Ника. На одной ему лет десять, он в джинсах, голубой трикотажной рубашке на молнии и в голубых кроссовках. Руки в карманах, смотрит в камеру и улыбается. Есть и более поздние фотографии. Широкая улыбка, одет в мешковатые спортивные трусы, с голым торсом – таким он был, когда мы встретились на Гавайях. Это мой сын и мой товарищ Ник в период реабилитации, и с ним все хорошо.

Мне стало невыносимо держать эту фотографию перед глазами. И я спрятал ее в стол.

Джаспер увлекся компьютерной программой Garage Band, с помощью которой можно создавать и записывать музыку и делать диджейские миксы. Используя ее, он сочинил тревожную и красивую мелодию.

– Звучит печально, – сказал я, входя в комнату, откуда доносилась музыка.

– Да, – тихо ответил он.

– Тебе грустно?

– Да.

– Почему?

– Мы сегодня в школе бегали дистанцию в одну милю. Я ни о чем кроме Ника не мог думать.

Я сказал Джасперу, что мы можем вместе пойти в такое место, где встречаются другие дети, их братья, сестры или родители, у которых есть проблемы с алкоголем или наркотиками.

– Что там делают?

– Необязательно что-то делать. Ты просто можешь слушать, что говорят другие дети. Иногда это помогает. Если ты захочешь, можешь что-нибудь сказать.

– Вот как.

– Хочешь попробовать?

– Пожалуй, да.

Он крепко обнял меня и долго не размыкал рук.

Утреннее небо над городом было темным и серым, солнце проглядывало словно через дырку в плотной завесе. Наш сад будто освещал «солнечный» прожектор, как на киносъемках. Образовался желтый круг, в кольце размытой разноцветной мозаики: золото, рыжая ржавчина, умирающие белые гортензии – тускнеющие краски осени. Тополя стояли почти голые, на них осталось всего несколько листочков, и они воздевали голые белые ветки к небу, к мерцающему свету. Только магнолия еще цвела – на ней сохранились три белых цветка, как три факела.

Нам привезли дрова на зиму. И в это утро я наметил себе цель – уложить их в поленницу вместе с детьми. За работой я думал, конечно, о Нике. Я смотрел в будущее без оптимизма, но и не совсем мрачно. Просто не знал, что будет дальше. Я был глубоко уверен в том, что у Ника добрая душа и хорошая голова, но в то же время у меня не осталось никаких иллюзий по поводу тяжести его болезни. Нет, честно говоря, я был настроен совсем не оптимистически.

Все зависело от того, где находится Ник. Когда он лечился в реабилитационном центре, у меня появлялась надежда, оптимизм, а если нет, то я впадал в отчаяние и смотрел в будущее с пессимизмом.

Как ни странно, если раньше мысль о том, что связь между мной и Ником нарушилась, что мы отдалились друг от друга, повергала меня в панику, теперь, по крайней мере в данный момент, я воспринимал эту ситуацию достаточно спокойно. Но потом я снова начинал думать о том, что Ник может умереть. Укладывая поленья, я без конца думал об этом ужасе. На минуту я прекратил работу.

Мне его будет не хватать. Я буду скучать по его смешным сообщениям по телефону, по его юмору, его историям, нашим беседам, совместным прогулкам, просмотрам фильмов, ужинам и тому необыкновенному, неуловимому чувству, которое связывает нас и которое и есть любовь.

Всего этого мне будет очень недоставать.

Да и сейчас недостает.

И вдруг меня осенило: у меня и сейчас всего этого нет. Я лишался этого каждый раз, когда Ник снова подсаживался на наркотики.

Ника не существует, осталась только оболочка. Я боялся, до ужаса боялся потерять Ника, но все-таки потерял.

В прошлом я пытался вообразить невообразимое и пытался представить, как можно вынести невыносимое. Я представлял себе, что теряю Ника из-за передоза или в результате несчастного случая, но теперь я понял, что уже потерял его. Во всяком случае на сегодняшний день он был для меня потерян.

Меня всегда мучил страх, что он умрет. Если бы это случилось, в моей душе осталась бы незаживающая рана. Я бы никогда не оправился. Но я понимал, что, если ему суждено умереть или, как в данном случае, если он продолжит сидеть на наркотиках, я все равно буду жить дальше, хотя и с раной в душе. Я буду скорбеть и тосковать всю оставшуюся жизнь. Но я ведь и так постоянно горевал по нему, с тех пор как наркотики поработили его. Горевал по тому Нику, которого не стало. Должно быть, это и была скорбь. Во всяком случае, я чувствовал себя точно так, как описывает подобное состояние Джоан Дидион в книге «Год магического мышления»: «Скорбь приходит волнами, пароксизмами, с внезапным пониманием, от которого подкашиваются колени, слепнут глаза и стирается привычная повседневность жизни». Какое облегчение узнать это!

Я скорбел о нем, но при этом воздавал должное той стороне его личности, которую не затронули метамфетамин и другие наркотики. Я знал, что не позволю наркотикам отнять у меня эти воспоминания.

«Безумие – это настойчивое желание найти смысл», – написал Фрэнк Бидарт в своем стихотворении. Да, но мой человеческий мозг нуждался в смысле, хотя бы в чем-то близком к нему. Я увидел смысл в том, что Ник на наркотиках – это не Ник, а одна видимость. Ник на наркотиках – это призрак, фантом, а мой замечательный сын в это время дремлет, отодвинут на задний план, спрятан и предан забвению в каком-то недоступном уголке сознания этого призрака. Моя вера, какой бы она ни была, подсказывала мне, что Ник существует где-то там. И этот Ник, его суть, его настоящее «я», цел и невредим, ему ничего не угрожает, он в безопасности. Сильный, здоровый, полный любви – такого Ника после всех испытаний мы, возможно, уже никогда не увидим. Наркотики могут выиграть борьбу за его физическое тело. Но я смогу жить дальше, зная, что настоящий Ник все-таки существует где-то в его душе и что наркотики его там не достанут.

Что бы ни случилось, я буду любить Ника. Где-то в том месте, где он остался прежним. Он это знал. И я знал.

Я окинул взглядом кучу еще не убранных дров. Мы сложили лишь малую часть, дети ныли и не хотели работать. Вид у них был понурый и мрачный. Джаспер откинул голову, закрыл глаза и громко выдохнул. Сердито закинул полено на осевшую кучу. В голове звенело. Я слышал, как грузовик со скрежетом взбирается на холм.

В объединении Ал-Анон не были предусмотрены группы, в которых могли бы участвовать дети в возрасте Джаспера и Дэйзи. Группы «Алатин» предназначались для тинейджеров. По этой причине я начал наводить справки по поводу других организаций, куда можно было обратиться за помощью. Я хотел, чтобы дети узнали, что они не одни, что они ни в чем не виноваты и что они могут любить своего обожаемого брата – несмотря на то, что наркотики отняли его у них. Я хочу, чтобы Джаспер попытался понять, что Ник действительно имел в виду все то, о чем написал в своем письме к нему. Но болезнь Ника была сильнее, чем его самые добрые намерения, чем его желание правильно поступать по отношению к себе и окружающим. Того Ника, который писал это письмо, уже не было, во всяком случае пока. Мы должны придумать способ, чтобы помочь маленьким детям научиться горевать о своем брате.

Школьные библиотекари-энтузиасты разослали мою просьбу своим коллегам в других школах округа. Письмо нашло оглушительный отклик. Мне прислали список книг о детях, оказавшихся в такой же ситуации, как у нас, о чувстве вины и ответственности и о других проблемах, которые крайне трудно понять взрослым, не говоря уже о детях. Школьный консультант-психолог нашла психотерапевта, работающего с семьями и специализирующегося на проблемах наркозависимости. Мы с Карен собирались встретиться с ним и потом, возможно, привезти к нему Джаспера и Дэйзи.

Мы ехали с детьми из школы домой. В тот момент, когда мы добрались до гребня холма над Олемой, покрытого осенним золотом, после которого вы оказываетесь уже на территории Вест-Марин, Дэйзи вдруг оторвалась от вязания шарфа и сказала:

– Получается, что Ник – как бы мой брат, которого я знаю, и тот другой парень, которого я не знаю.

Она отложила вязание в сторону и сказала, что вчера они обсуждали наркотики в группе Girls on the Run, сообществе, объединяющем девочек с четвертого по шестой классы, которые занимаются бегом и обсуждают личные темы и социальные проблемы – всё, от внешнего вида до правильного питания. Мнения девочек о том, почему дети начинают пить, курить и употреблять наркотики, разделились.

– И какие причины вы нашли?

– Они до ужаса недовольны собой, – сказала она. – Моника говорит, что это давление сверстников, друзей, одноклассников. Джанет сказала, что у кого-то стресс, а я думаю, что ты просто хочешь выйти из своей скорлупы, стать не таким замкнутым. Мы обсуждали, как справляться со стрессом, или грустным настроением, или чем-нибудь таким, и решили, что лучше и разумнее придумать способы, как быть в ладу с самим собой и делать то, что доставляет тебе радость, например бегать, а не употреблять наркотики.

Джаспер сидел тихо и о чем-то думал. Наконец он сказал:

– Я тоже обсуждал наркотики, когда мы ездили на экскурсию.

Его класс только вернулся после ночевки на холодном, окутанном туманом острове Ангела. Он сказал, что они с другом болтали до ночи, дрожа от холода:

– Он спросил, как дела у Ника. Я сказал, что он снова употребляет наркотики.

Его друг, прочитавший статью в The Times, засомневался: «Но твой брат вроде бы такой умный, такой симпатичный чувак…»

– Я ответил ему, что я знаю. Он такой и есть, – сказал Джаспер.

Он повторил историю об ангеле и дьяволе, сидящих на плече у Ника, и добавил, что хочет поговорить об этом с каким-нибудь человеком, который помогает людям с наркозависимыми в семьях и учит справляться с этой бедой.

В прошлом Джаспер и Ник посылали друг другу сообщения, используя мой мобильник и мобильник Ника: короткие приветствия и пожелания. И сейчас, размышляя о своем брате, Джаспер попросил отправить такое сообщение. Он написал:

– Ник. Будь разумным. Люблю, Джаспер.

Он отправил свое послание, хотя телефон Ника был отключен.

– Может, он его снова включит, – объяснил он.

С этой болезнью связано много всего, что причиняет горе. Горе сменяется надеждой, надежда – снова огорчениями. А потом в наше горе вторгается очередной кризис. Взяв томик Шекспира из стопки книг на прикроватном столике, я прочитал:

Оно сейчас мне сына заменило,

Лежит в его постели и со мною

Повсюду ходит, говорит, как он,

И, нежные черты его приняв,

Одежд его заполнив пустоту,

Напоминает милый сердцу облик.

Я полюбила горе – и права[36].

Я злился на то, во что его зависимость превратила его и нашу жизнь – в бесконечную борьбу и страдания, и одновременно меня наполняла безграничная любовь к нему, к тому чуду, которым был Ник, к тому, что он привнес в нашу жизнь. Я злился на Бога, в которого не верил, и все-таки молился ему и благодарил за Ника и за надежду, которая теплилась во мне, даже сейчас. Может быть, мой мозг увеличился в объеме и вмещал теперь больше, чем раньше. Он стал более терпимым к разного рода противоречиям, например к идее, что рецидивы могут быть частью процесса реабилитации. Ведь говорил же доктор Роусон, что иногда только после многократных срывов зависимый начинает вести трезвый образ жизни. Если наркоманы не умирают и не наносят себе непоправимый вред, у них остается шанс выкарабкаться. Всегда остается еще один шанс.

Я вспоминал удручающие статистические данные об эффективности лечения в наркологических клиниках, которые год назад мне сообщила медсестра: успешные случаи исчислялись однозначными числами. Я понимал, что нелепо ожидать от наркозависимых, что они будут до конца дней своих вести трезвый образ жизни после одной, двух, трех и более попыток «завязать». Но, может быть, более важное значение имели те данные, которые назвал один из лекторов в наркологическом центре: «Более половины тех, кто переступает порог наркологической клиники, сохраняют трезвый образ жизни в течение десяти лет после выхода из клиники. Хотя это не исключает того, что они многократно предпринимали попытки встать на путь трезвости и столь же часто срывались».

Несмотря на эти печальные мысли, я был благодарен за то чудо, что Ник жив и что у него есть шанс изменить свою жизнь.

Возможно, требовалась еще более чудодейственная сила, чтобы спасти его. Когда мы выбирали ему имя, мы посоветовались с моим отцом. Его полное имя Николас Элиот Шефф. Инициалы образуют слово, в переводе с иврита означающее «чудо». Я молился о большем чуде, но пока был благодарен и за то, что есть. Ник жив. Томас Линч, говоря о своем сыне, описывает неожиданный вывод, к которому приходят родители, когда сталкиваются с чем-то огромным и непреодолимым, таким как зависимость их ребенка: «Я благодарен даже за эту страшную болезнь – коварную, непонятную и могущественную, которая научила меня плакать и смеяться по-настоящему. Благодарен за то, что из всех смертельных болезней, которыми мог заболеть мой сын, он столкнулся с болезнью, при которой остается маленький лучик надежды: если он откажется от наркотиков, он выживет».

Утром Джаспер, одетый в свитер ягодного цвета, уселся за мой письменный стол и принялся осваивать новую компьютерную игру. На фоне музыки, раздававшейся из компьютера, – грохот тарелок, голос валторны и гулкое звучание контрабаса – было слышно, как Джаспер разговаривает с компьютером: «Что? Вот тебе. Попался».

Дэйзи закрыла книгу, которую читала, и подошла к столу, где Карен работала над коллажем. Вскоре она тоже вырезала, раскрашивала и приклеивала детали из бумаги.

Прошлым вечером Ник снова звонил и оставил еще одно сообщение. Он сказал, что он и его девушка «зашли слишком далеко» и теперь собираются вести более трезвую жизнь. Он объяснил, что уже говорил об этом с доктором. Тот дал ему лекарства, которые должны помочь.

Разумеется, я ему не поверил. Ничего не значащие слова – еще один печальный признак зависимости. Они идут вразрез со свойственной ему искренностью, когда он не употребляет наркотики.

Я ждал. Ждал, что Ник когда-нибудь все-таки достигнет дна. Я усвоил подобное отношение после всего, что мы пережили. После всего, что я прочитал и слышал от других. В конце концов, когда наркозависимые в своем падении достигают дна, они задумываются о выздоровлении. Они впадают в такое отчаяние и безысходность, что им наконец становится по-настоящему страшно. Так страшно, что они готовы сделать все что угодно ради спасения собственной жизни. Но разве не был «дном» тот случай с передозом в Нью-Йорке, когда Ника срочно отвезли в отделение неотложной помощи – в бессознательном состоянии, чуть не при смерти? Разве не был «дном» его кошмарный рецидив после этого? У меня это просто в голове не укладывалось. Все, что я знал, это то, что Ник снова вернулся в состояние наркотических фантазий, цепляясь за иллюзии, которые позволяют ему отрицать серьезность создавшейся ситуации. Это свойственно всем наркозависимым. Я боялся, что Ник будет заниматься самообманом до следующего драматического события. Что это будет? Нам оставалось ждать, зная, что оно, может быть, никогда и не произойдет. Многие наркоманы погибают, так и не достигнув дна. Некоторые оказываются в пограничном состоянии между жизнью и смертью, парализованными или с церебральными нарушениями после перенесенного инсульта или еще чего-нибудь в этом роде. Таковы последствия употребления большинства наркотиков, не говоря уже о метамфетамине, который может превратить мозг в плохо функционирующую вязкую массу.

Родители желают для своих детей только самого лучшего. Однако в смертельной схватке с наркозависимостью у родителей возникает желание, чтобы с их сыном произошло какое-нибудь несчастье. Я хотел, чтобы случилась какая-нибудь беда, но в пределах разумного. Что-то достаточно суровое, чтобы поставить его на колени, смирить его, но в то же время достаточно умеренное, чтобы после, приложив героические усилия и все то хорошее, что осталось в его душе, он смог восстановиться. Мелких неприятностей было недостаточно, чтобы он захотел спасти свою жизнь.

Один из моих друзей, чья мать была алкоголичкой, рассказал мне, что десять лет надеялся на какой-нибудь инцидент «на грани фола», что-нибудь достаточно драматическое, что заставит ее согласиться на лечение от алкоголизма, но не настолько опасное, чтобы навсегда разрушить ее здоровье. Он так его и не дождался. Мать умерла два месяца назад. Когда вместе со своими сестрами он наводил порядок в родительском доме, они обнаружили множество бутылок из-под водки, спрятанных в кухонных шкафчиках за рядами посуды и в стенных шкафах под аккуратно сложенными свитерами. В момент смерти в ее организме было зафиксировано такое количество алкоголя, которое в тридцать раз превышало предельно допустимый уровень в крови для вождения.

Я бы хотел, чтобы Ник попал в достаточно опасную переделку.

Я молился об этом.

5

Мы оказались в ситуации, когда ничего нельзя было сделать, и в то же время мы должны были сделать всё, что в наших силах. Мы сделали всё что могли, но следовало сделать еще больше. Мы с Вики мучительно пытались найти решение.

Когда Ник снова позвонил и попросил денег, Вики сказала мне:

– Мы должны попробовать.

Я начал обдумывать вариант с интервенцией[37], но подумал, что после всего, что мы уже сделали, надеяться на это нелепо и безнадежно.

– Ты не можешь это контролировать.

Но я не мог отпустить Ника. Пока нет. Может быть, вскоре? Но пока нет.

Я не мог отпустить Ника.

Я понимал, что не отпущу Ника, пока не буду вынужден это сделать. А это может случиться.

Вы не виноваты в этом, вы не можете контролировать это, вы не можете вылечить это.

Я все это понимал.

Конечно, я многого не знал, но некоторые уроки все же усвоил. Хорошо известны некоторые неправильные модели поведения по отношению к наркозависимым со стороны их родственников, но нет ни одного правильного подхода, который можно просчитать заранее. Никому это неизвестно. Раз рецидив часто является неотъемлемой частью процесса реабилитации, значит, Ник все еще мог справиться с болезнью. У него все еще могло наладиться.

Я перебирал в уме бесконечные истории людей, с которыми познакомился в реабилитационных группах и на собраниях анонимных алкоголиков и Ал-Анон, и истории друзей моих друзей, которые предпринимали многократные попытки встать на путь трезвости. Некоторые из них действительно достигли дна, причем немыслимо жуткого дна. И им пришлось буквально вытаскивать себя из домов кокаинистов, с улиц, из притонов наркодилеров, из луж собственной крови и обращаться в наркологические клиники, на детоксикацию, приходить на собрания анонимных алкоголиков или возвращаться в родительский дом. Другие попадали в наркологические клиники, потому что их жены предъявляли им ультиматум, или по предписанию суда, или их вынуждали родители, или их друзья и члены семьи принимали радикальные меры – организовывали насильственное вмешательство, чтобы заставить их лечиться. Одна женщина, узнав о нашей бедственной ситуации, позвонила мне и сказала:

– Я только хочу сказать, чтобы вы не сдавались. Мой сын был бы сейчас мертв, если бы я опустила руки. Я решила помочь ему в последний раз. После семи курсов лечения в реабилитационных центрах и больницах, после нескольких арестов и двух попыток самоубийства. Теперь моему сыну двадцать пять лет, он не употребляет наркотики уже три года и чувствует себя лучше, чем когда-либо в жизни. Мне говорили, чтобы я отказалась от него, но я этого не сделала. Разве может мать отказаться от собственного сына? Если бы я сдалась, его бы здесь не было. Совершенно точно. Он бы погиб. Я позвонила, просто чтобы рассказать эту историю. Не теряйте надежду и не отказывайтесь от него.

Если бы это не шло вразрез с законом, я бы нанял кого-нибудь похитить Ника и силой поместил бы его в больницу на детоксикацию в надежде, что, протрезвев и выйдя хотя бы на некоторое время из наркотического безумия и самообмана, он сделает еще одну попытку выздороветь. Я слышал истории о родителях, которые нанимали людей, чтобы похитить собственных взрослых детей. Я бы решился нарушить закон и впоследствии понести наказание, если бы был уверен, что это пойдет ему на пользу. Но я так не думал. Ник все равно сбежал бы. Человек, который не готов к лечению, сбежит. Но все же я боялся ждать, пока он дойдет до критической точки.

Мы с Карен решили, что поможем Нику оплатить пребывание в реабилитационном центре, если нам удастся убедить его пройти курс лечения. В очередной раз. Вики сказала, что тоже поможет. Мы решили заплатить еще один раз. Конечно, это могло оказаться пустой тратой денег. Мы пришли к единому мнению, что это будет в последний раз, так как для некоторых наркоманов периодическое пребывание в реабилитационных центрах становится образом жизни. Если после лечения Ник снова сорвется, ему придется выкарабкиваться самому, рассчитывая только на крайне ограниченные средства, предоставляемые государством. Может быть, ему пойдет на пользу, если придется приползти на коленях в наркологическую клинику, умоляя помочь с лечением в программе, оплачиваемой государством. Сделает ли он это? Во многих городах действуют такие программы, но они переполнены. Желающих записывают в лист ожидания. Весьма вероятно, что Нику придется ждать от двух до четырех месяцев, чтобы попасть в программу.

Мы могли просто не дождаться этого момента.

Иногда я чувствовал себя прекрасно. Может быть, это и называют «отпустить»? Если со мной все было в порядке, значит, я «отпустил» себя. Я заставил себя выбросить из головы пережитые кошмары ради наслаждения каждым днем. Я с удовольствием проводил время с Карен, Джаспером, Дэйзи и нашими друзьями. Мы с Дэйзи побывали на встрече нашей литературной группы. С Джаспером проехали на велосипедах по экологической тропе в заповеднике Корте-Мадера-Марш, видели цапель и кроншнепов. Это было потрясающе. Порой мне бывало хорошо, порой очень плохо.

Я снова консультировался с экспертами. После того, что мы пережили, я уже был не настолько наивен, чтобы верить, что любой специалист знает решение нашей проблемы. Но я и не был настолько самонадеян, чтобы думать, что я сам знаю ее решение. Я не собирался слепо следовать чьим-либо советам, но буду собирать информацию, критически осмысливать ее и решать, что делать. Сейчас я знал больше, чем в начале нашей борьбы с наркозависимостью. Я понимал: никто не знает, что хорошо для Ника или другого наркозависимого. Никто не знает, какой способ сработает. Никто не знает, сколько раз придется начинать все сначала. Это не заставляет близкого человека действовать, но и не дает оснований бездействовать. За последние несколько лет я познакомился со многими экспертами и пришел к выводу, что к некоторым из них я испытываю больше уважения и доверия. Доктор Роусон из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе знает о метамфетамине столько же, сколько и другие. Будучи исследователем, он занимается поиском истины и опирается в этом только на факты. Он предан своей работе, и одна из главных причин его увлеченности – желание помочь наркозависимым.

Я написал ему электронное письмо, в котором спрашивал, не будет ли попытка организовать интервенцию глупой и бесполезной. Я имел все основания ожидать, что он ответит мне так, как подсказывает житейская мудрость: сначала Ник должен дойти до последней черты. Я думал, что он посоветует мне постараться «отпустить» Ника.

Но я ошибся. Вопреки моим ожиданиям он предупредил меня, что насильственное вмешательство не панацея. Сказал, что это рискованное мероприятие. Кроме того, он сообщил, что не располагает достоверными данными, подтверждающими или опровергающими эффективность интервенции. Он написал: «Но у меня сложилось впечатление, что некоторые из них [интервенционистов] умеют достаточно эффективно мобилизовать семью и организовать процесс принуждения, в ходе которого удается убедить упертого наркомана в необходимости лечения быстрее, чем если бы родственники просто сидели и ждали, пока он “достигнет дна”. Это довольно серьезный метод оказания помощи пациентам и их близким, поскольку понятие “достигнуть дна” неоднозначное. Когда человек перестает употреблять наркотики и держится в таком состоянии долгое время, все плохое, что случилось с ним непосредственно перед этим, обозначается фразой “достичь дна”. Аналогичные, не менее кошмарные периоды, которые тем не менее не приводят к трезвому образу жизни, по определению не являются “достижением дна”. Некоторые умирают, так и не достигнув этого самого дна. Я не думаю, что ожидание “достижения дна” – это удачная концепция. Именно поэтому я действительно считаю, что интервенция может сыграть полезную роль и заставить сопротивляющихся наркоманов согласиться на лечение. Однако она не гарантирует, что период воздержания продлится от полутора до десяти лет после интервенции. К тому же она может потребовать значительных финансовых затрат».

Затем он сказал то, что и определило мое решение. Забудьте о теории, забудьте о статистике, забудьте об исследованиях эффективности. Что бы сделал он сам, если бы Ник был его сыном?

«Если бы у меня был ребенок, употребляющий метамфетамин, и я предпринял бы все, что только можно, чтобы помочь ему, а он все равно продолжал предаваться опасному, угрожающему жизни пристрастию к метамфетамину (или героину, кокаину или алкоголю), я бы всерьез задумался об использовании интервенциониста. В этом случае я бы думал так же, как если бы мой ребенок был болен любой рецидивирующей хронической болезнью, я бы старался уговаривать его лечиться до тех пор, пока у меня не иссякнут силы и средства это делать. Вся моя поддержка была бы направлена на организацию его лечения».

Казалось безумием снова пытаться помогать. Как помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали? Но это неважно. Мы все-таки попробуем еще раз. Его мать, отчим, Карен и я – все мы попробуем сделать еще одну попытку.

Согласно мнению анонимных алкоголиков, попытка сделать то же самое в надежде получить другой результат – верх глупости. Однако, как постоянно говорят в реабилитационных центрах, чтобы стать и оставаться трезвым и чистым от наркотиков, некоторым приходится неоднократно начинать все сначала. Я вспоминал о детях людей, которые писали мне, как, например, один отец: «Моя любимая красавица дочь, двадцати одного года, добрейшая душа, в прошлом году умерла от передозировки наркотиков», – и думал, как и когда нам лучше снова предпринять какие-то шаги, чтобы заставить Ника согласиться на лечение. «Если бы у меня был ребенок, пристрастившийся к метамфетамину…», – написал мне доктор Роусон. У меня был именно такой ребенок.

Ник позвонил однажды утром и сообщил, что у него созрел новый план. У наркоманов это бывает. Снова и снова они перекраивают мир так, чтобы подогнать его под свою ложную уверенность в том, что они всё держат под контролем. Ник сказал, что у них с его подругой закончился запас метамфетамина и теперь всё, они завязывают. Он не собирается поддаваться моим манипуляциям с целью вернуть его в наркологическую клинику. Он пообещал, что в этот раз все будет по-другому: «Она не будет разрешать мне употреблять, я не буду разрешать ей, мы поклялись и решили вызывать полицию, если кто-то из нас сорвется, она уйдет от меня, если я сорвусь». Уж сколько раз он обещал, что теперь все будет по-другому.

Он повесил трубку.

Я позвонил нескольким интервенционистам, которых рекомендовал доктор Роусон, и консультанту-психологу из «Хазельдена». Потом мне позвонил один из моих друзей, который высказал свои контраргументы по поводу этого подхода. Он не употреблял наркотики и алкоголь почти двадцать пять лет. Он сказал, что считает ошибкой как интервенцию, так и повторное помещение в реабилитационный центр. «Индустрия реабилитации подобна индустрии ремонта автомобилей, – сказал он. – Они хотят, чтобы вы возвращались снова и снова. И люди всегда возвращаются. Индустрия процветает, потому что никто не выздоравливает. Они говорят тебе: “Нужно продолжать”, – он горько засмеялся: – Вот чего они хотят. Мне нужно было дойти до предела, когда вокруг меня никого не было, ничего не было, я потерял все и всех… Вот чего это стоит. Ты должен остаться в одиночестве, сломленным, всеми покинутым, доведенным до отчаяния».

Да, возможно, действительно, такова цена. Да, велика вероятность, что не поможет ни интервенция, ни очередная попытка лечения в реабилитационном центре. Но был шанс, что это сработает.

Мы не собирались постоянно возвращаться. У нас не осталось ни эмоциональных, ни финансовых ресурсов, чтобы возвращаться сюда раз за разом. Мой мозг уже один раз взорвался в результате всех этих переживаний, и порой мне казалось, что это может повториться снова.

Но вот я сидел, обзванивая интервенционистов. В то время как Ник оставлял маловразумительные сообщения на наших телефонах. И после всех испытаний, через которые мы прошли, я все еще пребывал в растерянности, во мне привычно боролись мысли, внушенные извне, и мои собственные желания. Оставь его в покое, пусть он сам расплачивается за последствия своих поступков! Сделай хоть что-нибудь, чтобы спасти его жизнь!

Первый интервенционист, которому я дозвонился, заявил, что добивается успеха в 90 % случаев, после чего я поблагодарил его за уделенное мне время и повесил трубку. Может быть, он говорил правду, но я на этот счет сильно сомневался. Второй оказался несколько скромнее. «Никаких гарантий дать не могу, но можно попробовать», – сказал он. Он предложил следующий план действий: мы все – мать Ника и я, Карен, друзья Ника и его девушка, если она готова участвовать в этом, – должны выступить единым фронтом, постараться убедить его воспользоваться шансом и добиться его согласия на лечение в реабилитационном центре. Место в нем уже будет для него готово. Нужно склонить его к тому, чтобы немедленно сесть в машину и ехать в центр.

– Я не могу себе представить, что он согласится ехать, – сказал я.

– Часто такой натиск срабатывает, – объяснил он. – Психологическая подоплека интервенции состоит в том, что наркозависимый чувствует себя сломленным и уязвимым в присутствии семьи и друзей. Он может согласиться на лечение из-за чувства вины или стыда. Или потому, что близким удастся пробить построенную в его голове защиту и он сможет как бы со стороны взглянуть на свое истинное положение, ведь люди, которые его любят, не будут лгать. У них очень сильная мотивация – спасти его.

После паузы он задал обычные вопросы:

– Какой у него наркотик?

– Он употребляет практически любые наркотики, которые можно купить на улице, но всегда возвращается к метамфетамину.

В трубке послышался тяжелый вздох.

– Я работаю со всеми наркотиками, но мне крайне неприятно слышать о метамфетамине. Он действует слишком разрушительно и слишком непредсказуем.

Я сказал, что посоветуюсь с матерью Ника и перезвоню ему.

Хочу привести цитату из книги «Наркозависимый в семье» (Addict in the Family): «Все здесь непросто. Семьи наркозависимых идут по нерадостному пути, на котором их ждет множество ошибок и неудачных попыток. Ошибки неизбежны. Неизбежны боль и страдания. Но будут и развитие, и накопление мудрости, и спокойствие, если близкие подойдут к наркозависимости объективно, будут готовы учиться на собственном и чужом опыте и смирятся с тем, что реабилитация, так же как и сама наркозависимость, это длительный и сложный процесс. Семья никогда не должна терять надежду на выздоровление, поскольку оно вполне реально, это происходит с людьми каждый день. С другой стороны, они не должны жертвовать собственной жизнью, ожидая чуда выздоровления близкого человека».

Я задавался вопросом: когда это произойдет? И произойдет ли вообще?

Тем временем солнце каким-то чудом продолжало всходить каждое утро и садиться каждый вечер. Земной шар продолжал вращаться, и нужно было готовиться к тестам по орфографии, возить детей на тренировки по плаванию и лакроссу, делать домашние задания по математике, готовить обеды и ужины, а после мыть посуду. Нужно было делать свою работу – писать статьи, выдерживая жесткие сроки сдачи.

Через неделю Ник оставил очередное сообщение.

– Прошло уже одиннадцать дней. Я не употребляю. Одиннадцать дней.

Правда ли это? Дотянет ли он до двенадцати дней?

Сколько раз я обещал себе никогда больше этого не делать, никогда больше не жить в постоянном состоянии паники, ожидая, появится Ник или не появится, позвонит или не позвонит. Делать много раз одно и то же и надеяться на другой результат – безумие. Я не собирался продолжать.

И все-таки продолжал.

Взлеты и падения. Ломка и депрессия. Безумие, а потом снова все нормально.

Я держал телефон интервенциониста под рукой.

Однажды в субботу после тренировки по лакроссу Джаспер отправился к другу на день рождения с ночевкой. Карен уехала в город, чтобы развесить свои картины к завтрашнему открытию выставки. В доме остались только мы с Дэйзи. Брут лежал на диване перед камином и тяжело дышал после своей ежедневной игры – охоты за стаей перепелок, которые облюбовали наш сад. Хоть он уже изрядно одряхлел, это не мешало ему предаваться столь утомительному занятию. В данный момент он слишком устал, чтобы сбежать от Дэйзи, поэтому отдался на милость своей хозяйки. Она красила его когти нетоксичным фиолетовым и розовым лаком компании «Клутц Пресс».

Дэйзи увлеклась игрой в предсказание будущего с помощью пирамидок-оригами. И сейчас сложила фигурку о будущем Брута. Обычно для гадания людям используются разные цвета, числа и предсказания, но Брут делал выбор с помощью «зевания», «подергивания» или «пыхтения». «Иди сюда, большой бурый мохнатый шар», – сказала моя дочь. Вот что ждало Брута в будущем: «Тебя ждет прекрасный день – сон и еда». «Ты встретишь красивую датскую догиню, и вы подружитесь». «Ты стащишь бифштекс и нарвешься на неприятности».

На улице туман. Он, как плотная вата, скрыл солнце, но в камине еще горел слабый огонь.

Вечером мы с Дэйзи вместе читали. Это была книга одного из ее любимых детских авторов – Евы Ибботсон. Дочь сидела, прижавшись ко мне. Ей не давал покоя ретейнер на зубах: она то выдвигала его вперед между губами, то втягивала назад и с щелчком ставила на место.

– Перестань баловаться со своим ретейнером.

– Это прикольно.

– Ортодонт сказал, что это вредно. Перестань.

– Ладно.

Мы закрыли книгу «Звезда Казани», и я поцеловал Дэйзи в лоб. Она отправилась спать.

Я уже лежал в постели и читал, когда зазвонил телефон.

Ник.

Он сказал, что у него все идет хорошо, но я догадался, что он под кайфом.

И прямо сказал ему об этом.

Он начал убеждать меня, что это лекарство, которое он принимает, чтобы соскочить с метамфетамина, кокаина и героина.

– Я употребляю только клонопин, себоксин, страттеру, ксанакс.

– Только?

Он настойчиво твердил, что их ему прописал врач. Если это правда, тогда я не понимал, чем врач отличался от других наркодилеров Ника. Он продолжал:

– Я знаю, что с этими лекарствами я не такой чистый, как требуется у анонимных алкоголиков, но в любом случае это все дерьмо. Я трезвый.

– Позвони, когда будешь трезвым, как положено у анонимных алкоголиков. Тогда и поговорим.

Утром я проверил электронную почту, прежде чем ехать забирать Джаспера после ночевки у друга. Девушка Ника прислала срочное сообщение.

«Он оставил меня утром на рынке, сказал, что ему нужно к матери, что он вернется через 15 минут. Взял мою машину, в ней был мой кошелек и ингалятор. Он так и не приехал на рынок. Я прождала его четыре часа, пока мой приятель не прислал за мной такси. Пожалуйста, позвоните мне по номеру… Срочно».

6

Стоял ноябрь, но утро выдалось теплое. Уже было светло, но тонкий серпик луны еще висел на небе. Рассматривая ее, Дэйзи сказала, что она похожа на кривую улыбку. Карен взяла Дэйзи с собой в город, а я поехал за Джаспером, который оставался на ночь у друзей, чтобы забрать его на футбольном поле около ветряной мельницы в районе парка «Золотые ворота».

Поднимаясь на холм Олема, я позвонил из машины по номеру З. Она задыхалась, была вне себя, злилась и беспокоилась. В этом состоянии она рассказала больше, чем было в ее сообщении. Оказалось, что Ник привез ее на рынок в районе Палисейдс в 5:45 утра. А сам поехал на ее машине к матери. Он собирался влезть в дом и украсть компьютер Вики. Она сказала это так, будто он хотел одолжить немного сахара. Ник пообещал, что вернется через пятнадцать минут, но его не было четыре часа. Полагая, что его арестовали, она позвонила в полицию, но там о Нике ничего не знали.

Она рыдала в трубку.

– Что могло с ним случиться, ведь от рынка до дома его матери всего пять кварталов?

Я поделился с ней своим опытом. Каждый раз, когда он исчезал, я рисовал в своем воображении самые разные несчастья: происшествие с летальным исходом, похищение, как это нелепо ни звучит. Но оказывалось, что он просто сорвался. Я спросил:

– Не мог он отправиться в Сан-Франциско?

– У него нет денег.

– Тогда, возможно, он поехал к дилеру в Лос-Анджелес.

– И просто бросил меня на улице?

– Ради наркотиков. Какая еще может быть причина?

Я сказал ей, что спрошу у матери Ника и перезвоню.

Звонок разбудил Вики. Когда я объяснил, что произошло, она сказала, что Ник не появлялся.

– Никаких признаков, что он был, – подтвердила она.

Через полчаса она позвонила.

– Он здесь. В гараже. Он проник в дом и уже складывал украденные вещи в пакеты для продуктов… Он растерялся и каким-то образом ухитрился закрыться изнутри. Он запаниковал и ведет себя как безумный… Он что-то орет и ругается.

– У него ломка, – выдохнул я.

Чуть позже я наконец позвонил З. Ник уже с ней связался по телефону, который был в гараже. Вне себя от гнева, она начала паковать его вещи.

– С меня хватит, – сказала она. – Если будете с ним разговаривать, скажите ему, что я выставлю его вещи у входа в дом.

Посоветовавшись с мужем, Вики сказала Нику, что у него есть выбор. Либо она позвонит в полицию и его арестуют, либо он вернется в реабилитационный центр.

Пока я ехал в город за Джаспером, в моей голове кружился все тот же хоровод мыслей.

Он тайком, как вор, залез в дом собственной матери. Он сумасшедший. Снова метамфетамин. Снова ломка. С тех пор как произошел рецидив, я чувствовал, что должно случиться нечто вроде этого, но теперь плотина рухнула, и меня захлестнули эмоции.

Господи, пожалуйста, исцели Ника!

Неужели слишком поздно?..

Рецидив – неотъемлемая часть процесса выздоровления.

Пожалуйста, исцели Ника!

На футбольном поле я увидел Джаспера с друзьями. Заметив меня, он помахал рукой, потом подбежал к машине. Забросил сумку с одеждой и спортивным снаряжением на заднее сиденье и залез в машину.

– Мы не спали до полуночи, устроили битву подушками.

– Ты устал?

– Нисколечко.

Через несколько минут он уже спал.

Тем временем я сделал еще несколько звонков, чтобы решить, куда определить Ника, если он согласится на лечение. Я позвонил Джейсу, директору «Херберт-Хауса», который знал Ника и которому была небезразлична его судьба. Джейс помог многим наркоманам. Он знал, как работают реабилитационные центры. По его мнению, нам в любом случае следовало вытащить Ника из Лос-Анджелеса и записать в амбулаторную программу продолжительностью не менее трех-четырех месяцев, желательно больше. Он сказал: «“Хазельден” – дорогое место, но достаточно эффективное».

«Хазельден» предлагал четырехмесячную программу, поэтому я позвонил по бесплатному номеру, чтобы выяснить, куда можно устроить Ника. Мне сказали, что в Миннесоте свободных мест нет, но есть одно место в Орегоне, и меня соединили с нужным консультантом.

Он сказал, что должен поговорить с Ником, но вполне вероятно, что Ника смогут принять, если он захочет лечиться.

Мы на открытии выставки Карен в городе. В галерее «Джек Хэнли» в районе Мишн полно народу. Дэйзи в шерстяной вязаной шапочке и Джаспер в шортах, несмотря на холодный ветер, играют во дворе вместе с другими детьми, а затем уезжают с моим братом и его семьей.

Я вышел подышать воздухом. Обошел квартал. Когда к нам переехала Карен, мы с Ником жили в нескольких кварталах отсюда. Мы гуляли здесь по улицам и ходили на мексиканский рынок за тортильями и манго. В выходные ездили в Инвернесс.

Мне вспомнились школьные каникулы в октябре 1989 года, когда мы остановились у углового магазина, закупили еду и отправились с ночевкой за город. Днем мы встретились с одним из моих друзей и пошли гулять по пляжу Лимантур-Бич, протянувшемуся на многие мили. Мы шли под небом сапфирового цвета. Вдруг Ник жестом привлек наше внимание к мордочке тюленя, высунувшейся на поверхность в неспокойных волнах прибоя. Потом мы увидели еще одного и еще. Вскоре около дюжины тюленей рассматривали нас своими черными глазами, вытягивая длинные шеи из воды. А потом будто кто-то схватил полоску пляжа и начал трясти ее, как старый коврик. Песок пришел в движение, то поднимаясь, то опускаясь, наподобие волн в океане, снова поднимаясь, чтобы обрушиться вниз.

Мы пришли в себя и попытались сообразить, что произошло. Землетрясение.

Мы бегом вернулись в свой домик и с помощью мобильника (стационарная телефонная связь не работала) связались со своими друзьями и родными, выяснили, что с ними все в порядке, и сообщили, что мы тоже живы и здоровы. В домике был электрогенератор «Хонда», мощности которого хватало для работы нескольких лампочек и старого черно-белого телевизора, по которому мы увидели кадры разрушений в Сан-Франциско, в том числе обрушившиеся жилые здания в районе Марина и автомобили, раздавленные упавшей эстакадой, ведущей к мосту Бэй Бридж.

Занятия в школе отменили, и мы остались в Инвернессе на несколько дней. Наконец школы возобновили работу, и мы поехали домой. Учителя рассказывали детям о землетрясении и других вещах, которые вызывают страх у людей. Дети писали о том, что видели и что пережили во время землетрясения. «Я был на пляже, – написал Ник. – Я заглядывал вглубь ямы, образовавшейся в песке. Я слышал, что одного человека выбросило из плавательного бассейна. Во время землетрясения у меня кружилась голова». На перемене, когда дети были на игровой площадке, один мальчик стоял и раскачивался во все стороны. Директор спросил его, хорошо ли он себя чувствует. Тот кивнул и ответил: «Я качаюсь, как земля, чтобы, если случится еще одно землетрясение, я его не почувствовал».

Теперь я бродил по улицам с толпами народа (был субботний вечер), вспоминал этого маленького мальчика и чувствовал то же, что и он. Я проживал каждый день, как он, всегда начеку, опасаясь следующих потрясений. Я защищал себя, как только мог. Я двигался в ритме колебаний земли, чтобы быть готовым к очередному землетрясению. Вот как сейчас, когда я собрался с духом и позвонил З., готовый к чему угодно.

Она передала телефон Нику.

– Похоже, есть место в отделении «Хазельдена» в Орегоне. Тебе придется утром позвонить и поговорить с консультантом.

– Я обдумал это. Мне это не нужно. Я сам справлюсь.

– Ты уже пытался, и ничего у тебя не вышло.

– А теперь я знаю – как.

Я вздохнул:

– Ник…

Я слышал в отдалении голос З., которая говорила:

– Ник, ты должен ехать лечиться.

– Я знаю, знаю. Ладно. Да, нужно ехать. Я знаю.

После первого приступа бравады Ник, казалось, сдался. К тому же он, похоже, был озадачен.

– Я думал, что смогу оставаться трезвым, потому что я так хочу. Я думал, что любовь заставит меня оставаться трезвым, но не получилось. Я запсиховал.

Помолчав, он сказал:

– Наверное, именно это и значит быть наркоманом.

Двигаться в ритме земли, чтобы не почувствовать это новое землетрясение – этот последний рецидив. Я иду в свете уличных фонарей, над головой суровое осеннее небо. Мимо проносятся машины. Я возвращаюсь в галерею.

В понедельник Ник поговорил с консультантом в «Хазельдене», после чего позвонил мне и сказал, что едет в Орегон.

Я заказал себе билет на самолет, зная, что он может туда и не доехать.

Он снова позвонил и сообщил, что собрал вещи и готов ехать.

З. привезла его в аэропорт. Я позвонил в «Хазельден», чтобы удостовериться, что его там встретят, но мне ответили, что им неизвестно о его прибытии. Когда я начал возмущаться, меня переключили на консультанта-куратора, которая объяснила мне, что Ника не приняли в программу.

– Что значит не приняли? Он уже на пути к вам.

– Почему он едет сюда? Его же не приняли.

– Нам никто ничего не сообщил.

– Не знаю почему, но мы так решили.

– Но вы не можете!.. Он уже по пути в аэропорт. Мы должны определить его в программу, пока он готов это сделать.

– Мне очень жаль, но…

– Можно он приедет к вам вечером и пройдет процедуру детоксикации, пока мы разберемся, куда его устроить?

– Мне жаль, но…

– Что же мне делать?

– Если он прилетит сюда, его никто не встретит.

– Что мне-то делать?

– Мы можем рекомендовать другие программы.

Она перечислила.

Я повесил трубку и позвонил Джейсу. Он сказал, что позвонит кое-кому. Вскоре раздался его звонок, он дал мне название больницы в долине Сан-Фернандо, где Ник может пройти детоксикацию.

Я позвонил врачу этой больницы и договорился, что его примут. Потом позвонил З. и объяснил, что случилось. Вместо аэропорта Ник должен ехать в больницу. Я дал адрес. По крайней мере в больнице он будет в безопасности. Если туда доедет.

Джон Леннон пел: «Никто не сказал мне, что будут такие дни, как эти». Никто не говорил мне, что у меня будут такие дни, как сейчас. Как людям удается их пережить?

После полуночи З. привезла Ника в больницу. Ему дали лекарство, чтобы начать процедуру детоксикации. Медсестра объяснила, что он будет спать первые несколько дней. Альтернативой лекарствам может быть только документально подтвержденный ад ломки, который многие наркозависимые не выдерживают. Они лезут вон из кожи, они подавлены, сломлены, чувствуют себя беспомощными, испытывают острую боль, готовы на все, чтобы почувствовать себя лучше, – они всеми способами стараются достать наркотики.

Я регулярно справлялся о его самочувствии у медсестер, которые уверяли меня, что с ним все в порядке. Одна из них сказала:

– Учитывая количество и разнообразие наркотиков, обнаруженных в его организме, чудо, что он жив. Думаю, что его организм вряд ли выдержал бы хотя бы еще один месяц.

Тем временем мы с Вики изучали варианты, куда его устроить после детоксикации. Я снова обратился за советом к доктору Роусону, и он проконсультировался со своими друзьями и коллегами. Я поинтересовался программами, рекомендованными консультантом в «Хазельдене». Мы спросили совета у доктора, который проводил детоксикацию Ника. За эти дни мы с Вики сделали множество звонков. Поговорили с представителями программ реабилитации, ответственными за прием, и просмотрели массу веб-сайтов. Мы продолжали получать противоречивые советы. Некоторые программы стоили сорок тысяч долларов в месяц, но все специалисты сходились во мнении, что на этот раз Нику потребуется длительная реабилитация, которая займет много месяцев. Мы не могли себе позволить платить по сорок тысяч долларов ежемесячно. Некоторые люди, с которыми мы разговаривали, напоминали своей напористостью торговцев подержанными автомобилями. Одно из мест, рекомендованных в «Хазельдене», показалось нам вполне приемлемым и более подходящим по стоимости, чем остальные. А потом кто-то сказал нам, что это очень жесткая программа, предусматривающая суровые наказания за нарушение правил, вплоть до подрезания травы ножницами. Может быть, такая трудотерапия была бы полезной для некоторых наркозависимых, но Ник точно сойдет с ума.

Возможно, я ошибаюсь. Я уже столько раз ошибался.

По крайней мере в эти выходные он в безопасности.

Я поговорил с другой медсестрой, которая следила за состоянием Ника. У него было очень низкое давление, хотя сегодня показатели несколько улучшились. Но он до сих пор мало ел.

Она спросила Ника, может ли он подойти к телефону. Он дошел до сестринского поста и взял трубку.

– Привет, отец.

Я едва слышал его голос. Было впечатление, что он в глубочайшей депрессии.

– Как дела?

– Это настоящий ад.

– Я знаю.

– Но я рад, что я здесь. Спасибо. Думаю, именно это имеют в виду, когда говорят о безусловной любви.

– Просто пройди через это. Сейчас у тебя самое тяжелое время, но потом будет лучше.

Ник помолчал и спросил:

– Что мне делать дальше?

– Мы поговорим об этом, когда тебе станет немного легче. Мы с твоей мамой стараемся решить эту проблему.

На самом деле мы с Вики уже отчаялись найти для Ника подходящее место, где у него были бы наибольшие шансы выкарабкаться из наркозависимости. Доктор Роусон продолжал ради нас звонить и рассылать электронные письма своим коллегам по всей стране. Он сказал мне: «Опыт, который я получил, консультируя вашу семью, еще больше убедил меня в том, что процесс подбора программ в системе психиатрической и наркологической помощи сродни гаданию на кофейной гуще».

Ник позвонил на третье утро с начала процедуры детоксикации и попросил перезвонить ему на платный телефон, установленный в холле.

– Стало еще хуже, – сказал он слабым и несчастным голосом.

Я представил, как он стоит в ярко освещенном больничном холле, привалившись к стене, прикованный к телефону металлическим проводом.

– Я так устал. Вернулись все мои страхи. Я растерян. Что происходит? Почему? Почему это все время случается со мной?

Он заплакал.

– Что со мной не так? У меня такое чувство, будто мою жизнь украли.

Он плачет.

– Я не справлюсь.

– Ты справишься, – сказал я. – Ты сможешь.

Мы с Вики продолжали звонить в разные места, пытаясь найти подходящую программу. Мы провели телефонную конференцию с людьми, занимающимися приемом в программы реабилитационных центров по всей стране: во Флориде, Миссисипи, Аризоне, Нью-Мексико, Орегоне и Массачусетсе.

Наконец мы остановились на одном центре в Санта-Фе. Но у меня оставались некоторые сомнения. Перелопатив, по словам Роусона, массу «бессистемной информации, включающей слухи, рекламный бред, догадки и финансовую беспринципность», мы сделали оптимальный, насколько это возможно, выбор, хотя я все-таки не был до конца уверен. Правильное ли это решение? Кто это может знать?

Ник снова позвонил. Сказал, что лучше бы он остался в Лос-Анджелесе и участвовал в амбулаторной программе.

Я начал ему возражать:

– Я знаю, и, думаю, ты в глубине души знаешь, что тебе необходимо находиться в таком месте, где бы ты мог полностью сосредоточиться и разобраться, что с тобой не так и что ты можешь сделать для изменения ситуации.

– Почему тебя это все еще волнует?

– Да, меня это все еще волнует.

– Почему я не могу это сделать самостоятельно? Почему я должен участвовать еще в одной программе?

– Чтобы у тебя было будущее. На прошлой неделе, когда я узнал, что ты мог умереть в любой момент, я не мог больше терпеть. Я живу, зная, что ты можешь потерять сознание, принять чрезмерную дозу наркотика, сойти с ума, нанести себе непоправимый вред или умереть. И это может случиться в любой момент.

– Я тоже с этим живу, – ответил он.

Мы плакали вместе. Меня это пугало. Последние месяцы я был как на передовой и сдерживал слезы, но сейчас они безудержно катились по щекам. Ник где-то там, в больничном холле, стоял, опершись о стену, а я рыдал здесь, в кухне, сидя на полу.

Перед тем как повесить трубку, он сказал:

– Я не могу поверить, что это моя жизнь.

Потом он вздохнул и добавил:

– Я справлюсь, чего бы это ни стоило.

Рано утром во вторник Вики забрала его из больницы и отвезла прямо в аэропорт. Там она уговорила охранника пропустить ее через пропускной пункт, чтобы она могла проводить его до выхода на посадку на рейс в Нью-Мексико.

Она позвонила мне из зала аэропорта. Ник сел в самолет. Самолет стал выруливать от «рукава» на поле. Мысленно я видел, как она стоит с мобильником у уха и смотрит в окно. Я видел Ника в самолете. Видел его таким, каким он стал, – слабым, почти прозрачным, больным – мой любимый сын, мой красивый мальчик.

– Всё, – сказал я ему.

– Всё.

К счастью, у меня есть замечательный мальчик.

К несчастью, у него ужасная болезнь.

К счастью, есть любовь и радость.

К несчастью, есть боль и горе.

К счастью, история еще не окончена.

Самолет выруливал на поле.

Я отключил телефон.

⁂

Я вижу маленькую лиловую коробочку, сверху и по бокам расписанную тюльпанами. Музыкальная шкатулка Дэйзи. Я открываю ее, выскакивает балерина. Танцует. Я обследую шкатулку внутри. В ней есть маленькие отделения. Все они пусты.

Как в больших коробках конфет фирмы See’s Candy, в шкатулке есть тайные слои. Я осторожно вынимаю верхний фетровый слой. Под ним на черном фетре, как артефакт в музее, лежит пластиковый шприц. Я беру его в руки, рассматриваю и откладываю в сторону. Вынимаю следующий слой фетра и в одном из маленьких отделений вижу крохотные пакетики, завернутые в бумажные платочки. Я беру один пакетик, рассматриваю и медленно разворачиваю. Это зуб Ника. На корне кровь. Беру следующий пакетик и разворачиваю. Еще зуб.

Тут я проснулся.

Пошел в кухню, где на полу распластался Брут, вытянув задние лапы. Он уже почти не двигался. Карен подсунула ему под живот полотенце и медленно приподняла его, помогая встать. Его ослабевшие задние лапы дрожали, но он еще мог ходить.

Ветеринар прописал ему новое лекарство. Мы даже не думали о том, чтобы усыпить его. Только не Брута. Вряд ли на это согласилась бы Дэйзи, которая каждый вечер перед сном обнимала его. Вряд ли на это согласилась бы Карен. Или Джаспер, который мог часами сидеть в саду и бросать ему теннисный мячик, и пес кидался за ним, приносил Джасу и клал ему на колени. Никто из нас не мог с этим смириться. Только если у нас не осталось бы другого выхода.

После уроков мы с Карен, Джаспером и Дэйзи приехали в офис семейного психолога. Мы все волнуемся до дрожи. Дети, ссутулившись, сидели на кожаном диване. Они ерзали, старались буквально уползти в свои свитеры, как черепаха укрывается в панцире.

Доктор, молодой человек с аккуратной бородкой и темными глазами, говорил мягким, успокаивающим голосом.

– Мы с вашими мамой и папой встречались. Они немного рассказали о том, что происходит в вашей семье. Поделились историей о вашем брате Нике и о его зависимости. Похоже, вы пережили нелегкое время.

Джаспер и Дэйзи смотрели на него не отрываясь и внимательно слушали.

– Очень страшно, когда твой брат употребляет наркотики, – продолжал психолог. – По многим причинам. Одна из них то, что вы не знаете, что может случиться в будущем. Я знаю, что вы о нем очень беспокоитесь. Вы понимаете, где он сейчас?

– Он в реабилитационном центре, – сказал Джаспер.

– Вы знаете, что это такое?

Психолог объяснил. А потом рассказал о других детях, таких же, как они, которые оказались в подобной ситуации, о том, как это тяжело.

– Это нормально, что вы растерялись: ведь вы любите вашего брата и при этом, возможно, боитесь.

Дети внимательно смотрели на него.

Доктор наклонился и оперся локтями о колени. Он пристально посмотрел в глаза Джасперу и Дэйзи.

– Я сейчас скажу вам слово, которое вы, может быть, никогда не слышали. Это слово – амбивалентность, или двойственность. Оно означает, что можно испытывать одновременно два чувства. Это значит, что вы можете любить кого-нибудь и в то же самое время его ненавидеть или, может быть, ненавидеть то, как этот человек поступает по отношению к вашей семье или к самому себе. Это значит, что вы очень хотите с ним увидеться и в то же время очень боитесь его.

Дети чувствовали себя несколько неловко, но меньше, чем можно было ожидать. Джаспер подал голос:

– Все беспокоятся за Ника.

Он взглянул на меня.

– Ты смотришь на папу, – сказал психолог. – Он беспокоится за Ника?

Джаспер кивнул.

– Ты беспокоишься за своего папу? Особенно после того, как он попал в больницу? Ваши родители рассказали о его болезни.

Джаспер опустил глаза и едва заметно кивнул.

В этот зимний вечер, пока мы сидели в кабинете психолога, первоначальные сомнения и нерешительность детей уступили место осторожному чувству облегчения, во всяком случае так показалось нам с Карен. Чем больше мы разговаривали, тем увереннее становились их позы. Они уже не сутулились, сидя на диване. Мы обсуждали очевидные вещи, которые тем не менее раньше не были надлежащим образом осмыслены.

Психолог сказал: хотя Нику, пока он находится в реабилитационном центре, ничего не грозит, вам, вероятно, страшно думать о будущем. Кроме того, если он в безопасности, это еще не означает, что у него все наладилось.

– После краж, совершенных Ником, теперь, как только я замечаю, что чего-то не хватает, я впадаю в панику, так как думаю, что он снова побывал в нашем доме, – поделилась Карен.

– Паника – самое точное слово, – ответил психолог. – Вы каждый раз возвращаетесь в то состояние, которое испытали после вторжения в ваш дом.

Мы рассказали ему о стопке газет у камина, которую оставил наш друг. И Карен, и я были уверены, что эти газеты принес в дом Ник. И мы сразу встревожились. Я не хотел волновать ее. Она не хотела расстраивать меня. Но мы оба подумали, что в доме побывал Ник. Только потом мы начали обсуждать это и выяснили, что он тут ни при чем. Вломится ли он еще раз? Все обошлось, но осадок остался.

Доктор объяснил нам, что такие триггеры, как газеты, могут заставить нас паниковать. Он поинтересовался, нет ли чего-нибудь еще, что провоцирует у нас панику. Тут меня осенило. Ну конечно!

– Мне кажется, это происходит, когда звонит телефон, – сказал я.

– Телефон?

Дети непонимающе посмотрели на нас.

– Когда звонит телефон, это вызывает приступ паники. Я каждый раз боюсь, что мне сообщат об очередных неприятностях или кризисной ситуации с ним. Или что это звонит он, и я не знаю, в каком он состоянии – нормальном или под кайфом. Или что это не Ник, и тогда я расстраиваюсь. Я весь как натянутая струна. Часто во время еды или когда мы гуляем вечером, я не отвечаю, пока не включится автоответчик, потому что я не хочу разбираться с тем, что могу услышать. Мне кажется, все мы испытываем напряженность. Джаспер каждый раз спрашивает, почему я не отвечаю на звонки. Я думаю, это беспокоит его и заставляет нервничать.

Джаспер кивнул.

Доктор заговорил:

– Итак, причиной напряженной атмосферы в доме являются не только такие редкие и случайные факторы, как стопка чужих газет. Телефон наверняка звонит весь день. Вы, должно быть, находитесь практически в постоянном состоянии тревоги и напряжения. Вряд ли это вызывает приятные ощущения.

Он повернулся к детям:

– Я точно описал ваши чувства?

Оба энергично кивнули.

Похоже, они полностью признали правоту психолога, который сумел понять их проблемы. Обращаясь ко мне, доктор сказал:

– Возможно, вам стоит выключать звонок на какое-то время. Вы всегда можете перезвонить позже. Кроме того, поскольку Ник находится в клинике, может быть, вам стоит определить время для телефонных разговоров: раз в неделю или чаще. Установление границ общения может помочь вам обоим. Вы оба освободитесь от постоянного состояния тревоги по поводу того, должен ли он звонить, позвонил ли или не позвонил. Это облегчит жизнь всем вам. Ваша семья будет точно знать время, когда должен состояться разговор с Ником. Потом вы сможете успокоить их, сказать, что все в порядке. Таким образом, предстоящий звонок не будет восприниматься вами как постоянная угроза.

Я ответил:

– Идея хорошая. Но у меня неспокойно на сердце. Меня пугает мысль об отключении связи.

– Вы не отключаете связь, вы делаете ее безопаснее для всех.

Мы закончили встречу, спустились по лестнице и вышли из этого ничем не примечательного здания. Дети, похоже, освободились от напряжения. Щеки их раскраснелись, глаза сияли.

– Ну как вам? – спросила Карен.

– Это было… – начала Дэйзи.

– …потрясающе, – закончил Джаспер.

– Точно, – подтвердила Дэйзи.

Я начал следить за тем, как пользуюсь телефоном. Отключал звонок по вечерам и в выходные. Я решил разговаривать с Ником раз в неделю. Вроде бы мелочи. Но как трудно они давались и как много значили.

Прошло три недели с тех пор, как Ник поступил в реабилитационный центр. По голосу чувствовалось, что он нездоров. Как он объяснил, первые недели лечения были посвящены его стабилизации. Недельного курса детоксикации в предыдущей клинике оказалось недостаточно, чтобы очистить его организм от всех наркотиков. Даже сейчас, после трех недель лечения, он продолжал испытывать острые душевные и физические мучения. Его беспокоили периодические судороги. Один раз его срочно отвезли в местную больницу. Он постоянно ощущал боль, от которой его тело скручивало, он чувствовал себя несчастным, всеми покинутым, не мог спать. Боль не утихала, и это было лишним доказательством того, насколько сильно наркотики отравили его организм.

Ник позвонил в воскресенье. Он говорил холодно и раздраженно, обвинял меня в том, что находится в этом месте. Попросил купить билет на самолет, чтобы вернуться домой.

– Это была ошибка. Это просто катастрофа. Никакого толку.

– Тебе нужно набраться терпения.

– Так ты вышлешь мне билет или нет?

– Нет.

Он бросил трубку.

Назавтра он снова позвонил и сказал, что чувствует себя немного лучше. Он крепко спал ночью – первый раз с тех пор, как уехал из Лос-Анджелеса. Попросил прощения за свое вчерашнее поведение.

– Я все еще не могу поверить, что я сорвался. Я не могу поверить, что я мог сделать то, что сделал.

Сказал, что не может подобрать слов, чтобы выразить, каким виноватым он себя чувствует.

– Я боюсь что-либо говорить, потому что не знаю, что может случиться дальше. Я не хочу обнадеживать тебя, Карен и малышей, а потом снова вас разочаровать.

Он немного рассказал о нынешней программе лечения, в которой используются не такие методы, как в других реабилитационных центрах.

– В моей первой группе консультант спросил меня, почему я здесь: «В чем ваша проблема?» Я ответил: «Я наркозависимый и алкоголик». Он покачал головой. «Нет, – сказал он, – так вы воспринимаете вашу проблему. Но в чем именно состоит ваша проблема? Зачем вы здесь?»

«Отлично», – подумал я, слушая Ника, но я уже не питал особых надежд. Я не знал, насколько далеко он зашел, насколько большой вред причинили ему наркотики. В любом случае я не мог позволить себе надеяться на лучшее.

Прошла еще неделя. И еще. Наступило Рождество. Потом Новый год.

И еще неделя прошла. Еще месяц. Ник находился в безопасности, в реабилитационном центре, но я не мог избавиться от сомнений, от своего скептического настроя.

Четверг. Я должен был забрать Джаспера с внешкольных занятий в оркестре World Beat Band, они там исполняли музыку разных народов в рок-обработке. Я сидел на верхнем ряду в театре и слушал их. Джаспер играл на барабанах конга. Звучала песня «Привет, как дела?» (Oye Como Va). Гитара в руках мальчика из восьмого класса голосила, как у Карлоса Сантаны.

Я отвез Джаспера домой и попрощался с ним, Дэйзи и Карен. Они втроем отправились на день рождения кузена, ему исполнилось одиннадцать лет. Я же бросил в багажник чемодан и поехал в аэропорт Окленда. Зарегистрировался на рейс и быстро поужинал.

Самолет, направляющийся на Юго-Запад, был забит. Приземлившись в Альбукерке, я прошел в зал аэропорта. Я живо представил себе, как около восьми недель назад сюда прилетел Ник. Вот я вижу терминал его глазами: образцы искусства американского Юго-Запада, индийские коврики, указатель «Добро пожаловать в Страну О’Кифф»[38]. Мысленно я вижу, как он смотрит на вывески магазина подарков, сувениров и предметов декоративно-прикладного искусства «Тандербёрд» и ресторана мексиканской кухни «Асьенда». Я думаю, он рассматривал бы этот тематический терминал в этническом стиле с некоторой брезгливостью, если бы его состояние позволяло испытывать брезгливость к чему бы то ни было.

Выйдя из здания аэропорта, я представил себе, как Ника встречал водитель из «Центра спасения жизни» с табличкой «Ник Шефф». Но вряд ли кто-то мог не узнать Ника, молодого человека с рейса из Лос-Анджелеса. Его внешний вид говорил тогда сам за себя: бледное лицо, тусклый взгляд и вялость во всем теле свидетельствовали о многомесячном загуле и неделе мучительной детоксикации от дюжины разных наркотиков.

Я арендовал машину. Предполагалось, что это будет автомобиль для некурящих, но внутри стоял запах сигарет. Я включил радио, и первое, что услышал, была вступительная мелодическая фраза песни «Дай мне убежище».

До своего мотеля я ехал час. Заселился и постарался заснуть. Если б мне предстояло стать подопытным для студентов-стоматологов, оттачивающих на мне навык лечения корневых каналов, уверен, я бы чувствовал себя более спокойно.

Мне показалось, что плавание поможет мне успокоиться. Я вышел из мотеля и поехал искать торговый центр, чтобы купить плавки. Потом вернулся в мотель и обнаружил, что бассейн закрыт, вокруг была натянута желтая лента, как на месте преступления.

В комнате я нашел номер журнала New Yorker, прочитал раздел беллетристики, статьи Герцберга и Энтони Лейна. Интересно, есть ли номера этой газеты в реабилитационном центре Ника? Наконец мне удалось заснуть. Проспал я недолго, встал в восемь часов и собрался.

Я не виделся с Ником с июня, когда он попал в отделение интенсивной терапии. Посещение его я едва помнил, в памяти остался только последовавший затем вал событий. Невнятная речь, телефонные звонки, нагромождение лжи, страх, приезд Вики к нему на квартиру, электронное письмо якобы из «Джошуа-Три», а на самом деле, как я выяснил, из Окленда.

Зачем я здесь? Короткий уик-энд не сможет отменить годы, проведенные как в аду, и не сможет полностью изменить жизнь Ника. Никакие мои усилия не помогли изменить ее к лучшему. Зачем я здесь?

Психологи, работающие в программе лечения, посоветовали Нику пригласить родителей приехать к нему. Раз уж мы пытаемся в последний раз пройти курс реабилитации, дать ему последний шанс, так и быть, я сделаю, что мне советуют. Я понимаю, что ничего не поможет – скорее всего, ничего не поможет, – но я сделаю все, что от меня зависит. Откровенно говоря – не говорите никому, не говорите ему, – кроме всего прочего, я здесь для того, чтобы просто увидеть его. Я боялся встречаться с ним, но какая-то осторожная и хорошо защищенная от всех частичка моей души безумно скучает по нему, по моему сыну.

Утреннюю голубизну неба нарушал только след от самолета.

Я ехал через город, следуя инструкциям, которые пришли мне на почту из медицинского центра. Свернул на грязную дорогу, по сторонам которой росли кусты полыни и хилые сосны. Все это напоминало сцену из старого вестерна. Впечатление, что когда-то здесь было ранчо. Появились спальные бараки, столовая, обветшавший главный дом и служебные постройки, обшитые расколотыми бревнами. На гребне холма выстроился ряд бревенчатых домиков с видом на пустыню. Место простое и скромное, в отличие от викторианского особняка «графа Олхоффа», или строгой современной больницы в стране виноделия, или величественного кирпичного здания в районе парка Стёйвесант в Манхэттене, или комплекса «Мелроуз Плейс» Джейса в Лос-Анджелесе.

Я заполнил бланки в маленьком офисе и вышел, ожидая Ника на улице. Холодно, но на мне теплая куртка.

Вот и Ник.

Делаю глубокий вдох.

Ник стоит на низком крыльце ветхого домика под провисшим навесом.

Ник в армейской куртке с фиолетовым шарфом с рисунком пейсли.

Ник в выцветшей футболке, вельветовых штанах с маленькими кожаными заплатками и в черных кожаных кроссовках.

Его каштановые волосы с золотистым оттенком длинные, вьющиеся. Он отбрасывает их со лба.

Ник спускается ко мне по шатким ступенькам. Лицо худое, угловатое. Он смотрит на меня, в глазах мелькает – не пойму что.

– Привет, отец.

Если я признаю, что рад видеть его, меня могут обвинить в том, что я забыл гнев и страх, которые пришлось испытать. Но все равно я рад его видеть. Я до смерти боюсь.

Он подходит. Протягивает руки. Я чувствую запах сигарет и обнимаю его.

В ожидании Вики мы болтали о том о сем. Потом Ник робко посмотрел на меня и сказал:

– Спасибо, что приехал. Я не знал, согласишься ли ты.

Мы пошли к месту для курения под деревянной крышей, где стояло несколько ветхих стульев и была устроена чаша для костра.

Мне было страшно, я не хотел желать видеть его, не хотел радоваться тому, что вижу его.

Мы встретились с некоторыми из его друзей: девушкой с проколотыми ушами и выбеленными волосами длиной в дюйм, парнем, обритым наголо, и парнем с черными кудрявыми волосами. Подошел мужчина, который выглядел так, будто всю жизнь провел под солнцем – такой грубой, загорелой и морщинистой была его кожа. Он пожал мне руку и сказал, что у меня замечательный сын.

Ник курил. Мы сели около кострища, и он сказал, что все меняется.

– Знаю, ты уже это слышал, но в этот раз все по-другому.

– Проблема в том, что и это я уже слышал.

– Знаю.

Мы зашли внутрь, чтобы встретиться с главным психотерапевтом и подождать Вики. Вот и она – в бежевом жакете, длинные волосы распущены. Я взглянул на нее. Хотя прошло уже столько лет, мне все еще было трудно смотреть ей в глаза. Я чувствовал себя виноватым. Когда мы встретились, я был сущим ребенком: двадцать два, на год меньше, чем Нику сейчас. Я пытался простить себя независимо от того, простит она меня или нет, потому что я был ребенком. Но есть вещи, с которыми вы просто живете, потому что не можете отмотать жизнь назад. Я очень волновался не только перед встречей с Ником, но и перед встречей с Вики. За последние несколько лет мы сблизились, это правда. Мы говорили по телефону, утешали и поддерживали друг друга, обсуждали возможность интервенции и беспокоились из-за отсутствия хорошей страховки (сейчас она пыталась снова вписать его в свой страховой полис). И тем не менее за двадцать лет, прошедших со дня развода, мы пробыли вместе всего несколько минут. Подумать только, на прошлой неделе у нас был юбилей свадьбы. Или мог бы быть. В последний раз мы были вместе больше пяти минут на выпускной церемонии, когда Ник окончил старшую школу. Тогда мы с Вики сидели рядом, а с другой стороны рядом со мной сидел Джаспер. После Джас прошептал мне: «Я думаю, Вики хорошая».

Психотерапевт сказала, что, с ее точки зрения, дела у Ника идут на лад, что он должен обдумать все, что с ним случилось. Она попросила нас проанализировать, насколько результаты его пребывания здесь отличаются о того, что мы наблюдали в других реабилитационных центрах, где он лечился. Кроме того, она попросила всех нас подумать о том, каких результатов мы ожидаем от этого уик-энда. Она пожелала нам удачи.

Мы с Ником и Вики вместе пообедали. В столовой можно было выбрать блюда из имеющегося ассортимента. Тамале[39], салат, фрукты. Ник ел хлопья.

Потом Ник повел нас в другое здание. Две стены внутри были обшиты деревянными панелями, а две другие покрашены в белый цвет, и на них висели художественные работы пациентов. Пол был выложен плитками серовато-белого цвета, некоторые из них покоробились. Пахло кофе, который простоял все утро на конфорке.

Нас ждали стулья, расставленные по кругу.

Я оглянулся на Вики. Больше двадцати лет она проработала журналистом, но когда мы встретились, она трудилась в стоматологическом кабинете в Сан-Франциско. Офис располагался под калифорнийской штаб-квартирой недавно основанного журнала New West, где я был помощником редактора – мое первое место работы после колледжа. Стоматологический кабинет был обустроен в духе «нью-эйдж», люди здесь должны были испытывать удовольствие, а не боль. Помещение было просторным, сводчатый потолок поддерживали открытые грубо обтесанные деревянные балки. Итальянские светильники свисали с пересекающихся проводов. И еще были целые джунгли подвешенных горшков с папоротниками. Через наушники пациенты могли наслаждаться музыкой Вивальди, произведениями студии «Виндхем Хилл», а через маски – закисью азота. Вики была одета в белый халат поверх платья с набивным рисунком от Лоры Эшли. У нее были синие глаза и волосы, как у девушек в рекламе продукции компании «Брек». Она недавно приехала из Мемфиса, где у ее дяди была стоматологическая практика. Он и обучил ее работе помощника дантиста. Только с четвертого раза ей удалось сделать для меня хороший рентгеновский снимок, но, вдыхая веселящий газ и следя за тем, как она порхает перед моими глазами, я не выказывал никакого недовольства. На следующий год мы поженились. Мне было двадцать три, столько же, сколько Нику сейчас. Чек, выписанный пастору прелестной белой церкви, был возвращен ввиду отсутствия средств на нашем счете. На церемонии в Хаф-Мун-Бей присутствовали только двое наших друзей. С тех пор мы их не видели. Тогда мне было двадцать три, а три недели назад исполнилось пятьдесят. Мои волосы уже не с проседью, а совсем седые. Постепенно они становятся похожими на белые, как хлопок, волосы моего отца.

Все стулья были заняты. Я обвел взглядом собравшихся. Пациенты, их родители, чей-то брат. Мы снова начинаем все сначала.

Собрание вели два психотерапевта. Одна темноволосая, другая блондинка, у обеих шарфы, у обеих добрые и проницательные глаза. Они говорили по очереди. Излагали основные правила и ожидаемые результаты.

Я подумал, что это полная чушь. Я уже это проходил, и никакой пользы это не принесло.

Сначала каждому из нас раздали анкету, которую нужно было заполнить. Я принялся за работу. Примерно через полчаса мы по очереди зачитали наши ответы. Одна из матерей так ответила на вопрос «Какие проблемы у вашей семьи?»: «Я не думала, что у нас есть какие-то проблемы, но, похоже, если бы их не было, мы бы здесь не сидели». Она заплакала. Ее дочь положила свою руку ей на колено. «У нас на самом деле хорошая семья».

Я снова очутился в обществе людей, таких же, как я, людей, пострадавших от наркозависимости и непонимания собственных проблем, людей, сбитых с толку, расстроенных, испытывающих чувство вины, злость, страх, потрясенных масштабами свалившейся на них беды.

Потом нам предложили заняться арт-терапией.

Арт-терапия!

Я слишком много пережил, чтобы сидеть здесь на полу и рисовать пальцем вместе с Ником и бывшей женой. Внутри у меня все кипело. Зачем я приехал? Зачем я здесь?

Нам дали лист бумаги, разделенный на три сектора – по числу членов нашей семьи. Мы уселись на пол вокруг этого листа в виде треугольника. Треугольника.

Следуя инструкциям, я начал рисовать. Я выбрал мелок и просто водил им по бумаге, описывая круги. Обогреватель грел очень сильно. В комнате было душно.

Вики рисовала милую сценку акварельными красками, что-то вроде пляжа. Я все еще кипел от злости. Она рисовала закат. Яркие и бледно-голубые краски закручивались, образуя цветные завитки. Она создавала красивую картину, как будто мы на дне семейного творчества в дошкольной группе Ника, когда над зеленой травой поля было чистое голубое небо. Потом я перевел взгляд на треть листа, которая досталась Нику. Он выбрал тушь и нарисовал сердце. Не такое сердце, как на «валентинке», и не сердце, пронзенное стрелой Купидона, а сердце с мышцами и тканями и желудочками, соединенное с аортой, сердце, бьющееся внутри тела человека. Его тела. К аорте было пририсовано лицо, а вокруг другие лица под разными углами, выражающие ярость, отчаяние, ужас, боль. Я продолжал рисовать своим мелком. Я провел толстую линию, идущую снизу вверх, вроде текущей вверх реки, которая разделялась на два рукава, направленных в два верхних угла моей части листа. Я нажимал так сильно, что мелок крошился.

Какой в этом смысл? Пустая трата времени. Вики набрала кисточкой черную краску, и голубое небо на ее картине исчезло под размашистыми водянистыми мазками черной краски. Ник начал что-то писать: получилась фраза из трех слов «мне очень жаль». Он писал их снова и снова, бесконечное число раз. Он просто не мог остановиться. Это все ерунда, дешевая попытка… Нет, это не ерунда. С мучительным отчаянием – я чувствовал его всеми фибрами своей души – он пытался что-то сказать, в чем-то признаться, о чем он не мог рассказать словами.

Легко забыть, что как бы трудно ни было нам, ему приходилось еще тяжелее.

Мой рисунок: теперь здесь были капли, слезы, текущие из двух ответвлений притока реки и шесть кружков над ним. Потом до меня дошло, что я нарисовал вскрытие моего мозга и то, что находилось внутри: слезы, боль, кровь, гнев, ужас. Сломанный чемодан с кружочками, из которого высыпается содержимое – мое «я», бывшее «я».

Вики нарисовала маленькое красное пятнышко в центре, из которого стекала капля: и здесь тоже кровь.

Ник продолжал писать «мне жаль», и мне хотелось плакать. Нет, говорил я себе, не впускай его в свое сердце снова. Не впускай. Не впускай.

Все семьи начали по очереди рассказывать о том, что изображено на их рисунках, и описывать свои эмоции во время работы бок о бок. Оказалось, что красное пятно на рисунке Вики – не кровь, а воздушный шар, за который она хочет ухватиться, чтобы улететь от черного шторма. Ник посмотрел на нее и сказал, как удивительно видеть ее здесь. Я поднял глаза на Вики. Ник со своими родителями. Мне было грустно, невероятно грустно, что ей пришлось пройти через такие испытания, и грустно, что Ник через столько прошел, и я, мы все. И мне было так стыдно за эту грусть. Ох, Ник, мне тоже так жаль, так жаль, что все так случилось!

Ник сказал, что смысл того, чем он занимается в этом центре, состоит не в том, чтобы искать оправдания его распущенности или его безумным поступкам либо обвинять кого-то в своих бедах. Смысл в исцелении от зависимости. Его психотерапевты сказали ему, что он должен разобраться в том, что заставило его вредить самому себе, подвергать себя опасности, отвернуться от друзей, которые его любят, бунтовать против родителей и других близких людей, срываться на себе – в первую очередь на себе, стараться разрушить себя как личность. Он наркозависимый, но почему это произошло, что стоит за этим, помимо неудачной совокупности генетических факторов, обусловивших эту непреодолимую тягу к наркотикам? Психологи центра хотели, чтобы он нашел эти глубинные причины, так как это поможет ему начать процесс выздоровления, позволит двигаться дальше.

Другие семейные группы тоже рассказали о своих рисунках, о том, какие чувства и воспоминания они пробудили, что им дала совместная работа. Затем мы комментировали работы друг друга. Одна девушка, подруга Ника, отметила, насколько отличаются друг от друга изображения на нашей семейной картинке и насколько выразительно каждое из них. Она добавила, что сердце на рисунке Ника позволяет заглянуть внутрь желудочков, а моя меловая линия напоминает разорвавшуюся артерию.

Почему-то я заплакал. Рука Ника легла на мое плечо.

Когда мы вышли, над горами висела царственная луна. Я посмотрел на нее и понял, что не питаю надежд в отношении этой новой программы. Не потому, что не верил в ее эффективность, и не потому, что она не может быть эффективна, а потому, что я до смерти боялся снова надеяться.

Я пошел в книжный магазин и купил роман Зэди Смит «Белые зубы». Сегодня я хотел убежать от действительности и укрыться в перипетиях чужой жизни. Первое, что я увидел, когда, вернувшись в мотель, открыл книгу, был эпиграф из книги Э. М. Форстера «Куда боятся ступить ангелы». Я читал и перечитывал его. «Каждый пустяк почему-то кажется сегодня чрезвычайно важным, и, если о чем-то говорят, что “отсюда ничего не следует”, это звучит как богохульство. Никогда не знаешь (как это выразить?), какое наше действие или какое бездействие не повлекут за собой никаких последствий»[40]. Меня пробрала дрожь. Я думал о том, насколько неповинны мы в своих ошибках и насколько большую ответственность мы несем за них.

Смысл в исцелении, а не в поисках виновных. Но возможно ли отказаться от обвинений? В какой-то момент Вики сказала, что раньше злилась на меня так сильно, что ей казалось, будто она носит рюкзак, набитый кирпичами.

«Какое облегчение не таскать их повсюду с собой!» – добавила она. После некоторых ее комментариев на следующем групповом занятии я сказал: «Может быть, там все-таки осталось несколько кирпичей». Она согласилась: «Да, пожалуй». Но сейчас нас объединял главный из стереотипов человеческого поведения – отчаянное желание спасти своего ребенка. Психотерапевт говорила, что смысл наших воскресных встреч не в том, чтобы заниматься поисками виноватых, а в том, чтобы преодолеть застарелое чувство обиды. Один из отцов сказал на собрании: «Чувство обиды можно уподобить вашим эмоциям, когда вы приняли яд и ждете, когда умрет человек, на которого вы затаили обиду».

Утром я снова поехал в медицинский центр. Вот он, Ник, в футболке с логотипом Художественной академии Нью-Йорка, в расклешенных джинсах с обтрепанными манжетами и разноцветной куртке. Вязаная шапочка надвинута низко на глаза. Мы пьем кофе.

Семьи пациентов собрались на сеанс групповой терапии. На таких сеансах в присутствии аудитории чувствуешь себя в ужасно уязвимом положении. Но должен признать, что, когда высказываешь все, что накопилось в душе, наступает облегчение. Когда говорил Ник, я испытывал целую гамму чувств: тревогу, страх, раздражение, гнев, сожаление, угрызения совести – и еще прилив гордости, а перед глазами мелькали обрывки воспоминаний обо всем, что когда-то было, и о любви. Я хотел быть откровенным, слушать, что говорит Ник, и верить ему, но я не был готов разрушить хрупкую плотину, которую возвел, чтобы защитить себя. Я боялся, что тогда я захлебнусь и утону.

Я был наивен. Все родители простофили. Глупо даже думать о том, что выздоровление возможно. И тем не менее… Внезапно я вспомнил, как молился за Ника. Я никогда не собирался молиться. Я просто заглянул в прошлое и понял, что молюсь. О чем я молился? Я никогда не говорил «перестань принимать наркотики». Я никогда не говорил «держись подальше от метамфетамина». Я просил: «Господи, исцели, пожалуйста, Ника. Господи, пожалуйста, исцели каждого измученного человека в этой комнате, всех измученных людей на планете, этих дорогих мне израненных людей». Я обвожу их взглядом. Неважно, по какой причине они сюда попали, важно, что они здесь. А раз они здесь, значит, у них есть шанс.

На последнем сеансе групповой терапии нам предложили подумать о будущем. Будущее. Оно преисполнено опасностей. Нам нужно составить дорожную карту для будущего. В буквальном смысле слова. Наши руководители раздали каждой семье по большому листу бумаги. В нижнем левом углу нарисована фигура, представляющая кусок суши – место, где мы находимся сейчас. В верхнем правом углу отмечен пункт назначения. Между ними нарисованы маленькие кружки – дорога, выложенная из отдельных опорных камней.

Мы внимательно выслушиваем инструкции. Покажите, где вы находитесь сегодня. И куда вы хотите попасть. Укажите шаги, конкретные шаги, которые вы можете предпринять, чтобы добраться в пункт назначения. Думайте о ближайших месяцах, а не обо всей оставшейся жизни. Куда вы хотите отправиться и какие шаги собираетесь предпринять, чтобы попасть туда. «Да, и учтите, – добавляет психотерапевт, – что остальная часть листа бумаги – это болото. Чтобы добраться из места, где вы находитесь сейчас, до места назначения, вам нужно пройти через болото, используя дорогу из опорных камней и избегая опасностей, которые таит в себе болото. Укажите все ловушки, подстерегающие вас на пути».

Ник не испытывает никаких затруднений в обнаружении опасностей и указывает их толстым красным фломастером. Их очень много: все прошлые ошибки, привычки, искушение наркотиками. Он рисует шприц. На листе столько красной краски, что почти невозможно найти свободное место, чтобы что-то написать в маленьких кружках, обозначающих опорные камни. По сравнению со всем остальным опорные камни кажутся очень маленькими, очень ненадежными. Но Ник пишет на них план действий нашей семьи и его собственный план. Описывает, как мы будем действовать – медленно, постепенно. Продвигаясь вперед маленькими шажками. Как мы будем поддерживать друг друга, но не мешать друг другу. Опорные камни предполагают участие в сообществе анонимных алкоголиков и другую сознательную работу, которая, как он надеется, поможет наладить взаимоотношения с окружающими. Он упоминает Карен и смотрит на меня. «Я искренне люблю Карен, – говорит он. – Мы друзья, и мне ее не хватает». Что касается Джаспера и Дэйзи, он говорит: «Я знаю, должно пройти время». Много чего еще нужно написать.

Когда карта была полностью закончена, стало понятно, что мы с Карен поставили перед собой довольно серьезные задачи: отступить на задний план, оказывать Нику поддержку, но дать ему возможность самому пройти весь путь к выздоровлению. А мы тем временем будем работать над тем, чтобы распутать все узлы в наших взаимоотношениях и сделать их здоровыми, наполненными любовью и поддержкой, но исключающими зависимость друг от друга. Однако большая часть самой тяжелой работы ложилась на плечи Ника, так как перед ним постоянно маячили всяческие опасности и соблазны, побуждая его сорваться. Обозначенные беспощадными красными мазками, эти опасности были чреваты пагубными последствиями, они вездесущи и коварны. Настоящая трясина, и если Ник выберется из нее, это будет просто чудо. Думая об этом, я взглянул на мать Ника. Потом перевел взгляд на него. Здорово, что мы здесь вместе. Это тоже чудо. Не будет ли слишком дерзко с моей стороны надеяться, что чудеса на этом не закончатся?

Я летел домой. Я чувствовал себя так, будто кто-то распилил мою грудную клетку и сделал ряд разрезов от ключицы к обеим лопаткам. Потом разрезал посередине грудь и живот до паха и сделал еще несколько горизонтальных разрезов от кончика одной тазовой кости к другой. Затем этот кто-то руками в пластиковых перчатках взялся за куски плоти и отогнул их в разные стороны, разрывая сухожилия, мышцы и кожу, выставляя напоказ мои внутренности.

Это ощущение не оставляло меня. Я снова был дома. Карен и Дэйзи отправились на прием к ортодонту. В доме остались только мы с Джаспером. Он играл на гитаре, сочинял песню, которую собирался записать с помощью программы Garage Band. Он добавил барабаны, другие виды ударных и синтезатор. Потом записал свой голос, придумав смешной текст. В конце он несколько раз повторил слово «пончики», как если бы это был финал в оперном либретто. Закончив сочинять эту шумную композицию, он записал ее на компакт-диск.

Подошло время везти его на тренировку по лакроссу. По пути мы прослушали его музыкальные сочинения, а потом рок-группу White Stripes. На парковке у поля он выпрыгнул из машины, натянул спортивную форму и побежал к друзьям.

Я стоял у спортивного поля. Было холодно, ребята в своей гладиаторской экипировке выдыхали облачка пара, как драконы. Они носились по полю за маленьким белым шариком, ловили его в сетки, закрепленные на концах клюшек, и бросали друг другу.

В кармане у меня лежал выключенный мобильник. Раньше об этом нельзя было и помыслить. Доктор считал, что телефон привязывает меня к Нику и каждый резкий звонок дает встряску моему сердцу наподобие дефибриллятора. Очевидно, он давал встряску сердцу каждого из нас. Каждый звонок подпитывал мою навязчивую озабоченность тем, чтобы получить либо заверения в том, что у него все хорошо, либо подтверждение того, что у него все плохо. Моя созависимость не принесла ничего хорошего ни Нику, ни кому-либо из нас. Зависимость Ника захватила меня настолько, что практически не оставила места для остальной жизни. Но разве может оставить равнодушным борьба собственного ребенка не на жизнь, а на смерть? Теперь я сам проходил курс реабилитации, чтобы избавиться от созависимости. Большая работа велась с помощью психотерапии, но я предпринимал и практические шаги. Например, выключал свой мобильник.

После тренировки мы с Джаспером пошли в спортмагазин. Ему стали малы шиповки, нужно было купить новые. Он помог мне заплатить за них, использовав свою подарочную карту, оставшуюся с Рождества. Когда он доставал карту из бумажника на кассе, из него выпал листок бумаги.

– Что это? – спросил я Джаспера, когда он нагнулся его поднять.

– Письмо, которое мне написал Ник.

Он быстро сложил его и спрятал в бумажник.

Мы поехали домой.

Дети спят. Мы с Карен лежим в постели и читаем. Брут куда-то бежит во сне. Я откладываю книгу и лежу, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Родители наркозависимых со временем учатся сдерживать свои ожидания, хотя мы никогда полностью не теряем надежду. Мы боимся смотреть в будущее с оптимизмом, нам страшно, что мы будем за него наказаны. Безопаснее закрыться, уйти в себя. Но сейчас я снова открыт и поэтому чувствую всю боль и радость, которые принесло мне прошлое, и тревожусь о будущем, и надеюсь на лучшее. Я знаю, что я чувствую. Все сразу.

Эпилог

О, что ты будешь делать теперь, мой голубоглазый сынок?

О, что ты будешь делать теперь, мой любимый малыш?

Боб Дилан. Песня A Hard Rain’s A-Gonna Fall

Ха Цзинь пишет: «Есть великие мужчины и женщины, которые через страдания становятся сильнее и искупают свои грехи, более того, они стремятся обрести печаль, а не радость. Например, Ван Гог утверждал: “Печаль – чувство куда сильнее, чем радость”. А Бальзак провозглашал: “Несчастье – лучший учитель”. Но эти сентенции годятся только для неординарных личностей, для немногих избранных. Простых людей, вроде нас с вами, чрезмерные страдания только сделают более слабыми и жалкими, безумными, мелочными и несчастными.

Я не великий человек, но я не чувствую себя более слабым, жалким, безумным, мелочным или несчастным. Были периоды, когда я испытывал нечто подобное, но теперь я чувствую себя отлично, во всяком случае большую часть времени.

Ник закончил трехмесячную программу лечения в Санта-Фе, и его психологи рекомендовали ему пройти следующий этап – программу в Северной Аризоне. Здесь он мог бы продолжить курс реабилитации и, кроме того, получить работу и участвовать в волонтерском движении. Он отказался. Он сказал мне:

– Знаю, что ты будешь беспокоиться, но я должен как-то разобраться со своей жизнью.

Он пытался успокоить меня:

– Со мной все будет в порядке.

Сначала я сказал:

– Нет, ты не сделаешь этого.

Но тут я вспомнил: это твоя жизнь.

Ник сел на автобус, идущий на восток. Поехал повидаться с другом, с которым познакомился во время лечения. Некоторое время мы не разговаривали, но потом наше общение возобновилось. Теперь мы созваниваемся друг с другом довольно регулярно. Он встретил какую-то девушку. Она студентка гуманитарного колледжа. Они стали жить вместе. Ник работает в кафе, подавая кофе без кофеина (так он говорит), если клиент его заказывает. И он снова начал писать. Он вернулся к своей книге. Теперь у него накопилось больше знаний о том, как тяжело отказаться от наркотиков и сохранять трезвый образ жизни.

Мы обсуждаем наше литературное творчество. Мы разговариваем о нашей жизни, о новостях в мире, о книгах, которые мы читаем, о музыке и кино («Маленькая мисс Счастье»!).

Я посчитал, что прошел год, да, целый год, с тех пор как он уехал из Лос-Анджелеса. Насколько я знаю, он уже год живет трезвой жизнью. После всего, что было, верю ли я, что он остается трезвым? Разве я отказываюсь от того, что мы пережили? Разве я не вижу, как все это трудно и что эти трудности никогда не закончатся? Ничего подобного. Но я надеюсь. Я продолжаю верить в него.

Сразу после кровоизлияния в мозг я сетовал, что упустил нечто, что мне казалось преимуществом пережитого опыта на грани смерти, помимо максимальной привилегии – остаться в живых. Как я уже говорил, я часто слышал и читал, как выжившие описывают озарения, которые снизошли на них вследствие тех или иных трагических событий. Их жизнь радикально изменилась, стала проще, появились более четко обозначенные приоритеты. Они переосмыслили свою жизнь и стали по-новому ее ценить. Но я также говорил, что всегда ценил жизнь. В моем случае, наоборот, кровоизлияние в мозг заставило меня с большей опаской смотреть на жизнь. Я понял, что трагедия может случиться с любым из нас или с нашими детьми в любой момент и без всякого предупреждения.

Однако я поторопился с выводами. С тех пор многое изменилось. Наряду со стадиями переживания горя или умирания должны существовать и какие-то стадии восстановления после травмы. Я убедился в этом на собственном опыте, поскольку только по прошествии времени осмыслил все то, что пережил, находясь в неврологическом отделении интенсивной терапии.

В декабре мне исполнилось пятьдесят лет. Я тогда рассказывал своему психотерапевту о событиях последних лет. Когда я сообщил ему, что все неврологи решительно отвергли идею о том, что кровоизлияние в мозг было связано со стрессом, которым была насыщена моя жизнь, он снисходительно посмотрел на меня и сказал: «Ну, во всяком случае, он вам не помог». Он подчеркнул, что еще до того, как мой мозг буквально взорвался, он находился в таком напряженном состоянии, будто вот-вот взорвется. Годами я жил, испытывая сильнейшую и неотступную тревогу за Ника. Это вполне объяснимо: ни один добросовестный родитель наркозависимого не может надеяться на долгие периоды спокойной жизни. Я был благодарен за моменты, когда наступало облегчение – когда Нику, казалось, было лучше, когда он был в порядке. Тем временем я изо всех сил старался наслаждаться жизнью – с Карен, Джаспером, Дэйзи и остальными близкими людьми и друзьями, это были хоть и редкие и короткие, но все-таки передышки.

Доктор отметил, что я мог сделать и другой выбор. Не ссылаясь на постулаты анонимных алкоголиков и Ал-Анон, он, по сути, перефразировал «молитву о спокойствии духа». Я мог раз и навсегда решить для себя, что я должен принять то, что не могу изменить, иметь мужество изменить то, что могу изменить, и мудрость отличить одно от другого. Вторая фраза молитвы имеет ключевое значение. Хватило ли мне мужества изменить то, что я мог изменить?

– Я старался, – сказал я. – Я старался многие годы.

– По-видимому, недостаточно старались.

Доктор спросил, почему я посещаю психотерапевта только раз в неделю. Я сказал, что у меня нет ни времени, ни денег, чтобы делать это чаще.

По поводу финансовых трудностей в качестве отговорки он заметил:

– Если бы в эти последние годы кто-нибудь сказал вам, что Нику нужно более длительное лечение, чтобы вернуть здоровье, вы бы нашли средства для оплаты этих услуг?

Я честно ответил:

– Да.

– Значит, его психическое здоровье важнее, чем ваше?

Я понял, что он имел в виду.

Что касается недостатка времени, он спросил:

– Сколько времени не жалко потратить на то, чтобы прекратить страдания человека? Сколько времени отнимают у вас бесплодные переживания?

А затем он подвел итог:

– Вы чуть не умерли. Вам пятьдесят лет. Как бы вам хотелось провести оставшиеся годы вашей жизни? Выбор за вами.

Мое кровоизлияние в мозг в итоге заставило меня понять и в полной мере оценить глубокий смысл избитой фразы, которая раньше внушала мне страх: наше время здесь, на земле, конечно. Осознание этого факта склонило меня к тому, чтобы прислушаться к словам доктора и сделать все возможное, чтобы избавиться от навязчивой тревоги за Ника. Я не мог изменить Ника, но мог изменить себя. Таким образом, вместо того чтобы концентрироваться на выздоровлении Ника, я занялся своим лечением от созависимости.

Я посещал собрания Ал-Анон. Два раза в неделю ходил на сеансы психотерапии. В первый раз в жизни я лежал на кушетке психотерапевта. Это был совсем иной опыт – кропотливый, зачастую пугающий процесс, напоминающий демонтаж многоуровневого здания из деталей конструктора «Лего» с тайными комнатами и чердаками, когда оно разбирается кирпичик за кирпичиком и осматривается каждая деталь. Я понял, что в какой-то момент зацикленность на бесконечных кризисах в жизни Ника стала восприниматься мною как более безопасная территория, чем осмысление моих собственных проблем. Более того, безопаснее было даже получить кровоизлияние в мозг, чуть не закончившееся летальным исходом.

Каждый, кто лежал в отделении интенсивной терапии, знает, что, несмотря на все трудности, пребывание там оказывает глубокий преобразующий эффект. Я вскрывал в себе слой за слоем, обнаруживая вину и стыд, что помогло объяснить, почему мне так хотелось взять на себя ответственность за зависимость Ника – по сути, за его жизнь. В результате другие клише, принятые в обществах Ал-Анон и программах реабилитации, уже не казались такими банальными. Я все еще не могу полностью принять первый постулат об отсутствии вины. Но я понимаю, что никогда не смогу узнать, насколько велика моя вина и мой вклад в развитие зависимости у моего сына. Недавно в статье, опубликованной в New York Times Magazine, были приведены слова Уильяма Мойерса, бывшего алкоголика, сына журналиста Билла Мойерса: «Выздоровление… это попытка разобраться с той дырой, которая образовалась в твоей душе». Что стало причиной этого? Никто не знает. Сколь неповинны мы в своих ошибках, но какую ответственность мы за них несем! Я признаю, что совершил ужасные ошибки при воспитании Ника. Я не снимаю с себя ответственности даже сейчас. Ты знаешь, Ник, как мне жаль, что все так получилось.

Я смирился с двумя другими постулатами Ал-Анон. Я не могу контролировать ситуацию с наркозависимостью и не могу добиться излечения. «Несмотря на все слезы, и душевную боль, и исключительно благие намерения, большинство семей наркозависимых в итоге терпят поражение, – пишет Беверли Коньерс. – Наркозависимые упорствуют в своем стремлении к саморазрушению и злоупотреблению наркотиками до тех пор, пока внутри них самих не произойдут настолько радикальные изменения, совершенно не связанные с чьими-либо усилиями, что желание жить лучшей жизнью заставит поблекнуть и окончательно заглушит желание испытывать кайф от наркотиков». Однако одно дело – читать эти объяснения. И совсем другое – прийти к их принятию в результате внутренней работы. Я уверен, что сделал все от меня зависящее, чтобы помочь Нику. Теперь решение должен принимать он сам. Я согласен с тем, что должен отпустить его и он сам будет или не будет разруливать свои проблемы и налаживать свою жизнь. Мне кажется, Ник, скорее всего, тоже почувствует облегчение от того, что я оставил свои попытки взять на себя ответственность за его реабилитацию. Это подготовит почву для формирования совсем иных взаимоотношений между нами – вроде тех, о которых он мечтал в Санта-Фе. Отношения созависимости, при которых я пытался решать его проблемы и контролировать его жизнь – хотя бы и ради его спасения, – могут трансформироваться в отношения, когда каждый из нас не зависит от другого, когда мы принимаем друг друга такими, какие мы есть, когда мы относимся с состраданием друг к другу, в отношения с разумными границами. И конечно, это отношения, которые наполнены любовью.

Кровоизлияние в мозг помогло мне понять разницу между прежними и новыми отношениями. Разумом я это понимал и раньше, но только теперь осознал это на эмоциональном уровне. Мои дети будут жить дальше – со мной или без меня. Эта мысль шокирует родителей, но она в конечном счете освобождает нас и дает нашим детям вырасти, стать взрослыми.

Хорошо было бы прийти к этому пониманию раньше, но я не смог. Если бы родительство было более легким делом! Но такого никогда не будет. Если бы жизнь была легче! Но нет. И я больше не стремлюсь сделать ее легче. Когда-то мне отчаянно хотелось, чтобы жизнь была проще, но мое мировосприятие изменилось в результате наркозависимости Ника и моего пребывания в отделении интенсивной терапии. Пережитые испытания преподали мне еще один урок: оказалось, что я могу принять – и даже принять с облегчением – мир, полный противоречий, где все окрашено в разные оттенки серого и практически нет ничего только белого и только черного. Мир, в котором много хорошего, но для того, чтобы наслаждаться красотой и любовью, человек должен пройти через трудности и муки.

Все эти события имели и практические последствия. Поскольку история об испытаниях, выпавших на долю нашей семьи, стала достоянием широкой публики, к нам стали обращаться друзья, и друзья друзей, и совершенно посторонние люди. По всей видимости, мою статью все еще читают, так как я продолжаю получать всё новые письма. Такое впечатление, что каждый второй из моих корреспондентов оказался в эпицентре той или иной версии жуткой ситуации, связанной с наркозависимостью – собственной, или ребенка, или супруга, или сестер и братьев, или родителей, или друзей. Часто они спрашивают совета. Но даже сейчас я даю советы очень осторожно, ничего определенного.

Я безоговорочно поддерживаю главную рекомендацию любой толковой кампании, направленной против наркотиков: начинайте рано говорить с детьми о проблеме наркотиков и обсуждайте ее постоянно. Иначе найдется кто-нибудь другой, кто займется их просвещением. Должны ли вы откровенно и честно рассказывать о своем опыте употребления наркотиков? Это решение каждый должен принимать самостоятельно, поскольку каждый родитель и каждый ребенок – уникальные личности. Я был бы очень осторожен и никогда не позволил бы себе воспевать злоупотребление наркотиками или алкоголем, я бы учитывал возраст детей и не давал бы больше информации, чем та, которую они могут понять и усвоить в данный момент. Но в конечном счете я не уверен, насколько важно, что и как вы расскажете им о своем опыте и расскажете ли об этом вообще. Гораздо большее значение имеют другие вещи. В какой момент я бы сам признался в этом своей семье? Я уверен, что детям не нужно знать все детали личной жизни родителей, но я никогда не стану лгать своим детям и честно отвечу на все их вопросы. Рано или поздно Джаспер и Дэйзи прочитают это. Эта информация их не удивит: они прошли через эти переживания. Мы постоянно разговариваем не только о Нике, но и о наркотиках вообще, о влиянии и давлении сверстников и о других сторонах их жизни. Они узнают об истории отца, который когда-то употреблял наркотики, и о цене, которую он за это заплатил. А историю своего брата они уже знают.

Более всего родители хотят знать, в какой момент ребенок уже не пытается экспериментально доказать, что он уже не обычный подросток, что не просто проходит определенный этап в своем развитии или совершает ритуал инициации. На эти вопросы нет ответа, поэтому я пришел к выводу, что лучше перестраховаться и вмешаться пораньше, не ждать, пока ребенок начнет представлять опасность для себя или других. Оглядываясь назад, я признаю, что хотел бы вовремя заставить Ника – пока он был достаточно молод и я имел законное право его принудить – пройти долгосрочную программу реабилитации. Если отправить ребенка или взрослого, неважно, в реабилитационный центр прежде, чем он будет готов и способен понять принципы выздоровления, это, может быть, и не убережет его от рецидива, но, судя по тому, что я наблюдал, это ни в коем случае не повредит, наоборот, может даже помочь. К тому же провести время в вынужденном воздержании в подростковый период, когда формируется личность человека, лучше, чем если бы это время было отдано наркотикам. Принудительное лечение в рамках эффективной программы позволяет достигнуть по крайней мере одной ближайшей цели. Оно удерживает ребенка от употребления наркотиков на то время, пока он проходит курс лечения. Чем меньше он употребляет, тем легче бросить, следовательно, чем дольше продолжается лечение, тем лучше для ребенка.

Куда отправить ребенка? Какую программу выбрать? Я бы с большой осторожностью подходил к программам, где практикуют жесткую дисциплину, хотя некоторым детям суровые условия помогают. Дело не в том, что я не могу понять импульсивного желания родителей отправить ребенка в исправительный лагерь типа армейского тренировочного. Родители просто сдаются и говорят: «Попробуйте вы исправить моего ребенка». Однако нет никаких убедительных доказательств того, что такие лагеря или аналогичные жесткие программы на самом деле помогают детям, зато часто бывает, что они травмируют их. Национальный институт юстиции финансировал одно исследование, которое должно было дать оценку деятельности исправительных лагерей, работавших в восьми штатах. Вывод исследования был следующим: «Типичные составляющие программы исправительных лагерей – дисциплина армейского образца, физические тренировки и тяжелый труд – не снижают частоту рецидивов». В докладе по изучению преступности в Канзасе, подготовленном Институтом Коха, отмечалось, что «страх заключения в исправительный лагерь не помогает сдержать преступность» и что в течение года после лагеря трое из четырех детей снова попадают в места лишения свободы. На своем сайте Национальная ассоциация психического здоровья сообщает, что «применение тактики запугивания и унижения для большинства молодых людей контрпродуктивно», что «у прошедших исправительные лагеря выше вероятность повторного ареста или повторный арест происходит быстрее, чем у других правонарушителей». Кроме того, если конкретизировать более серьезную проблему исправительных лагерей, то это «тревожные инциденты» жестокого обращения. Авторы исследования, проведенного в 1998 году в Джорджии Министерством юстиции США, делают вывод: «Модель полувоенного исправительного лагеря не только неэффективна, но и вредна». Помимо случаев смерти и жестокого обращения, в лагерях «создается опасная обстановка, которая часто чревата психологическими травмами». Это слова Майка Рьеры, автора и психолога, известного своей работой с подростками. Мы с Карен встречались с ним по поводу Ника. «Если гнев и растерянность, лежащие в основе проблем ребенка, загоняют внутрь, велика вероятность, что они приобретут патологическую форму, выражаясь в неспособности выстраивать отношения с другими людьми или в агрессивном, депрессивном или суицидальном поведении. Кроме того, жестокость порождает еще большую жестокость».

Что же тогда? Я слышал истории успеха от людей, которые отправляли своих детей в программы разного типа. Они могут осуществляться в стационарных и амбулаторных условиях. Это могут быть четырехнедельные программы, как в реабилитационном центре «Олхофф», в больнице Св. Елены, в Сьерра-Тусон, «Хазельдене» и других многочисленных учреждениях. Есть трехмесячные программы типа школы выживания для трудных подростков, шестимесячные программы вроде тех, которые предлагают «Олхофф», «Хазельден» и другие лечебные центры по всей стране, и годичные курсы реабилитации с одновременным обучением по программе старшей школы и послешкольным обучением. Долгосрочное пребывание в сообществах для бывших алкоголиков и наркоманов типа «Херберт-Хауса» изменило и, по сути, спасло жизнь многим наркозависимым. Не существует какого-либо единственно верного или простого ответа, так как никто не может сказать, что поможет тому или иному конкретному человеку. Очень трудно получить надежный профессиональный совет, но я бы приложил все силы, чтобы это сделать. Я бы настаивал на получении второго и третьего мнения специалистов. Я бы посовещался с докторами, психотерапевтами, консультантами-психологами – в школе и вне школы, предварительно убедившись в том, что они имеют опыт работы с детьми, употребляющими алкоголь и наркотики. Я бы критически оценивал их советы, памятуя о том, что это не точная наука и что каждый ребенок и каждая семья уникальны.

Практически во всех случаях решение отправить ребенка в реабилитационный центр помимо его или ее воли было самым трудным решением, которое когда-либо приходилось принимать родителям. Мать одного из одноклассников Ника рассказывала мне, что наняла человека, чтобы похитить своего семнадцатилетнего сына, который употреблял наркотики и торговал ими. Профессионалы схватили его и отвезли в наручниках в школу выживания для прохождения трехмесячного курса реабилитации. Она рыдала три дня. После прохождения программы у него был один рецидив, но теперь он говорит, что ее вмешательство спасло ему жизнь.

Я слышал подобные истории на собраниях анонимных алкоголиков, которые посещал вместе с Ником. Наркоманы в процессе выздоровления вспоминали то время, когда их родители организовывали интервенции или силой отправляли их на лечение. «Тогда я их ненавидел. Они спасли мне жизнь». Я слышал и о неудачных попытках. «Я старался, но мой сын умер». При лечении наркомании никто не может гарантировать результат. Статистические данные практически ни о чем не говорят. Никогда нельзя с уверенностью сказать, что ваш ребенок попадет в те 9, 17, 40, 50 % или в еще какой-то процент счастливчиков, которым удалось выкарабкаться из зависимости. В то же время статистика оказывает отрезвляющий эффект. Благодаря ей мы видим, насколько страшен наш враг, она предостерегает нас от излишнего оптимизма.

Порой, когда Ник срывался, я начинал винить его консультантов-психологов, психотерапевтов, реабилитационные центры и, конечно, себя. Вспоминая прошлое, я пришел к пониманию того, что реабилитация – непрерывный процесс. Пусть он сорвался, но пребывание в клинике прервало порочный цикл употребления наркотиков. Не будь этих перерывов, он бы, возможно, умер. А теперь у него есть шанс.

В связи с этим возникает еще один вопрос. Да, я буду помогать своему ребенку возвращаться в реабилитационный центр после рецидива. Не знаю, сколько раз. Один? Два? Десять раз? Не знаю. Некоторые специалисты со мной не согласятся. Они наверняка посоветуют никак не помогать детям. По их мнению, наркозависимый должен самостоятельно прийти к пониманию необходимости выздороветь. В некоторых случаях они оказываются правы. К сожалению, никто ничего не может знать наверняка.

Я понял еще несколько вещей. Реабилитационные центры не идеальны, но это лучшее, что у нас есть. Лекарственные препараты помогают некоторым наркозависимым, но нельзя ожидать, что они заменят реабилитационный центр и непрерывную работу по выздоровлению. Я бы не стал помогать человеку, принимающему наркотики, предпринимать какие-то другие шаги, помимо возвращения в реабилитационный центр. Я бы не оплачивал им жилье, не вытаскивал из тюрьмы, если только они не согласятся отправиться прямиком в реабилитационный центр. И даже тогда я не стал бы их повторно вытаскивать из тюрьмы, оплачивать их долги и никогда не стал бы давать им деньги.

В 1986 году Нэнси Рейган, которая начала антинаркотическую кампанию «Просто скажи нет», произнесла знаменитые слова: «У морали нет середины. Безразличие не выход… Ради наших детей я умоляю каждого из вас проявить твердость и непреклонность в вашей борьбе с наркотиками».

Я не знаю ни одного взрослого человека, который выступал бы за употребление таких наркотиков, как метамфетамин. Но мы должны понимать, что наши дети растут в сложном мире, и мы должны помогать им, насколько это в наших силах.

Нику говорили: «Просто остановись, брось наркотики».

Но я теперь знаю, что это не так-то просто.

Мне говорили, чтобы я отпустил свою тревогу, потому что ничего не могу сделать: «Выбрось это из головы». Но мне никогда это не удавалось. В конце концов я научился проделывать трудную работу, которая необходима для того, чтобы реально оценить ситуацию. Потому что если это становится главным делом в вашей жизни, это не помогает никому – ни наркозависимому, ни остальным членам семьи, ни вам. Отсюда мой совет: пробуйте все что угодно – психотерапию, частое посещение собраний Ал-Анон, – чтобы сдерживать свою тревогу. И будьте терпеливы к себе. Позвольте себе совершать ошибки. Будьте снисходительны к себе и проявляйте больше любви к своей супруге (супругу) или партнерше (партнеру). Ничего не утаивайте. Как постоянно повторяют на встречах Ал-Анон, вы больны, пока храните это в секрете. Откровенные отношения не решают всех проблем, но приносят большое облегчение. Истории, которыми мы обмениваемся на собраниях, помогают нам не забывать, с чем мы имеем дело. Наркозависимые нуждаются в постоянных напоминаниях и поддержке, так же как и их семьи. Как я уже говорил, я лихорадочно работал. Я писал и по ночам, иногда не мог остановиться до утра. Если бы я был художником, как Карен, я бы отобразил свои переживания на холсте. Она часто так и делала. А я писал.

Я больше не зацикливаюсь на проблемах Ника. Возможно, когда-нибудь это изменится, но пока я принимаю ситуацию, когда он проживает жизнь по-своему, и даже благодарен за это. Конечно, я всегда буду надеяться, что он не сорвется. Я надеюсь, что наши отношения наладятся, но понимаю, что это возможно только при условии, что он сохранит трезвый образ жизни.

Куда же делась моя тревога? Я создал ее мысленный образ. Художник Чак Клоуз как-то сказал: «Меня подавляет целое». Он разработал технику разбивки образов на сетку из маленьких квадратиков удобного для работы размера. Рисуя поочередно в каждом квадрате, он создает завораживающие портреты, занимающие целую стену. Меня тоже часто подавляло целое, но я научился удерживать свою тревогу за Ника в одной или двух ячейках сетки, с помощью которой Клоуз мог бы изобразить мою жизнь. Время от времени я в них заглядываю. В эти моменты я испытываю целую гамму эмоций, но теперь этот груз эмоций меня не подавляет.

Иногда я растравляю себя мыслями о будущем, но уже не паникую так, как раньше. Теперь у меня лучше получается жить сегодняшним днем. Кажется, что это упрощенный подход к жизни, но в нем скрыт глубокий смысл, как и в любой известной мне концепции. Я могу беспокоиться о том, что случится с Ником через пять лет, а через десять – с Джаспером и Дэйзи, если уж на то пошло, – но потом я неизменно возвращаюсь в день сегодняшний.

⁂

Июнь. День рождения Дэйзи. Сегодня ей исполнилось десять лет. Десять! К тому же сегодня церемония перехода в следующий класс: Дэйзи переходит в пятый класс, Джаспер в седьмой.

В этом году они выбрали в качестве гимна выпускников песню I Believe in Love, текст к которой написали сами дети с помощью учителей. Играет школьная музыкальная группа. «Четвертый класс был дверью, а знания ключом, – поют Дэйзи и ее друзья. – Был карнавал чудесным. Мы пели в унисон. Про основанье штата узнали, что могли. Четвертый класс окончен, и пятый впереди. Я верю в эту музыку, и верю я в любовь…»

Встает класс Джаспера, и дети поют песню со своими стихами: «В шестом было ужасно, Китай, Египет, Рим. Еще Месопотамия – попробуй зарифмуй. Я верю в эту музыку, и верю я в любовь. Я верю в эту музыку, и верю я в любовь…»

Вечером мы отправились на очередной еженедельный ужин к Нэнси и Дону праздновать переход в следующий класс, дни рождения Нэнси и Дэйзи и мою годовщину. Исполнился ровно год с того дня, когда у меня случилось кровоизлияние в мозг. Дети сидели за кухонным столом и играли в китайские шашки с Нэнси, которая проигрывала, и ей это совсем не нравилось.

– Это нечестно, – обиженно ворчала она, когда Джаспер выиграл.

Джаспер, Дэйзи и их кузен вытащили старую тележку для перевозки пианино, к которой была привязана длинная веревка. Они принялись по очереди возить на ней друг друга по всей гостиной, как будто катались на водных лыжах. Нэнси колдовала в кухне. Она бросила горсть нарезанного шалота на сковороду с растопленным сливочным маслом. Когда лук подрумянился и стал хрустящим, добавила красного винного уксуса. Помешав, оставила соус кипеть на плите и пошла во двор. Подняв голову, она начала издавать смешные звуки, приманивая птиц. Вороны и сойки слетелись к ней с деревьев, чтобы угоститься крекерами.

Дон поднялся по дорожке из сада, где занимался поливом. У него с собой портативный приемник с наушниками. Дети ворвались в кухню, за ними свора лающих собак, включая Брута, который плетется позади всех. Нэнси приготовила баранью ногу с луковым соусом и белую фасоль с листовой капустой, свежим тимьяном и чесноком. Брат Карен взялся нарезать мясо. На десерт ее сестра приготовила лимонный торт с розовой и голубой глазурью, украсив его крошечными фигурками обезьянок, слонов и медведей со свечками. Мы спели поздравление Нэнси и Дэйзи, и они задули свечи. Джаспер, который сидел за столом рядом со мной, сказал:

– Не могу поверить, что уже лето.

Лето. Серфинг в Санта-Крусе. В этот тихий день мы приехали с нашими близкими друзьями на узкий мыс в районе Плеже-Пойнт. Волны невысокие, поэтому большинство заядлых местных серфингистов предпочли остаться дома. Но шелковистые волны, мягко набегающие на берег, идеальны для детей. Вода прозрачная, теплая. Сидя на своей доске в ожидании следующей гряды волн, я пользуюсь моментом, чтобы заглянуть в сетку в моей голове и отыскать ячейки, отведенные Нику. Мы с ним провели здесь столько времени вместе.

Пора возвращаться домой. Джаспер выбрал компакт-диск, чтобы послушать в дороге. Как и у старшего брата, когда тот был помоложе, его любимый музыкант в настоящий момент – Бек. Поэтому он протянул мне диск с его альбомом Midnight Vultures. В машине полно песка, мы тоже все в песке и соли, морской воздух врывается в открытые окна, Бек поет – и мы с Джаспером поем вместе с ним. Дэйзи недовольна, просит сделать потише. Я смотрю на океан и остро ощущаю присутствие Ника.

Дома Джаспер и Дэйзи устроились на веранде. Он ее успокаивает. Дэйзи расстроилась из-за видеофильма о глобальном потеплении.

– Я чувствую себя так, будто стою у стены и ко мне медленно приближается гигантский монстр, и я хочу остановить его, но не могу, – сказала она.

У нее на глазах слезы.

– Я хочу полететь туда и залатать дыру в озоновом слое.

Мало того, она еще прослышала о том, что Плутон больше не считают планетой.

– Бедный маленький карлик, – сказала она, вытирая слезы.

Но вскоре она забыла о своей грусти по поводу Земли и Плутона, и они с Джаспером принялись играть в игру, которую сочинили сами.

Я сидел в своем кабинете и писал, когда по электронной почте пришло письмо от девушки Ника. Она прикрепила к письму несколько фотографий из их недавней поездки. Ник с отросшими волосами, в больших солнечных очках, в спортивной кепке-восьмиклинке, черной футболке и расклешенных джинсах. Он стоит у реки. Перед ним гейзер в Йеллоустонском национальном парке. Он улыбается – счастливой улыбкой.

Утром сад окутал туман, похожий на кружево. Карен встала рано, чтобы отвезти Дэйзи на занятия по плаванию. Джаспер сидит наверху, бренчит на гитаре. Я звоню Нику, чтобы сказать «привет». Мы немного поболтали. Мне кажется, что я слышу прежнего Ника, моего сына. Что же будет дальше? Посмотрим. Перед тем как повесить трубку, он сказал: «Передай Карен, Джасу и Дэйзи, что я люблю их». Потом сказал, что ему пора идти.

Послесловие

В своем последнем докладе Международный комитет по контролю над наркотиками указывает, что метамфетамин все еще остается наркопроблемой номер один в мире. И подводит итог: «Спрос на метамфетамин… продолжает стабильно расти как в индустриально развитых, так и в развивающихся странах». Эпидемия употребления метамфетамина все больше захватывает многие страны Азии. По некоторым оценкам, в Таиланде, где в результате борьбы правительства с наркотиками погибли тысячи людей[41], среди взрослого населения зависимые от метамфетамина составляют астрономическую и совершенно немыслимую долю – от 9 до 11 %. Наркотики оказывают разрушающее воздействие на население как городов, так и сельских районов Японии, Таиланда, Северной Кореи, Южной Кореи, Китая, Мьянмы и Филиппин. Метамафетамин начинает проникать и на территорию многих африканских государств. В докладе Международного комитета по контролю над наркотиками отмечается, что в западном полушарии «за последний год увеличилось производство метамфетамина и выросло число случаев насилия и убийств, связанных с употреблением наркотиков».

Действительно, распространение метамфетамина вызывает растущее беспокойство во всех странах Европы. Доказательством его господствующего положения среди других наркотиков совершенно неожиданно стала европейская валюта – евро. Оказывается, банкноты в свернутом в трубочку виде используются для вдыхания этого наркотика. А потому на них могут сохраняться следы сульфатов, которые применяются в производстве метамфетамина. Эти химические вещества могут разъедать банкноты. Представители банковского сектора Германии сообщили журналу Der Speigel об увеличении количества банкнот, которые начинают «крошиться» после их получения из банкоматов. Значительная часть поступающего в Германию кристаллического метамфетамина ввозится контрабандным путем из Чешской Республики, Литвы, Молдовы и Словакии и содержит сульфаты в высокой концентрации. Впоследствии загрязненные ими банкноты перемешиваются с чистыми в наших бумажниках и кошельках. Как заявил официальный представитель банковской индустрии: «В докладе Института биомедицинских и фармацевтических исследований в Нюрнберге в 2003 году отмечалось, что 90 % оборота евро в Германии было загрязнено кокаином. Теперь мы начали обнаруживать метамфетамин».

Стабильно высокие темпы роста употребления метамфетамина наблюдаются в Австралии и Новой Зеландии. В недавнем докладе полиции Новой Зеландии отмечалось, что этот наркотик легкодоступен, его употребляют значительно более широкие слои общества, чем раньше, и, кроме того, прослеживается явная связь употребления наркотика с ростом домашнего насилия и чудовищных преступлений. В Австралии ситуация аналогичная. По сравнению с предыдущими годами здесь также выросло число молодых людей, которые употребляют метамфетамин. Согласно данным одного доклада, около 100 000 австралийцев употребляли метамфетамин в течение той недели, когда проводился опрос, и 500 000 человек употребляли его в течение предыдущего месяца, то есть на 28 % больше, чем за шесть месяцев до этого.

До недавних пор казалось, что Британию не затронуло разрушительное воздействие метамфетамина, но сейчас ситуация начала меняться. Наркотик регулярно всплывает в лондонских ночных клубах, документально подтверждено повальное увлечение метамфетамином в гей-сообществе. Кроме того, в Англии неоднократно накрывали лаборатории по производству метамфетамина. Аналогичные события предшествовали нынешней эпидемии метамфетамина в США. И действительно, поступают сообщения о распространении наркотика во многих городах Англии, включая Торки, Лутон, Сандерленд и Хаддерсфилд. В связи с увеличением количества госпитализаций и уровня преступности, связанных с употреблением метамфетамина, британское правительство в начале 2007 года присвоило этому наркотику класс опасности А, включив его наряду с героином в список наиболее опасных нелегальных наркотических веществ. Кроме того, в Британии началось движение за запрет или контроль производства и продажи некоторых широко распространенных лекарств от простуды, которые можно использовать для кустарного изготовления метамфетамина. По имеющимся данным, его становится все легче достать в барах и клубах и у тех же дилеров, которые поставляют на рынок крэк, кокаин и героин. Цена – 35–75 фунтов за грамм. Этого более чем достаточно для того, чтобы начала развиваться зависимость.

Тем временем в США число употребляющих метамфетамин медленно снижается в одних сообществах, но резко нарастает в других. Недавно появились тревожные сообщения о новой разновидности метамфетамина, наводнившей многие крупные города. Эта форма метамфетамина имеет вкусовую добавку в виде сладкого порошка, которая придает ему вкус конфеты, и называется «земляничный квик». Его продают младшим школьникам.

Несмотря на особо сильную нейротоксичность метамфетамина, вряд ли мне стало бы легче, если бы мой сын подсел на героин, кокаин или любой другой наркотик. Все эти наркотики становятся причиной распада семей и разрушения жизней, а также разгула преступности и роста количества смертей. По некоторым оценкам, в США в настоящее время насчитывается 23 миллиона наркозависимых и алкоголиков. В Великобритании, как полагают, их число достигает примерно 5,5 миллиона. Согласно данным «Партнерства во имя Америки, свободной от наркотиков», практика злоупотребления рецептурными и безрецептурными лекарственными препаратами «укоренилась в подростковой культуре». Один из последних опросов показал, что каждый пятый подросток (или 4,5 миллиона) признавался в злоупотреблении рецептурными лекарствами ради получения кайфа и один из десяти подростков (или 2,4 миллиона) сообщил о злоупотреблении лекарством от кашля. Кроме того, имеются данные о росте употребления героина, экстази и фенциклидина (РСР).

Эти тревожные тенденции не прибавляют оптимизма, но, как показывает опыт нашей семьи, люди каждый день бросают наркотики и начинают вести трезвую жизнь. Каждый день чьи-то жизни оказываются спасенными.

Время от времени я все еще посещаю собрания Ал-Анон, анонимных алкоголиков и анонимных наркоманов. Истории, которые там рассказывают, всё так же трагичны и вызывают глубокую печаль, но многие из них позволяют надеяться на лучшее.

«Это было десять лет назад, – рассказывает на собрании девушка лет двадцати пяти. Она описывает момент, когда очнулась в каком-то переулке. Когда она была «под героином», ее несколько раз изнасиловали. У нее были множественные переломы, а также сотрясение мозга. – С тех пор я воздерживаюсь от употребления наркотиков. Моя теперешняя жизнь – настоящее счастье». Она рассказывает о том, как она благодарна своей семье и друзьям. Она описывает счастливую жизнь, о которой не могла и мечтать.

Парень, который был капитаном футбольной команды в старшей школе и чья жизнь покатилась под откос, когда он пристрастился к метамфетамину, говорит: «Во время последнего рецидива я попал в тюрьму. Слава Богу, что меня направили в реабилитационный центр. Теперь я вернулся в школу. У меня есть друзья, наладились отношения с родителями. Мне нравится моя жизнь». Его товарищи, наркозависимые, зааплодировали. Они понимали, что значит сказать «Мне нравится моя жизнь» после тех периодов, когда она вызывает у тебя только ненависть.

Жанна, учительница тридцати двух лет, робко призналась подруге, что попала в беду. Употребление наркотиков, как она сказала, «вышло из-под контроля». Все вышло случайно. Время от времени она нюхала кокаин – «по выходным, просто чтобы расслабиться и потусоваться». Теперь другое дело. «Я употребляла его каждый день, – призналась она. – С самого утра. Он был мне необходим, чтобы продержаться до вечера». Она запнулась, а потом продолжила: «Я никогда не понимала, что значит быть зависимой от чего бы то ни было. Мне казалось, что наркозависимые – это только бездомные, изгои и преступники…»

Она взглянула на свою подругу и смутилась. Жанна решила довериться именно ей, потому что бывший бойфренд этой девушки был наркозависимым. И даже уголовником. В конце концов он оказался в тюрьме, хотя до этого она пыталась помочь ему бросить наркотики. Три или четыре раза.

Подруга сказала Жанне: «Реабилитационный центр – пустая трата времени и денег». Она рассказала, что прочитала об одной клинике, которая предлагает новый метод лечения кокаин-зависимых с помощью, как она сказала, «лекарственных препаратов от наркозависимости». «Лечение продолжается месяц и творит чудеса», – сказала она. Но когда Жанна посоветовалась с еще одним другом, завязавшим алкоголиком, он рекомендовал ей обратиться в реабилитационный центр. «Быстрого пути к выздоровлению не существует», – сказал он. Сестра Жанны предположила, что ей просто нужно побыть некоторое время в уединении, и посоветовала уехать туда, где практикуют медитацию. Тогда Жанна обратилась к их семейному врачу, которая назначила ей седативное средство. Она приобрела прописанное лекарство, но проигнорировала другие советы. Однажды вечером под воздействием таблеток и кокаина она проехала на красный свет. Ее остановил полицейский и заставил пройти тест на наличие алкоголя и наркотиков в организме. Она его не прошла. Полицейский обыскал ее и ее машину и обнаружил два грамма кокаина. Жанну арестовали, и она провела ночь в тюрьме. Позже в суде она не стала оспаривать обвинение в хранении наркотиков и управлении автомобилем в состоянии наркотического опьянения. Теперь у нее не было выбора: судья назначил ей принудительное лечение в реабилитационном центре. Это было семь лет назад. «Я никогда не ожидала, что смогу это сказать, – недавно призналась она. – Но то, что тогда казалось худшим из того, что могло со мной случиться, на самом деле оказалось настоящим благом. Я хотела бы сказать всем, кто борется с алкоголизмом и наркозависимостью: да, сначала будет реально тяжело, но со временем становится легче. Поверьте мне, это так. Кроме того, в начале процесса восстановления невозможно даже представить себе все преимущества жизни без наркотиков. Однако как только вы признаете свою проблему и начнете ее решать, вы увидите, что все в вашей жизни может наладиться. Вы сможете жить такой жизнью, о которой всегда мечтали. Например, я живу именно так».

Благодарности

Я хотел бы выразить свое глубокое уважение и благодарность Стиву Шоптау, Эдит Лондон, Уолтеру Лингу и особенно Ричарду Роусону, всем сотрудникам Комплексных программ борьбы со злоупотреблением психоактивными веществами Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе за помощь в понимании природы наркозависимости. Мне хотелось бы поблагодарить тех, кто правил отдельные части рукописи и вносил исправления и предложения. Наряду с докторами Роусоном, Шоптау и Лондон это Доктор Джудит Валлерстайн и Гаятри Дж. Доулинг, доктор философии, заместитель руководителя офиса по политике в области науки подразделения по науке и коммуникациям Национального института по проблемам злоупотребления наркотиками.

В основе этой книги лежит статья, которая была опубликована в New York Times Magazine. Я просто не нахожу слов для того, чтобы выразить мою благодарность и глубочайшее уважение редакторам этого журнала. Они руководили моей работой, проявляя безупречный профессионализм и добросовестность. Благодарю Кэтрин Бутон, Джерри Марзорати и особенно Веру Титуник.

Еще труднее в полной мере выразить мою благодарность моему другу Имону Долану, редактору этой книги. Невозможно переоценить его вклад в ее издание. На каждом этапе работы над книгой меня вдохновляли его житейская мудрость, интеллект и отточенный стиль редактирования. Я многому научился у него. Я также благодарен Сьюзан Вабоню и Джанет Силвер за их самоотверженную работу над книгой «Красивый мальчик». Рим Абу-Либдех вложила все свое мастерство в техническое редактирование книги. Джереми Бутчер разработал оформление суперобложки. Я хотел бы выразить свое признание Йэну Чапмену, Рори Скарфе и Эмме Хэрроу в Великобритании и Бриджет Мармион, Лори Глейзер, Меган Уилсон, Карле Грей, Дэвиду Фальку, Луи Васофф, Сашим Силкисс-Хироу, Честеру Хомка, Санж Карбанда, Микаеле Салливан, Мелиссе Лофти и Элизабет Ли в США. Бинки Урбан, мой литературный агент, пережил вместе с нами большую часть этой истории, оказывал нам всяческую поддержку и помогал обойти все минные поля. Благодарю также сотрудников агентства ICM, а именно Рона Бернстейна, Жаклин Шок, Каролину Саттон, Молли Атлас и Элисон Шварц. Спасибо тебе, Джаспер Шефф, за твои идеи и исправления и тебе, Дэйзи, за твою помощь в выборе фотографии для суперобложки.

Я в большом долгу перед сотрудниками медицинского центра при Калифорнийском университете в Сан-Франциско – Майклом Лоутоном, Сьюзан Чейндж и Лайзой Хэнниган, а также перед многими другими врачами и медсестрами этого центра и больницы округа Марин. Последние несколько лет внушили мне благоговейное уважение к мужественным и преданным своему делу людям, которые помогают наркозависимым и их семьям. Нас консультировали и поддерживали Дэвид Фрэнкель, Пол Эрлих, Рик Роусон, Джейс Хорвиц из Дома социальной адаптации «Херберт-Хаус» и скромные праведники, которые предпочли, чтобы их упоминали только по имени – Рэнди и Тед. Особую безграничную благодарность я хочу принести Мэри Маргарет Маклюр и Дону Александеру.

Наконец, я хотел бы поблагодарить замечательных учителей и семьи одноклассников наших детей; удивительных жителей Пойнт-Рейес-Стейшн и Инвернесса и, конечно, мою любимую семью и друзей. Если им и надоели наши бесконечные кризисы – а как же иначе, даже я от них устал, – они ни разу ничем не показали это. От всего сердца спасибо вам – Пегги, Армистед, Кристофер, Стив Р., Сара, Майк, Джинни, Энни, Сью, Нэн, Ли, Хайди, Бо, Дженни, Джим, Майк М., Маршалл, Дженифер, Сунинг, МК, Лора, Джини, Фред, Джессика, Питер, Илие, Джеремиа, Вики, Сьюзан, Бадди, Марк, Дженни, Бекка, Биар, Сьюзан, Люси, Стив, Марк, Нэнси, Дон, Дебра, Самнер, Джоан и Джейми, Кайл, Дилан и Лина. В один из самых безрадостных дней я проверил свою голосовую почту: звонил Джейми из Нью-Йорка. «Я хочу прилететь домой и воздвигнуть вокруг тебя подпорную стенку», – сказал он. Вы с Кайлом сделали это. И еще хочу выразить свою безграничную любовь и благодарность вам – Дэйзи, Джаспер, Ник и Карен.

Источники

Этот список материалов для дальнейшего изучения ни в коей мере нельзя считать исчерпывающим, но указанные здесь книги, статьи и сайты могут оказаться полезными.

Зависимость. Сериал компании HBO. Продукция Джона Хоффмана и Сьюзан Фромке. Доступно на DVD. www.hbo.com. Home Box Office, 2007.

Бёрджесс М. Дурь. Москва: Ультра. Культура, 2005.

Ламотт Э. Птица за птицей. Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2019.

Al-Anon and Al-Anon Family Group Headquarters. The Al-Anon Family

Groups – Classic Edition. Virginia Beach, VA: Al-Anon Family

Group Headquarters, Inc., 2000.

Al-Anon and Al-Anon Family Group Headquarters. Alateen – Hope for

Children of Alcoholics. Virginia Beach, VA: Al-Anon Family Group

Headquarters, Inc., 1973.

Al-Anon and Al-Anon Family Group Headquarters. Courage to Change:

One Day at a Time in Al-Anon II. Virginia Beach, VA: Al-Anon

Family Group Headquarters, Inc., 1968, 1972, 1973.

Al-Anon and Al-Anon Family Group Headquarters. One Day at a Time

in Al-Anon. Virginia Beach, VA: Al-Anon Family Group Headquarters,

Inc., 1968, 1972, 1973.

Al-Anon and Al-Anon Family Group Headquarters. Paths to Recovery – Al-Anon’s Steps, Traditions, and Concepts. Virginia Beach, VA:

Al-Anon Family Group Headquarters, Inc., 1997.

Black, Claudia, Ph. D. Straight Talk from Claudia Black: What Recovering

Parents Should Tell Their Kids About Drugs and Alcohol. City

Center, MN: Hazelden Publishing, 2003.

Brown, Stephanie, Ph. D., Virginia M. Lewis, Ph. D, with Andrew Liotta.

The Family Recovery Guide: A Map for Healthy Growth. Oakland,

CA: New Harbinger Publications, 2000.

Burgess, Melvin. Junk. Puffin Teenage Fiction, 1997.

Burton-Phillips, Elizabeth. Mum Can You Lend Me Twenty Quid: What

Drugs Did to My Family. Piatkus Books, 2007.

Cheever, Susan. My Name Is Bill: Bill Wilson – His Life and the Creation

of Alcoholics Anonymous. New York: Washington Square Press, 2005.

Cheever, Susan. Note Found in a Bottle. New York: Washington Square Press, 2006.

Conyers, Beverly. Addict in the Family: Stories of Loss, Hope, and Recovery. Center City, MN: Hazelden Publishing and Educational Services, 2003.

Didion, Joan. The Year of Magical Thinking. New York: Knopf, 2005.

DrugScope. Drug Abuse Briefi ng: A Guide to the Non-medical Use of Drugs in Britain. DrugScope, 2002.

DrugScope. Drugs: Your Questions Answered: A Student Reader. Drug Scope, 2002.

Emmett, David, and Graham Nice. Understanding Street Drugs: A Handbook of Substance Misuse. Jessica Kingsley Publishers, 2005.

Fitzgerald, Hiram E., Barry M. Lester and Barry Zuckerman ed. Children

of Addiction. Garland Science, 2000.

Ganeri, Anita. Drugs. Scholastic Point, 1996.

Gilvarry, Eilish. Young People and Substance Misuse. RCGP, 2005.

Hoffman, John, and Susan Froemke, eds. HBO’s Addiction: Why Can’t

They Just Stop? New York: Rodale Press, 2007.

Johnson, Vernon. Intervention: How to Help Someone Who Doesn’t Want

to Be Helped. Center City, MN: Hazelden Publishing, 1986.

Kellermann, Joseph L. A Guide for the Family of the Alcoholic. Center

City, MN: Hazelden Publishing and Educational Services, 1996.

Ketcham, Katherine, and William F. Asbury, with Mel Schulstad and Arthur P. Ciaramicoli. Beyond the Influence: Understanding and Defeating

Alcoholism. New York: Bantam Books, 2000.

Lamott, Anne. Plan B: Further Thoughts on Faith. New York: Riverhead Trade, 2006.

Lamott, Anne. Traveling Mercies: Some Thoughts on Faith. New York: Anchor, 2000.

Lawson, Sarah. Everything Parents Should Know About Drugs (Overcoming Common Problems). Sheldon Press, 1995

Lynch, Thomas. “The Way We Are,” from Bodies in Motion and at Rest:

On Metaphor and Mortality. New York: W. W. Norton and Co., 2001.

326 epilogue

Beautiful Boy for B CS2. indd 326 20/8/08 14:47:02

Mackie, Judy. Drugs: A Parent’s Guide to the Facts (Need2Know).

Need2Know, 1997.

“The Meth Epidemic.” Frontline. DVD. PBS, 2005.

Milan, James Robert, and Katherine Ketcham. Under the Influence: A Guide to the Myths and Realities of Alcoholism. New York: Bantam Books, 1983.

Mnookin, Seth. “Harvard and Heroin.” Salon.com, Aug. 27, 1999.

Mnookin, Seth. “The End of My World As I Knew It.” Slate.com, Dec. 31, 2004.

Mnookin, Wendy. “My Son the Heroin Addict.” Salon.com, Aug. 27, 1999.

Moyers on Addiction: Close to Home. Directed by Bill Moyers. VHS. Curriculum Media Group, 1998.

Moyers, William C., and Katherine Ketcham. Broken: My Story of Addiction and Redemption. New York: Viking, 2006.

Naik, Anita. Drugs (Wise Guides). Hodder Children’s Books, 1997.

Oliver, Dr Ian. Drug Affliction: What You Need to Know. The Robert Gordon University, 2006.

Orenstein, Peggy. “Staying Clean.” New York Times Magazine, February 10, 2002.

Recovery of Chemical Dependent Families (booklet). Center City, MN: Hazelden / Johnson Institute, 1987.

Schwebel, Robert. Saying No Is Not Enough: Helping Your Kids Make Wise Decisions About Alcohol, Tobacco, and Other Drugs. New York: Newmarket Press, 1989.

Shannonhouse, Rebecca. Under the Influence: The Literature of Addiction.

New York: Modern Library, 2003.

Sheff, Nic. Tweak. New York: Ginee Seo Books/Atheneum, 2007.

Singer, Mark. “The Misfit: How David Milch Got from NYPD Blue to Deadwood by Way of an Epistle of St. Paul.” The New Yorker, February 14 and 25, 2005.

Stark, Margaret M., and Jason Payne-James. Symptoms and Signs of Substance Misuse. Greenwich Medical Media Ltd, 2002.

Sweet, Corinne. Overcoming Addiction: Positive Steps for Breaking Free of Addiction and Building Self-esteem. Piatkus Books, 1999.

Tyler, Andrew. Street Drugs. Coronet Books, 1995.

Wallerstein, Judith S., and Sandra Blakeslee. What About the Kids: Raising Your Children Before, During, and After Divorce. New York: Hyperion, 2003.

Wallerstein, Judith S., Julia M. Lewis, and Sandra Blakeslee. The Unexpected Legacy of Divorce: The 25-Year Landmark Study. New York: Hyperion, 2000.

Благодарности правообладателям

Автор выражает благодарность авторам и держателям прав на следующие тексты песен, киносценарии, книги и стихи за разрешение использовать все это в книге. Все права принадлежат их законными владельцам, перечисленным ниже.

Excerpts from “God,” “Beautiful Boy (Darling Boy),” and “Nobody Told Me,” written by John Lennon, copyright © 1970, 1980, and 1980, Lenono Music.

Used by permission. All rights reserved.

Special thanks to Yoko Ono.

Excerpt from “It’s All Right Ma (I’m Only Bleeding)”, written by Bob Dylan, copyright © 1965 by Warner Bros., Inc. Copyright renewed 1993 by Special Rider Music. All rights reserved. International copyright secured. Reprinted by permission.

Excerpt from “A Hard Rain’s A-Gonna Fall,” written by Bob Dylan, copyright © 1963 by Warner Bros., Inc. Copyright renewed 1991 by Special Rider Music. All rights reserved. International copyright secured. Reprinted by permission.

Excerpt from “Reason To Believe” by Bruce Springsteen, copyright © 1982 Bruce Springsteen (ASCAP). Reprinted by permission. International copyright secured. All rights reserved. For help with these rights, thank you to Marilyn Laverty at Shoreline and Glen Brunman at Sony BGM.

Excerpt from “Shine a Light,” written by Mick Jagger & Keith Richards, published by ABKCO Music, Inc., © 1972 ABKCO Music, Inc., www.abkco.com.

Excerpt from “Tears in Heaven,” words and music by Eric Clapton and Will Jennings. Copyright © 1992 by E. C. Music Ltd. and Blue Sky Rider Songs. All rights for E. C. Music Ltd. administered by Unichappel Music Inc. All rights for Blue Sky Rider Songs administered by Irving Music, Inc. International copyright secured. All rights reserved.

Excerpt from “These Days,” words and music by Jackson Browne. Copyright © 1967 (renewed) Open Window Music. All rights administered by Wixen Music Publishing, Inc. All rights reserved. Used by permission of the publisher and Alfred Publishing Co., Inc.

Excerpt from “In the Neighborhood,” written by Tom Waits and Kathleen Brennan, copyright © 1983 Jalma Music (ASCAP). All rights reserved. Used by permission.

Excerpt from “Smells Like Teen Spirit,” words and music by Kurt Cobain, Krist Novoselic, and Dave Grohl. Copyright © 1991 EMI Virgin Songs, Inc., The End of Music, MJ Twelve Music, and Murky Slough Music. All rights for The End of Music and Murky Slough Music controlled and administered by EMI Virgin Songs, Inc. All rights for MJ Twelve Music controlled and administered by Songs of Universal, Inc. All rights reserved. International copyright secured. Used by permission.

Excerpt from “Territorial Pissings,” words and music by Kurt Cobain and Chet Powers. Copyright © 1991 EMI Virgin Songs, Inc. and The End of Music. All rights controlled and administered by EMI Virgin Songs, Inc. All rights reserved. International copyright secured. Used by permission.

Excerpt from “Dumb,” words and music by Kurt Cobain. Copyright © 1993 EMI Virgin Songs, Inc. and The End of Music. All rights controlled and administered by EMI Virgin Songs, Inc. All rights reserved. International copyright secured. Used by permission. Special thanks to Peter Asher for the permission to use Nirvana’s lyrics. Thanks also to Shari Wied at Hal Leonard Publishing.

Excerpt from “Countryside in England” by Van Morrison used by kind permission of Exile Productions © Van Morrison. All rights reserved.

Excerpts from Addict in the Family, by Beverly Conyers, copyright © 2003 by Hazelden Foundation. Reprinted by permission of Hazelden Foundation, Center City, MN.

Excerpts from the script for Eternal Sunshine of the Spotless Mind by Charlie Kaufman are courtesy of Universal Studios Licensing LLLP. All rights not specifically granted by Universal herein are reserved.

Excerpts from the script of One Flew Over the Cuckoo’s Nest, © 1975 the Saul Zaentz Company. All rights reserved. Used with permission.

Excerpt from Welcome to the Dollhouse, copyright © 1996 Suburban Pictures, Inc.

Excerpt from Fandango Bag Puppet commercial reprinted with the permission of Fandango Inc., © 2004. All rights reserved.

Excerpt from the script of Do the Right Thing, by Spike Lee, used by permission of Spike Lee and Seven Acres and a Mule Productions. All rights reserved.

Excerpt from “thoughts on being 71” from Open All Night: New Poems by Charles Bukowski, copyright © 2000 by Linda Lee Bukowski, reprinted by permission of HarperCollins Publishers.

Excerpt from “Bella Notte (This Is the Night)” from Walt Disney’s Lady and the Tramp. Words and music by Peggy Lee and Sonny Burke, © 1952 Walt Disney Music Company. Copyright renewed. All rights reserved. Used by permission.

Примечания

1

Семейные группы Ал-Анон – содружество родственников и друзей алкоголиков, которые делятся друг с другом своим опытом, чтобы решить общие проблемы. Прим. ред.

2

«Сан-Франциско Джайентс» (англ. San Francisco Giants) – профессиональный бейсбольный клуб, основанный в 1879 году и выступающий в Главной лиге бейсбола. Прим. ред.

3

По бейсбольной традиции мяч, улетевший на трибуны, достается поймавшему его зрителю. Такие трофеи очень ценятся среди болельщиков. Прим. ред.

4

Димсам – общее название блюд китайской кухни, которые принято подавать до обеда вместе с чашкой чая пуэр. Представляют собой начинку из фруктов, овощей, морепродуктов, завернутую в тонкий слой полупрозрачного рисового теста. Внешне немного напоминают пельмени, вареники или хинкали. Прим. ред.

5

Sensitive Naked Man – персонаж музыкально-юмористического шоу Saturday Night Live («Субботним вечером в прямом эфире») на канале NBC, одного из самых популярных в истории телевидения США, послужившего прототипом вечерних телешоу во многих странах, в том числе российских «В субботу вечером», Yesterday Live, «Суббота. Вечер. Шоу» и «Сегодня. Вечер. Шоу». Прим. пер.

6

Бейсмен – игрок обороняющейся команды, располагающийся на одной из баз. Прим. ред.

7

Ид, или Оно (лат. id, англ. it) в психоанализе – бессознательная часть психики. Термин введен Зигмундом Фрейдом. Прим. ред.

8

Скимбординг – разновидность серфинга, в которой не нужно заплывать вглубь, чтобы поймать волну. Скимбордер разбегается по суше и, запрыгнув на доску-скимборд, скользит по мелкой воде или песку, выполняет простые и сложные трюки. Прим. ред.

9

Бугибординг, или бодибординг, – разновидность серфинга: катание на прибрежных волнах на специальной привязанной к запястью легкой короткой доске – бугиборде – в положении лежа. Прим. ред.

10

Кикбол – игра, похожая на бейсбол. Вместо забивания маленького жесткого мяча битой игроки пинают большой надутый резиновый мяч, это делает игру более доступной для маленьких детей. Прим. ред.

11

Энн Ламотт – популярная в США писательница, автор художественных и публицистических книг, многие из которых стали бестселлерами. Прим. ред.

12

Диана (Дайан) Арбус – известный американский фотограф, прославившаяся, в частности, снимками необычных людей, в том числе с физическими и интеллектуальными нарушениями, фриков, маргиналов. Прим. ред.

13

Вероятно, аллюзия на фильм Мэла Брукса «Продюсеры» 1968 года, известный также под названием «Весна для Гитлера» и включенный в американский Национальный реестр фильмов, имеющих «культурное, историческое и эстетическое значение». По сюжету мюзикл, запланированный создателями как заведомо безвкусный, кощунственный и потому провальный, получает неожиданный успех у зрителей. Гитлер там показан сумасшедшим фигляром. Прим. ред.

14

Эстуарий – воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря. Прим. ред.

15

Эмили Дикинсон – американская поэтесса XIX века, ставшая популярной уже после смерти и признанная одним из величайших литераторов в истории США. Прим. ред.

16

Пер. И. А. Кашкина.

17

Это цитата не из «Бури», как указывает автор, а из «Отелло». Приводим цитату в переводе Б. Н. Лейтина. В переводе М. Лозинского она выглядит так: «О Боже, и как это люди берут себе в рот врага, чтобы он похищал у них разум! Как это мы, с радостью, с удовольствием, с шумным весельем и кликами, превращаем себя в скотов!». Прим. ред.

18

Office of National Drug Control Policy – Управление национальной политики контроля над наркотиками. Входит в состав исполнительного аппарата президента США. Прим. ред.

19

«Эрл Шейб» (Earl Scheib) – компания, выполняющая недорогую (и не слишком качественную) перекраску автомобилей и их ремонт после аварий. У всех американцев на слуху была фраза из ее навязчивой рекламы: «Я Эрл Шейб, и я покрашу любую машину в любой цвет за 29 долларов 95 центов».

20

Морган Скотт Пек – выдающийся американский психиатр, публицист, писатель.

21

«Дни вина и роз» (Days of Wine and Roses) – черно-белый фильм режиссера Блэйка Эдвардса 1962 года по пьесе Дж. Миллера. Главные герои, супруги Джо и Кирстен, деградируют из-за алкоголизма, теряют работу и несколько раз едва не погибают.

22

Область залива Сан-Франциско, или просто Залив, – крупный консолидированный урбанистический ареал в Северной Калифорнии, сформировавшийся вокруг залива Сан-Франциско. В городах и других поселениях Залива живет более 8 миллионов человек. В южной части находится Кремниевая долина. Прим. ред.

23

Пер. Т. Литвиновой.

24

Пер. Ю. Иванова.

25

Молитва немецкого богослова Кристофа Фридриха Этингера. По свидетельству многих мемуаристов, она висела над рабочим столом президента США Джона Кеннеди. Иногда ее приписывают американскому теологу Рейнхольду Нибуру. Прим. ред.

26

«Возвращение в Брайдсхед» – роман Ивлина Во (1945), в котором отразилось его увлечение католицизмом. Прим. ред.

27

Бок-чой – сорт китайской капусты без кочана, с темными листьями на толстых стеблях. Прим. ред.

28

Темпура – японское блюдо: кусочки рыбы, морепродуктов или овощей, обжаренные в кляре. Прим. ред.

29

Ямс, или диоскорея, – растение со съедобными клубнями, похожими на картофельные, но яркого цвета. Прим. ред.

30

Сабайон – итальянский десерт, крем из прогретой смеси взбитых яичных желтков с вином, сахаром и корицей. Прим. ред.

31

Сальса – густой острый мексиканский или итальянский соус на основе томатов или физалиса и перца. Прим. ред.

32

Метадоновая заместительная терапия используется в некоторых странах как паллиативный метод при героиновой и других зависимостях. Взамен употребляемого наркотика пациенту назначаются регулярные дозы метадона, что позволяет снизить зависимость. Метадон относится к наркотическим веществам, в России его применение запрещено. Прим. ред.

33

Пер. Д. Орловской.

34

День Колумба – праздник в честь годовщины прибытия Колумба в Америку 12 октября 1492 года по юлианскому календарю (21 октября по григорианскому). В некоторых штатах отмечается 12 октября, но в большинстве других – во второй понедельник октября. В этот день проходят специальные службы, парады и торжественные церемонии. Над правительственными зданиями поднимают государственный флаг США. Обычно это выходной. Государственные учреждения и школы закрыты, но коммерческие организации могут работать. Прим. ред.

35

«Воронье гнездо» – наблюдательный пост в виде открытой бочки, закрепленной на мачте парусного судна над марсовой площадкой, где размещался наблюдатель или корректировщик огня. Прим. ред.

36

Пер. Н. Рыковой. Прим. ред.

37

Интервенция – жесткая профессиональная беседа, мотивирующая алкоголиков или наркоманов, не признающих наличие заболевания, к прохождению детоксикации и реабилитации. Прим. ред.

38

Джорджия О’Кифф – выдающаяся художница XX века, «мать американского модернизма». Прославилась изображениями огромных цветов и пустынных пейзажей. В городе Альбукерке ей посвящен музей, где выставлена крупнейшая в мире коллекция ее картин. Прим. ред.

39

Тамале – праздничное мексиканское блюдо: тесто из кукурузной муки с начинкой, завернутое в кукурузные или банановые листья и приготовленное на пару. Прим. ред.

40

Пер. Н. Рахмановой. Прим. ред.

41

War on drugs – кампания по борьбе с распространением наркотиков в Таиланде, которая проводилась в 2003 году. Под лозунгом «избавить каждый квадратный дюйм страны от наркотиков за три месяца» без суда и следствия были убиты несколько тысяч человек. В отношении 1400 убитых во время «зачисток» не имелось никаких данных об участии в наркотрафике или об оказании содействия наркодилерам и наркокурьерам. Многие из журналистов и правозащитников, поднимавших эту тему, также подверглись репрессиям, некоторые из них бесследно исчезли. Прим. ред.

Content

Дэвид Шефф
Красивый мальчик. Правдивая история отца, который боролся за сына

Вступление

Часть I. Ночные бдения

Часть II. Его любимый наркотик

Часть III. Мне все равно

Часть IV. Если бы только

Часть V. Лучше ничего не знать

Эпилог

Послесловие

Благодарности

Источники

Благодарности правообладателям

Примечания