Рэнди Хаттер Эпштейн

Возбуждённые: таинственная история эндокринологии

Властные гормоны, которые контролируют всю нашу жизнь (и даже больше)

AROUSED by Randi Hutter Epstein

Copyright © 2018 by Randi Hutter Epstein. By arrangement with the author. All rights reserved

Научный редактор – Ольга Юрьевна Демичева, практикующий врач-эндокринолог с 30-летним опытом

© Захаров А., перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», оформление, 2020

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Рэнди Хаттер Эпштейн – медицинский журналист, автор публикаций для New York Times и The Washington Post, медицинский обозреватель в лондонском бюро Associated Press.

* * *

«Эта книга – о великих ученых и необыкновенных больных, о гениальных открытиях и драматических ошибках. Эта книга – о юной, загадочной и прекрасной медицинской науке – эндокринологии. Необыкновенно увлекательно!»

Ольга Демичева, пврач-эндокринолог с 30-летним опытом, член Европейской ассоциации по изучению сахарного диабета

* * *

Посвящается Стюарту, Джеку, Марте, Джоуи и Элизе

Предисловие от научного редактора

к изданию на русском языке

Ах, как вам повезло, дорогие читатели!

Ничего вкуснее этой книжки я давненько не пробовала!

У вас в руках одна из самых увлекательных и захватывающих научно-популярных книг о медицине. Нет, не просто о медицине, а о «высшей математике медицины», науке о гормонах – эндокринологии. «Возбуждение» написано врачом и журналистом Рэнди Хаттер Эпштейн. В основу книги легли научные публикации, свидетельства очевидцев и мемуары современников. Рэнди собрала поистине драгоценный материал и, обратив его в простую и доступную форму, создала динамичную, живую и эмоциональную книгу про открытие и изучение гормонов, про чудесные исцеления и безвременные смерти, про честный научный поиск и погоню за «философским камнем» вечной молодости…

Помните, у Булгакова в «Собачьем сердце» профессор Преображенский проводит модные омолаживающие операции:

«– Я вам, сударыня, вставлю яичники обезьяны.

– Как? Неужели, профессор, обезьяны?

– Да.

– А когда же операция?

– В понедельник».

Думаете, выдумка? Фантастика? Ничуть! Вполне реальная история на заре изучения удивительных свойств гормонов.

Ведь эндокринология – весьма молодая наука. Какие-то 100 лет назад никто еще не представлял, что нашим телом, нашим настроением, нашими желаниями управляют крошечные вездесущие молекулы – гормоны.

Вам предстоят путешествие в мир удивительных исследований, знакомство с первооткрывателями науки о гормонах и их пациентами, поиски истины, грандиозные успехи и драматические фиаско.

Даже для меня, эндокринолога, в этой книге много нового и неожиданного. Поэтому с удовольствием перечитаю ее еще раз, чтобы эпизоды истории эндокринологии вновь пронеслись передо мной, как в документальном кино.

Остроумная и любопытная Рэнди Хаттер Эпштейн отправляет нас в путешествие на 100 лет в прошлое, чтобы затем шаг за шагом пройти вместе с нами путь необыкновенной истории гормонов, познакомиться с гениальными учеными, сумевшими заподозрить, предсказать, выделить сначала эндокринные железы, а затем и сами гормоны. Мы увидим, как эти биологические стимуляторы влияют на настроение и поведение человека, заставляют нас влюбляться, тревожиться, испытывать голод и страсть.

Книга не случайно называется «Возбуждённые». Значение слова «гормон» происходит от греческого hormao – «возбуждаю, побуждаю, двигаю». Да, эти малые частицы управляют нами, определяют нашу суть. Возможно, именно они хранят тайну вечной молодости. Близки ли мы к разгадке этой тайны? Всегда ли научные открытия попадают в чистые руки? Как шарлатаны наживаются на популярности гормонов? Что делать простому человеку, далекому от медицины, чтобы понять, когда гормоны действительно являются лекарством, а когда они – лишь инструмент в руках предприимчивых бизнесменов, нисколько не заботящихся о здоровье своих клиентов?

На эти и многие другие вопросы ответит увлекательная и смелая книга Рэнди Хаттер Эпштейн.

Будет интересно, обещаю!

Ваша О. Ю. Демичева, врач-эндокринолог

Предисловие

Летом 1968 года я проводила немало времени в бабушкином бассейне в загородном клубе «Спрейн-Брук» в Йонкерсе, штат Нью-Йорк. Бабушка Марта и три ее подруги (всегда одни и те же) сидели в тени, играли в канасту[1], пили горячий кофе и курили.

Я плавала со старшими братом и сестрой, чаще с сестрой, а еще я старалась загореть; наши тела были намазаны маслом для загара, а головы спрятаны в пакеты от пластинок, обклеенные фольгой для отражения солнечных лучей.

Домой мы с сестрой всегда шли, широко раскинув руки. Сестра всегда неплохо загорала, а вот я была рыжей, так что цвет моей кожи напоминал спелый помидор: от солнечных ожогов на следующий день кожа краснела и облезала. Зато наша бабушка Марта была просто-таки бронзовой. Она словно впитывала лучшие солнечные лучи, не прилагая для этого никаких усилий.

Спустя пять лет мы узнали, что у бабушки вовсе нет каких-то тайных способностей к правильному загару, но есть гормональная проблема – болезнь Аддисона. Ее организм вырабатывал недостаточно кортизола – гормона, который помогает поддерживать здоровый уровень артериального давления и контролирует иммунную систему. Люди с болезнью Аддисона страдают от сильнейшей усталости, тошноты и низкого давления – иногда даже опасно низкого. А еще эта болезнь делает кожу темнее. После постановки диагноза лечение оказалось простым. Бабушке прописали кортизон – препарат, химически сходный с гормоном кортизолом, которого не хватало в ее организме.

В 1900 году, когда родилась моя бабушка, термина «гормон» еще не существовало: он появился лишь в 1905 году. Бабушка заболела в начале 1970-х годов; к этому времени ученые уже научились измерять уровень гормонов с точностью до миллиардной доли грамма. Врачи определили, какого гормона недостает в организме бабушки, и назначили ей таблетки, устранившие симптомы болезни.

В 1855 году известный физиолог Клод Бернар предположил, что именно печень каким-то образом предотвращает резкие перепады уровня сахара в организме. Изучая пищеварение, он уже выяснил, что поджелудочная железа выделяет соки, расщепляющие пищу. Чтобы проверить свою гипотезу, Бернар стал кормить собаку одним мясом, без углеводов. Затем, убив собаку, он вырезал печень и сразу проверил еще теплый орган на наличие сахара, повторив исследование через несколько минут и спустя несколько часов. Ученый ликовал: уровень сахара в печени собаки сначала был практически нулевым, но потом начал увеличиваться и продолжал расти. (Хотя собака была мертва, печень – как и другие органы – функционировала еще несколько дней. Вот почему удаленные органы пригодны для трансплантации.)

Бернар объявил своим коллегам, что печень, должно быть, содержит химическое соединение, хранящее и выделяющее сахар. Также он объявил, что все органы, а не только печень и поджелудочная железа, выделяют вещества, которые обеспечивают слаженную работу всего организма. Бернар назвал эти вещества «внутренними секретами». Это был принципиально новый взгляд на организм.

Многие историки считают Бернара родоначальником эндокринологии, но я с ними не согласна. Настоящие первопроходцы поняли, что эти химические вещества – не просто внутренние секреты. Они играют более важную роль: они возбуждают. Они стимулируют рецепторы на клетках-мишенях, будто бы перещелкивая «выключатели», запускающие необходимые процессы.

Я увлеклась историей гормонов, потому что за последнее столетие с ними были связаны и величайшие открытия, и грандиозные скандалы. В 20-х годах XX века открытие инсулина и его применение в медицине превратило сахарный диабет из смертного приговора в хроническое заболевание. В 1970-х годах анализ на гормоны щитовидной железы у новорожденных предотвратил задержку интеллектуального развития у тысяч детей. Но были и чудовищные ошибки. Вазэктомию рекламировали как средство омоложения для пожилых мужчин, и эта мода, начавшаяся в середине 1920-х годов, продлилась около 10 лет. Вскоре после этого некий врач стал назначать гормональные лекарства своим просвещенным пациентам, провозгласив, что он умеет по лицу больного диагностировать гормональные заболевания. Такой вот фокус-покус вперемешку с мощными, а временами даже опасными, методами лечения.

«Возбуждение» – это история об отважных ученых и об отчаявшихся родителях. О том, как в начале XX века, накануне изобретения продвинутых методов диагностики, появился нейрохирург, оперирующий мозг с целью удалить часть железы, которая, по его мнению, была причиной болезней, обусловленных избытком гормонов. О том, как в 1960-е годы родители одного низкорослого мальчика обшарили все морги страны в поисках гормона роста. А еще «Возбуждение» – это история о заинтригованных потребителях, умирающих (иногда буквально) от ажиотажа вокруг гормонов в надежде прожить чуть дольше или почувствовать себя чуть лучше. Я начну эту историю с врачей конца XIX века, которые копались в железах трупов, в том числе украденных на кладбище. Кульминацией станет рассказ об ученых, исследующих все, что связано с гормонами, вплоть до генов, ответственных за их производство.

Как мы обнаружили, что гормон роста отвечает не только за рост? Когда мы узнали, что яички и яичники контролируются гормоном, вырабатывающимся в мозге? Означает ли недавнее открытие гормона голода, что я объедаюсь не из-за отсутствия силы воли, а из-за моей внутренней химии? Если да, то существует ли разница между этими понятиями? В конце концов, я и есть моя химия. И что показали новейшие исследования заместительной гормональной терапии – применение тестостероновых гелей у мужчин старшего возраста и эстрогенов у женщин в менопаузе?

«Возбуждение» начинается с прелюдии к гормонам – с исследований врачей XIX века, обнаруживших рассеянные по организму железы, выделяющие химические вещества. Эти исследования привели в начале XX века к появлению концепции гормонов. К 1920-м годам отрасль эндокринологии пережила взрывной рост. К 1920 году новая наука – эндокринология, – бурно развиваясь, превратилась из малоизвестной отрасли в одно из самых популярных медицинских направлений. Именно тогда состоялось открытие инсулина; тогда же удалось получить эстроген и прогестерон. В то же самое время в книгах с «полезными советами» предлагались совершенно безумные запатентованные средства.

Если «ревущие двадцатые» были для эндокринологии чем-то вроде приветственной вечеринки, эпохой, когда она легла в основу и для настоящих, и для шарлатанских лекарств, то в 1930-е годы она вступила уже настоящей серьезной наукой. Три важнейших достижения биохимии опровергли догмы прошлых лет. Ранее считалось, что эстроген и тестостерон – это два совершенно непохожих вещества, но ученые того времени обнаружили, что они отличаются лишь одной гидроксильной группой – одним атомом водорода и одним атомом кислорода. Эстроген и тестостерон – это, по сути, «двойняшки в разных платьях». Более того, когда эстроген наконец удалось изолировать из лошадиной мочи, оказалось, что это была моча не кобыл, а жеребцов. Ученые считали, что эстроген вырабатывают только яичники, а тестостерон – только семенники. После этого открытия они поняли, что оба органа вырабатывают сразу два вещества. И, наконец, ученые считали, что эстроген и тестостерон – это вещества-антагонисты: подобно детям на качелях, если один поднимается, другой тут же опускается. Но на самом деле два этих вещества – не антагонисты, и, более того, они часто работают сообща.

Эти открытия дали нам новый, более сложный взгляд на гормоны. Их стали изучать не поштучно, а в процессе взаимодействия.

Вторая половина XX века началась с триумфа. Ученые нашли способ измерять уровень гормонов – ранее это казалось невозможным. Все потому, что, несмотря на мощное действие, гормоны выделяются крошечными, компактными порциями. Считалось, что их слишком мало, чтобы измерить. В тот же период появилось первое противозачаточное средство, экспресс-тесты на беременность пришли на смену прежним медленным методам, а флаконы с гормональными средствами стали продавать для облегчения симптомов менопаузы. Но радость продлилась недолго. Чем популярнее становились гормональные лекарства, тем больше побочных эффектов у них обнаруживалось. Дозировка первых противозачаточных пилюль оказалась настолько большой, что приводила к смертельным инсультам. Гормонозаместительная терапия, которая, как ранее считалось, является профилактикой для любых хронических возрастных заболеваний, оказалась, конечно, эффективной, но панацеи из нее не получилось. Сейчас мы гораздо осторожнее подходим к гормональному лечению, но до сих пор многого не знаем.

Как взвесить потенциальную пользу и потенциальные риски? Цель не в том, чтобы продвигать новый эликсир вечной молодости (это старая сказка, которую будут пересказывать бесконечно), но и не в том, чтобы отказываться от него, пропагандируя «все естественное» (мы, в конце концов, состоим из гормонов; они и есть наша естественная химия). Скорее, «Возбуждение» поможет читателям понять сложные взаимодействия гормонов между собой и наши взаимоотношения с гормонами, воздействию которых мы подвергаемся.

Лишь недавно мама рассказала мне, что за несколько недель до того, как бабушке Марте поставили диагноз, дамы-картежницы заметили, что бабушка выглядит необычно усталой. Она засыпала прямо во время игры. Затем в понедельник перед Днем благодарения в 1974 году она приехала к нам в Нью-Джерси и вела себя непривычно спокойно. Вместо того чтобы попробовать суп, сморщиться и пробормотать себе под нос, что он какой-то недосоленный, она прилегла на диван. Это была не та бабушка Марта, которую мы знали. (Кстати, тяга к соленому, как мы позже узнали, – это еще один симптом болезни Аддисона.) Бабушка Марта не делилась свежими слухами, ни на что не жаловалась. У нее даже не было сил, чтобы выйти на заднее крыльцо и выкурить сигарету. Тогда-то мама испугалась и вызвала врача.

Врач не нашел ничего плохого, но, учитывая странные изменения характера, бабушку решили положить в больницу для дополнительных анализов. К тому времени, как ее довезли до койки в палате, у нее не было сил даже поднять вилку, так что маме пришлось ее кормить. Именно тогда мама заметила, что у бабушки черный язык. (Оглядываясь назад, мама не была уверена, что терапевт вообще ее осматривал. Как он умудрился пропустить такой очевидный симптом?)

Мой отец, врач-патологоанатом, сопоставил все улики – черный язык, бронзовую кожу, сильнейшую усталость – и заподозрил болезнь Аддисона. Он настоял на том, чтобы у бабушки взяли анализы на гормоны. В результате у нее обнаружили недостаток кортизола.

Тогда я мало что знала о болезни Аддисона, кроме того, что ею страдал Джон Кеннеди, так что подумала, что это круто и по-президентски. Одно из частых детских воспоминаний – мама, которая напоминала бабушке: «Мам, не забудь свою таблетку кортизона». Одна таблетка с утра, еще одна – днем. Я, наверное, даже не знала, что болезнь Аддисона – гормональная. Для меня гормоны были связаны исключительно с сиськами, месячными и сексом. Все просто.

Но гормоны – это нечто намного большее. Это мощные химические вещества, которые контролируют обмен веществ, поведение, сон, перепады настроения, иммунную систему, реакцию «бей или беги», – а вовсе не только половое созревание и секс. Так что в каком-то смысле это история о биохимии живых, дышащих, эмоциональных существ. История гормонов – это еще и история открытий, ошибочных путей, настойчивости и надежды. Взяв то и другое вместе – научные основы и людей, которые их создавали, – мы получим «Возбуждение»: историю о том, что делает нас людьми изнутри.

КОРТИЗОЛ

Стероидный гормон коры надпочечников

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Участвует в обмене белков, жиров и углеводов

Регулирует иммунитет и реакцию на стресс

Контролирует уровень артериального давления

Наименование гормона

КОРТИЗОЛ

Дата открытия 1834 год

Первооткрыватель

ЭДУАРД КЕЛВИН КЕНДАЛЛ

Глава первая

Толстая невеста

Не прошло и дня, как Толстую невесту похоронили, а похитители тел уже попытались выкопать ее труп и отвезти его ученым[1]. Первая попытка эксгумации на кладбище Маунт-Оливет в Балтиморе состоялась около полуночи 27 октября 1883 года. Ночной сторож поднял стрельбу, и вандалы, вооруженные лишь заступами и лопатами, бежали. Через час выстрелы обратили в бегство еще одну группу, которую интересовала та же самая могила. Рассказы в газетах были противоречивыми. В одних говорилось, что пули поразили двух гробокопателей, в других – что никто не пострадал. Так или иначе, все выжили. Ну, кроме невесты.

Удивительно, что кто-то вообще считал, что им удастся выкопать все 234 кг Бланш Грей, известной как Толстая невеста. Чтобы похоронить ее, понадобилась целая дюжина крепких ребят, которые пронесли ее тело, привязанное к широкой доске, по трем пролетам лестницы, положили тело на телегу гробовщика и похоронили в шести футах под землей. Во-первых, чтобы ее оттуда вытащить, понадобилось бы народу никак не меньше. А во-вторых, ее тело было желанным объектом изучения для многих врачей, так что сторож той ночью был особенно бдителен: он следил за кладбищем со второго этажа собственного дома, откуда было отлично видно новую могилу. Вместе с ним работал помощник; вместе они по очереди выглядывали из окон, держа оружие наготове.

* * *

Бедняжка Бланш Грей. Она родилась в Детройте – огромная девочка весом 5,5 кг; к 12 годам она уже весила 113 кг. Ее мать умерла через несколько дней после родов; отец и два брата решили, что никто не захочет жениться на Бланш и она всю жизнь проведет дома. Но Грей считала иначе. Она решила уехать из дома, чтобы начать новую жизнь подальше от критических взглядов домочадцев и любопытных взглядов врачей. Впрочем, она все равно выбрала для себя занятие, привлекавшее всеобщее внимание.

В 17 лет Грей села в автобус и отправилась на Манхэттен, чтобы найти работу в паноптикуме[2]. Она решила, что вполне сможет сыграть роль Толстой леди, сидя вместе с другими «ненормальными» – бородатыми женщинами, карликами, великанами и прочими. Иногда они рассаживались в огромном зале, иногда – прятались за американскими горками в парке развлечений. Сообразительные антрепренеры рекламировали эти вуайеристские шоу как «развлекательное обучение»[2].

Такое разнообразие человеческих форм в одном месте привлекало не только любопытную публику, но и весьма эклектичную толпу врачей и ученых – физиологов, нейробиологов и биохимиков[3]. Они стремились доказать, что уродства обитателей паноптикума – следствие физиологического дефекта, а не результат нравственного прегрешения или божьего наказания, как считалось ранее. Если удастся выяснить, что именно отличает этих странных людей от остальных, возможно, получится обнаружить, что же делает всех остальных такими удивительно нормальными.

УСТАНОВЛЕНО, ЧТО В РЕГУЛЯЦИИ МАССЫ ТЕЛА

УЧАСТВУЮТ БОЛЕЕ 60 ГОРМОНОВ.

ВСЕ ОНИ ИМЕЮТ ОПРЕДЕЛЁННОЕ ВЛИЯНИЕ

НА СОСТОЯНИЕ НАШЕГО ОРГАНИЗМА.

Если бы Грей родилась на 100 лет позже, во второй половине XX века, врачи бы обследовали ее на гормональные болезни, сопровождающиеся ожирением, и, возможно, обнаружили бы проблемы с гормонами щитовидной железы или с гормоном роста. Если бы она родилась около 2000 года, то, вероятно, эндокринологи исследовали бы ее уровни лептина и грелина. Неонатологи, которые осмотрели бы эту девочку при рождении, имели бы все основания предположить, что ее мать страдает от диабета – гормональной болезни, которая, помимо прочего, может приводить к рождению слишком крупных детей. Врачи бы знали достаточно о гормональных заболеваниях, чтобы обследовать девочку всесторонне. Невылеченный врожденный гипотиреоз, например, приводит не только к ожирению, но также к слабоумию и сухости кожи.

Но Грей жила раньше всех этих научных открытий.

Существовали лишь первые догадки. За 40 лет до смерти Грей, в 1840 году, вскрытие женщины, умершей от так называемого фатального ожирения, показало, что железа, расположенная около мозга, была поражена опухолью[4]. Вскоре в трупе страдавшего ожирением и задержкой развития десятилетнего ребенка обнаружили отсутствие железы, обычно находящейся в области шеи. Может быть, неведомая болезнь желез убила и Бланш Грей?[5]

Практически сразу после своего появления в Нью-Йорке Грей стала зарабатывать 25 долларов в неделю, играя роль Толстой леди в музее по адресу Боуэри-стрит, 210. (В 1930-х годах на месте музея появился «Монро-отель» для бездомных, а в 2012 году – роскошный небоскреб[6].) Вскоре Грей привлекла внимание билетера Дэвида Мозеса, который зарабатывал куда меньше нее – пять долларов в неделю. После нескольких свиданий он предложил девушке стать ее мужем и менеджером. Она согласилась и на то, и на другое. Грей было 17, но она сказала, что ей 18. Ему было 25. Мозес стал продавать билеты на их свадьбу в нью-йоркском «Дайм-музее». Над входом висел огромный плакат: «Бланш Грей, самая толстая девушка в мире, сегодня в девять часов вечера прямо на сцене выйдет замуж!» Мозес опубликовал рекламу в местных газетах, чтобы гарантировать себе аншлаг. В рекламе Бланш называли «чудом XIX века».

«Тяжеловесная невеста», – писали о событии в Baltimore Sun. «Не просто лучшая половина, – отозвались в The New York Times. – Бланш Грей весит 234 кг, так что, вполне согласуясь с законами тяготения, малое тело оказалось притянуто к большому». В The Times ее назвали «жирным чудовищем»[7].

Сразу после церемонии у Мозеса появилось еще одно предложение: изменить сценическое имя Грей с Толстой леди на Толстую невесту. Менеджер решил, что это даст большое конкурентное преимущество. В конце концов, «девушка» или «леди» – довольно безликие прозвища, а вот «Толстая невеста» – эксклюзив. Мозес гарантировал устроителям выставок толпы зевак, потому что обручение и свадьба Бланш превратились в настоящую сенсацию в прессе. Он подписал кучу контрактов на их рабочий медовый месяц. Наутро после приема новоиспеченная миссис Мозес устроила «выступление» на нью-йоркском Кони-Айленде. После этого ее муж договорился о гастролях с владельцами «Дайм-музея» в Балтиморе и казино «Хагар и Кэмпбелл» в Филадельфии.

Поначалу все шло просто потрясающе. «Дайм-музей» в Балтиморе выделил бесплатные комнаты в пансионате не только для новобрачных, но и для гостей свадьбы: Безрукого карлика, Бородатой леди и Белого мавра (местные называли это заведение «пансионат для уродов»)[8]. Единственным неприятным обстоятельством оказалось то, что свадебный номер располагался на третьем этаже: Бланш оказалось трудно туда забираться. Музей согласился поднимать ее туда на лебедке. Мозес предложил продавать на это зрелище билеты.

Через несколько дней появились зловещие признаки. Зрители жаловались, что Толстая невеста практически не открывает глаз. Бородатая леди беспокоилась, потому что кожа Бланш стала отечной и багровой. Ее муж позже говорил, что присматривал за ней, но даже не предполагал, насколько она больна. Несмотря на все эти внешние проявления, в Baltimore Sun писали, что Бланш была «весела и счастлива» и даже «перемигивалась с живым скелетом в музее – к неудовольствию мужа, который явно ревновал».

Через несколько дней она умерла. Мозес был поражен. В ту ночь он проснулся около семи утра, потому что его жена заворочалась в постели. Она тяжело дышала; Мозес поцеловал ее и опять уснул. Через час в дверь постучали. Это был менеджер. По словам Мозеса, вставая, он повернулся к жене и сразу понял, что она умерла[9].

О ее смерти, как и о свадьбе, много писали в газетах: «Самая толстая из невест умерла», – сообщала Baltimore Sun. «Ее убил ее жир», – констатировал заголовок в Chicago Daily Tribune. Новость о смерти Бланш дошла даже до Irish Times: «Внезапная смерть толстой женщины».

Толпы любопытных сопровождали Грей в последний путь[10]. Женщины, возвращавшиеся домой с покупками, роняли корзины и таращились на церемонию похорон. Маленькие девочки проталкивались через толпу, чтобы посмотреть на это зрелище «из первых рядов». Мальчишки забирались на телеграфные столбы. Люди выглядывали из окон соседних домов. Наблюдая, как толстую женщину вывозят из «пансионата для уродов», они заодно бесплатно увидели плачущую Однорукую женщину, Бородатую леди и других цирковых артистов, которые участвовали в похоронной процессии. «Толпа на тротуаре, похоже, считала горе друзей несчастной умершей женщины забавным представлением, на которое стоит поглазеть, – писали в Baltimore Sun. – Зеваки смеялись и подталкивали друг друга локтями».

Трагическая история Грей – отражение «позолоченного века» Америки: паноптикумы, презрение к ненормальным (и в то же время извлечение из них прибыли), сенсационалистская пресса. Говорят, Мозес попытался заработать даже на смерти Грей, продавая фотографии ее трупа по 10 центов за штуку. Несмотря на кучу статей, которые больше напоминали сплетни, чем журналистику, никто даже не удосужился сказать, что смерть Грей оказалась точно такой же, как ее жизнь: медийная шумиха, за которой никто не видел обыкновенного человека по имени Бланш Грей. Она была всего лишь диковинкой для прессы и надоедливой публики.

«ПОЗОЛОЧЕННЫЙ ВЕК» – ПЕРИОД С 1870 ПО 1900 ГОД, КОТОРЫЙ СЧИТАЕТСЯ НАИБОЛЕЕ УСПЕШНЫМ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ США. ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЕ ДОСТИЖЕНИЯ ЭТОГО ВРЕМЕНИ СДЕЛАЛИ АМЕРИКУ СТРАНОЙ С НАИБОЛЕЕ РАЗВИТОЙ ЭКОНОМИКОЙ, ПОСТАВИВ ЕЕ НА ПЕРВОЕ МЕСТО В МИРЕ ПО ПРОМЫШЛЕННОМУ ПРОИЗВОДСТВУ.

Но история Бланш – это не просто сказка о преходящей славе и переменчивой удаче: она говорит нам многое о медицине XIX века. Бланш умерла в тот самый момент, когда ученые наконец начали изучать тайны эндокринной системы и секреты внутренних органов – наши гормоны. Почему некоторые люди слишком толстые? Слишком волосатые? Слишком высокие? Слишком низкие? Открытие гормонов, состоявшееся всего через несколько лет после смерти Бланш Грей, дало возможность ответить на эти вопросы. А со временем изучение гормонов привело к разработке программ лечения, которые спасали жизни, – как, например, инсулин при диабете.

Исследования также помогли нам раскрыть химические основы многих процессов, делающих нас теми, кем мы являемся. Не только с физической, но и с психической точки зрения. Что вызывает гнев? Что заставляет матерей любить младенцев? Может ли наша внутренняя химия объяснить ненависть, любовь или сексуальное желание? Пожалуй, ни одна область медицины не распространяется так широко, как эндокринология – наука о гормонах.

С химической точки зрения гормоны – это связанные в цепочки аминокислоты или кольца из атомов углерода со свисающими во все стороны отростками. Но описывать их с точки зрения строения – все равно что описывать футбол как «пинание туда-сюда шарообразного кожаного предмета по прямоугольному полю длиной в 100 ярдов». Так нам не понять, каким образом эти крошечные молекулы запускают мощнейшие и сложнейшие процессы.

Если представить ваше тело в виде огромной информационной системы – совокупности сигналов, отправляемых туда-сюда, – то ваша нервная система работает по принципам старинного коммутатора. Она содержит провода, по которым сигналы передаются от источника до конечной точки. Вы можете отследить путь нервного сигнала от начала до конца. Гормоны – это совершенно другая история. Самое интересное, что отличает их от любых других веществ в вашем организме, – кажущийся магическим механизм действия. Гормоны выбрасываются из клеток в одной части тела и без всяких проводов мгновенно добираются до мишеней в других частях тела. Гормоны – это как интернет организма. Например, клетка головного мозга выделяет крошечную каплю гормона, который запускает работу в семенниках или яичниках. (Другие химические вещества, например кислород, тоже далеко доставляются по кровеносной системе. Но кислород, в отличие от гормонов, не вырабатывается специальными железами и не отправляется к конкретным мишеням.)

Девять ключевых желез организма, от головы до гениталий, – это гипоталамус, эпифиз и гипофиз в головном мозге; щитовидная и паращитовидные железы на шее; островки Лангерганса в поджелудочной железе; надпочечники, находящиеся, как ясно из названия, над почками; и, наконец, яичники или семенники. В начале XX века ученые обнаружили, что, удалив производящую гормоны железу из мозга собаки, они могут впрыскивать выделения этой железы в любое место организма – и состояние собаки вернется к норме. Просто потрясающе. Кроме того, ученые обнаружили, что у всех наших клеток есть маркеры наподобие роутеров для компьютеров: они отправляют гормональные сигналы точно по адресу.

А еще ученые обнаружили, что гормоны редко работают в одиночку. Изменение уровня одного гормона влияет на продукцию других гормонов, и запускается цепная реакция, которая нарушает функционирование сразу нескольких систем организма. Все эти продукты гормональных желез в каком-то смысле и разные, и похожие. Родственные. Как братья и сестры. Или, скорее, как кузены.

Работа желез ясна: они выделяют гормоны. А вот работа гормона похитрее: он поддерживает равновесие в организме.

Гормоны контролируют рост, обмен веществ, поведение, сон, лактацию, стресс, перепады настроения, циклы сна и бодрствования, иммунную систему, спаривание, реакцию «бей или беги», половое созревание, родительские чувства и сексуальное влечение. Они стараются вернуть нас в нормальное состояние, если что-то идет не так. Но они же могут стать и причиной отклонений от нормы.

Эндокринология как наука родилась лишь в XIX столетии, намного позднее других важных медицинских направлений. К концу XVII века ученые уже знали, что кровь циркулирует по организму, а не плещется туда-сюда, и неплохо знали анатомию человека. Открытие гормонов состоялось лишь после зарождения физиологии и химии в середине XIX века: эти научные дисциплины создали новые способы изучения организма. Врачи больше не подходили к телу с позиций изучения внешнего устройства, подобно картографам, наносящим на карту новые неоткрытые земли. Не ограничивали они себя и изучением только нервных и кровеносных путей. Ученые начали работать с химическими веществами организма и выдвигать теории об их влиянии на здоровье и заболевания. Медицина стала в большей степени наукой. В 1894 году Уильям Ослер, которого считают отцом современной медицины, объявил, что «врач без понимания физиологии и химии бесцельно барахтается, неспособный представить стройную концепцию болезни, стреляя лекарствами наугад, словно палит из помпового ружья куда попало»[11].

Ближе к концу XX века мы узнали, что гормоны зависят от иммунных клеток, а также химических сигналов мозга, и наоборот. Наши защитные клетки и мозговые «гонцы» зависят от гормонов и не могут без них работать нормально. Эта сложная система оказалась гораздо сложнее, чем нам представлялось. И мы до сих пор не понимаем ее полностью.

Во времена Бланш Грей ученые только-только начали рассеивать туман. Медицина тогда переживала свой подростковый возраст: смелая, высокомерная, наивная. Свободные от комитетов по этике, информированных согласий и других вещей, которые полностью изменят принципы медицинских исследований в конце XX века, смелые врачи-ученые процветали в исследовательском сообществе, совершая открытия на собственных условиях и выдвигая собственные идеи, в каком направлении двигаться и как действовать. Их самые дерзкие опыты позволяли науке в то время двигаться куда быстрее, чем сейчас, когда тщательно соблюдаются права пациентов.

ОПРЕДЕЛЯЮЩЕЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ РАЗВИТИЯ МЕДИЦИНЫ ИМЕЛИ ВЕЛИКИЕ ЕСТЕСТВЕННО-НАУЧНЫЕ ОТКРЫТИЯ КОНЦА XVIII – ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА. ВАЖНЕЙШИЕ ИЗ НИХ: ЗАКОН СОХРАНЕНИЯ И ПРЕВРАЩЕНИЯ ЭНЕРГИИ, ТЕОРИЯ КЛЕТОЧНОГО СТРОЕНИЯ ЖИВЫХ ОРГАНИЗМОВ, ЭВОЛЮЦИОННОЕ УЧЕНИЕ ДАРВИНА.

Тем не менее, вне зависимости от того, несутся эксперименты вперед на всей скорости или едва ползут, новые идеи редко появляются подобно взрыву. Они медленно тлеют, иногда – в течение десятилетий. Теорию эволюции обсуждали и до того, как Чарлз Дарвин опубликовал свой труд в 1859 году. Микробную теорию заболеваний рассматривали во многих лабораториях Европы и до того, как Роберт Кох получил неопровержимые доказательства и опубликовал их в 1880-х годах. То же можно сказать и об открытии гормонов. (Пожалуй, не стоит удивляться, что гормональная теория появилась в одно время с микробной теорией: они очень сильно друг от друга отличаются, но есть у них и одно важное сходство – они изучают мельчайшие объекты, оказывающие огромное влияние.)

В течение столетий целители отмечали силу действия соков половых желез. Древних врачей интересовали и другие железы: в области шеи – щитовидная, рядом с почками – надпочечники. Несомненно, эти железы для чего-то нужны. Но для чего?

Первый по-настоящему научный эксперимент с гормонами был проведен 2 августа 1848 года. Врач Арнольд Бертольд проделал опыт с шестью петухами у себя на заднем дворе в Геттингене (Германия). Многих ученых тогда интересовали семенники: если там вырабатываются какие-то жизненно важные «соки», то как они действуют? Продолжат ли работать тестикулы, если пересадить их в другое место? Бертольд отрезал по одному семеннику у двух петухов. У двух других он удалил оба тестикула. И, наконец, у последней пары петухов он тоже вырезал оба семенника, но потом поместил по одному тестикулу в живот другого петуха. В итоге у этих птиц оказалось по одному чужому семеннику, да еще и не в нужном месте.

Бертольд обнаружил, что петухи без семенников стали жирными, ленивыми и трусливыми. По его словам, они вели себя, как куры. Их ярко-красные гребешки выцвели и уменьшились. Они перестали гоняться за курами. Петухи с одним семенником остались прежними: горделиво расхаживали, выпячивали грудь, топтали кур. После вскрытия Бертольд обнаружил, что их единственные семенники набухли, и решил, что это компенсация из-за отсутствия второго семенника.

Но самым потрясающим открытием стало то, что по всем признакам должно было шокировать мир исследователей семенников: результат обмена половыми органами. Бертольду было интересно, смогут ли семенники функционировать в другом месте организма. И они смогли. Он пересадил семенник в брюшную полость жирной, ленивой кастрированной птицы – у молодого трехмесячного петуха между ног не было ничего, лишь единственный семенник в животе, – и тем не менее тот снова превратился в полноценного самца с ярко-красным гребешком. Бертольд пересадил семенник в живот другому петуху – результат был тот же. «Они похотливо кукарекали, часто дрались друг с другом и другими петухами и реагировали на кур, как обычно», – писал он[12].

В 1939 Г. НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ ПО ХИМИИ «ЗА РАБОТЫ ПО ПОЛОВЫМ ГОРМОНАМ» БЫЛА ПРИСУЖДЕНА АДОЛЬФУ ФРИДРИХУ ИОГАННУ БУТЕНАНДТУ – УЧЕНОМУ, ПРОВОДИВШЕМУ ИССЛЕДОВАНИЯ ЭСТРОГЕНОВ И ТЕСТОСТЕРОНА.

Бертольд предполагал, что, разделав птиц, обнаружит сетку из нервов, соединяющих семенники с остальным организмом. Вместо нервов он нашел там кровеносные сосуды. В своей четырехстраничной научной статье доктор Бертольд первым описал, как работают гормоны: по его словам, эксперимент показал, что семенники выпускают в кровь некое вещество, которое затем по кровеносным сосудам доходит до нужного места в организме. Он был прав: гормоны действительно выделяются в одной части организма и попадают в цель подобно метко выпущенной стреле из лука. (Слово «гормон» Бертольд, конечно, не использовал: его придумали лишь полвека спустя.) Никто его не послушал. Наука о гормонах могла зародиться именно тогда. Но этого не произошло.

Наука – это не только эксперимент. Это еще и поиск фактов. Сбор доказательств. Понимание их значимости. Проверка интуитивных догадок. Эксперимент Бертольда с петухами мог бы стать основополагающим, изменить научную парадигму, преобразить взгляды ученых на «внутренние секреты». Бертольд опубликовал свои данные в Mueller’s Archives of Anatomy and Physiology под названием Transplantation der Hoden (Hoden – «семенники» по-немецки)[13], а затем без всякой шумихи занялся другими проектами. Как писал Альберт Майзель в книге The Hormone Quest («В поисках гормонов»), это все равно что если бы Колумб открыл Америку, а потом уплыл домой и всю оставшуюся жизнь посвятил изучению улиц Мадрида[14].

После Бертольда были и другие ученые, которые заронили в землю семена, из которых, в конце концов, выросла наука, получившая название «эндокринология»: Томас Близард Керлинг, лондонский хирург, провел вскрытие тел двух девочек, при жизни страдавших ожирением и задержкой развития (одна умерла в шесть лет, другая – в десять), в надежде найти внутри какие-нибудь физические дефекты. Он обнаружил, что у обеих отсутствует щитовидная железа, и опубликовал статью, где высказал предположение, что отсутствие щитовидной железы приводит к умственной отсталости[15]. Другой лондонский врач Томас Аддисон связал синдром, при котором больные испытывали резкую слабость, а кожа становилась бронзового цвета, с повреждением надпочечников. Позже этот синдром назвали в честь него болезнью Аддисона[16]. На севере Англии еще один врач, Джордж Оливер, покупал у местного мясника овечьи и коровьи надпочечники и кормил ими своего сына, просто чтобы посмотреть, что получится[17]. У мальчика сильно повысилось артериальное давление. Вдохновленный своим открытием, Оливер вместе с коллегой из Лондона провел серию экспериментов на собаках, которые подтвердили результаты, полученные на человеке. «Таинственный секрет» надпочечников позже назовут адреналином[18].

Несмотря на множество разнообразных экспериментов, в XIX веке никто не объединил их в единую картину: исследователи еще не понимали, что у этих разных желез, выделяющих разные химические вещества, есть схожие свойства. Ученые, работавшие, по сути, в одной и той же области, оставались разрозненными экспериментаторами, независимо друг от друга изучавшими отдельные железы. Исследователи надпочечников не взаимодействовали с исследователями половых желез, а те, в свою очередь, не общались с исследователями щитовидной железы.

Для объединения всех экспериментальных данных в единое научное направление понадобились немалая проницательность и тесное сотрудничество исследователей, позволившие разработать совместный план действий и дать имя новой науке. Потребовались исследования над мужчинами и женщинами вроде Бланш Грей, тела которых после смерти выкапывали и доставляли в научные лаборатории Балтимора, Нью-Йорка, Бостона и Лондона. Физиологам, нейробиологам и химикам нужны были подопытные – живые или мертвые, – чтобы изучать железы и их «соки». В итоге образовалось научное объединение – группа ученых и врачей. Они обменивались идеями и результатами, проверяли новые способы лечения, которые иногда помогали больным, а порой полностью исцеляли их. Все это было на заре XX века.

Ну а Бланш – она так и осталась лежать в шести футах под землей, и ее тело не попало ни в одну лабораторию Балтимора несмотря на несколько попыток гробокопателей. Если бы ее удалось-таки заполучить, исследователи обнаружили бы примерно следующее: золотистые шарики жира, облепившие ее органы, как кучи слипшихся осенних листьев. Любопытный ученый убрал бы их, чтобы добраться до гипофиза или до щитовидной железы. Воможно, обнаружилось бы, что одна из желез слишком большая или слишком маленькая. Эта железа стала бы научной диковинкой, размещенной где-то рядом со скелетом необычно высокого человека и вызывающей много вопросов, не имеющих ответа.

СЕКРЕТИН

Гормон 12-перстной кишки

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Стимулирует выделение соков поджелудочной железы

Регуляция выделения.

Поступление пищи из желудка в кишечник

Наименование гормона

СЕКРЕТИН

Дата открытия 1902 год

Первооткрыватели

УИЛЬЯМ БЕЙЛИСС,

ЭРНЕСТ СТАРЛИНГ

Глава вторая

Гормоны…

Как мы их называем

20 ноября 1907 года группа британских студентов-медиков отправилась в Бэттерси, чтобы уничтожить памятник собаке. Ночь стояла особенно туманная даже по лондонским стандартам, так что они надеялись остаться незамеченными.

Памятник высотой примерно 230 см одновременно представлял собой фонтан с питьевой водой: с верхним уровнем для людей и нижним – для животных. Бронзово-коричневый терьер стоял на высоком гранитном постаменте. Студентов больше всего раздражала надпись на постаменте:

«В память о коричневом терьере, мученически погибшем в лабораториях Университетского колледжа в феврале 1903 года после вивисекции, продолжавшейся более двух месяцев, в течение которых вивисекторы передавали его из рук в руки, пока смерть не сжалилась над ним. Также в память о 232 собаках, подвергшихся вивисекции в том же месте в 1902 году. Мужчины и женщины Англии, доколе подобное будет продолжаться?!»

Активисты, боровшиеся за права животных в начале XX века, воздвигли скульптуру под названием «Коричневый пес», чтобы выразить свой гнев по поводу экспериментов над животными. Студентов-медиков раздражал тот факт, что, хотя на статуе и не были указаны конкретные имена вивисекторов, авторы надписи имели в виду двух конкретных ученых – их профессоров из Лондонского университетского колледжа. С тем самым несчастным коричневым терьером проводили опыты Уильям Бейлисс и Эрнест Старлинг.

На разрушение памятника должны были собраться сотни студентов, но в последний момент большинство из них струсили. Семеро юношей вышли из здания университета в центральной части Лондона, пересекли Темзу и отправились в рабочий район Бэттерси. «Этого места лучше избегать всеми силами», – писал один историк[1].

Они добрались до южной окраины Лондона и прокрались к памятнику; но чем ближе они были к воплощению своего плана, тем больше боялись, что на них набросится полиция или жители соседних домов. Так что, дойдя до «Коричневого пса», они спрятались в кустах за скамейками. Один из студентов, Адольф Макгилликадди, выглянул из кустов, убедился, что вокруг никого нет, схватил лом и со всего размаху ударил по лапе бронзового пса. Едва прогремел первый удар, послышались шаги. Полиция! Макгилликадди со всех ног бросился прочь из парка.

Это прибыла вторая группа – еще 25 студентов-медиков: они опоздали, но все-таки добрались до Бэттерси. С местом они не ошиблись, но заявились не вовремя. Если первая группа шла максимально тихо, стараясь не шуметь, то вторая оказалась очень шумной. Они бы еще в мегафон проанонсировали свое появление! Дункан Джонс, парень из второй компании, ударил бронзового пса молотком, но едва он замахнулся снова, его схватили полицейские в штатском. Девять студентов последовали к полицейскому участку, надеясь сразу внести залог за товарища. Полиция арестовала их всех.

На следующее утро ребята признали себя виновными в умышленном повреждении памятника, но заявили, что защищали тем самым репутацию своего уважаемого Университетского колледжа. Залог за всех был внесен администрацией университета. Намерения авторов надписи на статуе были совершенно ясны: представить ученых палачами, пытающими животных. Как писал Дэвид Гримм в книге Citizen Canine («Гражданин Пес»), «столетия переживаний за души кошек и собак наконец нашли свое выражение»[2].

Даже те, кто был положительно настроен в отношении экспериментов на собаках, не поддержали вандализма студентов. «Не должно быть одного стандарта поведения для обычных людей и другого – для тех, чьи родители достаточно богаты, чтобы оплатить обучение в медицинской школе», – писала местная газета[3]. Ребят оштрафовали на пять фунтов каждого и пригрозили двумя месяцами тюрьмы и каторжных работ, если они снова попытаются что-то сделать с «Коричневым псом». Памятник остался цел и невредим, высокий, увенчанный самодовольным гордым псом.

Впрочем, фиаско отнюдь не умерило пыла студентов. Напротив, их ярость лишь усилилась. Тем же вечером целая толпа молодых людей высыпала на Трафальгарскую площадь с криками «Долой “Коричневого пса”!» Они прошли по центральным улицам Лондона, размахивая игрушечными собаками. На этот раз не было проблем с количеством участников акции. К демонстрации присоединились и студенты других медицинских школ: госпиталя Чаринг-Кросс, госпиталя Гая, Лондонского Королевского колледжа и Миддлсексского госпиталя.

Престарелый мужчина, который гулял по центру Лондона, рассказывал, что что-то ткнулось ему в плечо. Он обернулся и увидел, что это плюшевая собака на палке. А потом увидел разъяренную толпу, вооруженную плюшевыми игрушками. Что вообще происходит?

«Ну, это все “Коричневый пес”, сэр, – ответил полисмен. – Они злятся, потому что их профессор сделал с собакой какую-то там “вивиспекцию”, и леди поставили этой собаке памятник в Бэттерси, на котором говорится, что ее пытали и что… профессор нарушил закон, а молодые джентльмены сказали, что это вранье, и вышли на улицы»[4].

Шумиха могла бы сойти просто за еще одно социалистическое восстание, в котором люди выступили против истеблишмента. Но историки постепенно поняли, что так называемое «дело о коричневой собаке» оказало на науку большее влияние, чем казалось кому-либо в то время.

На заре XX столетия Уильям Бейлисс и Эрнест Старлинг продемонстрировали всем явление, ранее не известное: все железы – скопления клеток, разбросанные по телу, – работают как единый механизм. Поджелудочная железа, надпочечники, щитовидная железа, яичники, семенники и гипофиз – это не отдельные органы, а части одной большой системы. Чтобы проверить свои идеи, Бейлисс и Старлинг пошли обычным для ученых того времени путем: они провели эксперименты на собаках. Как-то раз в 1903 году они использовали в научных целях метиса терьера – того самого, который позже был воплощен в скульптуре. И по странному стечению обстоятельств, эта скульптура, которая должна была обличить неправильные научные методы, одновременно увековечила судьбоносное научное открытие. Бейлисс и Старлинг вызвали гнев активистов, борющихся с опытами на животных, но одновременно помогли оформиться зарождающейся тогда науке – эндокринологии. Бронзовый пес изображал настоящего пса, которого использовали на лекции, чтобы преподнести студентам новую научную теорию и новый научный термин – «гормон».

ТЕРМИН «ГОРМОН» ПРОИСХОДИТ ОТ ГРЕЧЕСКОГО СЛОВА HORMÁO, ЧТО ОЗНАЧАЕТ «ВОЗБУЖДАЮ», «ПОБУЖДАЮ К ДЕЙСТВИЮ».

Старлинг и Бейлисс работали вместе, но были очень разными. Старлинг вырос в семье рабочих, а Бейлисс был богат. Старлинг был похож на кинозвезду: густые светлые волосы, точеное лицо, пронзительные голубые глаза. Бейлисс же больше напоминал бродягу: вечно потрепанная одежда, длинное и узкое лицо, всклокоченная борода. (Его сын уверял, что отец никогда не брился.) Старлинг был оптимистичным, общительным и импульсивным. Его больше всего интересовали результаты. Бейлисс же был осторожен, замкнут и уделял много внимания деталям. Ему нравился процесс. Говорят, что Бейлисс был настолько предан своей работе, что поначалу даже отказался от церемонии посвящения его в рыцари в Букингемском дворце, потому что по времени она совпадала с конференцией по физиологии[5]. Двое ученых даже состояли в родственных отношениях: Бейлисс женился на сестре Старлинга Гертруде, такой же красавице, как и ее брат[6] (Henderson, 2005b). Старлинг же нашел себе богатую партию: он женился на Флоренс Вулбридж, вдове своего бывшего учителя Леонарда Вулбриджа[7].

Они были выдающимися физиологами еще задолго до своих судьбоносных исследований гормонов. Они изучали сердце, собирая данные для закона, который позже назвали законом Старлинга: он связывал силу сокращения сердца с силой его расширения. Они исследовали передвижение иммунных клеток по организму. А еще они изучали волнообразные движения, которые проталкивают пищу по кишечнику, и назвали ее перистальтикой – от греческого πεϱι («обхватывать») и σταλτικός («сжимать»).

Вдохновленные русским коллегой Иваном Павловым, два физиолога переключились с исследования сил, управляющих организмом, на его внутреннюю секрецию. Именно так они занялись эндокринологией, что привело к тому самому эксперименту с собакой, последующей демонстрации на лекции и, в конце концов, к судебному иску. Старлинг и Бейлисс решили проверить недавно выдвинутую Павловым теорию о том, что нервы передают сигналы от кишечника к поджелудочной железе, вызывая выделение химических веществ.

16 января 1902 года Старлинг и Бейлисс провели потрясающий в своей простоте эксперимент. Сделав собаке анестезию, они удалили ей нервы возле кишечника. Будет ли поджелудочная железа по-прежнему выделять свои пищеварительные соки? Если да, значит, сигналы от кишечника к поджелудочной железе передаются не посредством нервов, а каким-то другим способом. Если же вещества выделяться не будут, то Павлов прав: сигналы передаются через нервы.

Бейлисс и Старлинг скормили собаке кислую кашицу, по консистенции напоминающую переваренную пищу. Несмотря на отсутствие нервных окончаний, поджелудочная железа все равно выделила свои соки. Они пришли к выводу, что сигналы в поджелудочную железу отправляет таинственное химическое вещество, а не нерв.

Затем они удалили часть кишечника собаки и смешали ее с кислотой. Как и в предыдущем случае, они имитировали переваренную пищу. Но на этот раз они решили ввести эту смесь в организм не через рот, а внутривенно, чтобы она вообще не проходила через нервы вблизи от поджелудочной железы[8].

Победа! Все сработало именно так, как они надеялись. Они подтвердили свой первый эксперимент и заявили о том, что изолировали конкретное вещество кишечника, стимулирующее работу поджелудочной железы. Они объявили, что процесс, вызывающий выделение поджелудочного сока, никак не связан с нервами, а является «химическим рефлексом»[9]. Старлинг назвал это кишечное вещество «секретин».

Позже секретин признали первым в мире изолированным гормоном.

Затем Павлов провел тот же эксперимент, что и британская команда. Он тоже отрезал все нервы от кишечника, собираясь подтвердить свое первоначальное предположение. Но когда поджелудочная железа все равно выделила сок, он сделал вывод, что просто упустил из виду несколько нервов. Он настаивал на том, что сигналы передаются по спрятанным нервам, слишком маленьким, чтобы их можно было разглядеть. Одинаковые исследования. Одинаковые результаты. Диаметрально противоположные выводы.

Павлов, как и большинство других ученых, не смог расстаться с давно укоренившимся мнением, что сигналы в организме передаются только через нервы – даже при наличии данных, утверждавших обратное. Он был прав в том, что кишечник отправляет сигналы поджелудочной железе, но неправ в том, что эти сигналы доходят из пункта А в пункт Б исключительно посредством нервов, но тем не менее в 1904 году Павлов получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине за свои исследования регуляции пищеварения. Ему принадлежит и знаменитый эксперимент, в котором он вызывал у собак слюноотделение звоном колокольчика – тот самый рефлекс собаки Павлова, увековечивший его имя в анналах науки (хотя никаких наград он за него не получил).

ОДНО ИЗ ОСНОВНЫХ ОТКРЫТИЙ ПАВЛОВА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТО ОН СМОГ РАЗДЕЛИТЬ ВСЕ ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ РЕФЛЕКСЫ НА УСЛОВНЫЕ – ТЕ, ЧТО ВЫРАБАТЫВАЮТСЯ В ПРОЦЕССЕ ИНДИВИДУАЛЬНОГО ЖИЗНЕННОГО ОПЫТА, И БЕЗУСЛОВНЫЕ – ТЕ, ЧТО ПРИСУТСТВУЮТ В НАС С РОЖДЕНИЯ, КАК, НАПРИМЕР, МОРГАНИЕ.

В 1902 году Старлинг и Бейлисс озвучили свои новые идеи коллегам по Королевскому обществу[10]. Они сообщили, что «до сих пор им не удалось вызвать выделение поджелудочного сока стимулированием блуждающего нерва», который идет от глотки к животу, и добавили, что «из-за этого с известным скептицизмом относятся к якобы присутствию отростков блуждающего нерва в секрето-моторных тканях поджелудочной железы»[11].

Со скептицизмом относятся к Павлову? Это был смелый вызов уважаемому русскому коллеге. Нервная передача химических сигналов была общепринятой теорией. Если не нервы, то что еще может передавать сигналы? Другие члены Королевского общества не могли представить себе существования таинственного химического вещества, которое может доставлять сигналы, не перемещаясь по нервным волокнам. Это как если бы вы сообщили Полю Ревиру, что однажды он сможет общаться с массой людей по электронной почте. Скептики решили, что в организме обязаны присутствовать тончайшие нервы, передающие сигналы, – примерно так же, как фабричные рабочие передают детали по конвейеру: из рук в руки, непосредственно взаимодействуя друг с другом. Подобный образ времен промышленной революции был ближе к представлениям ученых начала XX века.

Павлов был поражен, узнав, что его идеи дискредитированы, но принял гипотезы британских ученых с достоинством. «Разумеется, они правы, – сказал он, когда ему сообщили об открытии. – Совершенно ясно, что мы не обладаем исключительным патентом на обнаружение истины»[12]. Тем не менее он не упомянул о Старлинге и Бейлиссе, преобразивших его теорию, в своей нобелевской речи.

Как Бейлисс уточнил в статье для медицинского журнала Lancet, нервы не стимулируют выделение поджелудочного сока; не стимулирует его и кислота, как ранее считали другие. «Соответственно, выделения вызываются неким веществом, производимым в слизистой оболочке кишечника под влиянием кислоты и переносимым затем к железе по кровеносной системе»[13]. Со временем дебаты прекратились: ученые поняли, что вопрос «нервы или химия» не имеет смысла, потому что все дело здесь в сложном взаимодействии между ними, которое контролирует реакцию тела. Например, слюнная железа, известная еще с «собачьих дней» Лондонского университетского колледжа, управляется нервами и переключается гормонами; недавние исследования, в частности, показывают, что постменопаузальное снижение эстрогена и прогестерона вызывает сухость во рту.

Бейлисс и Старлинг представили свою теорию еще до того, как появилась сама специальность «эндокринология». Их идеи были смелыми, граничащими с безрассудством. Они рушили догмы, опровергая нервную теорию, существовавшую несколько десятилетий. Оглядываясь на их достижения из XXI века, доктор Ирвин Модлин, гастроэнтеролог из Йеля, писал, что одним махом эти два человека создали целую дисциплину[14]. То, что они описали 100 лет назад, считается верным и сегодня. Ученые знают, что гормон секретин нейтрализует кислоту, вытекающую из желудка во время переваривания пищи; если точнее, секретин тормозит выработку желудочного сока и стимулирует выделение бикарбонатов поджелудочной железой[15]. В 2007 году ученые также обнаружили, что секретин регулирует электролитный обмен в кровеносном русле[16]. Проще говоря, секретин – это гормон, спосо бствующий пищеварению.

Старлинг и Бейлисс поняли, что, несмотря на противодействие, приблизились к совершенно новой концепции, которая может изменить представление ученых о человеческом теле. Годами некоторые врачи задавались вопросами о химической передаче сигналов между далекими друг от друга частями тела. Например, врачи замечали, что при кормлении ребенка грудью у матери сокращается матка. Эксперимент с кишечником позволил получить некоторые недостающие доказательства. Или, как выразился Бейлисс, выступая перед Королевским обществом в 1902 году, «часто предполагалась химическая симпатия между разными органами, например маткой и молочными железами, но мы считаем, что это первый случай, когда такое взаимодействие удалось непосредственно доказать экспериментальным путем»[17].

Их важнейшие исследования закончились незадолго до сообщения в Королевском обществе. Но та самая наглядная демонстрация, в результате которой появился памятник, состоялась год спустя, 2 февраля 1903 года, когда Бейлисс на собаке показал, как действует его теория, 60 студентам Лондонского университетского колледжа.

Бейлисс не знал, что на его лекцию тайком пробрались две активистки, выступавшие против экспериментов на животных. Лиззи Линд аф Хагебю и Лиза Катерина Шартау приехали в Англию из Швеции и поступили в качестве вольных слушательниц в располагавшийся неподалеку женский колледж. Они хотели немного поучиться физиологии, но главное – собирались запастись материалами для борьбы против вивисекции. В женском колледже не были разрешены эксперименты на живых животных; если студентка хотела посмотреть на такой эксперимент, она должна была получить разрешение профессоров мужского колледжа. Как девушки позже объяснили в суде, они поступили в медицинский колледж, чтобы отделиться от невежественной массы борцов за права животных. Они хотели научиться говорить на языке науки и использовать его в своей борьбе.

Эти активистки были в авангарде движения, зародившегося еще в середине XIX века, одновременно с лабораторной медициной. Чем больше экспериментов проводилось, тем больше ученым требовалось собак и кошек. Чем больше животных они использовали, тем больше беспокоились любители животных. Благодаря в том числе громогласным борцам с вивисекцией Англия стала первой страной, в которой издали закон, ограничивающий эксперименты на животных. В Акте о поправке к закону о жестокости к животным 1876 года (принято за 27 лет до судьбоносной демонстрации Бейлисса) было три пункта: только ученые с особой лицензией имели право экспериментировать на живых животных; животное для эксперимента можно использовать только один раз; животному перед экспериментом нужно ввести обезболивающее, если только лекарство не мешает проведению эксперимента. Борцы с вивисекцией жаловались, что закон практически не работает.

ВИВИСЕКЦИЯ – ПРОВЕДЕНИЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ НА ЖИВОМ ЖИВОТНОМ.

Шведки пришли в Лондонский университетский колледж специально для того, чтобы поднять шум, но невольно стали свидетельницами одного из самых значительных эндокринологических экспериментов в истории. В начале лекции ассистент Бейлисса Генри Дейл принес в аудиторию того самого коричневого метиса терьера и закрепил его в положении на спине на черном лабораторном столе перед студентами. Они выбрали того же самого пса, что и в эксперименте с поджелудочной железой несколько месяцев назад, и этот выбор позже аукнулся им в суде.

Поскольку поджелудочная железа пса была уже повреждена, Бейлисс сосредоточился на слюнной железе. Смысл был тот же: демонстрация химии пищеварительного тракта. Бейлисс наклонился над псом, сделал надрез на шее и отделил кожу в том месте, где на нижней челюсти крепилась слюнная железа. Потом он провел ножом вниз к трахее пса, перерезал один из тонких подъязычных нервов, соединенных со слюнной железой, и прикрепил отрезанный конец к электроду. Бз-з. Бз-з-з.

Профессор бил по нерву током почти 30 минут. Студенты внимательно смотрели на происходящее. Ничего. Опять ничего. Бз-з. Бз-з-з. Ничего. Как знает любой экспериментатор, даже самые продуманные планы иногда срываются. Электрическое стимулирование нерва должно было заставить слюнную железу выделять слюну. А слюна, «внутренний секрет», должна была, в свою очередь, активировать пищеварительные железы. Секреты пищеварительных желез, выделяясь, стимулируют пищеварение безо всякой работы нервов. Но ничего такого во время опыта не произошло. В конце концов, Бейлисс кивнул Дейлу, тот вынес пса из аудитории, удалил поджелудочную железу, чтобы позже проверить под микроскопом, получила ли она какие-либо химические сигналы, а затем пронзил ножом сердце собаки, покончив с ее мучениями. Позже Бейлисс и Старлинг проверят поджелудочную железу на наличие миниатюрных нервов, надеясь, что не найдут ни одного, и это докажет их химическую теорию.

Публичный эксперимент не удался, потому что слюнная железа не сделала того, что должна была сделать, зато замысел Линд аф Хагебю и Шартау удался полностью. Они тут же начали писать антививисекционистскую книгу, в которой описали все, что увидели. Книга получила название «Научная бойня: заметки из дневника двух студенток-физиологов». Упомянув революционные исследования, проведенные Бейлиссом и Старлингом, они написали, что их намерения были «двоякими: во-первых, узнать modus operandi экспериментов на животных, а затем, во-вторых, глубоко изучить принципы и теории, лежащие в основе современной физиологии»[18]. Под «изучением modus operandi» они имели в виду поиск доказательств того, что ученые нарушают запрет на вивисекцию. Они сообщили, что увидели открытую рану на животе собаки – доказательство того, что ее уже использовали в экспериментах ранее. Использовать одно и то же животное два раза незаконно.

Первый удар по вивисекторам.

А еще они увидели, как пес вздрагивает, – значит, ему было больно. А по закону, лабораторным животным нужно обязательно вводить обезболивающее.

Второй удар.

Потом они задали вопрос, где Бейлисс и Старлинг вообще взяли этого терьера. Тогда ходили слухи, что ученые похищали собак прямо у владельцев и прочесывали парки в поисках сбежавших питомцев. «Возможно, его хозяин потерял его утром того же дня, – писали они, – но никакие объявления и никакие награды уже не помогут вернуть этого пса обратно»[19]. Подобные рассказы, неважно, реальные или вымышленные, создавали вокруг лабораторной медицины атмосферу ужаса.

Девушки поведали и о том, как во время лекции Бейлисс запустил руку в живот пса, вытащил кишечник и сказал студентам, что с этим нужно обращаться осторожно, иначе лопнет, а вонючее содержимое плюхнется на пол. Студенты-мужчины, по их словам, смеялись и аплодировали. Поначалу они назвали эту главу «Забавы», но издатель, который и сам был борцом с вивисекторами, потребовал от них менее циничного тона.

В конце семестра девушки вручили свою книгу, а также конспекты всех посещенных лекций Стивену Кольриджу, юристу и президенту Национального общества борьбы с вивисекцией. С этого момента и началась шумиха вокруг собачьей статуи.

Авторы книги хотели, чтобы Кольридж подал на ученых в суд, но тот понял, что в суде у них шансов будет мало. Судьи обычно вставали на сторону медицинского истеблишмента. Кроме того, дела об издевательствах над животными имели срок давности шесть месяцев, и время практически вышло. Наконец, чтобы подать в суд, нужно было получить одобрение высокопоставленного судебного администратора, а те, как и судьи, обычно вставали на сторону ученых. По сути, Кольридж предложил им отказаться от судебной канители и устроить демонстрацию.

Вместо того чтобы работать в рамках системы, он предложил обратиться к массам и привлечь на свою сторону широкую публику. Итак, 1 мая 1903 года Кольридж и его организация мобилизовали 3 тыс. человек на митинг возле церкви Сент-Джеймс на Пикадилли, в центре Лондона. Там он, размахивая книгой «Научная бойня…», громко кричал об издевательстве над животными в науке.

Он назвал работу Бейлисса и Старлинга «трусливой, аморальной и презренной»[20]. Он зачитывал антививисекционистские мнения знаменитых английских писателей, в том числе Редьярда Киплинга, Томаса Харди и Джерома К. Джерома. «Если это не пытка, пусть Бейлисс и его друзья… расскажут, ради всего святого, что такое пытка», – заявил он.

Толпа кричала и улюлюкала. Таблоид из Бэттерси, Daily News, перепечатал речь Кольриджа слово в слово. Ее перепечатали другие издания.

Бейлисс, избегавший публичности, предпочитал игнорировать происходящее. Но вспыльчивый Старлинг призвал его выступить против толпы, насмехавшейся над серьезной наукой. Уверенный, что юридическая система будет на их стороне, он убедил Бейлисса подать на Кольриджа в суд за клевету. Бейлисс, надеясь избегнуть судебного разбирательства, сначала портебовал у Кольриджа публичных извинений. Но Кольридж не ответил, и Бейлисс обратился в суд[21].

ИДЕЯ О ВОЗМОЖНОСТЯХ ХИРУРГИИ И ВИВИСЕКЦИИ В СОЗДАНИИ НОВЫХ ОРГАНИЗМОВ БЫЛА ПОПУЛЯРНА В ФАНТАСТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ В КОНЦЕ XIX – НАЧАЛЕ XX ВВ. СРЕДИ ПРОИЗВЕДЕНИЙ НА ЭТУ ТЕМУ НАИБОЛЕЕ ИЗВЕСТНЫ «ОСТРОВ ДОКТОРА МОРО» (1896) ГЕРБЕРТА УЭЛЛСА, «СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ» (1925) МИХАИЛА БУЛГАКОВА, «ЧЕЛОВЕК-АМФИБИЯ» (1928) АЛЕКСАНДРА БЕЛЯЕВА.

11 ноября 1903 года студенты, сторонники вивисекции, противники вивисекции, профессора, ученые и разнообразные активисты собрались вокруг здания суда Олд-Бейли. Одни поддерживали подзащитных, другие – ученых. Суд рассматривал не нравственность или законность экспериментов над животными, а исключительно дело о клевете. Истцом выступал ученый, ответчиком – юрист, спровоцировавший массовые протесты.

Старлингу и Бейлиссу в тот момент казалось, что под угрозу были поставлены все их научные достижения. Коллеги сомневались в их теории химических секретов, а публике не нравились методы проведения их экспериментов.

Старлинг, выступая свидетелем со стороны Бейлисса, признал, что животное использовали два раза, но объяснил, что раз уж пса все равно собирались убить, они предпочли использовать его, а не экспериментировать на другой собаке. Студенты-медики, тоже выступившие свидетелями, сказали, что пес вздрагивал из-за рефлекса, и это не является свидетельством недостаточной дозы обезболивающего. Суд продлился четыре дня. 18 ноября присяжные удалились на совещание. Совещание продлилось 25 минут. Кольридж был признан виновным в клевете. Судья назначил ему штраф в размере 5 тыс. фунтов – 2 тыс. за моральный ущерб и 3 тыс. за судебные издержки, – что равняется по нынешнему курсу примерно полумиллиону фунтов стерлингов, или почти 750 тыс. долларов США.

Студенты-медики повскакивали с кресел с криками «Трижды ура Бейлиссу!». Бейлисс пожертвовал полученные деньги физиологической лаборатории.

Daily News, газета рабочего класса, призвала к ужесточению законов о вивисекции. «Вот животное, которое обожает человека и безоговорочно доверяет ему, – писали в редакционной статье. – Разве подобное невероятное доверие – полнейшая уверенность, которая видна в блеске собачьих глаз, – не накладывает на нас определенные обязательства?»[22] The Times, которая обычно вставала на сторону ученых, назвала все эти события – и свидетельства девушек, хитростью попавших в анатомический театр, и Кольриджа, оскорбившего выдающихся врачей, – подлыми и презренными[23]. The Globe, другая британская ежедневная газета, тоже раскритиковала Кольриджа за то, что он «выдвинул подлые обвинения против почтенных людей»[24].

Что же касается студентов, то суд против Кольриджа вдохновил их на хулиганские выходки. Сначала они заявлялись на митинги суфражисток с криками «Троекратное ура Бейлиссу!». Вполне возможно, что феминисток куда больше интересовали их собственные феминистские цели, а студенты ставили борьбу за права женщин и права животных на одну доску. Любые активисты борются с истеблишментом, рассуждали они, а это значит, что суфражистки, скорее всего, заодно будут и против вивисекции.

Через два года после суда, в 1905 году, Старлинг прочитал четыре лекции в Лондонском Королевском колледже[25]. Он представил на них свою новую теорию, которая выросла из их с Бейлиссом экспериментов, а также из исследований, проведенных в других странах Европы и Соединенных Штатах. То была теория химического, а не нервного контроля над работой организма.

Во вступительной речи вечером 20 июня 1905 года Старлинг подвел итоги исследований желез, впервые употребив слово «гормон»: «Эти химические сигнальщики, или гормоны (от греч. ópμαω – “я возбуждаю”), как их можно назвать, должны переноситься от органа, где они производятся, в орган, на который они действуют…»[26]. Старлинг произнес эту фразу как бы между прочим, но название тем не менее закрепилось.

Старлинг объяснил, чем эти вещества отличаются от других телесных выделений. Эти «соки», по его словам, должны «переноситься из органа, в котором производятся, в орган, на который воздействуют, посредством кровеносной системы, и постоянно повторяющиеся физиологические потребности организма должны влиять на их постоянное производство и циркуляцию в организме». Старлинг дал совершенно точное определение гормонов: это вещества, которые вырабатываются в определенных железах, а действуют совсем в другом месте организма; они передаются через кровь; они играют важнейшую функциональную и жизненную роль.

Старлинг, по сути, выдвинул ту же идею, что и Арнольд Бертольд более чем за 50 лет до него. Но доктор, менявший петухам семенники, понявший еще в «догормональную» эпоху, как семенники работают, тогда не привлек широкого внимания к своему открытию, в отличие от Старлинга. Кроме того, Бертольд не понимал, что наткнулся на общий механизм действия всех гормональных желез. Он понял, что выделения желез работают с органами, находящимися далеко от них, но считал это особенностью семенников.

СЕКРЕТ – ВЕЩЕСТВО, ВЫРАБОТАННОЕ И ВЫДЕЛЕННОЕ КЛЕТКАМИ. ОРГАНЫ, ВЫДЕЛЯЮЩИЕ СЕКРЕТЫ, НАЗЫВАЮТ ЖЕЛЕЗАМИ.

Старлинг, кроме того, отметил, что распространенный термин «внутренние секреты» не объяснял сути явления в точности. Секрет – это и есть секрет: нечто вытекающее из железы. Но здесь требовался особый термин, который описывает не просто «что-то вытекшее», а химическое вещество с определенным принципом действия, целью и способностью вызвать удаленную реакцию. Вот тогда-то он и обратился к двум друзьям-специалистам по античной истории из Кембриджского университета – сэру Уильяму Харди и Уильяму Визи, а те предложили ему использовать греческое слово «гормао» («возбуждать»)[27].

Другие термины были предложены Эдвардом Шефером, одним из учителей Старлинга. Он предложил «автокоид»: «авто» – от греч. ауто- («сам») и – коид («лекарство»), т. е. «наши внутренние лекарства»[28]. Этот термин по какой-то причине не прижился. Через несколько лет, в 1913 году, Шефер предложил называть гормонами только те внутренние химикаты организма, которые стимулируют, а халонами (от греч. «расслаблять») – те вещества, которые ингибируют действие[29]. Но и эта идея не прижилась[3].

Так гормоны стали гормонами.

В первой из своих четырех лекций Старлинг сказал, что, по его предположению, гормоны выделяются четырьмя железами: гипофизом, надпочечниками, поджелудочной и вилочковой. Он решил ничего не упоминать о семенниках и яичниках, потому что не хотел, чтобы его почтенная аудитория причислила его к шарлатанам, предлагающим «омолаживающие напитки» из тестикул и яичников[30]. То была доходная мода начала XX века: из гонад различных животных делали напитки, которые якобы повышали энергию, либидо и восстанавливали практически все, что ухудшалось с возрастом.

Во второй и третьей лекциях Старлинг спросил свою аудиторию, требуются ли для определения гормона критерии, схожие с теми, которые применяются при определении микробов. Когда немецкий ученый Роберт Кох 20 лет тому назад открыл микробы, он выдвинул набор принципов, или постулатов, которые должны обязательно выполняться: 1) микроорганизм должен быть изолирован от организма-носителя; 2) он должен вызывать конкретную болезнь при введении в здоровый организм (например, как Mycobacterium tuberculosis вызывает туберкулез); 3) он должен всегда вызывать только одну и ту же болезнь и никакую другую; 4) наконец, при взаимодействии больного организма со здоровым должно происходить заражение той же болезнью.

Вдохновившись примером первооткрывателя микробов, Старлинг предложил следующее определение: гормон является таковым, только если: а) удаление железы, выделяющей гормон, приводит к болезни или смерти; и б) вживление здоровой железы, выделяющей гормон, приводит к восстановлению нормального состояния. Некоторые гормоны, впрочем, называются гормонами, хотя и не вписываются в критерии Старлинга. При удалении или повреждении поджелудочной железы, например, развивается сахарный диабет – первый критерий удовлетворен, – но, к сожалению, пациента невозможно вылечить, пересадив ему новую здоровую поджелудочную железу. Второй критерий не удовлетворен. Тем не менее поджелудочную железу все равно считают эндокринной железой, а инсулин – гормоном.

В заключение Старлинг предположил, что чем больше мы будем узнавать о гормонах, тем с большей вероятностью сможем найти лекарства от самых разных болезней, от запора до рака. «Обширные познания о гормонах и их образе действия, – сказал он, – не могут не сыграть важнейшей роли на пути к полному контролю над телесными функциями, что является главной целью медицинской науки»[31]. В более поздней речи Старлинг сказал, что открытие гормонов «похоже на сказку»[32]. Он предсказал, что ученые однажды установят химический состав гормонов, научатся синтезировать их и применять для контроля над функциями организма.

Через два года после лекций в Королевском обществе, 15 сентября 1906 года, в обычный дождливый день в саду Лэтчмир, маленьком зеленом пятнышке среди застроенной домами территории неподалеку от Бэттерси-парка, установили памятник собаке. Оплатила ее Луиза Вудвард, богатая жительница Лондона и активистка движения против вивисекции. В The New York Times надпись на постаменте назвали «возмутительной» и «молчаливым свидетельством безнравственности борцов с вивисекцией»[33]. Памятник простоял нетронутым четыре года, несмотря на шумиху и протесты 1907 года. В 1910 году мэр района Бэттерси попросил леди Вудвард перенести «Коричневого пса» к себе в сад, но та отказалась. Ранним утром 10 марта того же года несколько полисменов и четверо местных рабочих унесли статую из Лэтчмира в стоявший неподалеку гараж для велосипедов[34]. Там они разбили постамент на куски и отдали памятник в переплавку. The New York Times заявила, что «ничего подобного этой статуе никто и никогда больше не увидит»[35].

Американцы оказались неправы. В 1985 году Джеральдин Джеймс, антививисекционист и член все еще существовавшего, пусть и не процветавшего, Общества Коричневого пса, заказала новый памятник. Сегодня «Коричневый пес» стоит в зарослях шиповника в Бэттерси-парке, надежно скрытый от посторонних глаз. Если хотите найти его, пройдите к северной части парка, мимо беговой дорожки и собачьих площадок за заборами, – и вы увидите памятник, окруженный с трех сторон низким заборчиком и высокими лиственными деревьями. Новый памятник не оборудован фонтаном, а бронзовый пес сидит уже не гордо, а скорее трогательно – к огорчению нынешних борцов за права животных[36].

Возможно, несколько прохожих даже прочитают надпись и вспомнят Старлинга и Бейлисса – не только за их эксперименты на животных, но и за новаторские идеи. Эта странная пара ученых объединила всех нас. Сами того не желая, они консолидировали противников вивисекции в сплоченное движение. А еще они объединили врачей разных направлений: все ученые, исследовавшие надпочечники, щитовидную железу, гипофиз, оказались объединены общей медицинской наукой, получившей имя эндокринология.

АКТГ

(Адренокортикотропный гормон, кортикотропин)

Гормон передней доли гипофиза

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Контролирует синтез и секрецию гормонов коры надпочечников

Избыток приводит к повышению артериального давления и уровня сахара в крови

Недостаток приводит к снижению массы тела, усталости и слабости

Наименование гормона

АКТГ

КОРТИКОТРОПИН

Дата открытия 1933 год

Первооткрыватели

ЭВЕЛИН М. АНДЕРСОН,

ДЖЕЙМС БЕРТРАМ КОЛЛИП,

ДЭВИД ТОМСОН ЛАНДСБОРО

Глава третья

Маринованные мозги

Двумя этажами ниже главного читального зала библиотеки медицинского факультета Йельского университета находится комната, полная мозгов. Нет, мы не о студентах: эти мозги находятся не в человеческих головах, а в банках. В некоторых сосудах мы видим целые мозги, в некоторых – небольшие кусочки. Всего этих стеклянных банок около 500, и они опоясывают весь периметр комнаты. В центре – еще одна полка с мозгами, расположенная над длинным столом, окруженным стульями. Здесь можно учиться – если, конечно, вас не пугает такая атмосфера.

Образцы были собраны Харви Кушингом, нейрохирургом-первопроходцем, работавшим в первые десятилетия XX века[1]. Делая операции пациентам, он сохранял кусочки мозга с опухолями и хранил их в банках. У некоторых опухоли были маленькими, у других – огромными. Кушинг забирал и остальной мозг прооперированных пациентов после их смерти. Кроме того, Кушинг просил коллег-хирургов пополнять его мозговую коллекцию. Мозга самого Кушинга в той комнате нет: он был кремирован вместе с телом в 1939 году.

Харви Кушинг был коллекционером. Он хранил подробнейшие истории болезни, которые читаются скорее как мини-биографии, совершенно не похожие на списки выписанных лекарств и назначенных анализов в современных медицинских картах. Кушинг хранил зарисовки проведенных операций (он был хорошим художником). А еще он хранил фотографии пациентов «до» и «после». Некоторые послеоперационные фотографии теперь выставляются вместе с мозгами в банках; на них изображены пациенты с торчащими из голов опухолями. Когда Кушинг не мог удалить опухоль, он удалял кусочек черепа, чтобы опухоль хотя бы росла наружу, а не сдавливала мозг. Это, конечно, не излечивало пациента, но отчасти облегчало мучившие его симптомы.

Еще Кушинг ящиками собирал корреспонденцию своих выдающихся коллег – письма, которые они писали ему и друг другу. В этих письмах мы видим закулисье тогдашней медицины: не только то, что врачи делали с пациентами, но и то, что они делали друг для друга и что обсуждали. Иногда они были лучшими друзьями, но это нисколько не мешало им конкурировать. В некоторых письмах они выражают недовольство тем, что администраторы госпиталей пытаются превратить их благородную профессию в бизнес, нацеленный исключительно на получение прибыли. То были первые десятилетия XX века. Свою бесценную библиотеку с первыми изданиями учебников по медицине Кушинг завещал Йельскому университету.

Но именно мозги, замаринованные в формальдегиде и утерянные почти на полвека, – самая особенная и характерная часть коллекции Кушинга. Это напоминания о самых смелых операциях ученого и многочисленных скрупулезных исследованиях. За 50 лет, прошедших с момента его смерти, эти образцы вместе с сопровождающими их записками и фотографиями – настоящая сокровищница медицинской истории – превратились в беспорядочное нагромождение треснутых банок, пыльных листов бумаги и стеклянных фотопластинок, распиханных по разным темным углам госпиталя и медицинской школы. В середине 1990-х годов их случайно нашли в подвале несколько подвыпивших студентов-медиков. После невероятных усилий по очистке и организации материала мозги наконец обрели последнее пристанище в институтском музее – Центре Кушинга. Комната, в которой находится примерно 75 % коллекции, была специально сконструирована для ее размещения; музей открылся в июне 2010 года. Неотреставрированные банки (около 150, разной степени замаринованности) остаются в подвале студенческого общежития, ожидая своей очереди – пусть не на оживление, но хотя бы на восстановление.

Если рассматривать все в комплексе – мозги в библиотеке, мозги в подвале, записи, фотографии, – вы окажетесь в самом начале пути изучения мозговых гормонов, в той эпохе, когда Кушинг выдвинул теорию о связи разума и тела. Возможно, его вдохновила речь Старлинга в 1905 году – та самая, в которой гормоны были названы гормонами, – и он решил копнуть глубже. До Кушинга новая концепция гормонов дала ученым новый, свежий способ объяснения работы тела. После Кушинга наука о гормонах включила в себя и изучение работы мозга.

Харви Кушинг родился 8 апреля 1869 года в Кливленде, штат Огайо; он был младшим из 10 детей. Семья Кушингов была богатой. Его отец, дед и прадед были врачами. Молодой Харви был популярным, умным и спортивным. Он уехал со Среднего Запада и поступил в Йель, затем – на медицинский факультет Гарварда, после этого прошел хирургическую подготовку в госпитале Джонса Хопкинса под руководством Уильяма Холстеда, изобретателя радикальной мастэктомии. Кушинг женился на Кейт Кромвель, девушке из Кливленда, вращавшейся в тех же кругах загородных клубов.

Кушинг был перфекционистом во всем, чем он занимался. В подростковом возрасте он играл в довольно сильной Кливлендской любительской бейсбольной лиге, а затем – за сборную Йельского университета. Его зарисовки хирургических процедур публиковали в качестве иллюстраций к учебникам. А еще он был прекрасным пианистом. Много лет спустя, взяв отпуск от операций и исследований, он написал книгу о своем наставнике – докторе Уильяме Ослере, основателе госпиталя Джонса Хопкинса; книга получила Пулитцеровскую премию 1926 года. И при всем при этом Кушинг был склонен к приступам депрессии.

Коллекция мозгов Харви Кушинга в Кушинговском реестре опухолей мозга, находящемся в Центре Кушинга медицинской библиотеки Кушинга/Уитни в Йельском университете. Предоставлено Терри Дагради, Йельский университет

«ЕДИНСТВЕННО ЭФФЕКТИВНЫЙ И ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ СПОСОБ ПРОФИЛАКТИКИ БОЛЕЗНИ – ЭТО СМЕРТЬ.»

ХАРВИ КУШИНГ

Кушинг посвятил всю жизнь работе, практически не уделяя времени пятерым детям. Но он давал жене четкие указания о том, как их надо воспитывать. Сыновей готовили к поступлению в Йель. Оба сына туда поступили, но так и не окончили. После того как один из его сыновей был отчислен, Кушинг попросил декана медицинской школы принять его без университетского диплома, но декан отказал. Второй сын погиб на первом курсе, сев пьяным за руль. Трех дочерей Кушинга, известных под общим прозвищем «девушки Кушинг», готовили к выгодным бракам. И они действительно вышли замуж выгодно, причем даже по два раза. Первая дочь вышла замуж за Джеймса Рузвельта, сына президента Франклина Делано Рузвельта, затем развелась и вышла за миллионера и посла США Джона Хэя Уитни. Вторая вышла замуж за Уильяма Винсента Астора, наследника 200-миллионного состояния, а потом ушла от него к художнику Джеймсу Уитни Фостеру. Младшая дочь вышла замуж за наследника империи Standard Oil Стэнли Мортимера-младшего, затем развелась и вышла за основателя CBS Уильяма Пейли.

Кушинг был умелым, смелым и уверенным в себе – эти три черты были просто необходимы, чтобы стать ведущим нейрохирургом в то время, когда большинство врачей даже не решались лезть в голову. По словам его биографа Майкла Блисса, «в первое десятилетие XX века Харви Кушинг стал отцом эффективной нейрохирургии. У неэффективной нейрохирургии отцов было много».

Если у вас была опухоль мозга, то наилучшие шансы пережить операцию у вас были, если вы попадали к Кушингу. К 1914 году он мог похвастаться смертностью всего 8 % – в отличие от 38 % среди пациентов, которых лечили в Вене, и 50 % среди тех, кого лечили в Лондоне[2]. Смертность в данном случае означала выживание после операции, а не после опухоли – от опухоли пациенты все равно вскоре умирали.

Техника операций Кушинга, как и все остальное, чем он занимался, была тщательнейшей, как рассказывал Деннис Спенсер, бывший декан факультета нейрохирургии в Йеле, который возглавлял проект реставрации кушинговской коллекции мозгов. «Каким бы подходом он ни пользовался, чтобы добраться до опухоли, он невероятно хорошо оценивал ситуацию: где находится опухоль, как до нее добраться, не повредив мозг, и как потом извлечь»[3]. И он делал все это без всяких современных инструментов вроде УЗИ и МРТ, которые сейчас помогают врачам найти опухоли. Кроме того, Кушинг довел до совершенства лечение пациентов, страдавших от невралгии тройничного нерва – мучительной боли в лице, вызванной повреждением нервов: он распутывал клубок нервов, который соединяет лицо с мозгом (сейчас невралгию тройничного нерва лечат лекарствами (в частности, противоэпилептическими препаратами) или радиотерапией (чтобы отключить болевые волокна).

Кроме хирургии, писательства и рисования (а также выдачи дочерей замуж за богатых мужчин), Кушинг интересовался развивающимся направлением медицины – эндокринологией – и провел новаторские исследования гормонов. Другие хирурги, возможно, читали о новых гормональных открытиях с интересом и любопытством, но Кушинг нашел собственную нишу в этой растущей отрасли. К тому времени провели исследования уже почти всех желез, вырабатывающих гормоны, – щитовидной железы, яичников, семенников, паращитовидных желез, надпочечников, – но одна железа оставалась покрыта тайной: гипофиз. Кушинг знал, что ее не исследуют, потому что никто попросту не может до нее добраться. Ну, никто, кроме него.

Гипофиз висит, подобно перевернутой карамельке на палочке, возле основания мозга. Если бы вы могли проткнуть пальцем переносицу и засунуть его внутрь головы, то рано или поздно как раз дотянулись бы до гипофиза. По пути вы наткнетесь на глазные нервы; это объясняет, почему люди, имеющие проблемы с гипофизом, часто страдают еще и от нарушений зрения: опухоль гипофиза может прижать глазные нервы. Название «питуитарная железа», как еще называют гипофиз, происходит от латинского pituata («флегма»): Гален, врач III века н. э., считал, что единственная задача этой железы – выделять слизь. Гипофиз, как знали уже древние врачи, – это не один шарик, а два связанных между собой полушария. Переднюю долю гипофиза называют также аденогипофизом, заднюю – нейрогипофизом.

Со временем врачи узнали, что два полушария гипофиза выполняют разные функции. Каждое из них выделяет свой набор гормонов. Они похожи на жителей двух соседних домов, у которых нет никакого сходства между собой, кроме географического положения. В целом, впрочем, гипофиз контролирует все остальные железы организма. Какое-то время он был известен как «главная железа», но в 1930-х годах ученые обнаружили, что гипофиз контролируется другим отделом мозга – гипоталамусом, после чего прозвище «главная железа» ушло к последнему.

Когда Кушинг решил исследовать эту висящую железу размером с горошинку, о ней было мало что известно. «Первая и единственная настоящая любовь шефа», – говорила о гипофизе его секретарша[4]. За несколько десятилетий он стал ведущим мировым экспертом по гипофизу.

Кушинг исследовал гипофиз с той же храбростью, с которой делал операции на мозге, – он делал с ним такие вещи, которые другие просто не решались. Когда он заподозрил, что гипофиз вырабатывает гормон роста, но еще не имел четкого доказательства, он пригласил в свою клинику карликов и стал кормить их коровьими гипофизами, чтобы посмотреть, вырастут ли они после этого. Они не выросли.

ГИПОФИЗ ИМЕЕТ ОКРУГЛУЮ ФОРМУ И ВЕСИТ ВСЕГО 0,5–0,6 ГРАММА. НЕСМОТРЯ НА МАЛЫЕ РАЗМЕРЫ, ГИПОФИЗ ЗАНИМАЕТ ОСОБОЕ МЕСТО СРЕДИ ЖЕЛЕЗ ВНУТРЕННЕЙ СЕКРЕЦИИ.

Еще Кушинг стал первым, кто сделал операцию по пересадке гипофиза от одного человека к другому[5]. В 1911 году он извлек гипофиз у младенца вскоре после его смерти и пересадил его 48-летнему мужчине, у которого диагностировали опухоль гипофиза. В газетах эксперимент превознесли как научный прорыв: «Поврежденный разум исцелен» – писали в Washington Post[6]. Но похвалы оказались преждевременными. Через шесть недель после операции пациенту Уильяму Брукнеру снова стало хуже: начались тяжелейшие головные боли, а зрение стало раздвоенным. Кушинг пересадил ему другой гипофиз от младенца. Через месяц Брукнер умер.

Кушинг так и не признал, что трансплантация оказалась неудачной. Он заявил, что вскрытие показало, что Брукнер умер от пневмонии. А еще он обвинил акушерку, которая прождала целых два часа, прежде чем доставить гипофиз в операционную.

Вместе со смелыми экспериментами на людях Кушинг проводил исследования и на животных. Он начал с самого фундаментального вопроса («Можно ли жить без гипофиза?»), а кульминацией 30 лет спустя стал исчерпывающий анализ клеток, из которых состоит эта железа. В ранние дни своей работы он удалял у собак гипофизы и скармливал кусочки гипофизов другим собакам[7]. Он хотел посмотреть, что получится, если у собак будет слишком мало или слишком много гормонов, которые выделяет или контролирует гипофиз. Собаки без гипофизов умерли, так что Кушинг сделал вывод, что без гипофиза жить нельзя. (Сейчас врачи знают, что собаки – и даже люди – могут выжить без гипофиза, но они не будут расти и созревать; еще они постоянно чувствуют усталость и с большим трудом сжигают калории. Сейчас для людей с нарушениями функций гипофиза существует гормональный курс лечения, который замещает недостающие гормоны.)

В отличие от предшественников, которые скармливали подопытным животным куски целого гипофиза, Кушинг тестировал отдельные полушария. Когда он давал собакам кусочки задней доли гипофиза, у них повышалось давление и отделение мочи, а почки набухали. Когда он кормил их кусочками передней доли гипофиза, они худели так, что от них оставались кожа да кости.

Что вообще происходило? Почему совсем небольшая дополнительная доза гормонов гипофиза приводила к такой огромной разнице? Может быть, гипофиз контролирует вес? Или обмен жидкостей? Обмениваются ли сигналами полушария гипофиза или же это два отдельных органа, которые растут на одном стволе?

Кушинг был внимательным наблюдателем. Он заметил, что собаки без гипофиза не просто тихо угасали: у них развивались вполне конкретные симптомы – толстые животы, атрофия конечностей, хроническая усталость, усыхание яичников и семенников. Когда он ставил их на задние ноги, они очень напоминали ему многих пациентов с опухолями мозга – те же тонкие ноги и разбухшие животы. Может быть, все это объясняется неправильной работой гипофиза?

Кушинг занялся тем, что умел лучше всего: коллекционированием. Он попросил коллег направлять к нему живых пациентов. А еще он изучал и мертвых – прочесывал морги, кладбища и музеи в поисках мозгов людей, страдавших от физической ненормальности: слишком низких, слишком высоких, слишком жирных. Он измерил череп знаменитого гиганта XVIII века, выставленный в Лондонском музее, и обнаружил, что кости, окружающие гипофиз, перекошены[8]; это означало, что на них что-то давило: может быть, это была опухоль гипофиза, которая, вполне возможно, и стала причиной того, что он вырос до невероятных размеров[4]. Он отправил одного из студентов исследовать гипофиз недавно умершего циркового великана, и, хотя его семья отказалась давать разрешение на вскрытие, студент сунул гробовщику 50 долларов США, чтобы тот притворился, что ничего не замечает, пока он копается в черепе[9]. Студент сообщил Кушингу, что видел перекошенные кости.

К 1912 году у Кушинга накопился целый сборник заметок о пациентах, у которых он подозревал проблемы с гипофизом. Он писал о них и фотографировал. Он описывал случай за случаем, где у мужчин и женщин были такие же толстые животы и худые ноги, как и у собак с удаленным гипофизом (врачи называют такую внешность «лимон на зубочистках»[10]). Эти люди отличались не только характерным телосложением: у них росли волосы там, где расти не должны, плечи были сутулыми, а кожа покрыта синеватыми полосками. Давление у них было повышенным. У женщин прекращались менструации, мужчины были импотентами. Они были усталыми, слабыми, страдали от депрессий и сильнейших головных болей. Почти всем им не было и 30. Многие, до того как попасть в больницу, работали в цирке.

Кушинг опубликовал свои заметки и фотографии обнаженных пациентов под названием The Pituitary Body and Its Disorders («Питуитарная железа и ее расстройства», 1912). Несмотря на подробнейшие описания наблюдений, Кушинг так и не смог доказать, что у всех его пациентов были опухоли, так что книга стала смесью доказательств и предположений. Он утверждал, что некоторые опухоли или дефекты заставляют гипофиз работать активнее, а другие – наоборот, подавляют работу железы. В книге были использованы три названия болезней: гиперпитуитаризм, при котором гипофиз работал, перевыполняя план, – так получались великаны; гипопитуитаризм, при котором пациенты становились толстыми и уставшими; и, наконец, диспитуитаризм, который, по предположению Кушинга, являлся сочетанием одного с другим. Он пришел к выводу, что у некоторых людей наблюдается «многожелезный» синдром, при котором плохо работают сразу несколько желез. Ему представлялся каскад событий: маленькая опухоль мозга выделяет вещество, которое заставляет надпочечники выделять слишком много гормонов, и в результате вразнос идет все тело. Симптомами этого «разноса» были набор лишнего веса, слабость, избыток волос на лице (особенно у женщин) и утрата либидо.

Со временем другие ученые назвали гормон, выделяемый надпочечниками, кортизолом. Это мощный гормон, который контролирует многие функции организма. Кортизол помогает регулировать артериальное давление, обмен веществ и иммунную систему. Выброс кортизола с утра, как сейчас известно врачам, поддерживает работу организма целый день. Кроме того, кортизол стимулирует схватки и покрывает легкие плода, чтобы они легко расширялись и сдувались. Но вот избыток кортизола, как начал догадываться Кушинг, вызывает в организме хаос. Кроме длинного списка недугов, наблюдавшихся у его пациентов, высокий уровень кортизола может вызывать депрессию, психозы, бессонницу, учащенное сердцебиение и хрупкость костей. Постоянный повышенный уровень кортизола может даже убить.

РАЗНИЦА МЕЖДУ БОЛЕЗНЬЮ И СИНДРОМОМ КУШИНГА СОСТОИТ В ТОМ, ГДЕ ИМЕННО ЗАРОЖДАЕТСЯ ПРОБЛЕМА: ОПУХОЛЬ ГИПОФИЗА, СТИМУЛИРУЮЩАЯ НАДПОЧЕЧНИКИ, ВЫЗЫВАЕТ БОЛЕЗНЬ КУШИНГА, А ОПУХОЛЬ НАДПОЧЕЧНИКОВ, ПРОИЗВОДЯЩАЯ КОРТИЗОЛ И ПОДАВЛЯЮЩАЯ РАБОТУ ГИПОФИЗА – СИНДРОМ КУШИНГА.

В конце концов заболевание, которое он описал как «многожелезный синдром», назвали в его честь – синдром Кушинга и болезнь Кушинга[5]. Разница между болезнью и синдромом состоит в том, где именно зарождается проблема: опухоль гипофиза, стимулирующая надпочечники, вызывает болезнь Кушинга, а опухоль надпочечников, производящая кортизол, – синдром Кушинга. В обоих случаях надпочечники выделяют слишком много кортизола – либо потому, что гипофиз выделяет гормон, заставляющий их это делать, либо потому, что они сами по себе повреждены. Симптомы одинаковы в обоих случаях: круглое, пухлое лицо, толстый живот с багровыми полосами, тонкие конечности, хрупкие кости, усталость, растительность на лице у женщин. Женщины с такими заболеваниями в начале XX века часто попадали в цирки.

Несколько лет спустя, в разгар лекционного турне о многожелезном синдроме, Кушинг написал язвительное письмо редакторам журнала Time, в котором возражал против статьи под названием «Уродины», где рассказывалось о парижском конкурсе уродства[11]. Женщинам не обязательно было проходить отбор, а фотографии для конкурса присылали без согласия конкурсанток. Среди участниц, говорится в статье, были «торговка рыбой с бородавками», «итальянская еврейка с рожей» (яркой сыпью), «покрытая оспинами» таксистка и бельгийская монахиня. Смысл состоял в том, чтобы спародировать конкурсы красоты, или, по выражению репортеров, «нанести удар по болезненной континентальной моде на конкурсы красоты». Но, по мнению Кушинга, попытка избавить общество от одной поверхностной глупости лишь создала другую. Этим женщинам нужны были врачи, а не любопытные глаза.

В статье, вышедшей в мае 1927 года, приводилась фотография миссис Роузи Бивен (в девичестве Уилмот), стоящей между цирковой Толстой женщиной и Безруким чудом. Репортеры нашли Бивен и поместили ее изображение в журнал: крупная челюсть, мешки под глазами, коротко стриженые волосы, редкие усы и борода. «История этой несчастной женщины вызывает вовсе не веселье, – написал Кушинг, после чего предположил, что Бивен, скорее всего, страдает акромегалией. – Это жестокое и уродующее заболевание не просто полностью преображает внешность больных, но и сопровождается большими страданиями и зачастую потерей зрения»[12]. Он предположил, что женщина страдает невыносимыми головными болями и почти полной слепотой, и в заключение заявил: «Красота – это только то, что мы видим на коже. Будучи врачом, я не считаю, что Time должен с такой фривольностью относиться к трагедиям больных людей»[6].

Кушинг был смелым экстраполятором. Основываясь на своих исследованиях больных пациентов, он стал продвигать идею, что у многих людей с небольшими недостатками внешности на самом деле плохо работает гормональная система. Это был совершенно новый – и во многом пророческий – взгляд на заболевания.

Кроме того, Кушинг продолжил доводить до ума свои теории о гипофизе. Когда он начал работу в 1901 году, картина была довольно расплывчатой: он лишь строил предположения о том, как гипофиз может контролировать организм. Он использовал приставки «гипер-» (слишком высокая активность) и «гипо-» (слишком низкая активность), но ничего более конкретного. К 1930-м годам, незадолго до ухода на пенсию, он уже описывал отдельные типы клеток в этой маленькой железе. Читая лекции на Восточном побережье США для ведущих экспертов всех научных учреждений, он объяснял, что гипофиз – это не один гомогенный орган. Передняя доля состоит из клеток трех разных типов. Избыток клеток одного типа приводит к аномальному росту, избыток клеток другого типа – к задержке полового развития.

Задумайтесь вот о чем: когда Кушинг читал лекции и писал свои научные статьи, он продвигал теорию, основанную на еще не открытом гормоне и совершенно новом представлении о том, как работает организм, основанном на его предположении, что в мозге пациента выросла маленькая опухоль. Иногда врачи находили опухоль при вскрытии, но иногда не находили, несмотря на все поиски в голове трупа. Из десятков пациентов, которых Кушинг представлял в качестве доказательства, он нашел эту маленькую опухоль, которую назвал базофильной аденомой, лишь у троих.

В те дни, если врач подозревал у пациента опухоль мозга, он делал ему рентген черепа. Смысл был не в том, чтобы увидеть опухоль (опухоль на рентгеновских снимках не видна), а определить, не изменилось ли положение костей, – это служило косвенным доказательством того, что некая масса на них давит. Кушинг утверждал, что базофильная аденома настолько миниатюрна, что кости не искривляются. Иными словами, доказательств у него не было. Тем не менее он считал, что опухоль существует и выделяет мощное вещество. С тем же успехом можно было пытаться убедить аудиторию в существовании Бога.

Теперь мы знаем, что он, возможно, был прав[13]. Некоторые маленькие опухоли гипофиза – доброкачественные: они совсем небольшого размера, растут медленно и не распространяются на другие ткани организма. С появлением продвинутых средств визуализации много лет спустя, возможно, мы бы смогли доказать, что у некоторых пациентов Кушинга на самом деле были опухоли.

АДЕНОМА ГИПОФИЗА – ОПУХОЛЬ ЖЕЛЕЗИСТОЙ ТКАНИ ГИПОФИЗА

(ИЗ ПЕРЕДНЕЙ ДОЛИ – АДЕНОГИПОФИЗА)

Кушинг никогда не сомневался в своих утверждениях, а вот другие сомневались. Врач из клиники Майо в Рочестере, штат Миннесота, разрезал тысячу гипофизов у трупов и обнаружил в 72 случаях базофильные опухоли, которые с виду не вызывали никаких внешних симптомов[14]. Иными словами, он заявил, что нашел опухоли у людей без симптомов и опроверг тем самым теорию Кушинга. Он назвал их не аденомами, как Кушинг, а саркастическим термином «инциденталомы», имея в виду, что эта находка случайна и никак не связана с симптомами, которые, по мнению Кушинга, они вызывали. Другие врачи в насмешку над Кушингом открыли Клуб против опухолей гипофиза[15].

На лекции в госпитале Джонса Хопкинса в 1932 году Кушинг сказал, что эндокринология – благодатная почва для «искушения импрессионистских рассуждений»[16]. Иными словами, у него не было так много доказательств, как ему хотелось бы. «Мы все еще слепо шарим вокруг в поисках объяснения, – сказал Кушинг, – но из этой темноты шаг за шагом выбираются те, кто серьезно интересуется темой: они идут на ощупь, несмотря на все бесчисленные ловушки и препятствия».

Сегодня мы точно знаем, что́ делает гипофиз. Передняя доля, которую врачи называют аденогипофизом, вырабатывает несколько гормонов, в том числе гормон роста (соматотропный гормон) и гормон пролактин (лучше всего известный своей ролью в выработке грудного молока). Аденогипофиз выделяет так называемые тропные гормоны, которые стимулируют выделение гормонов в других железах: своеобразные гормоны-посланники. Гонадотропины, например, – это гормоны, которые заставляют яичники и семенники выделять эстроген и тестостерон. Тиреотропный гормон подает сигнал щитовидной железе производить ее гормон тироксин. Адренокортикотропный гормон (АКТГ) заставляет работать надпочечники.

Задняя доля, или нейрогипофиз, выделяет вазопрессин, регулирующий баланс жидкостей в организме. Кроме того, она вырабатывает окситоцин, который, помимо всего прочего, заставляет матку сокращаться во время родов, а молочные протоки – после них.

Кушинг продолжал делать операции, проводить эксперименты и писать более 10 тыс. слов в день до тех пор, пока его не подкосила привычка к курениюх17ъ. К 60 годам он уже едва мог ходить из-за тромбов в ногах. В 1932 году, в возрасте 63 лет, он покинул Гарвард и принял предложение занять профессорскую должность в Йеле, взяв с собой ассистентку Луизу Эйзенхардт. Она нанялась к нему секретаршей в 1915 году, затем ушла через четыре года, чтобы получить медицинское образование в Университете Тафтса (получив лучшие оценки в своем классе), а затем вернулась работать к нему невропатологом. Из-за перепадов настроения и ухудшившегося кровообращения Кушинг больше не мог оперировать, да и руки его тоже уже не очень слушались. В Йельском университете он только читал, писал и вел лекции.

Огромная коллекция Кушинга, упорядоченная Эйзенхардт, должна была остаться в Гарварде под названием «Кушинговский реестр мозгов». Но потом Кушинг решил, что Гарвард предоставил недостаточное финансирование, и перевез всю коллекцию в Йель. Банки с мозгами прибыли в Нью-Хейвен в 1935 году. Кушинг заплатил 100 тыс. долларов США по нынешним деньгам, чтобы все его записи о пациентах (около 50 тыс. страниц) сфотографировали и тоже перевезли в Нью-Хейвен.

Эйзенхардт оставалась с Кушингом до конца, даже когда его здоровье совсем ухудшилось. Он умер от сердечного приступа 7 октября 1939 года, ему было 70 лет.

Так закончилась эпоха Кушинга – но не «его» мозгов.

Почти через 30 лет после смерти Кушинга Йельский университет нанял невропатолога по имени Жиль Солитер. Обустраиваясь в кабинете, он открыл металлическую картотеку и нашел внутри беспорядочно расставленные банки с мозгами и пустые бутылки из-под виски[18]. Солитер интуитивно понял, что его кабинет когда-то принадлежал Кушингу и Эйзенхардт, так что мозги и выпивка, судя по всему, были заначкой Кушинга. Эйзенхардт была известна своей любовью к выпивке на университетских вечеринках.

Другой патологоанатом из Йеля должен был заняться организацией коллекции, но так и не занялся. Остальные банки – те, которые оказались не в кабинете Солитера, – были рассеяны по всему отделу патологии. В конце концов их перенесли в подвал общежития студентов-медиков. Никто не знает, когда, почему и как они туда попали. Но мы знаем, что в 1994 году медик-первокурсник Крис Уол отправился в подвал общежития, поддавшись в пьяном виде на «слабо», и нашел там эти знаменитые запасы. «Полагаю, на каждом курсе несколько человек знали о них, и я помню, как однажды сидел в “Морис” [частной столовой] с ребятами-старшекурсниками, и они мне сказали: парень, обязательно посмотри на мозги, – вспоминал Уол. – Мы, конечно, не могли такое оставить без внимания, так что где-то четверо или пятеро ребят полезли в подвал. Мы выбили решетку на вентиляционном отверстии в нижней части двери, просунули руку и открыли дверь. А за ней оказалась эта комната. Я отлично ее помню, потому что мы немного боялись, что у нас будут проблемы, само место тоже было жутковатое, перед нами стояли образцы мозгов, а рядом с жуткими пустыми винными бутылками висела доска, на которой были написаны фамилии тех, кто спускался сюда и побывал в комнате»[19].

На плакате, наклеенном на стене, была надпись «Общество мозгов», а под ней – подписи студентов. Если вы находили этот плакат и подписывали на нем свое имя, то вступали в общество. У «Общества мозгов» была клятва: «Оставь имя, забери воспоминания», – а вот миссии никакой не было. Членство давало вам лишь возможность похвастаться. Для большинства студентов спуститься в подвал было просто достижением из серии «ну да, я там был», посвящением в клуб, о существовании которого мало кто знал.

«Помню, я подумал, что все это как-то страшновато, а потом кто-то нашел негативы: они лежали по всей дальней стене, полка за полкой, от пола до потолка – негативы на стекле в конвертах, очень хрупкие. Берешь их, держишь – и прямо холодеешь: там люди с опухолями мозга, – вспоминал Уол. – Больше всего хотелось развернуться и убежать подальше».

На фотопластинках были фотографии пациентов Кушинга до и после операций. У кого-то из головы торчали огромные опухоли. Одним пациентам фотографировали только лицо, других снимали полностью. Какие-то пациенты были одеты, другие – раздеты.

Тара Брюс, акушер-гинеколог из Хьюстона, учившаяся в Йеле, тоже помнит мозги. «Это был ритуал-посвящение, – говорила она. Брюс вступила в “Общество мозгов” в 1994 году, расписавшись на плакате своим размашистым почерком. – Все пошли смотреть на мозги. Полнейший сюрреализм. Я только-только поступила в Йель, и, помню, тогда подумала: похоже, в Йеле столько всего крутого, что они могут даже просто взять и засунуть целую кучу мозгов в подвал».

До того как стать главой факультета спортивной медицины в Калифорнийском университете в Сан-Диего и главным врачом команды «Сан-Диего Чарджерс», Уол был знаменит тем, что стал единственным студентом из всей толпы пьяных искателей мозгов, который попытался что-то сделать с этими запасами. Он только что прослушал лекцию по истории медицины и общался с нейрохирургами, и ему пришло в голову, что эти банки, вполне возможно, являются коллекцией Кушинга. Он отправился к доктору Деннису Спенсеру, декану нейрохирургического факультета, и сообщил ему о своем предположении. Позже Уол написал диссертацию о мозгах и – вместе со Спенсером, фотографом, медицинским техником и архитектором, – возглавил проект реставрации коллекции Кушинга[20]. Именно так мозги превратились из медицинского мусора в медицинский музей.

ОБШИРНАЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ КОЛЛЕКЦИЯ КУШИНГА, БОЛЬШЕЙ ЧАСТЬЮ ПО ИСТОРИИ МЕДИЦИНЫ, СТАЛА В ДАЛЬНЕЙШЕМ ОСНОВОЙ ДЛЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ МЕДИЦИНСКОЙ БИБЛИОТЕКИ В ЙЕЛЕ.

Терри Дагради, медицинский фотограф и архивариус коллекции, вместе с техником-патологоанатомом перенесла мозги из подвала общежития в морг. Это оказалось намного сложнее, чем во времена Кушинга, когда он спокойно мог переслать себе мозги из Гарварда и заказать их у других врачей. Тогда их пересылали по почте или вообще возили лично на поезде, как и любой другой багаж. Но в 1990-х годах, когда в Йеле запустили проект реставрации коллекции, мозги считались объектами биологической опасности. Дагради не могла перевозить мозги общественным транспортом без специальной лицензии. Даже просто перенести мозг через улицу уже было невероятно дорого. Она с коллегами придумала маршрут, который полностью проходил по территории Йеля и не пересекал общественные дороги, но для этого пришлось грузить мозги на библиотечные тележки и мотаться туда-сюда, вверх-вниз по лестницам. Тем не менее вся коллекция все-таки добралась из подвала в морг.

Сейчас экскурсии по Центру Кушинга бесплатны и открыты для всех желающих. Но если вы любопытны и сможете найти гида с нужным ключом, то сможете увидеть и образцы, которые еще не отреставрированы и по-прежнему находятся в подвале. Именно так поступила я со своими 15 учениками одним весенним днем в 2014 году. В сопровождении Дагради мы повторили путь Уола до подвала: прошли к задней стене огромного общежития студентов-медиков, к крыльцу, открыли большую металлическую дверь, потом пришлось переступать через лежавшие на полу трубы и нагибаться, чтобы не удариться головой о слишком низко висящие; после этого мы пробрались мимо больших складских клетей (в одной лежала куча спальных мешков, в другой – матрас, в третьей – велосипед, в четвертой – безголовый пластиковый торс, на котором изображались органы брюшной полости). В одной из клетей даже стояли барабанная установка и электрогитары – похоже, там репетировала какая-то студенческая группа. В конце концов мы добрались до толстой зеленой двери, рядом с которой, словно страж, стоял большой резиновый мусорный бак, до краев наполненный липкими подушечками для ловли грызунов.

Вентиляционную решетку, выбитую Уолом, заменили толстым, крепко прибитым куском дерева. Дверь заперта на засов. На ней висит плакат: «Собственность факультета нейрохирургии».

Дагради открыла дверь – и нас сразу же обдало запахом формальдегида. Комната была темной, сырой и пыльной. С потолка свисали сталактиты, похожие на белые сосульки.

Сотни старых стеклянных банок с мозгами стояли на старомодных металлических библиотечных книжных полках высотой до потолка. Одни образцы плавали в формальдегиде; в других консервант испарился через микротрещины, так что кусочки мозгов сморщились и высох ли. В некоторых банках было лишь несколько маленьких обрывков ткани, в других – кусочки побольше, в нескольких – почти половина мозга. Они были датированы в основном первыми десятилетиями XX века. На банках были написаны имена. В одной банке мы нашли глаз, в другой – зародыш длиной не больше дюйма. Мы словно оказались в лаборатории безумного ученого или в диснеевском фильме о детях, которые провалились во временну́ю трещину и стали свидетелями пугающего научного эксперимента. Или, еще хуже, на чердаке Ганнибала Лектера.

Ящики были наполнены старинными медицинскими приборами; некоторыми из них Кушинг пользовался для разрезания образцов. Один из проходов перекрывала старомодная металлическая каталка. Около 80 мозгов, объяснила Дагради, находятся не в подвале и не в библиотеке, а в морге, где проводилась их очистка. Банки, готовые к отправке в морг, стояли в больших белых пластиковых баках на полу – в таких же баках в ресторанах обычно хранится майонез.

Казалось, что вот-вот откуда-нибудь из стены вылетит призрак самого Кушинга – ворчливого, высокомерного, невысокого человека с огромным носом – и наорет на нас, непрошеных гостей. Пока мы ходили туда-сюда мимо стеллажей, молчание нарушил громкий шорох. Неужели тут действительно водятся привидения?

«Должно быть, кто-то спустил воду в унитазе», – сказала Дагради, напомнив нам, что мы находимся в подвале под студенческим общежитием. Или, если выразиться иначе, студенты-медики Йеля спят и учат по ночам материал, в буквальном смысле находясь на фундаменте современной эндокринологии.

ПАРАТИРИН

(Паратиреоидный гормон,

ПТГ, паратгормон)

Гормон паращитовидных (околощитовидных) желез

ГЛАВНАЯ ФУНКЦИЯ

Участвует в регуляции обмене кальция,

стимулируя выделение кальция

из костей в кровь

Пол его влиянием стимулируется образование активного метаболита витамина D

Недостаток приводит к снижению кальция в крови, болезненным судорогам

Наименование гормона

ПАРАТИРИН

Дата открытия 1925 год

Первооткрыватель

ДЖ. КОЛЛИП

Глава четвертая

Гормоны-убийцы

21 мая 1924 года двое чикагских юношей попытались безнаказанно убить человека.

Натану Леопольду или Бейбу как его обычно называли, было 19 лет; Ричарду «Дикки» Лебу – 18. Они оба были студентами Чикагского университета, родились и выросли в одном из самых фешенебельных районов города. В тот день они ушли из кампуса, арендовали автомобиль и поехали в Гарвардскую школу – элитную частную школу для мальчиков, которую оба окончили. А потом стали ждать. Они уже много месяцев составляли коварные планы и решили, что сделали все возможное, чтобы избежать подозрений.

Они, например, понимали, что не нужно ехать на «дело» на красном «Виллис-Найте» Бейба: он сразу их выдаст, – так что они решили взять напрокат скромную синюю машину. Еще они соврали шоферу семьи Леопольдов, сказав, что на «Виллис-Найте» разладились тормоза и их нужно починить, чтобы он не задавал вопросов, зачем им понадобилось вообще брать машину напрокат. В прокате они назвали вымышленное имя – Мортон Д. Баллард. Алиби – «мы всю ночь кутили с пьяными девушками» или что-то такое – они заучили наизусть, чтобы точно дать одинаковые показания, если вдруг их будут допрашивать. Бейб и Дикки были умными парнями; оба они перескакивали через классы и поступили в колледж уже в 15 лет. Но вот в убийствах они были новичками, так что продумали все далеко не настолько тщательно, как им казалось.

У ребят был список потенциальных кандидатов – сыновья богатых друзей их родителей. Они выбрали 14-летнего Бобби Фрэнкса, потому что в тот день он уходил из школы последним и без сопровождения. Они дождались его у школьного двора и заманили в машину, предложив подвезти до дома. Отъехав на несколько кварталов, они забили его до смерти.

Труп нашли тем же вечером в лесу; неподалеку лежала пара дорогих роговых очков. Полицейским удалось узнать, что эти очки продавались лишь в одном очень дорогом магазине города и было куплено всего три пары. Одна из них принадлежала Бейбу Леопольду.

Бейб попытался списать все на совпадение. Он соврал, будто бы любит наблюдать за птицами и потерял очки как раз в той роще, куда выбросили тело, за несколько дней до убийства. Полицейские ему не поверили. Вскоре оба парня признались во всем, причем оба винили друг друга.

Семьи наняли знаменитого адвоката Кларенса Дарроу, того самого, который позже защищал Джона Скоупса – учителя, на которого в 1925 году подал в суд штат Теннесси за то, что он преподавал в государственной школе теорию эволюции. В деле Леопольда – Леба Дарроу тоже обратился к науке. Он хотел не доказать невиновность парней – они оба признали вину, – а добиться, чтобы им присудили пожизненное заключение, а не смертную казнь.

Убийство быстро окрестили «преступлением века». Газетчики осадили дома Леопольдов и Лебов. В зале суда их была целая толпа. Позже это дело стало вдохновением для четырех фильмов (в одном играл Орсон Уэллс, другой снял Альфред Хичкок), нескольких книг (как беллетристических, так и документальных) и одной пьесы[1]. Главный вопрос и газетных репортажей, и фильмов, и романов, и широкой публики был прост: что заставило ребят, у которых было буквально все – образование, деньги, связи, – отказаться от всего этого ради преступного приключения? Каков был их мотив?

Пресса лишь подогревала любопытство. Может быть, мальчикам не хватало любви в семье? Репортеры сообщили, что болезненная мать Бейба наняла ему кокетливую немку-гувернантку, которая его и воспитывала. Мать Дикки была очень занята благотворительностью, так что его тоже спихнули на няню, а та оказалась весьма требовательной и наказывала его всякий раз, когда он приносил домой не отличные оценки. Во время суда публика узнала, что парни были любовниками, и оба они раньше промышляли мелкими кражами. В девять лет Леб воровал деньги с лимонадного лотка, который держал вместе с приятелем. Леопольд воровал марки из чужой коллекции. «Может быть, эти черты свидетельствуют о моральном разложении?» – спрашивали газеты.

Никакие вопросы «почему?» – ни воспитание, ни секс, ни азартные игры – не смогли составить целостной картинки. Тем не менее была одна теория, которая нравилась и врачам, и юристам, и широкой публике, которой не терпелось услышать какое-нибудь научное объяснение девиантного поведения, новая идея, которая привлекла внимание медицинских журналов и газет. Ответ лежал в эндокринологии.

Эндокринология в 1920-х годах пережила взрывной рост от малоизвестной науки до одной из самых популярных специальностей. Появилась целая куча книг с полезными советами, в которых предлагались эндокринные средства[2]. Рекламные полосы и редакционные статьи в журналах лишь привлекали еще больше внимания. Открытия появлялись одно за другим, и гормоны начали считать причиной всего, что попало, и одновременно лекарством от этого же. Гипофиз, как оказалось, выделяет гормоны, стимулирующие семенники и яичники[3]. Был изолирован эстроген, а чуть позже – и прогестерон. Оптимизм взлетел до небес, когда в 1922 году в Университете Торонто доктор Фредерик Бантинг и студент-медик Чарльз Бест спасли жизнь 14-летнего диабетика с помощью уколов инсулина, создав новое поколение гормональной терапии.

В ЗНАК ПРИЗНАНИЯ ЗАСЛУГ Ф. БАНТИНГА ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ БОРЬБЫ С ДИАБЕТОМ ОТМЕЧАЕТСЯ В ЕГО ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ – 14 НОЯБРЯ.

Год спустя на конференции Американской ассоциации продвижения науки доктор Рой Хоскинс подытожил восторженное отношение к эндокринологии в своей речи: «Когда мы видим, как изуродованные, недоразвитые имбицилы превращаются в нормальных, счастливых детей; диабетики, голодающие среди изобилия еды, восстанавливают здоровье и силы; великаны и карлики появляются по нашему желанию; половые признаки появляются или восстанавливаются у нас на глазах благодаря контролю над эндокринными факторами, кто еще может сказать, что эндокринология – не самый важный этап развития современной биологии?»[4]. Хоскинс был президентом Ассоциации изучения внутренней секреции, основанной в 1917 году и переименованной в 1952-м в Эндокринологическое общество, ведущую профессиональную организацию.

Если уж мы смогли превратить диабет из смертельной болезни в хроническое заболевание, считали эксперты, представьте, какие еще недуги мы сможем исцелить! Но убийство? Неужели убивать людей – это болезнь? А если да, то можно ли вылечить преступников гормональными инъекциями? Или, еще лучше, можно ли с помощью анализов на гормоны определить потенциальных преступников еще до того, как они начнут вести себя антисоциально, а потом с помощью гормональной терапии превратить их в образцовых граждан?

С одной стороны, это была довольно-таки надуманная идея, с другой – совсем нет. Не было совершенно никаких доказательств того, что небольшой избыток одного гормона или недостаток другого толкал людей на убийство. Более того, не было даже данных, которые подтверждали бы, что избыток одного гормона или недостаток другого сводил людей с ума или вообще заставлял их делать хоть что-либо. Тем не менее существовали косвенные доказательства того, что гормоны влияют на поведение, – эта идея воплощалась уже не одно столетие. Основана она, впрочем, была на методе проб и ошибок – или «тыканья пальцем в небо», – а не на серьезных исследованиях. В Османской империи, например, мужчин кастрировали, превращая в покорных бесполых евнухов, которые обслуживали султанский двор; эта практика говорила о том, что вещества, содержащиеся в яичках, как-то влияют на черты характера. Научную связь между внутренними выделениями и темпераментом впервые установили в начале XX века: в 1915 году Уолтер Кэннон, профессор Гарвардского университета, издал книгу Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear and Rage: An Account on Recent Researches into the Function of Emotional Excitement («Изменения тела при боли, голоде, страхе и ярости: обзор недавних исследований функций эмоционального возбуждения»). Кэннон писал, что внезапный скачок уровня адреналина заставляет сердце сильно стучать и делает дыхание коротким и отрывистым. Это напоминает приступ паники, писал он. Его исследования заставили ученых задуматься, не воздействуют ли на эмоции другие внутренние секреты. «Вот, – писал Кэннон, – занимательная группа явлений: пара желез, которая стимулируется во время сильного возбуждения и… выделяет секрет в кровеносную систему, который либо способен вызывать самостоятельно, либо усиливает нервное влияние, которое вызывает изменения тела, сопровождающие страдание и сильные эмоции»[5].

Идея, что гормоны могут стимулировать в нас инстинкт убийцы, стала логичным продолжением исследований мозга, проведенных Харви Кушингом. Если плохо работающая внутренняя секреция может вызвать у женщины рост бороды, а мальчика превратить в великана, что уже продемонстрировал Кушинг, то не могут ли эти же самые внутренние секреты превратить вундеркинда в преступника и убийцу?

Кушинг призывал широкую публику сочувствовать цирковым уродцам, потому что они больны, а не просто странные, но вот убийца был как-то не самым подходящим объектом для сочувствия. У злодеев, может быть, действительно плохо работают железы, но когда мы видим убийцу и труп, нам что теперь – считать их обоих жертвами? Или, как выразился репортер из The New York Times, пересказывая библейскую историю, «Вполне возможно, что эндокринные органы Каина работали неправильно и, соответственно, он был жертвой в не меньшей степени, чем брат»[6]. Эта часть «гормонально-преступной» теории беспокоила всех довольно сильно. Возможно, у нее и есть какие-то научные достоинства, но что нравственным людям делать с этой информацией после того, как преступление было совершено? Нужно ли какое-то снисхождение к убийце, чьи гормоны пошли вразнос?

Врачам эта информация дала новый взгляд на человеческое состояние. Люди перестали быть просто клубками нервных связей. В 1920-х годах люди стали своими гормонами. Гормоны были нами.

«Гормонально-преступная» теория была не изменением мышления, а объединяющей концепцией. Гормоны воздействовали на нервы в мозге, которые, в свою очередь, влияли на наши подсознательные желания. «Накопленная за последние 50 лет информация указывает на важность эндокринных желез для проблем научной психологии, – объяснял доктор Луис Берман в названном без затей журнале Science. – Я предлагаю ввести термин “психоэндокринология” как название отрасли науки, изучающей связь эндокринных желез с умственной деятельностью, а также поведением, в том числе индивидуальными характеристиками в здоровом и больном состоянии, объединяемыми под названием “характер”»[7].

Луис Берман был хорошим медиком и обладал великолепной деловой хваткой. Если бы он жил в в XXI веке, а не в XX, у него было бы собственное телешоу. Он был доцентом Колумбийского университета, написал около 40 научных статей и был членом нескольких элитных медицинских организаций: Нью-Йоркского эндокринологического общества, Американской медицинской ассоциации, Американской ассоциации продвижения науки и Американского терапевтического общества. А еще он занимал пост директора Национального института профилактики преступлений. Уважаемый ученый-исследователь, он изолировал гормон из паращитовидных желез, четырех маленьких желез в шее, и исследовал его влияние на баланс кальция. Он назвал этот гормон паратирином. Сейчас этот гормон называется паратиреоидным (ПТГ), и, как известно, он контролирует уровень кальция в организме.

«УМ ТЕЛА – ЭТО ЧЕТКО ДЕЙСТВУЮЩАЯ КОРПОРАЦИЯ. ЖЕЛЕЗЫ ВНУТРЕННЕЙ СЕКРЕЦИИ – ДИРЕКТОРА ЭТОЙ КОРПОРАЦИИ.»

ЛУИС БЕРМАН

У Бермана была процветающая практика на Парк-авеню, где он общался с образованными людьми. Эзра Паунд и Джей мс Джойс были его пациентами как эндокринолога и одновременно друзьями. «Мой дорогой раввин Бен Эзра», – писал Берман Паунду, пользуясь прозвищем, данным тому коллегой-поэтом Робертом Браунингом в стихотворении с тем же названием[8]. В письмах они рассказывали друг другу о путешествиях и обменивались слухами о Джойсе, ирландском романисте. Берман хотел вылечить дочь Джойса Люсию от депрессии с помощью гормонов. «Не знаю, слышали ли вы о новом инсулиновом лечении для dementia praecox, которое, насколько мне известно, успешно применяется? – написал он, после чего добавил: – Еще один великий триумф для эндокринологии». (Dementia praecox на медицинском жаргоне означало «сумасшествие».) Кроме того, Берман подбирал для своих пациентов специальные диеты, обеспечивавшие баланс гормонов.

Берман, как и Кушинг, был смелым экстраполятором и пересыпал фактами популярные книги о здоровье, которые писал для широкой публики. Он говорил, что у некоторых людей надпочечники работают слишком сильно, что делает их возбудимыми и мужественными; у других же надпочечники работают слишком слабо – с противоположным результатом. У людей с «сильными» надпочечниками, писал он в книге The Glands Regulating Personality («Железы, управляющие характером»), высокое артериальное давление и преобладание мужских черт. У людей со «слабыми» надпочечниками низкое давление, и они страдают от постоянной слабости и хрупкости[9]. Если у женщин нерегулярные менструации, это значит, что у них неправильный баланс женских и мужских гормонов, утверждал он, и «они будут более агрессивными, доминирующими, даже предприимчивыми и целеустремленными – иными словами, их яичники более мужественны»[10].

Книги Бермана хорошо продавались и привлекали широкую публику. Берман, в отличие от других врачей, смог просто описать многие понятия и подарил читателям оптимизм своими рассуждениями (пусть и бездоказательными) о лечении гормональными средствами. Он объявил, что гормоны исцелят преступность, сумасшествие, запоры и ожирение. Они создадут новое, лучшее общество, предсказывал он. Больше не потребуется никакого выживания более приспособленных: эндокринология превратит нас всех в более приспособленных. Собственно, он даже предрекал общество сверхлюдей: «идеальное станет нормальным», по его выражению[11]. «Мы сможем во всех подробностях управлять умениями человека и в конце концов создадим идеальное человеческое существо, – писал он. – Главной проблемой будет выбор “идеального типа”»; он сам считал, что это будут гении пятиметрового роста, которые не будут нуждаться во сне[12] (1931).

Идеи Бермана в 1920-е годы казались привлекательными – отчасти потому, что люди хотели найти хоть какой-нибудь способ сдержать распространявшуюся по стране волну преступлений[13]. Несмотря на эмансипе, рюмочные и вечеринки в стиле «Великого Гэтсби», считалось, что вандализм и убийства находятся на подъеме. Ку-клукс-клан был на пике популярности. Гангстеры процветали. Подвиги Аль Капоне, гангстерского барона Чикаго; Бонни и Клайда, семейной пары, грабившей банки; и Джона Диллинджера, другого грабителя банков, занимали первые полосы газет рядом с историей о Натане Леопольде и Ричарде Лебе.

Проведя анализ на гормоны, утверждал Берман, можно выявить людей, склонных к насилию. Берман настаивал, что может определить гормональный «тип» человека, или доминирующую железу, изучая лицо. Этим человеком управляют яичники? Или надпочечники? Или гипофиз? По сути, он утверждал, что характер полностью формирует одна миниатюрная железа. И, по словам Бермана, он мог с помощью своей оценочной системы предсказать будущее пациента. Сможет ли этот человек стать лидером? Или добиться популярности? В книгах Бермана даже описывались предполагаемые гормональные типажи различных знаменитостей. Он работал в обратном направлении, потому что их пути к успеху или неудаче были уже очевидны, но Берман утверждал, что их жизни были предопределены гормональным типом. Наполеон и Авраам Линкольн – «гипофизарные» люди. Оскар Уайльд – человек вилочковой железы. Флоренс Найтингейл – гибрид между «щитовидным» и «гипофизарным».

Берман был не единственным, кто рекламировал лекарства для желез как панацею[14]. Так называемая органотерапия – лекарства, сделанные из измельченных органов – в 1920-х годах была очень прибыльным бизнесом. Щитовидную железу использовали для лечения микседемы (крайней формы гипотиреоза), поджелудочную – против диабета, почки – для болезней мочевой системы. В 1924 году G. W. Carnick Company, разработчики множества эндокринных продуктов, издали памфлет, в котором рекламировали лекарства от 116 якобы гормональных заболеваний. Они заявляли, что их суппозитории с эпинефрином (другое название адреналина) помогают от геморроя, рвоты и морской болезни; целые гипофизы облегчают головные боли и запоры, а семенники исцеляют сексуальные неврозы. Экстракты из яичек продавались как лекарство от эпилепсии, слабости, холеры, туберкулеза и астмы. «Мы – создания наших желез», – говорил другой эндокринолог[15]. Железы – это «не только судьи наших реакций и эмоций, – добавляет он, – они на самом деле контролируют характер и темперамент, к лучшему или к худшему».

Преступные склонности тоже можно объяснить набором неправильно работающих гормонов, писал Берман. «Тироксин, паратироид, адреналин, кортин, гормоны вилочковой железы, гонадные, или половые, гормоны, гипофизарные гормоны, гормоны шишковидного тела – все они оказывают фундаментальное воздействие на статику и динамику характера путем влияния на нервную систему», – писал он в статье для American Journal of Psychiatry[16]. Иными словами, гормоны могут толкнуть человека на убийство.

Антинаучное искажение правды со стороны Бермана возмутило его коллег, которые поставили под сомнение его профессиональную честность. Рецензент в International Journal of Ethics написал, что к книге Бермана «нужно отнестись со значительной дозой скептицизма»[17]. В American Sociological Review другой критик назвал ее «смесью фактов, полуправды, предположений, догадок и надежды – а это не хорошая наука, не хорошее искусство и даже не хорошее развлечение»[18]. Тем не менее он собрал немало последователей. Маргарет Сенджер, сторонница контроля над рождаемостью, была одной из его поклонниц. «Ясный и интереснейший рассказ о творческой и динамической силе эндокринных желез даже последний дилетант сможет найти в недавно изданной книге доктора Луиса Бермана», – писала она[19].

А вот Генри Луиса Менкена, редактора American Mercury, ему убедить не удалось. «Каждой истине требуются люди, которые терпеливо, год за годом трудятся, чтобы сформулировать свои гипотезы, – писал Менкен. – Берман – не из таких. Но новым истинам нужны и герольды. Простим ему склонность устраивать слишком большую шумиху и отклоняться слишком далеко от темы, чтобы продемонстрировать свою разносторонность»[20].

Серьезные ученые были просто в ужасе от врачей, которые стремились к популярности. Или, может быть, они просто злились из-за того, что одному коллеге удалось добиться большего успеха, чем всем остальным, и они хотели быть более похожими на него. Доктор Бенджамин Харроу в своей популярной книге 1922 года Glands in Health and Disease («Железы в здоровье и болезни») сослался на нескольких коллег по Колумбийскому университету, но Бермана не упомянул. Он намекнул на работу Бермана как на «факты, смешанные с фантазией», добавив, что «воображение, недостаточно обуздываемое самокритикой, превращает муху в слона»[21].

МНОГИЕ ВИДНЫЕ БИОЛОГИ, СТОРОННИКИ ЕВГЕНИКИ, БЫЛИ КОНСУЛЬТАНТАМИ ПРИ ПРАВИТЕЛЬСТВАХ РАЗЛИЧНЫХ СТРАН ПО ВОПРОСАМ ЭМИГРАЦИИ, АБОРТОВ, СТЕРИЛИЗАЦИИ, ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ.

Впрочем, Берману верили даже представители медицинского истеблишмента. В 1921 году на Втором международном конгрессе по евгенике, устроенном в нью-йоркском Американском музее естественной истории, доктор Чарльз Дэвенпорт, ярый сторонник евгеники, начал конференцию с лекции, в которой говорилось в том числе о гормонах и их воздействии на девиантное поведение[22]. На следующий день на заседании, посвященном исследованию желез, доктор Уильям Садлер сообщил коллегам, что «тяжелые нарушения в эндокринной системе неизменно приводят к более или менее выраженному преступному, аморальному и антисоциальному поведению»[23].

Евгеника, популярная среди политиков, выступала за спаривание так называемых «хороших людей» между собой точно так же, как сводят собак-чемпионов для выставки. Кроме того, сторонники евгеники призывали к стерилизации тех, кого считали слишком глупыми, уродливыми или как-то иначе непригодными для размножения. Даже Верховный суд США был на их стороне. В деле 1927 года «Бак против Белла» судья Оливер Венделл Холмс-младший заявил, что разрешение принудительной стерилизации инвалидов и «интеллектуально недоразвитых» необходимо «для защиты здоровья государства»[24].

Берман указал на то, что евгеника – довольно-таки сомнительная наука, потому что нет никакой гарантии, что умные и здоровые родители произведут на свет умных и здоровых детей. Он утверждал, что есть куда более надежный способ обеспечить здоровье общества – работа с внутренними секретами. «Теперь мы можем ожидать настоящего будущего для человечества, потому что сейчас перед нами открылись основы химии человеческой природы», – писал он в своем блокбастере «Железы, управляющие характером»[25]. Он призывал организовать национальную программу определения эндокринного типа школьников. После этого их можно будет лечить одними гормонами, чтобы улучшить хорошие качества, и другими, чтобы подавить плохие. Для Бермана эндокринология была религией. Как он писал в своей книге 1927 года The Religion Called Behavioralism («Религия под названием бихевиоризм»), «Христианство мертво, иудаизм мертв, магометанство мертво, буддизм мертв для любых духовных предназначений. Медленно, но верно в Соединенных Штатах растет новая мощная религия, результат нового психологического движения. Она зовет себя бихевиоризмом. Тело, душа, человеческая природа работают за счет химических веществ, внутренних секретов или воздействия желез»[26]. Оглядываясь назад, легко увидеть, где именно Берман исказил правду. Почти век спустя очень трудно, если не невозможно, сказать, искренне он верил в свои выкладки или же был шарлатаном, и верили ли на самом деле в его теории читатели.

В 1928 году Берман начал трехлетнее исследование 250 малолетних беспризорников и преступников в тюрьме Синг-Синг в Оссининге, штат Нью-Йорк[27]. Он брал у них кровь, измерял скорость метаболизма и делал рентген различных частей тела. Сравнивая результаты с контрольной группой здоровых людей, Берман пришел к выводу, что у преступников нарушений эндокринной системы втрое больше, чем у законопослушных граждан. У убийц, утверждал он, слишком много гормонов вилочковой железы и надпочечников и недостаточно гормонов паращитовидной железы. У насильников слишком много гормонов щитовидной железы и половых гормонов, но недостаточно гипофизарных. У грабителей и разбойников плохо работают гонады (яичники или семенники), зато много гормонов, вырабатываемых надпочечниками. Он также исследовал осужденных за мошенничество и поджоги, поместив каждую группу преступников в аккуратные категории с уникальными гормональными нарушениями. Свои данные он представил на лекции в Нью-Йоркской академии медицины в 1931 году и опубликовал результаты в American Journal of Psychiatry на следующий год[28]. Длинная статья была полна таблиц и графиков, изображавших рост преступности в стране и расходы, которые несет страна из-за преступности, но вот методология в ней была довольно слабая. Тем не менее Берман пришел к выводу, что его работа должна лечь в основу профилактической медицины. «Каждого преступника нужно исследовать на эндокринные дефекты и дисбалансы, – писал Берман, – в том числе в гипофизе, щитовидной железе, паращитовидных железах, вилочковой железе, надпочечниках и половых железах; это должно стать частью общего осмотра и дополнять психиатрические и социальные данные»[29].

Почти полвека адвокаты приглашали в зал суда психиатров, надеясь получить научные доказательства, благодаря которым их клиенты «сорвутся с крючка». Несмотря на то что бестселлеры Бермана были опубликованы уже после дела Леопольда – Леба, его идеи тогда широко обсуждались, в том числе среди врачей. Для адвокатов в деле Леопольда – Леба психоэндокринология Бермана помогла найти новую стратегию. Кларенс Дарроу нанял двух экспертов по эндокринологии: доктора Карла Боумена, главного врача Бостонского психопатического госпиталя, и доктора Гарольда Халберта, невролога из Иллинойсского университета. Обоих интересовало воздействие гормонов на мозг.

В ЭТО ВРЕМЯ ЭНДОКРИНОЛОГИЯ ПОЛЬЗОВАЛАСЬ ОСОБОЙ ПОПУЛЯРНОСТЬЮ В ОБЩЕСТВЕ: НОВОСТИ ОБ ОТКРЫТИЯХ, ПРОВОКАЦИОННЫЕ ИСТОРИИ И РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЙ ЗАХВАТИЛИ УМЫ СОВРЕМЕННИКОВ.

13 июня 1924 года врачи пригласили обоих убийц в специальную комнату в тюрьме и начали обследование. Толпа репортеров с биноклями пряталась в кустах на дальней стороне тюремного двора, надеясь получить хоть какие-нибудь визуальные подробности для новой порции ежедневных обновлений о деле. Врачи привезли с собой медицинское оборудование: рентгеновский аппарат, сфигмоманометр (для измерения артериального давления) и метаболиметр (для измерения метаболизма). Метаболиметр – это разработанная в начале XX века машина, состоявшая из канистры, закрепленной на подставке примерно на высоте коленей, и двух трубок. Из кислородного баллона по одной из трубок в канистру поступал воздух, а пациент всасывал воздух по другой трубке. С помощью формулы, включавшей в себя вес пациента, его рост и скорость вдоха, врачи получали число, которое якобы говорило им, с какой скоростью в организме сжигаются калории, – иными словами, скорость метаболизма[30]. Это, по их словам, было показателем гормонального здоровья. (Сегодня мы знаем, что скорость метаболизма – это не тот параметр, по которому можно оценить общее гормональное здоровье, но она может дать определенное представление о функциональности щитовидной железы, гормоны которой связаны с обменом веществ.)

Два врача использовали для получения представления о гормонах и рентгеновские изображения. Неважно, что на изображении видны кости, а не железы: считалось, что, если железа слишком увеличена, она будет задевать какую-нибудь кость. Так что если на рентгене какая-то кость находится не там, где нужно, можете быть уверены: в этом виновата железа. В конце концов, именно так несколько лет назад Кушинг изучал гипофиз: он проверял, не перекошены ли маленькие кости черепа. «Это методы, которые сейчас более или менее стандартизированы и используются в эндокринологических клиниках и исследованиях по всему миру», – писал Берман[31].

Обследование Леопольда и Леба, включавшее в себя медосмотр и обширные психиатрические интервью, продлилось 19 часов, которые растянули на восемь дней. Результатом стал 300-страничный доклад из 80 тыс. слов.

Прежде чем психиатров вызвали на трибуну говорить о гормонах, другие врачи – аналитики-фрейдисты – тоже выступили свидетелями защиты. Один описал Бейба Леопольда как невысокого, худого мальчика с бледным лицом и великолепными успехами в учебе. Он изучал Ницше, птиц и порнографию и, как говорят, умел говорить на 11 языках. У него было немного друзей, но он обожал Дикки Леба. Иногда они занимались сексом. Дикки, в свою очередь, был представлен как светловолосый, голубоглазый, привлекательный парень. В отличие от Бейба, у него была куча друзей обоих полов. Женщины проявляли к нему интерес даже после того, как его обвинили в убийстве. Психиатры сказали, что он обладает нормальным интеллектом: он не был умником, в отличие от своего приятеля. Тем не менее у него были выявлены «инфантильные эмоциональные характеристики»[32].

8 августа Гарольд Халберт, эксперт-эндокринолог, вышел на свидетельскую трибуну, вооруженный стопками и папками бумаг. Он казался нервным и совсем молодым в сравнении с седовласыми самоуверенными врачами, выступавшими до него. Халберт постоянно заглядывал в записи, сложенные на коленях, и ни разу не посмотрел в глаза прокурору, несмотря на все инструкции, полученные от команды Дарроу. Прокурор поставил под сомнение показания фрейдистов, заявив, что они основаны на словах преступников, которые, скорее всего, лживы. В противоположность этому Халберт попытался доказать, что его гормональный анализ – это четкие, неопровержимые доказательства[33].

Проблема была одна: сами по себе данные, конечно, неопровержимы, но вот интерпретация была неоднозначной. Так часто бывает. Процесс разработки теорий, основанных на имеющихся данных, не всегда прямолинеен. Ученые находятся под влиянием собственных глубоко укоренившихся представлений о здоровье и болезни, того, что кажется им наиболее оправданным. Именно так они продвигаются вперед, но именно так могут и уйти далеко в сторону. Иногда другие ученые лишь через много лет отделяют факты от вымыслов. Иногда они вообще так и не осознают, что были неправы.

Кушинг совершил подобный «прыжок веры», когда разработал теорию о миниатюрных опухолях в мозге, которые вызывают полнейший хаос в организме. Оказалось, что он был прав. Но некоторые его данные были истолкованы неверно; много лет спустя некоторые эксперты утверждали, что у многих его пациентов все-таки не было опухолей мозга. Как часто бывает, лишь оглядываясь назад, можно понять, был ли ученый первопроходцем, проложившим новую дорогу, или же благонамеренным исследователем, который не вовремя свернул с главной дороги.

Доклад Боумена – Халберта, помимо всего прочего, содержал в себе вывод, что Дикки Леб, популярный заводила, страдал от многожелезного синдрома[34]. Его скорость метаболизма составляла -17 %, что, по их мнению, означало дисфункцию желез. Скорость метаболизма Бейба Леопольда была всего лишь -5% – не очень плохо, но на рентгене были выявлены серьезные повреждения мозга. Турецкое седло (часть черепа, поддерживающая гипофиз) было сплющено, а шишковидное тело оказалось кальцифицировано.

Шишковидное тело – это железа размером с горошину, напоминающая по форме сосновую шишку, спрятанную далеко внутри мозга. С возрастом она кальцифицируется. Шишковидное тело Леопольда, по словам врачей, окостенело слишком рано. Декарт называл шишковидное тело «вместилищем души». Елена Блаватская, основавшая в начале XX века философию New Age, считала его «третьим глазом» – и эта идея до сих пор сохраняется у некоторых энтузиастов йоги[35]. Сейчас мы знаем, что шишковидное тело выделяет мелатонин, контролирующий циркадные ритмы, – наши внутренние часы. Во времена Леопольда и Леба ее считали косвенно связанной с сексом и интеллектом. Доктор объяснил, что из-за отвердевшего шишковидного тела либидо Бейба было слишком сильным даже для 19-летнего юноши.

Халберт дал Дарроу именно то, чего тот и хотел: экспертное свидетельство в пользу того, что ребята находились под влиянием – можно даже сказать, непреодолимым – своих поврежденных желез. Как добавил Халберт, эти дефекты желез «избавляют от обычных сдерживающих факторов, накладываемых на себя людьми»[36]. После нескольких дней допроса Халберт снова заявил прокурору, что «согласно психиатрическому обследованию Ричарда Леба, основанному на моей работе, он страдает эндокринным заболеванием, из-за которого до сих пор остается подростком…, а юношеские преступления, включая дело Фрэнксов, – это конечный продукт всех ранее упомянутых вещей».

ДЕКАРТ НАЗЫВАЛ ШИШКОВИДНОЕ ТЕЛО ВМЕСТИЛИЩЕМ ДУШИ. ЕЛЕНА БЛАВАТСКАЯ, ОСНОВАВШАЯ В НАЧАЛЕ ДВАДЦАТОГО ВЕКА ФИЛОСОФИЮ «НЬЮ-ЭЙДЖ», СЧИТАЛА ЕГО «ТРЕТЬИМ ГЛАЗОМ» – И ЭТА ИДЕЯ ДО СИХ ПОР СОХРАНЯЕТСЯ У НЕКОТОРЫХ ЭНТУЗИАСТОВ ЙОГИ.

В конечном итоге решение, имеют ли все эти научные данные ценность для суда, принимал либеральный судья Джон Кейверли, а не психиатры или эндокринологи. Поскольку парни уже признали себя виновными, это был не суд присяжных, а представление аргументов для судьи, который должен был решить их судьбу. По выражению Хэла Хигдона, автора книги Leopold and Loeb: The Crime of the Century («Леопольд и Леб: преступление века»), «так называемый суд века вообще не был судом»[37].

10 сентября 1924 года в 9:30 утра в зале суда собралось 200 человек: родственники ребят, адвокаты, репортеры со всей страны. Все жители Чикаго прильнули к радиоприемникам, настроенным на волну WGN – эта станция вела репортаж в прямом эфире. Судья Кейверли признал, что тщательный анализ врачей стал ценным вкладом в отрасль криминологии, и они «применимы к преступности и преступникам в общем»[38]. Однако, сказал он, «суд заявляет, что вердикт по данному делу остается неизменным». Проще говоря, он сказал, что даже если связь эндокринных заболеваний с преступлением очевидна, даже если поведением парней полностью руководили гормоны, это не означает, что они не виновны в убийстве.

За совершенное убийство он приговорил обоих к пожизненному заключению в тюрьме Джолиэт в штате Иллинойс. Из-за юного возраста обвиняемых судью удалось уговорить не приговаривать их к смерти. По обвинению в похищении к тюремному сроку обоих было также добавлено 99 лет[7].

Через 12 лет, 28 января 1936 года, Дикки Леба насмерть зарезал бритвой сосед по камере Джеймс Дэй. Дэй заявил, что защищался от сексуальных домогательств Леба. Бейба Леопольда досрочно освободили после 34 лет заключения за образцовое поведение. 5 февраля 1958 года он переехал на Пуэрто-Рико, где стал работать медицинским техником и женился на Труди Фельдман, вдове врача. Он умер от сердечного приступа 29 августа 1971 года в возрасте 66 лет. Его тело завещали Университету Пуэрто-Рико без особых на то причин. Возможно, однажды его вскрыли на уроке анатомии студенты-первокурсники. Изучал ли кто-либо его железы, не сообщается.

ТЕСТОСТЕРОН

Основной мужской половой гормон (андроген).

Вырабатывается семенниками (тестикулами)

и корой надпочечников

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Стимулирует развитие и функцию

мужских половых органов, развитие

вторичных половых признаков

Регулирует сперматогенез и половое поведение

Избыток приводит к развитию акне, себореи и агрессивному поведению

Наименование гормона

ТЕСТОСТЕРОН

Дата открытия 1935 год

Первооткрыватель

ЭРНСТ ЛАКО

Глава пятая

Мужественная вазэктомия

Луис Берман, врач-психоэндокринолог, имел большие планы: он хотел использовать гормоны, чтобы сделать мир лучше. Нация, состоящая из химически сбалансированных тел, – это приличное общество, свободное от преступлений, ожирения, глупости и всех остальных черт, которые Берман связывал с гормональными дефектами. Утопия, созданная специалистами по гормонам.

Эйген Штейнах, психолог из Вены, тоже имел большие планы, но иного сорта. Берман работал глобально, а вот Штейнах – поштучно: по одному мужчине за раз. Начиная с 1920-х годов и в течение примерно 20 лет Штейнах занимался одним из самых популярных и противоречивых методов омоложения. Он утверждал, что вазэктомия повышает сексуальное желание, интеллект, энергию и практически все остальное, что ухудшается с возрастом. Штейнах считал, что если перекрыть выход мужским «сокам» (а именно это делает вазэктомия), они накопятся в организме, как накапливаются автомобили в пробке на перекрытой улице.

Если считать успехом количество и качество научных данных, то вазэктомия как способ омоложения окажется не слишком высоко в рейтинге. Если же, с другой стороны, считать успехом количество положительных отзывов и количество заплативших вам клиентов, то эта практика стала общемировой сенсацией. Она оказалась настолько популярной, что имя Штейнаха даже стало нарицательным: «сделать штейнах» означало сделать омолаживающую вазэктомию. Зигмунд Фрейд сделал штейнах. Поэт Уильям Батлер Йейтс тоже сделал штейнах.

Штейнах же себе штейнах делать не стал. Возможно, поэтому он выглядел весьма немолодо. К тому времени как Штейнах начал рекламировать свой способ лечения, он выглядел стариком с длинной седой бородой и пышными усами. Он носил строгие темные костюмы, более подходившие владельцу похоронного бюро.

Более того, Штейнах вообще никому не сделал штейнах. Все потому, что, хоть он и был доктором, у него не было пациентов. Он предпочитал проводить исследования на лабораторных крысах, а потом инструктировать своих друзей-хирургов, чтобы те делали «чик-чик» людям в тех же местах, где он делал это грызунам. Штейнах говорил, что результаты гарантированы только при его личном присутствии на операции, и он, должно быть, наблюдал их сотнями. Не менее чем 1 тыс. мужчин сделали штейнах без присутствия самого Штейнаха в операционных[1].

1920-е годы были интереснейшим временем для эндокринологии, но вместе с тем довольно беспорядочным. Шарлатанские методы появлялись с такой же частотой, как и реальные открытия. Торгаши и серьезные ученые копались в одном и том же мутном пруде теорий и часто получали практически одни и те же результаты. По обе стороны «разлома» мы видели запатентованные средства, диеты и целую кучу сомнительных процедур, которые якобы помогали от той или иной болезни[2]. Потребителю часто было довольно трудно отличить жуликов от специалистов. Можно сказать, что добросовестные специалисты искренне верили в то, что делали, и если что-то шло не так, то это была ошибка, сделанная из лучших побуждений. Они были врачами и членами истеблишмента. А вот откровенные жулики просто хотели заработать денег и продавали лекарства, зная, что они не действуют. Но между ними лежала огромная серая зона. И, в конце концов, кто может точно знать чужие намерения? Не всегда легко понять, чьи мотивы сомнительны, а кого просто захлестнул энтузиазм того времени.

Возьмем, например, Сержа (Сергея) Воронова – парижского врача, который пересаживал мужчинам яички человекообразных обезьян, чтобы увеличить их мужскую силу. Медицинский истеблишмент считал его благонамеренным, но вставшим на ошибочный путь хирургом. А в одно время с ним работал бесстыдник по имени Джон Бринкли, известный как «козлиный врач»: он пересаживал для повышения сексуального влечения половые железы козлов. Бринкли заработал целое состояние. Клиенты выбирали себе козла для кастрации на его ферме, а потом им прямо на кухне делали операцию; ассистенткой выступала жена Бринкли. Бринкли вообще не был врачом – диплом он просто купил в Италии.

Медицинская элита беспокоилась из-за урона, который все это шарлатанство наносило статусу медицины. «Просто жалко, если не отвратительно, смотреть на эндокринную оргию, свирепствующую в нашей профессии, – писал Ганс Лиссер, эндокринолог из Сан-Франциско, Харви Кушингу в 1921 году. – По большей части это результат ужасного, хаотичного, бессмысленного невежества, но во многом, к сожалению, – и результат чисто коммерческой жадности. Эндокринология быстро превращается в пародию на саму себя и постыдный бизнес, и, полагаю, настало время, чтобы кто-то произнес несколько честных, бесстрашных слов»[3].

Подобно парижанину Воронову, Штейнаха считали настоящим ученым, а не шарлатаном[4]. Его 11 раз номинировали на Нобелевскую премию (не за вазэктомию, а за реальные исследования половых гормонов), он возглавлял одну из самых выдающихся лабораторий Европы (физиологический департамент Биологического института Венской академии наук) и опубликовал около 50 научных работ. Среди прочих открытий он обнаружил, что клетки, устилающие семявыводящие протоки (их называют интерстициальными клетками Лейдига), вырабатывают тестостерон.

Повышающая либидо вазэктомия Штейнаха была основана на теориях, которые были известны на протяжении многих веков[5]. Еще с древних времен целители толкли в ступках яички и яичники животных для зелий, высушивали их для порошков, растворяли в лекарственных коктейлях или смешивали с пищей. В 1889 году 72-летний Шарль-Эдуар Броун-Секар, невролог из Парижа, сделал себе инъекцию секретов яичек морских свинок и собак и заявил, что эта инъекция повысила его либидо, увеличила силу, сделала вчетверо сильнее поток мочи и сделала более регулярной работу кишечника. А еще он чувствовал себя на 30 лет моложе. Штейнах считал свой подход более научным, чем у Броун-Секара. Броун-Секар объявил о своем открытии 1 июня того же года и считал эту дату днем рождения эндокринологии как науки. С ним согласились не все. Многие коллеги спрашивали себя: как человек, который совершил большие открытия в серьезной медицинской специальности, умудрился так далеко сойти с верного пути? В прессе насмехались над ним. В немецком медицинском журнале написали, что «фантастические эксперименты Броун-Секара с экстрактами яичек лучше всего считать просто старческими причудами»[6]. Другой ученый писал, что его лекция «должна считаться лучшим доказательством того, что профессора, прожившие на свете уже трижды по 20 лет и еще 10, должны уходить на пенсию»[7].

ЛЮБОПЫТНО, ЧТО К МОМЕНТУ, КОГДА ШТЕЙНАХ НАЧАЛ РЕКЛАМИРОВАТЬ ВАЗЭКТОМИЮ КАК СРЕДСТВО ОМОЛОЖЕНИЯ, ОН САМ ВЫГЛЯДЕЛ СТАРИКОМ С ДЛИННОЙ СЕДОЙ БОРОДОЙ.

Тем не менее инъекции с «соком яичек», предлагаемые Броун-Секаром, стали популярнейшим средством среди мужчин, которые хотели помолодеть на несколько лет[8]. Они сохраняли эту популярность в течение почти пяти лет – пока Броун-Секар не умер от инсульта. Эта смерть не была неожиданной для человека в его возрасте, но вот для человека, который якобы чувствовал себя «на 30 лет моложе», казалась преждевременной. Не стоит удивляться, что после его смерти о процедуре быстро забыли.

Штейнах считал, что его методика вазэктомии превосходит прежние средства, потому что не несет в себе никакого риска и полностью натуральна. Он утверждал, что 20-минутная операция (надрез и зашивание семявыводящего протока) совершенно безопасна. Кроме того, работа с собственными гормонами – это лучше, чем впрыскивание чужих, верно?

Мужчины выстраивались в очереди на вазэктомию, считая, что станут сильнее, умнее и сексуальнее. Йейтс сказал: «операция воскресила мои творческие силы, воскресила мое сексуальное влечение, и оно, скорее всего, останется со мной, пока я не умру»[9]. 61-летний мужчина (один из многих, кто дал интервью для мемуаров Штейнаха), который чувствовал себя усталым и печальным и потерял всякий интерес к сексу, заявил после операции: «Моя память стала лучше, я быстрее все понимаю. Я теперь живу, словно мне 40 или 50, и у меня такое хорошее настроение, что я просто хожу и распеваю песни»[10]. Взлет и падение омолаживающей вазэктомии – это на самом деле доказательство силы плацебо и популярности, а также того, что даже в медицине, оказавшись в нужное время в нужном месте, можно добиться оглушительного успеха вместо того, чтобы провалиться. В 1920-х годах вокруг Штейнаха было общество, которое было готово пробовать новые способы гормональной терапии, искало новые способы улучшить себя и могло за все это заплатить.

В Соединенных Штатах и Европе годы между мировыми войнами стало временем обращения в себя, прочь от глобальных дел. Книги по самопомощи расходились огромными тиражами, а самопровозглашенные гуру здоровья процветали[11]. Если у вас было достаточно денег, вы приходили к психоаналитику-фрейдисту, ложились на койку и все ему рассказывали. Женщины покупали книги о диетах, чтобы заморить себя голодом, но влезть в облегающие платья с прямыми бедрами. Мужчины читали журналы о силачах, чтобы получить новые советы от дюжих знатоков физических упражнений вроде Бернарра Макфаддена, ученика Чарльза Атласа и бодибилдера, который породил манию «качалок». Индустрию самопомощи подкрепляла зарождавшаяся индустрия рекламы, которая породила процветающую потребительскую культуру. Реклама превратила роскошь в предметы необходимости. Автомобили и холодильники были уже не потворством моде, а обязательными вещами. Устройства бытовой техники изобретали одно за другим: тостеры, сушилки для одежды, электробритвы и т. д. Сообразуясь с этой манией покупок и обращением в себя, многие мужчины и женщины были готовы тратить деньги на здоровье. Новоиспеченные продукты тогда казались не экстравагантными тратами, а жизненно важными для благополучия вещами. Майкл Петтит в своей диссертации Becoming Glandular («Ведомые железами») назвал эндокринологию 1920-х годов «технологией себя»[12].

Штейнах вовсе не планировал разрабатывать популярную и доходную методику омоложения[13]. Его изначальные цели были более скромными и, так сказать, более «учеными». По его словам, он всего лишь хотел изучить биологию половых желез у крыс, что, возможно, помогло бы ему пролить свет на человеческую физиологию.

Лучшие ученые читают исследования не только для того, чтобы получить из них новую информацию. Они рассматривают данные и задают вопросы. Хороший ученый ни за что не ослабит хватку, особенно если заметит дыру в рассуждениях. Он не может не охотиться за правдой.

Таким ученым и был Штейнах. Одно исследование одновременно интриговало и раздражало его. В 1892 году, когда он был еще молод, задолго до того, как он попал на передовицы газет со своей вазэктомией, ему встретилось исследование о сексе у лягушек[14]. В статье говорилось, что самцы лягушек приклеиваются к самкам, словно суперклеем, и не отрываются от них до самой эякуляции. Автор описал цепочку событий, которая начинается с гормональной железы, а заканчивается липкими ступнями. Он написал, что когда самец лягушки подходит к самке, заполненный жидкостью орган, расположенный возле простаты и семенников, раздувается, задевает нервы, которые отправляют сигнал, подобный телеграфному, – и этот сигнал идет вверх, к мозгу. После этого мозг отправляет сигнал по другим нервам в лапы, повышая их клейкость, так что когда амфибии спариваются, они прилипают друг к другу. После выделения семенной жидкости железа, содержащая сперму, сдувается, как воздушный шарик, облегчая давление на нервы, и дальше по тому же вышеописанному пути идет сигнал, уменьшающий клейкость конечностей. Короче говоря, сексуальное желание вызывается набуханием органа, который задевает нерв.

Штейнах усомнился в правильности описания. «Но мне казалось довольно сомнительным, что такое важное для жизни явление, как инстинкт размножения, зависит исключительно от такого локального, переменного фактора, как заполнение и последующее растяжение семенных пузырьков», – писал он. Семенные пузырьки, маленькие трубочки, спрятанные между простатой и мочевым пузырем, выделяют жидкость, которая делает сперму вязкой. В наше время мы знаем, что неверно не только предположение о «клейких лапах», но и все описание лягушачьего секса. Лягушки действительно крепко хватаются друг за друга, но не слипаются. Самец обхватывает самку (это называется «амплексус») и держит ее до тех пор, пока она не выметывает икру, которая затем оплодотворяется его спермой в воде.

Штейнах провел серию экспериментов, для начала опровергнув теорию нервов. Старлинг показал, что гормоны, а не нервы, контролируют поджелудочную железу; Штейнах доказал, что гормоны, а не нервы, управляют половым влечением.

НАУКА ПРОДВИГАЕТСЯ ВПЕРЕД БЛАГОДАРЯ СОЧЕТАНИЮ ЛЮБОПЫТСТВА И СКЕПТИЦИЗМА.

Чтобы проверить теорию семенных пузырьков и нервов, Штейнах удалил семенники у четырех крыс. Если половое влечение (в данном случае – желание спариться с самкой) контролируется нервами, то у крыс, лишенных желез, не будет вообще никакого желания. Но крысы-самцы, лишенные желез, по-прежнему гонялись за самками. Штайнах обрадовался. «То, что я увидел, казалось совершенно невероятным, – писал он. – После привычных игр ухаживания самцы крыс, перенесшие операцию, совершали попытки покрыть самок, а те отчаянно защищались. Эта половая битва до определенной степени стихла через два дня, но даже в поздние вечерние часы было заметно, что сексуальная возбудимость самцов, перенесших операцию…, осталась прежней»[15]. Он опубликовал свои данные в 1894 году в немецком научном журнале, назвав статью Untersuchungen zur vergleichenden Physiologie der mänlichen Geschlechtosorgane («Исследование сравнительной физиологии мужских половых органов, особенно дополнительных половых желез»). Он опроверг гипотезу уважаемого ученого, но после этого возник вопрос: что же управляет сексуальным желанием? Может быть, гормоны?

Штайнах утверждал, что ученым нужно искать гормональные сигналы, а не нервы. Его образ мыслей был таким же, как у Кушинга, который изучал гипофизы толстяков, и у Бермана, который изучал эндокринные железы преступников. Он считал, что сексуальное желание находится под влиянием гормона, попадающего в кровь; им не управляет крепко скрученный клубок нервов, словно механической игрушкой. До начала XX века у ученых было лишь весьма расплывчатое представление о том, что причины наших желаний спрятаны в маленьких железах внутри организма, отметил Штейнах. Или, как он выразился, «поначалу считалось, что все эти сложные явления являются чисто нервными, а единственная функция гонад состоит в стимулировании периферийных нервных окончаний»[16].

Штейнах видел в железах большой потенциал. Он считал, что они сильнее, чем нервы. Он не отмахивался полностью от идеи, что нервы как-то связаны с сексуальными желаниями и половым созреванием, но не считал их ключевым фактором. У него было очень много вопросов. Могут ли эти внутренние секреты объяснить, что делает мужчин мужчинами, а женщин женщинами? «Все знают и без всяких книг, – писал он, – что мужчины в среднем физически крепче, энергичнее и предприимчивее женщин, а женщины более склонны к нежности, верности и любви к безопасности, а также обладают большей практической способностью к решению домашних проблем»[17]. Не имел ли он в виду, что женские гормоны, выделяемые яичниками, делают женщин более склонными сидеть дома и кормить мужей?

Следуя примеру Арнольда Бертольда, первого исследователя гормонов, который провел исследования на семенниках петухов еще в 1848 году, Штейнах удалил яички у крыс и увидел, как они дряхлеют на глазах. Затем, подобно Бернарду, пересадившему семенники в животы своих птиц, Штейнах пересадил яички в животы крыс. Вуаля! Крысы снова стали энергичнее, а их половое влечение резко возросло. Как уже было показано более полувека назад, семенники работают везде, откуда бы ни свисали[18]. Вот и новые данные, которые нанесли удар по нервной теории телесных функций и подтвердили эндокринную.

Но прежде всего к экспериментам с крысами Штейнаха побуждал вопрос о связи эмоций и секса. Может ли мозг или настроение влиять на гормоны? В 1910 году он разработал эксперимент, чтобы проверить, учатся ли крысы-самцы желанию покрывать самок у других крыс-самцов? Вызывается ли желание каким-либо веществом, выделяемым самками, или же оно врожденное и вызывается мужскими гормонами?

Он посадил 10 самцов крыс в клетки: шестерых в одиночные, оставшихся четверых – группой. Все они содержались отдельно от самок. Когда крысам исполнилось четыре месяца, в каждую клетку посадили по самке, переживавшей течку. «Все самцы крыс тут же продемонстрировали характерное влечение к этим самкам, и сразу же проявилась страстная эротическая игривость; нормальное мужество проявлялось в агрессивном поведении в отношении незнакомых самцов крыс, которых подсаживали вместе с самками»[19]. Проще говоря, самцы крыс конкурировали друг с другом за возможность подобраться к самкам.

Затем самцов отделили от самок и стали подсаживать самок в период течки раз в месяц. После восьми месяцев раздельного проживания и ограниченных встреч, по данным Штейнаха, крысы утратили сексуальное желание. Несмотря на то что яйца у них были на месте, отсутствие контакта с противоположным полом притупило нормальные мужские желания. Это доказало, по его мнению, связь между гормонами и мозгом: для поддержки уровня гормонов требуется стимулирование мозга. Он не отслеживал влечение между самцами или женское либидо. Его интересовали только гетеросексуальные самцы крыс.

Затем он попробовал обратить эксперимент вспять. Поместив в клетки барьер из проволочной решетки, он подсадил в каждую клетку по самке, чтобы потенциальные партнеры могли унюхать друг друга, но не могли спариваться. За несколько недель к самцам вернулась их прежняя похоть. «Не колеблясь, они тут же начинали погоню, которая, как мы теперь знаем, имеет сексуальную природу. Эта реэротизация проявлялась и в других признаках вернувшегося мужества: нетерпимости, агрессивности и ревности к соперникам, которые тут же подвергались жестокому нападению»[20].

Вскрыв мертвых самцов, Штейнах обнаружил, что у тех из них, кого держали отдельно от самок, уменьшились семенные пузырьки и простата. У тех же, кто общался с противоположным полом, эти органы остались крупными. Штейнах посчитал, что это еще одно доказательство влияния психики на половое влечение и, соответственно, очередное опровержение нервной теории. (Через несколько лет Штейнах забыл все свои утверждения о роли психики, заявив, что его вазэктомия полностью связана с химическими процессами и никак не связана с силой внушения.)

Каждый эксперимент Штейнаха решал одну загадку, но ставил перед ним новые. После наблюдения за любовными играми грызунов он стал задумываться о половой специфичности гонад. Иными словами, играет ли яичник или семенник роль «переключателя», который запускает врожденную женственность или мужественность? Рождаетесь ли вы, скажем, мальчиком, после чего ваши яички в определенном возрасте запускают механизм полового созревания? Если да, то можно ли пересадить яичник кастрированному самцу (мыши, собаки или человека) и превратить этого препубертатного малыша в настоящего мужчину?

ШТЕЙНАХ СЧИТАЛ, ЧТО СЕКСУАЛЬНОЕ ВЛЕЧЕНИЕ НАХОДИТСЯ ПОД ВЛИЯНИЕМ ГОРМОНА, ПОПАДАЮЩЕГО В КРОВЬ.

Штейнах кастрировал двух самцов морской свинки и пересадил им яичники, а одной стерилизованной самке пересадил яички, после чего стал следить за их поведением и внешностью. У самцов с яичниками выросли большие соски, шерсть стала более гладкой, и они проявляли материнский инстинкт «с такой же заботой, преданностью и терпеливостью, которая характерна для настоящей самки»[21]. У самки с яичками вырос большой клитор, шерсть стала грубой, и «она вела себя, как типичный самец, – писал он. – Унюхав, у какой из самок сейчас течка, она тут же начинала энергичный ритуал ухаживания, настойчиво добиваясь сексуального контакта… Эротизация [sic] мозга развилась по мужскому направлению»[22]. Иными словами, решил он, гонады содержат в себе сущность мужественности и женственности. Он опубликовал свои данные в 1912 году в статье под названием «Произвольное превращение самцов млекопитающих в животных с выраженными женскими половыми признаками и женственным поведением».

Штейнах считал, что обнаружил решение загадки гомосексуализма: во всем виноват аномально высокий уровень женских гормонов, а не, как тогда считалось, плохое воспитание. Никто, объявил он, не является на 100 % женщиной или мужчиной[8]. Ему казалось, что на каком-то этапе развития зародыша у него вообще нет пола (термин «гендер» тогда еще по отношению к живым существам не употреблялся) и он может в потенциале стать и тем и другим; все зависит от того, какой гормон доминирует и подавляет деятельность другого. Если бы ученые могли вмешаться на этом самом раннем этапе, то смогли бы, возможно, выбрать пол ребенка, но, добавил он, не сексуальную ориентацию. «Самое важное решение в жизни существа, решение, жить ему в качестве мужчины или женщины, – писал он, – уже больше не кажется случайным»[23]. Австрийский сатирик Карл Краус выразил надежду, что Штейнах сумеет превратить суфражисток в женщин с материнским инстинктом[24].

Штейнах писал, что его данные объясняют, почему некоторые дети рождаются с нечетко выраженными гениталиями (тогда их называли гермафродитами): их тела не подавляли половые гормоны. Более того, он даже заявил, что сможет «вылечить» гомосексуалистов, удалив им яички и пересадив яички гетеросексуальных мужчин. Он сообщил, что в интерстициальных клетках гомосексуалистов (клетках, устилающих семявыводящие протоки) нашел крупные клетки, обычно не наблюдающиеся у мужчин. Он назвал их F-клетками и сказал, что они похожи на клетки яичников. Штейнах подозревал, что эти F-клетки выделяют женские гормоны. Несколько голландских докторов подтвердили его данные и добавили, что открытие Штейнаха объясняет не только полноценный гомосексуализм, но и «девиантное» поведение гетеросексуальных мужчин, которое проявляется в окружении одних лишь мужчин, например в тюрьмах или в мужских закрытых школах. Они назвали его псевдогомосексуальным поведением[25].

Так как же это все связано с вазэктомией? Штейнах объединил свои данные и предположения и сформулировал свою теорию о вазэктомии, улучшающей интеллект и либидо. Он считал, что его исследования показывают, что работа гонад тесно связана с психикой и что чем больше у человека мужского гормона (тестостерон тогда еще не был изолирован и не получил своего названия), тем больше он ведет себя как похотливый, агрессивный мужчина. Он предполагал, что если уничтожить одну ткань, то соседняя с ней ткань попытается занять ее место[26]. Если, например, перекрыть семявыводящий проток, то расположенные вокруг него клетки, выделяющие гормоны, начнут размножаться. Сейчас ученые знают, что он был неправ. Клетки – это не то же, что сорняки, которыми зарастает поле после того, как сорвать оттуда все цветы.

В конце 1920-х годов Штейнах проверил свою теорию на престарелых грызунах. Им было два года. «Старая крыса часто представляет собой жалкое зрелище», – писал он. Самец держит голову опущенной, почти все время спит и апатично пошатывается при виде самки. Через месяц после вазэктомии крысы «пробудились»: они «стали энергичными, любопытными и внимательными к происходящему вокруг, – писал он. – Когда им приносили самок в период течки, они тут же выбирались из гнезд и начинали гоняться за ними, обнюхивать и покрывать их. Таким образом, они пережили и физическую, и психическую реактивацию».

ШТЕЙНАХ ОСНОВАЛ ПЕРВУЮ В НЕМЕЦКОЯЗЫЧНОМ ПРОСТРАНСТВЕ ЛАБОРАТОРИЮ ОБЩЕЙ И СРАВНИТЕЛЬНОЙ ФИЗИОЛОГИИ.

1 ноября 1918 года друг Штейнаха доктор Роберт Лихтенштерн провел первую вазэктомию, целью которой было омоложение. Его пациентом стал 43-летний кучер Антон В.[27]. Пациент пришел к нему уставшим и истощенным, сказав, что у него проблемы с дыханием и он едва может работать. Операцию проделали под местной анестезией. Лихтенштерн вскрыл мошонку, перерезал семявыводящие протоки, которые переносят сперму из мошонки в уретру, и связал отрезанные кончики между собой. По сути, он превратил транзитный путь в тупиковую ветку. (Современная вазэктомия – это практически та же процедура, только с меньшим надрезом и без обещания омоложения или повышенного сексуального желания.) Через полтора года Антон В. стал новым человеком – ну, по крайней мере, ведущим себя более молодо человеком средних лет. Лечащий врач сообщил, что его кожа стала более гладкой, осанка – более прямой, и он работал с прежней энергичностью.

Вскоре врачи из Европы и США стали писать Штейнаху, сообщая о поразительных результатах. 80-летние старики сообщали, что восстановили прежнюю энергию и силу вместе с памятью и деловой хваткой. Нью-йоркский хирург, сделавший штейнах 83-летнему биржевому маклеру, сообщил о «невероятном улучшении общего состояния здоровья»[28]. До процедуры он был «дрожащим стариком» и едва мог работать; вскоре после нее он снова стал процветающим бизнесменом, больше не испытывающим проблем с мочеиспусканием, и у него даже улучшилось зрение.

***

Журналистам история очень понравилась[29]. «Терапия желез распространяется по Америке», объявили в The New York Times в 1923 году. «К нам едет новый Понсе де Леон», – гласила передовица Baltimore Sun, в которой анонсировалось лекционное турне Штейнаха по Америке. Впрочем, до США он так и не добрался. Заявив, что ему не нравится публичная шумиха, Штейнах отказался давать интервью. Он обвинил американскую прессу в искажении фактов, настаивая, что не делает никого вечно юными. Впрочем, скромником он тоже не был. «Я потряс человечество», – заявил он.

Врачи-скептики опасались, что операции Штейнаха и другие шарлатанские терапии запятнают доброе имя медицины и отпугнут новое поколение молодых и умных потенциальных врачей. «Нам сделали Воронова и Штейнаха – и Бринкли заодно», – писал доктор Ван Бурен Торн в The New York Times в 1922 году[30]. Доктор Моррис Фишбейн, редактор Journal of the Americal Medical Association, назвал операции Штейнаха «фокусами-покусами»[31]. Другие врачи списывали показания пациентов на эффект плацебо. Штейнах ответил, что исследования опровергают их предположения: несколько врачей, по его словам, проводили вазэктомию ничего не подозревающим пациентам просто для того, чтобы проверить их эффективность. Мужчины приходили удалять паховую грыжу или, скажем, кисту, а вместе с этим им тайно делали вазэктомию. Через несколько месяцев после процедуры пациентов спрашивали, чувствуют ли они себя умнее, сексуальнее или моложе, и все до одного, по словам хирургов, отвечали «Да». (Стоит отметить, что тайные вазэктомии проводились задолго до эпохи обязательного информированного согласия. Сейчас пациенты подписывают специальные формы, в которых в точности описывается все, что будет сделано во время операции.)

Но являлось ли это на самом деле доказательством эффективности процедуры Штейнаха? Пациенты, может быть, и не знали, что им сделали вазэктомию, но они точно знали, что им была сделана операция для улучшения их здоровья. Когда врач спрашивал пациента, чувствует ли тот себя лучше, он, скорее всего, отвечал положительно. И, что важнее всего, сообщения об успехах основывались на свидетельствах, далеких от современного «золотого стандарта» – двойного слепого рандомизированного контролируемого исследования. Штейнах не разделил, как положено сейчас, мужчин на две группы, одной из которых операцию сделали по-настоящему, а другой – нет. Он не обеспечил условий, чтобы ни пациент, ни врач не знали, кому какую операцию сделали, – это как раз двойной слепой метод. Подобные исследования, ставшие сейчас обязательными, появились лишь во второй половине XX века. Штейнах делал то, что считалось приемлемым в то время.

Обилие операций и положительная шумиха сделали метод Штейнаха популярным – за исключением тех случаев, когда рекламные акции не приводили к желаемому результату. Альфред Вильсон, 70-летний англичанин, которому сделали штейнах, остался очень доволен результатами. Он заплатил 700 фунтов за вазэктомию и решил поделиться своей «новой молодостью» с публикой. Он снял лондонский «Ройял-Альберт-Холл», в котором в 1877 году выступал немецкий композитор Рихард Вагнер, а в 1963-м – «Битлз». Вильсон собирался выйти на сцену, демонстрируя свою мужскую силу, и отвечать на вопросы собравшихся зрителей. Его «шоу одного мужчины», «Как меня сделали на 20 лет моложе», было намечено на 12 мая 1921 года; все билеты были проданы[32]. Однако в ночь перед предстоящим аншлагом Вильсон умер от сердечного приступа. Таблоиды тут же слетелись на эту историю. Штейнах настаивал, что операция никак не связана со смертью Вильсона.

СРЕДИ ЗНАМЕНИТЫХ ПАЦИЕНТОВ ШТЕЙНАХА БЫЛИ ПСИХОАНАЛИТИК ЗИГМУНД ФРЕЙД И ОРТОПЕД АДОЛЬФ ЛОРЕНЦ.

Какое-то время популярность процедуры не спадала. Норман Хейр, австралийский гинеколог, практиковавший в Лондоне, написал книгу об операции Штейнаха, описав в ней более двух десятков случаев успешно проведенных им штейнахов. (Странно, правда: мужчины идут к гинекологу, чтобы сделать вазэктомию.) Одним из его пациентов был 57-летний врач, который сообщил, что его эрекция стала сильнее, и операция исправила «определенную дисгармонию в отношениях с женой, которая намного моложе него»[33]. В 1929 году на заседании Международного конгресса Всемирной лиги сексуальных реформ в Лондоне немецкий врач Петер Шмидт сообщил, что сделал 600 штейнахов, и все – с хорошими результатами.

Сейчас мы знаем, что, хотя некоторые исследования показывают, что после проведения вазэктомии действительно наблюдается едва заметный скачок тестостерона, по большей части эта операция никак не влияет на уровень гормонов. Иными словами, после вазэктомии не меняется ничего, кроме того, что пациент больше не вырабатывает сперму. Тем не менее феноменальный успех операции Штейнаха закончился не из-за того, что она имела недостатки или на деле не оказывала никакого влияния на либидо, а из-за того, что ученые сумели изолировать гормоны. Появились более простые варианты – вместо операции стало возможно просто принимать лекарство.

Штейнах ошибся, объясняя механизм действия своей операции: она якобы вызывала повышенный рост интерстициальных клеток. На самом деле не вызывала. Но во многом он был прав: он обнаружил, что интерстициальные клетки – главный источник половых гормонов у мужчин. Он первым выдвинул идею, что сексуальное поведение – это сложное взаимодействие между гонадами и мозгом, в котором участвуют и нервные сигналы. И пусть это и не совсем вписывается в категорию «он во многом был прав», Штейнах помог раскрутить прибыльный бизнес на половых гормонах. Он создал рынок гормональных омолаживающих препаратов[34].

Несмотря на все сопровождающееся безумие, серьезных научных достижений тоже было немало[35]. Ученые осваивали новейшие отрасли лабораторных исследований, объединявших биологию и химию. Многие открытия попадали на передовицы газет – в частности, изоляция эстрогена, прогестерона, а затем и тестостерона[9], – но среди них было одно гормональное открытие, которое часто обходят вниманием. Первые исследования начались в Германии в конце 1920-х годов и достигли кульминации почти через 10 лет в Балтиморе, где дерзкая студентка медицинского колледжа имела наглость считать, что может раскрыть медицинскую тайну.

ХОРИОНИЧЕСКИЙ ГОНАДОТРОПИН

ЧЕЛОВЕКА

(ХГЧ)

Гормон беременности, вырабатывается

хорионом после имплантации эмбриона

с первых дней после оплодотворения

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Низкий ХГЧ у беременных может означать

неправильную постановку срока беременности

или быть признаком серьёзных нарушений

Повышенный ХГЧ у беременных женщин

может быть признаком многоплодной

беременности, а также признаком

онкозаболеваний

Наименование гормона

ГОРМОН БЕРЕМЕННОСТИ

•

Дата открытия 1938 год

Первооткрыватели

ГАЙ,

ДЖОРДЖАННА СИГЕР ДЖОНС,

ЛУИС ХЕЛЛМАН

Глава шестая

Родственные души и половые гормоны

Почти полвека доктор Джорджанна Сигер Джонс работала за одним столом с мужем, доктором Говардом Джонсом-младшим. Это был «партнерский» стол – огромный антикварный стол из красного дерева с ящиками по обе стороны, чтобы два человека могли работать в пространстве, предназначенном для одного.

Чета Джонс были известна не только крепостью своих семейных уз. В 1965 году они вместе с Робертом Эдвардсом из Кембриджского университета оплодотворили человеческую яйцеклетку в лаборатории – такого ранее не удавалось никому. Позже, в 1978 году, Эдвардс создал первого в мире «ребенка из пробирки». Еще через три года супруги Джонс провели первое успешное экстракорпоральное оплодотворение (ЭКО) в Америке и поспособствовали развитию современного бизнеса планирования семьи.

Впрочем, за всей шумихой с «детьми из пробирки» очень немногие вспомнят, что супруги Джонс запустили бизнес планирования семьи уже после того, как ушли на пенсию. А еще меньше народу знают, что Джорджанна Сигер Джонс оказала влияние на отрасль эндокринологии задолго до того, как детей стали «зачинать» в чашках Петри, а женщины всерьез и надолго закрепились в науке, где ранее доминировали мужчины.

* * *

Все началось одним судьбоносным вечером – 29 февраля 1932 года, в «лишний» день високосного года. Джорджанна Сигер, старшекурсница университета, по настоянию отца, акушера-гинеколога, посетила лекцию в госпитале Джонса Хопкинса. Лекцию читал выдающийся нейрохирург и эндокринолог Харви Кушинг. Кроме того, в тот самый вечер завязался и роман между Джорджанной и Говардом Джонсом. Отец Говарда Джонса тоже был врачом, а отец Джорджанны принимал роды у его супруги, когда в 1910 году родился Говард. В ясельном возрасте они играли друг с другом на территории госпиталя, пока их отцы принимали пациентов по выходным. В течение десятилетий Сигер рассказывала, что тот вечер в госпитале Джонса Хопкинса изменил всю ее жизнь. Или, как это обычно звучало в пересказе Говарда Джонса: «Я, конечно, считал, что она имеет в виду наше повторное знакомство, но на самом деле нет: она имела в виду, что Кушинг настолько заинтересовал ее своими описаниями внутренней секреции, что она твердо решила, что ее областью изучения в акушерстве и гинекологии станет эндокринология, тогда еще довольно новая наука»[1].

Сигер, как и надеялся отец, на следующий год поступила в медицинский колледж при госпитале Джонса Хопкинса. Влюбленный Говард Джонс, студент-второкурсник, нашел Сигер за анатомическим столом. Она работала над трупом вместе с Элом Шварцем, который дружил с Джонсом еще с тех пор, когда они вместе учились в Амхерсте, так что Джонс получил хороший повод как бы случайно подойти и завязать отношения. «Свидание» на жаргоне медицинского колледжа означало совместное изучение материала в библиотеке. Сигер и Джонс на «свиданиях» также рассматривали кусочки яичников в микроскоп в патологоанатомической лаборатории. Наконец Шварц сказал Джонсу, что настало время пригласить Сигер и на настоящее свидание.

Джонс набрался смелости и пригласил Сигер покататься на лошадях на День благодарения – он слышал, что ей нравится верховая езда. Но тем утром пошел проливной дождь. «По какой-то причине я не предложил никаких других развлечений, – вспоминал Джонс спустя 80 лет. – Почему – не знаю, просто не предложил и все». Примерно через месяц они наконец пошли на первое свидание – в свежий, солнечный день 1 января 1933 года. Они поехали на конюшни к северу от Балтимора.

«Женщин, которые шли в медицину в ту эпоху, мы называли “медиками-курицами”, а это подразумевало определенную одежду, не очень женственную: обувь на плоской подошве, простые платья, – много лет спустя вспоминал Джонс. – Я называю это “академическим обликом”. Вы выглядели так, словно у вас нет шансов выйти замуж». 100-летний Джонс перебирал черно-белые фотографии себя и Джорджанны в молодости – и подробности даже тогда не выветрились из его памяти. «Она была совсем не такой, – добавил он. – Туфли на каблуках. Она хорошо одевалась и причесывалась».

Потом он рассказал мне, что на первых курсах медицинского училища придумал способ по крайней мере раз в неделю обедать вместе с Сигер. Он открыл клуб, пригласил в него дюжину других студентов и наблюдателя с факультета, чтобы все выглядело легитимно. Цель клуба – ну, кроме свиданий с девушкой – состояла в изучении недавно изданной медицинской книги Sex and Internal Secretions («Секс и внутренняя секреция»), настоящего кладезя информации обо всем, что вы хотели узнать о зарождающейся отрасли сексологии и половых гормонах[2]. Редактором был Эдгар Аллен, профессор Вашингтонского университета в Сент-Луисе. Аллен вместе с Эдвардом Дойзи стал знаменитым после открытия эстрогена в 1923 году. Книга состояла из статей, написанных разношерстной группой исследователей гормонов – физиологами, биологами, психологами, энтомологами и орнитологами. Начиналась она с брачных игр насекомых, продолжалась птичьими перьями, а кульминации достигала в главе о физиологии человеческой сексуальной ненормальности[10]. То была серьезная, сложная медицинская книга, посвященная новейшим теориям секса, сексуальности и физиологии полового созревания.

Джонс называл свои собрания «Секс-клубом». Они собирались каждую пятницу в пять часов вечера в «Шопе», популярной столовой на углу Вулф-стрит и Монумент-стрит, находившейся в пяти минутах ходьбы. За бургерами и молочными коктейлями они обсуждали книгу – по главе за раз. На первом собрании студенты, заказав бургеры, погрузились в основы физиологии половой дифференциации. Тогда уже было известно, что все зародыши сначала одинаковые, но что-то – может быть, какой-нибудь химический триггер или фактор окружающей среды, например рацион питания матери, – заставляет зародыша «принять» мужской или женский пол. Вопрос, снова и снова поднимавшийся в «Сексе и внутренней секреции», звучал так: что контролирует мужественность и женственность и что вообще означают эти термины? Связаны ли они с хромосомами? Или с гормонами? Или вообще с чем-то третьим?

Студенты читали об «обусловленном» и «необусловленном» поле. Идея состояла в том, что женские гормоны вызывают развитие женской анатомии у зародыша, а мужские гормоны – мужской. Часть тела, не получающая гормональной стимуляции, являлась «необусловленной». Пример «необусловленного» полового признака – молочные железы самцов.

КОНЦЕПЦИИ БЫЛИ НОВЫМИ, РАСПЛЫВЧАТЫМИ, НО ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫМИ.

Студенты читали, что зародыш может сменить пол или приобрести черты обоих полов, если что-то помешает процессу половой дифференциации. Например, в одном эксперименте ученые создали интерсексуального теленка (тогда термин звучал как «гермафродит»), впрыснув кровь самца-теленка в зародыш самки. «Каждая зигота, – писал ученый Фрэнк Лилли, автор первой главы, – таким образом, потенциально является гермафродитной в том смысле, что способна породить особей обоего пола или, при определенном сочетании факторов, особей сразу двух полов, т. е. настоящих гинандроморфов или интерсексуалов».

Книга захватила все внимание Джонса и Сигер. Дочитав книгу в первый раз – все 910 страниц, – они начали заново. Сигер сделала даже больше: когда она не посещала лекции или «Секс-клуб» и не готовилась к еженедельным собраниям, она работала в лаборатории Джорджа Отто Гая. В ее обязанности входило проведение тестов на беременность. Именно с работы лаборанта началось ее эпохальное открытие, потому что Сигер не просто делала то, что от нее требовалось: она обдумывала каждый сделанный шаг, размышляя о его научной основе.

Тест на беременность тогда назывался «тестом A – Z» в честь его изобретателей, немецких врачей Зельмара Ашхайма и Бернарда Цондека. Анализ мочи вероятно беременной женщины впрыскивали мыши, а потом, примерно через 100 часов, исследовали ее яичники: если они набухали и покрывались красными пятнышками, женщина была беременна; если же ничего не менялось – не беременна. По нынешним стандартам «двух полосок» тест, конечно, был довольно тяжеловесным, но в те годы он считался быстрым и простым. До появления гормонального анализа Ашхайма – Цондека женщине приходилось ждать двух или трех пропущенных месячных и сердцебиения плода, т. е. наверняка она узнавала лишь через несколько месяцев.

В начале 1930-х годов и в течение следующих нескольких десятилетий «тест A – Z» был единственным применяемым тестом на беременность[3]. В конце концов мышей заменили на самок кроликов, а их – на лягушек; это было хорошим решением, потому что лягушки откладывают яйца, поэтому их не нужно убивать. (Именно отсюда происходит дурацкий эвфемизм 1950-х годов – «крольчиха умерла». Дурацкий он потому, что крольчиху так или иначе убивали, чтобы получить результат[11].)

Врачи назвали свой тест на беременность Hypophysenvorderlappenreakton; от этого слова заплетался язык, наверное, даже у самих немцев. Означает оно «реакция передней доли гипофиза» – они считали, что именно эта железа выделяет важнейший гормон. Имя не прижилось, причем не только из-за убийственной длины в 10 слогов. Ученые, услышав его, чесали в затылке. Почему гипофиз? Где доказательства? Моча «с секретом» получается из мозга? Серьезно?

С тех пор как Харви Кушинг сосредоточил свои исследования на гипофизе, ученые предполагали, что он несет ответственность за любые гормональные события. В самом деле, Ашхайм и Цондек делали инъекции кусочков гипофиза грызунам и обнаружили, что у самок при этом наступает овуляция. Они реагировали точно так же, как и на мочу беременной женщины. Соответственно, Ашхайм и Цондек решили, что и в гипофизе, и в моче содержится одно и то же вещество, но им так и не удалось изолировать вещество из гипофиза. Доказательства были хорошими, но не полностью убедительными.

Они были достаточны для большинства врачей, потому что Ашхайм и Цондек были уважаемыми специалистами в своих областях, но некоторые эксперты все же проявляли определенный скептицизм. Ученый из Стэнфордского университета Эрл Энгл обнаружил, что при более тщательном рассмотрении моча беременных и инъекции кусочков гипофиза вызывают у яйцеклеток разную реакцию[4]. После укола мочи беременной фолликулы вырывались из яичников самки грызуна, кровеносные сосуды начинали активнее перекачивать кровь к яйцеклеткам, а желтое тело – питательный запас яйцеклетки – начинало расти. А вот после укола препаратом гипофиза фолликулы тоже выпускались из яичников, но больше ничего не происходило: ни гиперемии (притока крови к этой области), ни роста желтого тела. (Желтое тело очень важно для наступления беременности. Оно вырабатывает гормоны, делающие из незрелых яйцеклеток зрелые, которые могут быть выпущены и оплодотворены. Кроме того, оно выделяет гормон, поддерживающий беременность, – прогестерон, который подает сигнал организму размягчить внутренний слой матки – эндометрий.)

Другое исследование, очень маленькое, в котором участвовала всего дюжина мышей, показало, что кусочки плаценты вызывают точно такую же реакцию, как и моча беременных женщин. Когда молодым мышам делали инъекцию растолченной мышиной плаценты, ученые видели и увеличенные фолликулы (яйцеклетки), и гиперемию, и развитие желтого тела. Получается, что вещество, которое содержалось в моче, есть и в плаценте[5].

В 1933 году Джорджанна Сигер вступила в ряды ученых, которые пытались изолировать гормоны человеческого организма. Одна юная, никому не известная студентка среди целой толпы уважаемых профессоров-мужчин. Лаборатория, в которой она проводила тесты на беременность, была оборудована совершенно новым аппаратом – вращающейся барабанной машиной, которая долго сохраняла клетки живыми, позволяя врачам их изучать. С нынешней точки зрения она кажется чем-то совершенно обычным, но тогда это было колоссальным достижением. Гай, заведующий лабораторией, сам построил эту машину, создав то, к чему очень долго стремились ученые: способ выращивать человеческие клетки вне тела. Это устройство позволяло им наблюдать за биологическими процессами в реальном времени, а не рассматривать мертвый кусок ткани. Кроме того, в этой машине можно было еще и тестировать новые способы лечения. Ранее ученые пробовали поддерживать жизнь клеток в чашках Петри, но даже при самом лучшем питании они все равно погибали. В машине Гая клетки постоянно получали свежее питание – словно стояли под душем, а не отмокали в застоявшейся ванне.

В 1950-Х ПОМИМО СТОИМОСТИ ТЕСТА НА БЕРЕМЕННОСТЬ И УСЛУГ ВРАЧА, ЖЕНЩИНЫ ́ПОЛУЧАЛИ СЧЕТ ЗА УБИТУЮ КРОЛЬЧИХУ.

Гай был из тех, кто любит делать все самб. Он собрал куски металла и стекла со свалки Джейка Шапиро в Балтиморе. Стекло он расплавил и выдул из него пробирки, которые вставил в прорези самодельного металлического барабана. Пробирки, содержавшие клетки и питательный субстрат, медленно вращались, совершая примерно один оборот в час. Движение отталкивало клетки к стеклянной стене, а питательные вещества покрывали их сверху[7]. Периодически в барабан впрыскивалась двуокись углерода, поддерживая нужный уровень кислотности[8]. Именно в этой вращающейся барабанной машине в 1951 году Гай получил бессмертную линию клеток HeLa, полученную из опухоли шейки матки Генриетты Лакс; эти клетки до сих пор используются в самых разных медицинских опытах.

Гай быстро говорил и быстро думал; он работал сразу над многими проектами и постоянно придумывал какие-то новые методы. Его жена Маргарет, медсестра по образованию, была его лаборанткой – «рабочей лошадкой», следившей за всеми мелочами лабораторной работы мужа, чтобы убедиться, что все его замыслы выполняются как надо. Джорджанна Сигер, ее жених Говард Джонс и чета Гаев часто обедали вместе, так что студенты нередко слышали слухи о новейших научных дебатах. Именно так, за сэндвичами в лаборатории госпиталя Джонса Хопкинса, Сигер узнала об экспериментах с плацентой и гипофизом. Она спросила, нельзя ли воспользоваться новой машиной Гая, чтобы проверить на клеточной культуре теорию плацентарных гормонов.

Гай без проблем разрешил Сигер воспользоваться машиной, но он даже не мог представить, что она сможет довести дело до конца. Достать плаценту было непростой задачей. Гай объяснил, что использовать плаценту, которая прошла через родовые пути, нельзя, потому что тогда будет невозможно узнать, плацента выработала гормон самостоятельно или же это осадок, полученный в пути. Плацента от кесарева сечения подошла бы, но в те дни эта операция была редкой – так проходили лишь 2 % всех родов. Впрочем, Сигер это не остановило.

И ей повезло: друг Сигер Луис Хеллман сумел достать для нее неиспорченную плаценту. Он работал в резидентуре госпиталя Джонса Хопкинса, но несколько недель провел в лаборатории Гарварда и наткнулся там на редкое вырабатывающее гормоны новообразование, которое извлекли из матки. Женщина считала себя беременной, потому что тест на беременность дал положительный результат, но беременной она не была. Вместо целого сперматозоида в яйцеклетку попала лишь небольшая его часть – так иногда бывает. Она вызвала рост похожего на опухоль новообразования и формирование плаценты. Зная, что Сигер как раз нужна плацента, Хеллман получил разрешение у Артура Хертига, заведующего лабораторией, и сел в поезд Кембридж – Балтимор с плацентой в банке.

Сигер невероятно обрадовалась. Измельчив плаценту, она положила ее во вращающуюся барабанную машину Гая, чтобы клетки размножались. А потом началась реальная проверка: как клетки плаценты повлияют на яичники молодых крыс? Если они изменятся, то это станет доказательством, что плацента содержит гормон деторождения. Она ввела крысам образцы клеток – плацента вызвала те же самые изменения, что и моча беременных женщин: гиперемию, рост фолликулов, разрушение желтого тела. Исследование было небольшим – с использованием всего одной плаценты, – но проводилось тщательнейшим образом. Его сочли важным доказательством гипотезы, что гормоны беременности вырабатываются в плаценте, а не в гипофизе[9].

Гай сказал Сигер, чтобы она немедленно опубликовала свои данные, а потом они найдут новые плаценты, чтобы подтвердить результат. Гай предложил написать письмо в журнал Science: это будет быстрее, чем подавать на рецензию научную статью. Письмо позволило бы им «застолбить территорию» и заявить о своей победе в дебатах. Впрочем, была одна проблема: Гай знал, что статью, написанную женщиной, вряд ли примут в уважаемом научном журнале. Он посоветовал Сигер подписать письмо инициалом и вторым именем. К тому моменту она еще не вышла замуж, так что подписала письмо «Дж. Эмори Сигер».

Письмо было опубликовано в журнале Science 30 сентября 1938 года[10]. Гай поставил свою фамилию первой в списке авторов – так было принято, потому что он был заведующим лабораторией. Сигер увидела в этом неуважение, но не стала жаловаться. Маргарет Гай, которая провела вместе с Сигер большинство лабораторных работ, вообще не была упомянута. В статье указали трех авторов: Гая, Сигер и Хеллмана – студента, который привез плаценту из Гарварда в госпиталь Джонса Хопкинса.

В АВТОРАХ СТАТЬИ СИГЕР ЗНАЧИЛАСЬ НЕ ПЕРВОЙ – ПО ПОНЯТИЯМ ТОГО ВРЕМЕНИ ЖЕНЩИНА НЕ МОГЛА СОВЕРШИТЬ ТАКОЕ КОЛОССАЛЬНОЕ НАУЧНОЕ ОТКРЫТИЕ.

На следующий год Бернард Цондек, который все еще считал, что гормон беременности вырабатывается в гипофизе, получил приглашение прочитать лекцию в госпитале Джонса Хопкинса. В эксклюзивном «Мэриленд-клубе» был запланирован званый ужин. Сигер, сыгравшая важную роль в исследовании, стала единственной приглашенной на него студенткой. В соответствии с протоколом все приглашенные на ужин, не являвшиеся членами «Мэриленд-клуба», должны были получить одобрение от владельцев. Клуб сообщил гинекологу Эмилю Новаку, организовавшему мероприятие, что Сигер на ужин не допустят, потому что «Мэриленд-клуб» – это заведение только для мужчин. Разгневанный Новак ответил: «Джорджанна, в свете всей ее работы, – самая важная гостья, и если она не сможет прийти, то мы устроим ужин в другом месте»[11]. Клуб с неохотой уступил.

В 1942 году команда ученых опубликовала более масштабное исследование в Bulletion of the Johns Hopkins Hospital. Помимо всего прочего, они переименовали гормон беременности. Ашхейм и Цондек называли его пролан, от латинского слова proles, означающего «потомство». Сигер назвала его хорионическим гонадотропином. Это было намного более точное описание того, что представляет из себя гормон: вещество, которое питает гонады и вырабатывается частью плаценты под названием «хорион». В статье приводились результаты исследования семи плацент: от двух внематочных беременностей (когда зародыш растет вне матки, т. е. в фаллопиевой трубе, и его приходится удалять), двух беременностей, разрешившихся путем кесарева сечения, и трех пузырных заносов – опухолеподобных новообразований, которые вызвали формирование первой из изученных плацент. Сигер Джонс (уже вышедшая замуж) представила полученные данные в Новом Орлеане на собрании Американского физиологического общества 15 марта 1945 года. Ее название «хорионический гонадотропин» прижилось; позже она добавила к нему уточнение «человека». Сейчас этот гормон сокращенно называют ХГЧ. Его часто назначают женщинам, которые проходят лечение от бесплодия – для проведения ЭКО, первопроходцами в котором стали Джонсы, – чтобы увеличить шансы на успех.

Сигер не просто разгадала медицинскую загадку: она еще и назвала гормон беременности и стала первой женщиной, когда-либо обедавшей в «Мэриленд-клубе». Причем двух из этих достижений она добилась, даже не успев окончить медицинский колледж.

В те дни студентам-медикам не разрешали вступать в брак. Говард Джонс и Джорджанна Сигер поженились в день окончания колледжа, в 1940 году, устроив скромную церемонию в церкви. Через несколько лет Говарда Джонса призвали в армию, и он принял участие во Второй мировой войне. Сигер попросила разрешения отпустить ее на фронт к мужу. Неважно, что у них уже двое детей – новорожденный и двухлетний: родственники и няня, по ее словам, смогли бы присмотреть за ними. Однако врач, проводивший медосмотр, так не считал, поэтому отказал ей.

На фронте Джонс использовал тайный способ сообщать Сигер, где сейчас находится, потому что писать названия населенных пунктов буквами ему запрещалось. До его отъезда они купили две одинаковые карты Европы. Когда Джонс писал письмо, он клал бумагу на карту, всегда в одном и том же месте, и протыкал маленькую дырочку там, где на карте находился их нынешний лагерь. Получив письмо, Сигер клала его на свою карту и искала эту дырочку.

После войны у Сигер и Джонса родился еще один ребенок, после чего они вернулись к медицинской карьере, работая вместе за «партнерским» столом. С тех самых пор пациенты и коллеги называли их исключительно «доктор Говард» и «доктор Джорджанна».

Доктор Джорджанна носила короткие прически и консервативные платья, а ее строгие, самоуверенные манеры помогали ей сохранять авторитет даже в обществе одних мужчин. Ее способы ухода за пациентами отличались от мужской нормы. В середине XX века, когда врачей учили отстраненности, доктор Джорджанна говорила мягко и сочувственно. Одна пациентка вспоминала, как та наклонилась над ней и прошептала что-то подбадривающее, когда ее везли в операционную на процедуры[12].

Ее никогда не интересовали общепринятые мнения – только данные. В 1950-х годах она советовала своим подчиненным ни в коем случае не прописывать диэтилстилбестрол (ДЭС) – лекарство на основе искусственного эстрогена, которое предназначалось для предотвращения выкидышей; им широко пользовались в Гарварде и других крупных учреждениях. Внимательный просмотр имевшихся данных ее не убедил. В 1971 году, через 20 лет после запуска, обнаружились токсичные побочные эффекты ДЭС: он вызывал рак влагалища, деформацию матки и бесплодие у женщин, которые подвергались его воздействию до родов.

В последние годы она страдала от болезни Альцгеймера. Тогда же Говард Джонс оставил медицинскую практику: «Без нее это было уже не то», – сказал он. Впрочем, Джонс по-прежнему приходил в офис, чтобы читать лекции и посещать конференции, и до последнего возил с собой Джорджанну. Нэнси Гарсия, их ассистентка, держала в офисе щипцы для завивки, чтобы делать ей прическу. «Доктор Джорджанна заходила в кабинет доктора Говарда, и он говорил: “Ты выглядишь прекрасно, Джорджанна”, – вспоминала Гарсия. – Ничего другого она слышать не желала». Джорджанна Сигер Джонс умерла 26 марта 2005 года в возрасте 95 лет.

Жизнь четы Джонс охватила всю историю репродуктивной эндокринологии. Они оба часто выходили на передний план, играя важные роли. Их протоколы и исследования давали новые способы понимания гормонов полового развития, но через много лет после их ухода на пенсию стали источником весьма горячих дебатов.

АНТИМЮЛЛЕРОВ ГОРМОН

(АМГ)

В женском организме АМГ продуцируется

гранулезными клетками растущих

фолликулов

ГЛАВНАЯ ФУНКЦИЯ

Синтезируется с 36-й недели

внутриутробного развития вплоть

до менопаузы, и является маркером

яичникового резерва

Наименование гормона

АНТИМЮЛЛЕРОВ ГОРМОН

•

Дата открытия 1953 год

Первооткрыватель

АЛЬФРЕД ЖОСТ

Глава седьмая

Откуда берется пол

Когда Кэтлин Салливэн рожала летом 1956 года в Госпитале Западного Гудзона в Нью-Джерси, доктор извлек ребенка при помощи щипцов, заглянул ему между ног – и… ничего не сказал. Это был первый ребенок миссис Салливэн, и она не знала, чего ждать от семейного доктора сразу после родов, но ей представлялось, что он должен сказать что-нибудь вроде «У вас девочка/мальчик!» Однако врач не произнес ни слова.

Он был сбит с толку: гениталии ребенка выглядели ни женскими, ни мужскими – скорее чем-то средним. И он не знал, как изложить эти сомнения пациентке. Врачу вообще довольно трудно в любой ситуации сказать, что он в чем-то не уверен, но если дело идет о чем-то настолько простом, как определение пола ребенка, это становится вообще унизительно. Как он вообще может не знать? Как можно признаться, что не знаешь? Так что, когда миссис Салливэн немного пришла в себя после тумана обез боливающих лекарств, врач дал ей еще одну дозу успокоительных, чтобы потянуть время и проконсультироваться с другими специалистами, прежде чем все-таки решить, «он» у него в руках или «она». Артур Салливэн, муж миссис Салливэн, вообще никогда не рассказывал об этих первых нескольких днях ни друзьям, ни детям, так что никто не знает, рассказали ли ему вообще хоть что-нибудь. Просто дать успокоительное доктор ему, как вы понимаете, не мог.

Через три дня миссис Салливэн все-таки отдали ребенка. Врач объявил, что это мальчик, но с серьезным дефектом. Возможно, поможет операция на гениталиях, сообщил он родителям, но до этого придется ждать много лет. Мать и сын отправились домой. Больше они этого врача никогда не видели. Миссис Салливэн пыталась до него дозвониться, но он ни разу не снял трубку.

Ребенка назвали Брайан Артур Салливэн. По всем меркам, не считая вида гениталий, малыш Брайан ничем не отличался от других детей. Он проходил все нужные этапы развития вовремя, а то и быстрее нормы. Тем не менее с первых же его попыток гулить и ползать родители забеспокоились. Его пенис был очень маленьким, слишком маленьким даже для ребенка, и на нем отсутствовала крайняя плоть. Миссис Салливэн слышала рассказы других мам о том, что им приходится уворачиваться от мощных струй мочи при смене пеленок у мальчиков. Но моча Брайана выливалась откуда-то из нижней части пениса, скорее, как у девочки. Пока что его тайна пряталась в пеленках. Но что произойдет, когда он вырастет? Будут ли над ним смеяться одноклассники? Узнают ли об этом другие родители? Сможет ли он вообще вписаться в коллектив?

Когда ребенок не вписывается в стандарты «нормальности», родители не могут не задавать себе вопрос, уж не они ли как-то в этом виноваты. Может быть, в них прячется какая-то генетическая мутация, которая передалась сыну? Или они что-то не так сделали во время беременности? Миссис Салливэн весь пятый месяц беременности пролежала из-за кровотечения; может быть, именно это было сигналом того, что что-то пошло совсем не так? Салливэны чувствовали страх и неловкость. Им никто не мог помочь или даже дать совет.

Если бы у их малыша была астма или диабет, они могли бы обратиться к друзьям за сочувствием и советом. Но в 1950-х годах, когда даже усыновление и бесплодие были табуированными темами, как они могли рассказать об атипичных гениталиях? Лишившись любых сетей поддержки, новые родители вынуждены были самостоятельно колоться обо все острые шипы своей проблемы. Они сделали все возможное, чтобы защитить малыша Брайана и вести нормальную, насколько это было возможно, жизнь, но их страхи сказались на том, как они обращались с ним, даже на том, как они смотрели на него. Салливэн-младший годы спустя вспоминал, что ему казалось, словно родители всегда злятся на него, наблюдают за каждым его шагом, словно он не может сделать вообще ничего, чтобы они им гордились, как должны гордиться нормальные родители.

Если у Брайана нет нужных мальчишеских причиндалов – о чем говорил его маленький пенис и мошонка необычной формы (пустая и полностью раскрытая посередине), – может быть, у него имеются и более серьезные проблемы?

Сестра миссис Салливэн, одна из немногих, кто знал тайну, посоветовала им обратиться к специалисту и нашла врача в Колумбийском университете, неподалеку от дома Салливэнов в Кирни, штат Нью-Джерси. Врачи в Колумбийском университете, Гарварде, госпитале Джонса Хопкинса, Пенсильванском университете и других ведущих учреждениях изучали детей, подобных Брайану, пытаясь понять, связано ли с аномальным строением гениталий какое-либо необычное сочетание гормонов. Переизбыток женских гормонов? Недостаток мужских? Может быть, врачи из Колумбийского университета объяснят родителям Брайана, что пошло не так? Может быть, даже пропишут что-нибудь, чтобы все исправить? Может быть, скажут, что дети вроде Брайана просто развиваются чуть позже, и к школе Брайан – точнее, его пенис – будет выглядеть точно так же, как и другие?

Салливэны побывали у специалиста, когда Брайану было три месяца. Врач осмотрел малыша и сказал, чтобы они вернулись через девять месяцев. Он ничего им не объяснил, не сказал, что беспокоится или подозревает заболевание, а Салливэны ничего не спросили.

Брайан отметил свой первый день рождения. Он болтал, бегал по комнатам, играл с машинками и кубиками. А потом в доме появился второй ребенок. Марк родился, когда Брайану было 10 месяцев. Салливэны по-прежнему боялись за его старшего брата, но из-за бессонных ночей и прочих трудностей, связанных с появлением в доме новорожденного, не добрались до Колумбийского университета в назначенное время. Наконец в последнюю неделю января 1958 года, когда Брайану исполнилось 17 месяцев, родители одели его в голубой зимний комбинезон и вернулись в Колумбийский пресвитерианский госпиталь. На этот раз врач предложил подробное обследование. Иногда, объяснил он, когда снаружи что-то выглядит не так, это означает, что внутри тоже что-то не в порядке. Он хотел сделать исследовательскую операцию – разрезать малышу живот и посмотреть на его внутренние половые органы. Если потребуется какое-то вмешательство, то он сразу все сделает, а потом сообщит родителям.

Очень немногие пациенты в 1950-е годы встречались с врачом, который держал их за руки, говорил сочувственным тоном или что-то подробно объяснял. А еще меньше народу делало то, что сейчас стало обычным делом для пациентов и их родителей: спорили с врачами о выборе наилучшего варианта лечения из нескольких возможных. По большей части считалось, что врачи знают все. И, скорее всего, сами врачи тоже считали себя мудрецами. (Женщин среди них было довольно мало.) В конце концов, это же они много лет учились в медицинском колледже. Ни они, ни пациенты не считали необходимым чтение краткого курса биологии за время 30-минутного приема. Медицинским экспертам не требовались чьи-либо наивные предложения.

«БИЛЛЬ О ПРАВАХ ПАЦИЕНТА» – ПЕРВЫЙ В МИРЕ ДОКУМЕНТ О ПРАВАХ ПАЦИЕНТА, КОТОРЫЙ ПОЯВИЛСЯ В 1971 Г. В США.

То была эпоха, когда еще не было так называемого Билля о правах пациентов, который создали в 1970-х годах, чтобы описать ожидания от визита в госпиталь. Не было и информированного согласия – договора, который подтверждает, что врач сообщил вам все о вашем диагнозе, в том числе и о потенциальных неприятных побочных эффектах. Не существовало терминов вроде «партнер по здоровью» и «адвокат пациента». Если врач считал, что пациент не выдержит, допустим, диагноза «рак», он мог просто умолчать. Медицина была патерналистским предприятием, а ее доминирование обеспечивалось огромным арсеналом лекарств и процедур, многие из которых в 1950-х годах появились впервые. У врачей были средства и возможности делать то, что они и только они считали уместным, часто – без одобрения пациентов и оплачивавших их услуги третьих лиц.

Так что когда врач сказал Салливэнам, что они должны оставить мальчика с ним на несколько недель – или, может быть, даже на более длительный срок, – и он сам решит, что делать, это не считалось проявлением бессердечия или тирании. Просто так было принято. Миссис Салливэн ничего не обсуждала с доктором, но каждый день ездила к малышу в Нью-Йорк на машине из Нью-Джерси и тайком проносила ему пустышку – по какой-то непонятной причине пустышки в госпитале были запрещены. Примерно через три недели врач сообщил Салливэнам, что понял, в чем проблема. В брюшной полости Брайана обнаружились матка, влагалище и яичники. «Пенис» Брайана все-таки был не пенисом, а большим клитором, а сам Брайан – не мальчиком, а девочкой.

Поскольку клитор был слишком большим, врач ампутировал его, чтобы на него странно не смотрели в школьном туалете или на ночевках, чтобы дети не хихикали за спиной их новоиспеченной дочери по поводу странной формы гениталий. Салливэнам сказали, что теперь благодаря операции их ребенок выглядит как обычная девочка.

А потом врач спокойным тоном объяснил, что теперь с дочерью нужно обращаться как с дочерью. Для начала – сменить имя. Может быть, Бонни? Звучит красиво, похоже на женскую версию Брайана. Так Брайан Салливэн превратился в Бонни Салливэн. Врач сказал миссис Салливэн как законному представителю ребенка подписать на бланке Пресвитерианского госпиталя следующее заявление:

«ЭТОТ ДОКУМЕНТ ПОДТВЕРЖДАЕТ, ЧТО МОЕ ИМЯ РАНЬШЕ БЫЛО Брайан Артур Салливэн, А ТЕПЕРЬ СТАЛО Бонни Грейс Салливэн»

* * *

Доктор перечислил все необходимые этапы дальнейшей работы. Маленькой девочке требовалось полное преображение: женский гардероб (розовые платьица, никаких штанов), длинные волосы (в конце концов она стала носить стильную короткую стрижку), девчачьи игрушки (куклы вместо машинок). Кроме того, врач посоветовал Салливэнам переехать в другой район, чтобы укрепить новую идентичность своей дочери. Нужно найти какое-нибудь место, где никто и никогда не слышал о Брайане, где Бонни сможет начать жизнь с чистого листа, где все будут обращаться с ней как с полноценной девочкой, где никто не будет знать о преображении. Он заверил Салливэнов, что если те будут следовать набору правил, которые он разработал, то их малышка-дочь, как поется в песне, почувствует себя настоящей женщиной.

Эксперты посоветовали Салливэнам перебрать вещи в доме и избавиться от детских фотографий, домашних кинофильмов, открыток с поздравлениями и вообще любых свидетельств того, что когда-то существовал Брайан.

Салливэны сделали все, что смогли, чтобы избавиться от «Брайана», но уехали из Нью-Джерси лишь через несколько лет, когда Бонни пошла в первый класс. Они собирались переехать еще до поступления в детский сад, но сначала мешала работа, потом жизнь, потом еще и третий ребенок, а просто взять и переехать в другой город с тремя маленькими детьми нелегко. (Еще один ребенок, дочь, родился через шесть лет после Брайана-Бонни.) Миссис Салливэн рассказала обо всем соседке; та отнеслась к ситуации с сочувствием и купила Бонни первую куклу.

Если бы Бонни родилась на 50 лет раньше, то, вполне возможно, стала бы одним из так называемых «уродов», которых показывали в цирках – рядом с Толстой невестой или Безруким чудом. Трудно представить, какова была бы ее развлекательная ценность, но владельцы парков с аттракционами в начале XX века нанимали и людей с атипичными гениталиями. Если бы Бонни родилась на 50 лет позже, то врачи, скорее всего, обсудили бы все варианты, прежде чем проводить операцию. Может быть, родители отложили бы решение до тех пор, пока Бонни не доросла до подросткового возраста и не сказала бы сама, чего хочет. Может быть, родители нашли бы какую-нибудь группу активистов, которая выступает за счастливую жизнь без операций.

Но Брайан-Бонни родилась в 1956 году – как раз на пороге новой эры в эндокринологии. Врачи уже лучше понимали, как тестостерон и эстроген формируют внешние гениталии и влияют на половое развитие. Они понимали командную иерархию среди желез: гормоны надпочечников, например, управляются гипофизом, который, в свою очередь, находится под контролем другой железы мозга – гипоталамуса. Это новое понимание легло в основу диагностики и лечения детей с неоднозначными гениталиями: методы включали в себя новые гормональные препараты, современное психологическое обследование и новые операции. Кроме того, врачи с большей готовностью, чем раньше, решались на операции благодаря, в частности, недавнему открытию антибиотиков, которые значительно уменьшили риск возникновения послеоперационных инфекционных заболеваний. «В последнее десятилетие произошли революционные изменения в лечении интерсексуальности, – объявил доктор Говард Джонс-младший коллегам на собрании Американского гинекологического общества в Колорадо-Спрингс в 1961 году. (Мы познакомились с доктором Джонсом в предыдущей главе.) – Было бы наивно считать, что все проблемы интерсексуальности решены, но в последнее десятилетие удалось сделать несколько больших шагов»[1].

1960-Е ГОДЫ – НОВАЯ ЭПОХА В ЭНДОКРИНОЛОГИИ. К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ ВРАЧИ УЖЕ ОБЛАДАЛИ ДОСТАТОЧНЫМИ СВЕДЕНИЯМИ О ТЕСТЕСТЕРОНЕ И ЭСТРОГЕНЕ, ПОНИМАЛИ КОМАНДНУЮ ИЕРАРХИЮ СРЕДИ ЭНДОКРИННЫХ ЖЕЛЕЗ.

Салливэнам даже не приходило в голову, что ребенок может родиться с гениталиями, по которым невозможно однозначно сказать, девочка это или мальчик. Они всегда знали, что Брайан-Бонни не был похож на типичного новорожденного, и беспокоились за его мужественность. Но они даже не представляли себе, что это вообще не мальчик. Миссис Салливэн скучала по Брайану, которого растила полтора года. Ей казалось, что ребенка, которого она родила, больше не существует. Только что она была матерью милого маленького мальчика, а тут врачи говорят ей, что она обозналась.

Но на самом деле в медицинской карте ребенка было написано не «мальчик». Тот самый первый врач записал в ней: «гермафродит».

Гермафродит в греческой мифологии был молодым богом, которого пыталась соблазнить нимфа. Он раз за разом отказывал ей, но в конце концов она крепко обхватила его и взмолилась богам, чтобы они соединили их вместе навсегда. Он был уже больше не «он», а она – больше не «она». Они стали единым целым. И тем и другим, и одновременно ни тем, ни другим. В другой версии мифа говорится, что Гермафродит унаследовал силу отца Гермеса и красоту матери Афродиты, так что и его имя, и его тело стали единством обоих родителей, символом идеального человека[2].

Каким бы ни было происхождение имени, врачи позаимствовали его для обозначения детей, подобных Брайану-Бонни. Стандартный медицинский учебник назывался «Гермафродитизм» (Говард Джонс был соавтором обоих изданий). Термин продержался примерно до 1990-х годов, после чего пациенты стали настаивать, чтобы их называли словом, не вызывающим ассоциаций с цирковыми паноптикумами. Тогда ввели термин «РПР», означающий «расстройство полового развития» или «различия в половом развитии» (многим людям, сами понимаете, не очень нравилось слово «расстройство»); впрочем, сегодня даже от термина «РПР» хотят избавиться и заменить его просто на «интерсекс», потому что он не подразумевает ненормальности.

Сейчас неоднозначные гениталии, как говорят, встречаются практически так же часто, как легочная болезнь муковисцидоз, но говорят о них намного меньше[3]. Статистика очень неточная: от одного случая на 2 тыс. новорожденных до одного на 10 тыс. в зависимости от того, какие именно «различия» в нее включаются. Скорее всего, если вы учитесь в большом университете или работаете в крупной компании, то хоть раз (и, возможно, не зная об этом) встречались с человеком, на чью жизнь сильно повлияла интерсексуальность.

В первые несколько недель в матке мы все выглядим одинаково: как быстро растущий шарик из клеток. Затем шарик растягивается в овал, примерно как рулет, вытягивающийся в круассан. С одной стороны находится развивающийся мозг, с другой – что-то похожее на влагалище: складка с маленьким бугорком с краю. Затем срабатывают переключатели, которые управляются гормонами, – и этот «унисексовый» плод превращается в мальчика или девочку. В каком-то смысле мы все начинаем жизнь гермафродитами.

В начале 1900-х годов Фрэнк Лилли из Чикагского университета заметил, что когда во время созревания разнополых двойняшек-телят перемешиваются кровеносные сосуды, самка рождается без матки и яичников. Это заставило его предположить, что что-то – может быть, химическое вещество – в крови плода-самца останавливает развитие по женскому типу. Чтобы проверить свою теорию, он впрыснул кровь теленка-самца в зародыш-самку. Угадайте, что получилось? Правильно: телочка родилась интерсексуальной, с женскими внешними гениталиями, но внутри репродуктивные органы отсутствовали. «Каждая зигота, таким образом, потенциально является гермафродитной в том смысле, что способна породить особей обоего пола», – писал Лилли в учебнике, который с таким интересом читали Джорджанна Сигер и Говард Джонс на еженедельных собраниях «Секс-клуба»[4]. Кроме того, добавил он, зигота может породить «особей сразу обоих полов, т. е. настоящих гинандроморфов или интерсексуалов».

Альфред Жост, эндокринолог, работавший в Парижском университете, открыл гормон, который начинает свою деятельность на шестой неделе беременности, изучая зародыши кроликов-самцов. Он назвал это вещество «антимюллеров гормон»[5]. Мюллеровы протоки, названные в честь Иоганна Петера Мюллера, ученого, описавшего их в 1830-х годах, вырастают в женские половые органы. Антимюллеров гормон стимулирует развитие мужских органов, мошонки и семенников и одновременно подавляет развитие женских – яичников и матки.

У мальчиков действует антимюллеров гормон, у девочек – нет. У девочек никакие вещества не запускают развитие по мужскому типу и не останавливают развитие по женскому. Поскольку девочки получаются из-за отсутствия гормона, ученые долго считали женский пол «полом по умолчанию» – звучит, словно утешительный приз. Впрочем, как пишет Ребекка Джордан-Янг в книге Brain Storm («Мозговой штурм»), новейшие данные показывают, что женский пол появляется все-таки не просто «по умолчанию»: яичник тоже подает определенные сигналы[6]. Тем не менее большинство ученых разделяют мнение о том, что женщины появляются в результате пассивного процесса[7].

ИЗ МЮЛЛЕРОВА ПРОТОКА РАЗВИВАЮТСЯ МАТКА, МАТОЧНЫЕ ТРУБЫ И ВЛАГАЛИЩЕ У ЖЕНЩИН. У МУЖЧИН ОН РЕДУЦИРУЕТСЯ В ПРОСТАТИЧЕСКУЮ МАТОЧКУ И ПРИВЕСОК ЯИЧКА.

Конечно же, система намного сложнее, чем это упрощенное описание. Должно активироваться множество генетических сигналов, а гормоны – выделяться в строго определенное время в строго определенных дозах. Просто удивительно, что большинство из нас рождаются в так называемой общепринятой зоне.

Зонтичный термин «интерсекс» включает в себя множество разных состояний. Во времена Бонни Салливэн таких детей называли либо истинными гермафродитами, либо псевдогермафродитами. Бонни принадлежала к «истинной» категории, потому что у нее были ткани и яичек, и яичников. Девочек, рождавшихся с заболеванием, которое называется «врожденная дисплазия коры надпочечников» (ВДКН), при котором блокируется кортизоловый сигнальный путь, из-за чего вырабатывается слишком много андрогенов, относили к псевдогермафродитам. После появления в 1949 году синтетического кортизола стало возможным восполнить недостаточные запасы кортизола и устранить андрогенные симптомы; для детей с ВДКН, у которых не хватало еще и альдостерона, гормона коры надпочечников, обеспечивающего водно-солевой баланс, синтетические гормоны – кортикостероиды и минералокортикоиды – стали в буквальном смысле спасением.

Сейчас ученые намного лучше разбираются в теме, иногда – вплоть до мельчайших генетических ошибок. Некоторые зародыши с хромосомами XY, например, не реагируют на тестостерон, вырабатываемый семенниками, и рождаются с женскими гениталиями, но без матки и влагалища. У других детей с хромосомами XX не хватает фермента (5-альфа-редуктазы), который преобразует тестостерон в кортизол. При рождении они выглядят как девочки, но поток тестостерона в подростковом возрасте превращает их внешность из женской в мужскую. Причем проблема – даже не в половых железах, а в надпочечниках. Они вырабатывают слишком много андрогенов, из-за чего девочки начинают выглядеть, как мальчики.

Родителям Бонни не сказали, какое именно у нее расстройство, и не дали никаких научных объяснений. Они просто следовали приказам врача. Врачи, в свою очередь, следовали правилам, разработанным в госпитале Джонса Хопкинса в Балтиморе, главном центре изучения и лечения детей, рожденных с неоднозначными гениталиями.

В госпитале Хопкинса не только впервые стали применять гормональную терапию, в том числе кортизол против врожденной гиперплазии коры надпочечников, но и использовали междисциплинарный подход, привлекая лучших психиатров, репродуктивных эндокринологов, пластических хирургов, урологов и гинекологов. Джорджанна Сигер Джонс, одна из создательниц репродуктивной эндокринологии, участвовала в гормональном лечении. Ее муж, доктор Говард Джонс, был в команде хирургом-гинекологом. В 1954 году чета Джонс опубликовала результаты исследования, в котором показала, что кортизон помогает детям не только с врожденной дисплазией коры надпочечников, но и с другими гормональными расстройствами[8]. (В организме кортизон перерабатывается в кортизол.) На собрании Американского гинекологического общества в Колорадо-Спрингс в 1961 году Говард Джонс превозносил достижения госпиталя Джонса Хопкинса в лечении интерсексуальных пациентов как «шедевр терапии»[9].

Возможно, самым влиятельным членом этой элитной команды был Джон Мани, который давал врачам, родителям и пациентам советы о том, как обращаться с детьми с неоднозначными гениталиями. Он не был эндокринологом, хирургом или психиатром; не был он даже доктором медицины. Он называл себя психоэндокринологом и стал директором нового отдела психогормональных исследований в госпитале Хопкинса. Он получил степень кандидата наук по общественным отношениям в Гарварде в 1952 году и написал докторскую диссертацию на тему душевного здоровья гермафродитов (тогда это был общепринятый медицинский термин). Среди многих его открытий было предположение, что гормоны контролируют сексуальное желание, но не сексуальную ориентацию. Кроме того, он обнаружил, что большинство его пациентов на удивление здоровы психически, несмотря на то что лишь немногие из них проходили какую-либо медицинскую терапию[10].

Джон Мани был весьма странной птицей в общей стае: он любил шокировать. Например, он предложил назвать свою отрасль трахологией (fuckology)[11]. Он показывал порнографические фильмы на своих лекциях в госпитале Джонса Хопкинса, утверждая, что после этого будущие врачи будут с меньшим осуждением относиться к пациентам, обсуждая их половую жизнь. Студенты называли его класс «Секс с Мани» (Sex with Money). Он рассказывал им, что разработал математическую формулу полураспада порнографии: зритель потеряет всякий интерес к фильмам с рейтингом X, если будет смотреть их несколько часов подряд.

Некоторые продвигаемые им идеи были весьма хороши. Например, в эпоху, когда врачи пытались с помощью гормонов превращать гомосексуалистов в гетеросексуалов, Мани настаивал, что они не нуждаются в терапии (Green, 1961). В статье в журнале Pediatrics он писал: «История цивилизации знает многих выдающихся гомосексуалистов. Некоторых родителей подбадривают подобные исторические знания»[12]. Он выступал в качестве свидетеля-эксперта в известном судебном деле, защищая право гомосексуального учителя средней школы в графстве Монтгомери, штат Мэриленд, заниматься преподавательской деятельностью в классах после того, как его принудительно перевели на административную должность[13]. (Учитель проиграл дело несмотря на показания Мани.) Другие его идеи были просто ужасны: в том числе он утверждал, что педофилия совершенно естественна, и ее нужно просто принять.

Мани, который в 1950-х годах ненадолго женился, объявил, что моногамия в браке теперь бессмысленна, потому что люди живут слишком долго, чтобы сохранять сексуальное влечение к одному и тому же человеку. В отличие от коллег, чуравшихся прессы, он очень любил с ней общаться и стал самопровозглашенным секс-гуру. В 1973 году он выступил на дебатах о сексуальности, которые спонсировал журнал Playboy, вместе с порнозвездой Линдой Лавлейс: как-то это совсем не в духе госпиталя Джонса Хопкинса[14].

СРЕДИ МНОГИХ ОТКРЫТИЙ МАНИ БЫЛО ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ, ЧТО ГОРМОНЫ КОНТРОЛИРУЮТ СЕКСУАЛЬНОЕ ЖЕЛАНИЕ, НО НЕ СЕКСУАЛЬНУЮ ОРИЕНТАЦИЮ.

Мани был не просто провокатором: он был непоколебимо уверен в правильности своих теорий. Когда он пришел в госпиталь Хопкинса, считалось, что пол человека определяется его гонадами: яичники – значит, девочка; семенники – значит, мальчик. Чаще всего такое простое разделение работает, но оно применимо не во всех случаях интерсексуальности. Мани считал, что определение пола ребенка должно основываться не только на гонадах, не только на хромосомах (XX – девочка, XY – мальчик) и не только на внешнем виде гениталий. Нужно опираться на все три фактора, а также на некоторые другие. Если пациент – уже не младенец (или тем более уже взрослый), нужно учитывать также его манеры, сны и сексуальные фантазии. Он сформулировал семь критериев для оценки и лечения детей, рожденных с неоднозначными гениталиями[15].

1. Половые хромосомы (XX или XY).

2. Строение гонад (есть ли семенники или яичники? Они плотные или высохшие?).

3. Морфология внешних гениталий (слишком маленький пенис? Слишком большой клитор?).

4. Морфология внутренних гениталий (есть ли влагалище?).

5. Гормональный профиль.

6. Пол, в котором воспитывали пациента в детстве.

7. Гендерная роль.

Самой новаторской идеей здесь была гендерная роль. Мани создал этот термин, позаимствовав слово gender («род») из грамматики (где оно означает существительные в языках, где используется мужской, женский и иногда средний род). До этого для обозначения пола использовалось исключительно слово sex – расплывчатый термин, который иногда означал половой акт, иногда – хромосомы, а иногда – пол (женщина вы или мужчина). «Под гендерной ролью, – объяснял Мани, – мы имеем в виду все, что человек говорит или делает, чтобы дать другим понять, что он или она – мальчик или мужчина, девочка или женщина соответственно»[16].

Главная часть теорий Мани – выбор времени для лечения. Он утверждал, что гендер формируется в результате трехступенчатого процесса, в котором участвуют гормоны. Во время развития плода выбросы эстрогена и тестостерона программируют мозг. После рождения вы ведете себя в соответствии с программой, заложенной в мозг (женской или мужской). Это поведение вызывает определенную реакцию окружающих, которые относятся к вам как к мальчику или девочке. Дети, в которых более сильно влияние эстрогена, например, ведут себя как девочки, и, соответственно, с ними так и обращаются. Эти первые человеческие взаимодействия еще закрепляют собственное чувство женственности или мужественности. Наконец, гормональная перестройка в подростковом возрасте окончательно определяет гендерную идентичность.

Согласно теории Мани, гендерная идентичность пластична до возраста примерно 18 месяцев – после первого притока гормонов к мозгу, но задолго до подросткового возраста. Примерно в это время окружающие начинают относиться к ребенку согласно мужским или женским нормам, но еще есть возможность для иного отношения. До Мани гормоны считались ключевым определяющим фактором для гендера и сексуальной ориентации; Мани показал, что важно и то, как воспитывают ребенка[17].

Команда из госпиталя Хопкинса воспользовалась новой перспективой Мани и собственным клиническим опытом, чтобы разработать протоколы лечения. Например, они считали, что новорожденных мальчиков, рожденных с редкой клинической аномалией – микропенисом, – нужно «делать» девочками. Доктор Говард Джонс разработал хирургическую методику формирования влагалища из генитальной ткани. Семенники удалялись, а родителей, подобно Салливэнам, инструктировали, как обращаться с новоиспеченной девочкой, которая раньше была мальчиком. В подростковом возрасте прописывали эстроген, чтобы телосложение ребенка развивалось по женскому типу. Маленький мальчик мог превратиться в девочку, если начинать лечение в том возрасте, когда гендер еще пластичен, – правда, врачи в данном случае работали не с неоднозначными гениталиями, а с гениталиями, строение которых, по их мнению, делало необходимым смену пола. Они считали, что если пенис слишком маленький, то ребенок будет более счастлив, если растить его как девочку, а девочка со слишком большим клитором будет счастливее без него.

СОГЛАСНО ТЕОРИИ МАНИ, ГЕНДЕРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ ПЛАСТИЧНА ДО ВОЗРАСТА ПРИМЕРНО 18 МЕСЯЦЕВ.

Врачи не задумывались о том, как гормоны до рождения влияют на гендерную идентичность в долгосрочной перспективе: над этим начали работать лишь несколько десятилетий спустя. Не проводили они и рандомизированных контролируемых исследований – не разделяли детей с неоднозначными гениталиями на две группы (те, кому сделали операцию по смене пола, и те, кому не сделали), после чего следили за тем, какая группа будет счастливее. Но они все же наблюдали за детьми и продолжали общаться со многими из них после хирургического и гормонального вмешательства; позже они сообщили, что многие их пациенты ведут удовлетворительную жизнь.

Их правила – тогда единственные правила – были разработаны, чтобы ребенок чувствовал себя как можно более нормальным. Они считали, что поддерживают эмоциональную стабильность детей. «Никто в мире не сомневается, что жить много лет с гениталиями странного вида – это серьезный сдерживающий фактор для кого угодно, неважно, как мальчик вы живете или как девочка, – объясняла доктор Джоан Хэмпсон, психолог из госпиталя Хопкинса, коллегам на конференции Американской урологической ассоциации в 1959 году[18]. – Как можно более быстрое проведение операции, – добавила она, – «невероятно важно с психологической точки зрения».

Впрочем, Хэмптон не упомянула одну проблему: операция часто проходила неидеально, так что после нее гениталии не выглядели нормально и не функционировали так хорошо, как надеялись врачи и родители. Много лет спустя, в 2015 году, несколько агентств ООН осудили практику операций на гениталиях у интерсексуальных младенцев[19]. Мальта стала первой страной, где такие операции запретили в принципе. Летом 2017 года Human Rights Watch и InterAct, группа защитников прав детей-интерсексуалов, опубликовала доклад, жестко критикующий операции на гениталиях и призывающий Конгресс США запретить их.

Вернемся в 1950-е годы. Команда из госпиталя Хопкинса, как писала Элизабет Рис в книге Bodies in Doubt («Тела в сомнении»), давала уверенность и конкретный протокол действий в области, где раньше господствовало смятение. «Смелые статьи Мани были необычны в своей уверенности, – писала Рис, – и они, должно быть, дали большое облегчение профессионалам, которые не понимали, какому из многочисленных предложенных врачами решений лучше всего доверять»[20]. Тем не менее уже тогда были несогласные. Милтон Даймонд, директор Тихоокеанского центра секса и общества на Гавайях и автор учебника Sexual Decisions («Сексуальные решения»), с самого начала ставил под сомнение утверждения Мани. «Я считал его умным и соглашался со многими его идеями, – недавно признался Даймонд, – но я определенно считаю, что в области полового развития он был неправ»[21]. Даймонд добавил, что слишком часто врачи принимали идеи Мани вообще без особого обдумывания. У Мани «было влияние, но по совсем неверным причинам». В 1997 году язвительная научная статья Даймонда[22] вдохновила Джона Колапинто на разоблачение: оно сначала было опубликовано в журнале Rolling Stone, а потом – и в книге-бестселлере As Nature Made Him («Как создала его природа»)[23].

Даймонд, а за ним и Колапинто описали жизнь маленького мальчика, одного из близнецов, которого команда из госпиталя Хопкинса сделала девочкой после неудачно проведенного обрезания. Мальчик не был интерсексуален. Согласно теории Мани, перемена пола должна была сработать, потому что врачи удалили маленький пенис и сказали родителям, чтобы те обращались с ребенком как с девочкой, еще до того, как ему исполнилось 18 месяцев. В медицинских докладах процедуру сочли успешной, но ребенок вырос, страдая депрессией и смятением: он чувствовал себя мальчиком, не мог вписаться в компании и не понимал, почему. Позже он узнал о своей медицинской истории, начал жить как мужчина и в конце концов покончил с собой.

Статья и книга, опубликованные еще до смерти молодого человека, также обвиняли Мани в том, что тот заставил ребенка вступать в половую связь со своим братом-близнецом. Шумиха поднялась очень громкая. Команда из госпиталя Хопкинса раскритиковала публикации и защищала Мани вплоть до самой его смерти в 2008 году. Но публика, которая восхищалась Мани как сексуальным либертарианцем и поборником прав гомосексуалистов, теперь считала его извращенцем. Сейчас большинство историков хорошо осведомлены и о хороших, и о плохих чертах его характера. По словам кандидата наук Катрины Карказис, медика-антрополога из Центра биомедицинской этики Стэнфордского университета, автора книги Fixing Sex («Исправление пола»), несмотря на все свои недостатки и якобы имевшее место насилие, Мани впервые создал «подробный анализ всех сложностей биологического пола»[24]. Он связал вместе эндокринологию, психологию и хирургию.

Превращение из Брайана Салливэна в Бонни Салливэн было решением, соответствующим лучшим практикам того периода. Смену пола провели незадолго до крайнего срока в 18 месяцев. Врачи Колумбийского университета были совершенно уверены, что поступают правильно. Если верить протоколу Хопкинса, Бонни должна была стать еще одной историей успеха.

Но не вышло. После того как память о Брайане была стерта, Бонни перестала говорить. Никто не знает, почему; даже сама Бонни не смогла ответить на этот вопрос много лет спустя. Скорее всего, малыш пережил сильнейший шок: никто больше не называл его Брайаном; кто такая Бонни? Что случилось со штанами Брайана, его любимыми игрушками? Со всем миром Брайана?

Бонни сделали еще одну операцию в восемь лет. Врач сказал ей, что нужно сделать операцию, чтобы избавиться от болей в животе – хотя, как она рассказывала позже, живот у нее вовсе не болел. Ей, конечно же, никто не сказал, что врач собирается разрезать ей живот, чтобы извлечь ткань яичек. Бонни положили в Колумбийский пресвитерианский госпиталь 10 сентября 1964 года, и она провела там 16 дней в палате с восемью другими детьми. Из-за ее необычного «заболевания» и потенциальной педагогической пользы фотограф снимал Бонни – худую девочку с короткими волосами и изящными чертами лица – обнаженной, а также сделал несколько крупных планов ее гениталий. Перед операцией девочка прошла множество обследований. Когда ей засовывали пальцы во влагалище и анальное отверстие, она была в ужасе. Она чувствовала себя уродом. Других детей не обследовали так, как ее; их никто не фотографировал.

Психиатры сказали ей, что операция прошла великолепно. Они заверили миссис Салливэн, что у Бонни начнутся месячные, у нее будут парни, она выйдет замуж и родит детей. Но Бонни не чувствовала себя так же, как другие девочки. Ей было очень плохо.

МАЛЬТА СТАЛА ПЕРВОЙ СТРАНОЙ, ГДЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬНО ЗАПРЕТИЛИ ОПЕРАЦИИ НА ГЕНИТАЛИЯХ У ИНТЕРСЕКСУАЛЬНЫХ МЛАДЕНЦЕВ.

В 10 лет родители рассказали Бонни, что ей удалили клитор, но не объяснили, что такое клитор. Они сказали, что если бы она была мальчиком, то у нее был бы пенис, но раз у нее влагалище, пенис ей вовсе не нужен.

Бонни еще в начальной школе поняла, что ей нравятся другие девочки, и решила, что ее ждет одинокая, изолированная жизнь. Она погрузилась в чтение книг и заинтересовалась компьютерами, когда большинство людей еще даже не знали, что это такое. Она поступила в университет, потом бросила его, однажды сбежала из дома, даже жила какое-то время в коммуне хиппи, но в конце концов получила диплом Массачусетского технологического института (МТИ).

Впрочем, все это время ее преследовала таинственная медицинская история. В 19 лет она пошла в библиотеку и стала читать книги о сексуальности и анатомии гениталий, в том числе о гермафродитизме[25]. Но это показалось ей слишком странным. Еще она читала о ДЭС – гормональном препарате, который часто давали беременным женщинам, чтобы предотвратить выкидыши, а позже обнаружилось, что он повышает риск рака и ненормального развития репродуктивных органов у детей, подвергшихся его воздействию[26]. (Именно против этого лекарства категорически возражала доктор Джорджанна Сигер Джонс.) Бонни была уверена, что она тоже из «детей ДЭС» и у нее будет рак.

В 20 лет, когда она жила в Сан-Франциско – еще до того, как поступить в МТИ, – она записалась на прием к гинекологу и уговорила его достать ее медицинскую карту. Колумбийский пресвитерианский госпиталь прислал врачу в ответ на его запрос лишь три листа из явно очень обширных записей.

«Похоже, ваши родители не были уверены, мальчик Вы или девочка», – сказал врач, отдавая ей присланные бумаги.

Бонни прочитала: «гермафродит».

Еще она прочитала: «Сомнения в определении пола: у ребенка есть и пенис, и влагалище».

А еще она увидела имя, данное ей при рождении: Брайан Артур Салливэн.

«Я прочитала эти три страницы, но не обсуждала их ни с кем. Я была шокирована, мне было очень стыдно», – рассказывала она мне. В ней медленно закипал гнев. Позже она размышляла о самоубийстве.

Со временем Бонни удалось достать медицинскую карту целиком, включая доклад патологоанатома о ее ампутированном в 1958 году клиторе. Там говорилось: «Образец 1 – клитор: продолговатая цилиндрическая пенисообразная структура длиной 3 см». В эти 3 см включалась не только внешняя часть, но и внутренняя, которая также была удалена. Некоторые женщины сохраняют слабые сексуальные ощущения после удаления части клитора, но в случае с Бонни этого не произошло. В отчете о биопсии ее половых желез говорилось: «ткань яичников… ткань семенников… истинный гермафродит». А еще она прочитала отчеты медсестер о своем пребывании в госпитале в восемь лет: «Тихая, необщительная. Помогала убираться в палате».

Бонни нашла утешение в феминистской литературе. В 1993 году Энн Фаусто-Стерлинг, профессор из Университета Брауна, опубликовала статью в журнале The Sciences, в которой задала вопрос: почему дети, рожденные с атипичными чертами, обязаны жить жизнью одного или другого пола[27]? Она в довольно шутливом тоне заявила, что полов на самом деле пять, а не два, а еще раскритиковала практику операций на гениталиях у новорожденных, которые могут совершенно испортить женщине половую жизнь.

Бонни испытала облегчение, увидев, как в уважаемом журнале ставят под сомнение методы лечения людей, похожих на нее, и написала письмо редактору, которое опубликовали в следующем номере. В этом письме она призывала врачей отказаться от термина «гермафродит», который вызывает ассоциации с цирковыми кунсткамерами, и заменить его термином «интерсекс». Бонни не придумывала слово «интерсекс» – оно уже много лет использовалось наравне с «гермафродитом». Она стремилась именно уничтожить термин «гермафродит»[28].

Примерно в это же время она начала рассказывать друзьям о своих медицинских злоключениях. Вскоре люди стали ей в ответ рассказывать, что у них есть такие же знакомые, или были такие же любовники, или они даже сами прошли через подобное. В письме в The Sciences она попросила людей, похожих на нее, написать ей, чтобы они смогли сформировать группу, место, где они могли бы делиться своим опытом и спастись от отчаянного одиночества. Она хотела сообщить врачам, работающим с интерсексуальными детьми, что их медицинское вмешательство основано на ошибке. Кроме своего имени она указала также почтовый адрес для всех, кто желал присоединиться к интерсекс-сообществу Северной Америки. Для этого она арендовала абонентский ящик на почте, воспользовавшись псевдонимом Шерил Чейз, чтобы защитить семью. Она выбрала это имя, случайно листая телефонную книгу, и не предполагала, что оно продержится долго, но на какое-то время ей пришлось сделать псевдоним своим основным именем.

На самом деле интерсекс-сообщества еще не существовало. Оно состояло из фразы в письме редактору и абонентского ящика на почте. Буквально через несколько недель ящик был уже заполнен рукописными письмами с описанием весьма интимных подробностей. Авторы сообщали свои номера телефонов. Бонни целыми днями отвечала на письма и часами разговаривала по телефону с людьми, испытывавшими похожие проблемы. Они говорили об одиночестве и неловкости. У них были самые разные вопросы об атипичных гормонах, которые влияют на их идентичность и сексуальные наклонности. Некоторые почти так же сильно, как и она, злились на хирургические методы лечения и вынужденную работу медицинскими «моделями». Многие страдали от похожих проблем: отсутствие сексуальных ощущений и постоянные осложнения. Многим приходилось всю жизнь сидеть на гормональных препаратах.

СЕЙЧАС СУЩЕСТВУЕТ НЕСКОЛЬКО СЕТЕВЫХ И ОЧНЫХ ГРУПП ПОДДЕРЖКИ, ТАК ЧТО ДЕТИ И ИХ РОДИТЕЛИ УЖЕ НЕ ЧУВСТВУЮТ СЕБЯ ОДИНОКИМИ.

Одной из тех, кто написал Чейз, стала доктор Арлен Барац. «Я очень хотела поговорить с кем-нибудь еще, кто живет с такой проблемой, – сказала она. Барац знала об истории интерсексуальности еще тогда, когда о ней очень немногие говорили вслух. – У меня разрывалось сердце, когда взрослые женщины рассказывали о том, что происходило в 1950–1960-х годах. Им приходилось жить в обстановке секретности и изоляции. Слушая их истории, я твердо решила: история моей дочери будет другой».

В 1990 году у ее шестилетней дочери Кэти диагностировали синдром нечувствительности к андрогенам. Во время рутинной операции по удалению грыжи врачи обнаружили яичко. Доктор Барац отлично понимала, что означает этот диагноз и чего теперь ждать. Она знала, что у ее ребенка набор хромосом XY, характерный для мальчика, но из-за отсутствия реакции на тестостерон внешне ребенок выглядит как девочка. Но ни яичников, ни матки у нее нет.

У детей с нечувствительностью к андрогенам нет менструаций, потому что у них нет матки, но у них может вырастать грудь, потому что для этого эстрогена в организме достаточно. Кэти, впрочем, в подростковом возрасте пришлось принимать эстроген в таблетках, чтобы укрепить кости во время полового созревания. «Мои эмоции похожи на эмоции многих других: я горюю из-за того, что мой ребенок бесплоден, – сказала доктор Барац. – Но потом я поняла, что единственное, чего она не сможет сделать, – родить собственного ребенка. Я растила ее с пониманием, что это, возможно, нормально».

Кэти дала интервью журналу Marie Clare и выступила вместе с матерью в передаче Опры Уинфри, а еще она рассказала, что хочет стать активисткой для таких же людей, как она сама. Она окончила медицинское училище с дипломом магистра по биоэтике. Сейчас она работает психиатром. Еще она замужем и воспитывает ребенка благодаря донору яйцеклетки и суррогатной матери.

В отличие от 1950-х годов, сейчас врачи сразу же начинают открыто общаться с пациентами[29]. Никто не удивился, когда в 2013 году швейцарские и немецкие ученые подтвердили то, что и без того знали большинство пациентов: когда врачи говорят родителям, что не обязательно сразу же принимать решение об операции, они с большей вероятностью отложат операцию или откажутся от нее, чем родители, которым говорят, что ситуация неотложная[30]. Кроме того, благодаря отчасти Шерил Чейз и другим подобным активистам сейчас существует несколько сетевых и личных групп поддержки, так что дети и их родители уже не чувствуют себя такими изолированными. (Чейз была не первой, кто создал группу поддержки, но до нее они существовали в основном тайно.)

Дебаты о лечении продолжаются. Брайан/Бонни / Шерил Чейз теперь называет себя Бо Лоран. Бо напоминает о тех днях, когда ее звали Бонни, а Лоран – в память о Лоране Клере, жившем в XIX веке студенте, который боролся за права глухих, требуя, чтобы к ним не относились как к умственно отсталым, как часто бывало. (Бабушка и дедушка Бо по материнской линии оба были глухими; первым языком, который выучила мать Бо, был язык жестов.) «Я хотела сделать то же самое для интерсексуальных людей», – сказала она.

* * *

Сейчас Бо живет со своей подругой в уютном доме в тихом провинциальном городке в графстве Сонома на севере Калифорнии. У нее телосложение с изгибами в нужных местах и плотные черные волосы чуть ниже плеч. Она по-прежнему общается с большим международным сообществом пациентов и врачей. Ее спокойный, ровный голос скрывает внутреннюю ярость от того, как медики обращались с людьми, подобными ей. Она приравнивает операции на гениталиях, которые делали интерсексуальным людям, к ритуальным женским обрезаниям. Операции продолжаются и поныне; Бо считает, что с тех пор, как она родилась, мало что изменилось. «Да, люди-интерсексуалы сейчас могут легче найти других интерсексуалов, но не с помощью врачей, а врачи менее лживы, но, как мне кажется, только потому, что знают, что их пациенты и родители пациентов найдут интерсекс-активистов в интернете»[31]. Интерсексуальные дети и их семьи, по ее словам, «по-прежнему подвергаются дополнительному вреду, усугубляющему и без того трудную ситуацию при рождении, и необязательным страданиям, навязанным медицинской системой, которая сопротивляется любым переменам».

Бо Лоран не может стереть свое прошлое – такая попытка уже была. Я провела с ней два дня; она рассказала мне интимные подробности своей жизни, показала свою медицинскую карту и старый кожаный альбом детских фотографий – единственный сохранившийся. Тетя Бо отдала этот альбом ей после того, как умерла ее мать. На фотографиях (как и на многих детских фотографиях) невозможно понять, мальчик это или девочка. В нижнем правом углу кожаной обложки заметны остатки золотого тиснения «Брайан Салливэн», но имя «Брайан» оттуда стерли, оставив «залысину» – примерно такая же образуется, когда снимаешь скотч с картонной коробки, а вместе с ним отрывается и слой картона.

АМЕРИКАНСКАЯ МЕЧТА – ПОЧТИ ДУХОВНАЯ ИДЕОЛОГИЯ ВСЕЙ АМЕРИКИ. ЭТОТ ТЕРМИН ВПЕРВЫЕ БЫЛ ИСПОЛЬЗОВАН В ИСТОРИЧЕСКОМ ТРАКТАТЕ ДЖЕЙМСА АДАМСА ВО ВРЕМЕНА ВЕЛИКОЙ ДЕПРЕССИИ.

Брайан родился в 1956 году, на вершине послевоенного экономического бума, когда начался исход людей из городов в уютные пригородные дома за заборами, а «американская мечта» выглядела так: работающий муж, жена-домохозяйка и двое детей – женственная, одетая в розовое девочка и спортивный мальчик в голубом костюме. Салливэны хотели, чтобы их ребенок тоже вписался в этот образ. Некоторые историки, оглядываясь на середину прошлого века, предположили, что операции и гормональная терапия поспособствовали укреплению бинарной гендерной системы, в которой девочки и мальчики должны иметь характерную, отличающуюся друг от друга внешность. Во многих отношениях новые научные данные о гормонах и их влиянии на развитие человека противоречили давно устоявшимся идеям о мужественности и женственности. Данные показывали, что люди на самом деле устроены намного сложнее.

Через 10 лет после того, как Бо легла под нож, в 1960-х годах, толпы родителей отправились в медицинские центры за терапией для своих атипичных детей. Дети были слишком низкими, и родители хотели, чтобы им ввели гормон роста – новейшую терапию, поддержанную научными данными того времени. В отличие от родителей 1950-х годов, эти родители были активистами, которые работали вместе с врачами над продвижением гормональной терапии. Цель, впрочем, была прежней: сделать детей, выглядевших иначе, более стандартными и, соответственно, более счастливыми.

ГОРМОН РОСТА

(соматотропный гормон,

соматотропин, СТГ)

Гормон передней доли гипофиза

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Усиливает синтез белка и способствует

усилению сгорания жира и увеличению

соотношения мышечной массы к жировой

Вызывает выраженное повышение уровня глюкозы в крови

Является одним из контрисулярных гормонов,

антагонистов инсулина по действию

на углеродный обмен

Наименование гормона

ГОРМОН РОСТА

Дата открытия 1944 год

Первооткрыватели

ГЕРБЕРТ ЭВАНС,

ЧО ХАО ЛИ

Глава восьмая

Мы растем

Как и любого семилетнего мальчика, Джеффри Балабана раздражал ежегодный медосмотр. Никакому ребенку не нравится, когда его тыкают и о чем-то расспрашивают взрослые. Джеффу нравилось считать себя здоровым ребенком, но иногда врачи странно на него смотрели, удивляясь росту. «Он был очевидно очень низким, – рассказывала его мать Барбара Балабан. Тогда его рост составлял примерно 104 см. – Но мы считали, что разные люди ведут себя по-разному, и из-за этой разницы не надо поднимать лишний шум».

В тот день в 1960 году педиатр сказал, что с ребенком все в порядке, а затем спросил родителей, не хотят ли они проконсультироваться с экспертом по росту. Миссис Балабан сказала, что их это не интересует. И все.

Джефф был самым низким ребенком в классе, а может быть, и среди всех ровесников в школе. Было время, когда его голова едва доставала до ушей одноклассников. Его старший брат и младшая сестра тоже были низкими, но не настолько. Рост родителей тоже был ниже среднего: 158 см у миссис Балабан и 170 см у ее мужа, доктора Эла Балабана. Они считали, что все это глупости. Тащить ребенка на медицинскую консультацию просто потому, что он низкий?

Через год на медосмотре все повторилось. Со здоровьем у Джеффа было все в порядке, но педиатр снова спросил его маму, не хочет ли она проконсультироваться с экспертом по проблемам с ростом. На этот раз врач добавил, что Джефф, возможно, вообще не вырастет выше 125 см. Миссис Балабан была шокирована. Врач, по ее словам, назвал Джеффа «гномом», «карликом» или еще каким-то милым термином из 1960-х годов, означавшим «человек очень низкого роста». Она знала, что Джефф маленький: в восемь лет он уступал в росте своей пятилетней сестре. Тем не менее она даже не предполагала, что его маленький рост может быть следствием болезни или инвалидности.

Низкий рост – это не диагноз, а описание. Но иногда низкий рост – это симптом того, что в организме что-то не так. Существует не менее 200 медицинских симптомов, замедляющих рост. Генетический дефект может вызвать ненормальное развитие костей: например, при ахондроплазии конечности слишком короткие, а голова слишком большая для туловища нормальных размеров. Или же из-за отсутствия гормона роста ребенок просто не вырастает в детстве. Врачи называли таких детей «гипопитуитарными карликами». Иногда же дети остаются низкими просто потому, что это их норма: все гормоны и гены работают нормально, у них просто невысокие родители.

Все живые существа растут. Мы, люди, обладаем уникальным «скоростным режимом». В отличие от остальных млекопитающих, мы «вдавливаем газ в пол» еще до рождения, а потом, родившись, мягко нажимаем на тормоз. Мы все еще растем, но намного медленнее. Мы резко увеличиваемся в размерах до того, как появиться на свет, а потом замедляемся – и начинается долгое детство. Задумайтесь вот над чем: наши питомцы достигают максимума своего роста и дают потомство, когда большинство из нас еще пешком под стол ходят. Если вы, скажем, одновременно заведете щенка немецкой овчарки и родите ребенка (как я), то заметите, что к шести месяцам младенец отлично умещается в рюкзачок для переноски, а вот щенок – уже нет.

Антропологи выдвинули теорию, что наше детство длится долго по сравнению с нашими кузенами-млекопитающими для того, чтобы мы успели накопить достаточно знаний, чтобы передать их потомству[1]. Врачи смотрят на это через призму гормонов. Разница между младенцем-человеком и младенцем-щенком состоит отчасти во времени выработки этих химических веществ. Когда вашему щенку шесть месяцев, а ребенку – около 12 лет, одна мозговая железа (гипоталамус) говорит другой железе (гипофизу) увеличить выработку гормона роста. Вертикальный рост, как узнали ученые, зависит не только от гормона роста, но и от половых гормонов. Гормон роста стимулирует выработку других гормонов-помощников, которые растягивают кости и мышцы. У ребенка, который не растет, возможно, не хватает гормона роста. Или же у него достаточно гормона роста, но недостаточно гормонов-помощников. Или, может быть, у него достаточно всех нужных гормонов, но из-за проблем в сигнальной системе органы не получают от них правильных сигналов.

Весь процесс роста – удлинение конечностей, укрепление мышц, расширение внутренних органов – зависит от точнейшего, как на швейцарских часах, расчета времени и тщательнейшего, как у шеф-повара пятизвездочного ресторана, внимания к деталям. Он похож на приготовление торта: вы можете точнейшим образом отмерить количество яиц, сахара, масла и муки, но если вы не знаете, как их перемешивать, и забыли включить духовку, то десерт у вас получится весьма печальный.

ВЕРТИКАЛЬНЫЙ РОСТ ЗАВИСИТ НЕ ТОЛЬКО ОТ ГОРМОНА РОСТА, НО И ОТ ПОЛОВЫХ ГОРМОНОВ.

Начало 1960-х годов для ученых, работающих с гормоном роста, напоминало «Алису в Стране чудес»[12]. Они выращивали одних лабораторных животных до гигантского размера и уменьшали других, а также испытывали гормон роста (в сочетании с тестостероном и гормоном щитовидной железы) на детях. Джефф Балабан, возможно, был просто низким ребенком, родившимся у низких родителей, а возможно, страдал от недостатка гормона роста. Тогда еще не было никаких анализов, которые помогли бы измерить уровень гормона роста в его организме. Приходилось рассчитывать на клиническую оценку (заметно ли по ребенку, что у него не хватает гормонов?) в сочетании с догадками на основе имеющейся информации.

Довольно давно, задолго до того, как гормон роста удалось выделить, врачи предсказывали, что с помощью гормона можно будет «вылечить» низкий рост[2]. Или, как выразился в интервью Associated Press в 1937 году доктор Оскар Риддл, бывший президент Эндокринологического общества, поскольку низкие люди страдают от комплексов неполноценности, в будущем врачи смогут делать «коротышкам» инъекции гормона роста, помогая им тем самым достичь наивысшего потенциала – как интеллектуального, так и физического[3].

В начале 1960-х годов врачи наконец нашли способ как-то повлиять на низкий рост. Возбуждение подогревал вихрь статей в популярных и научных журналах, повторявших старое как мир утверждение, что низких людей, особенно мальчиков, ждет ужасная судьба. В статье с обложки журнала Parade превозносили новый гормональный курс лечения и говорили об «адской жизни карликов»[4]. Джон Мани, знаменитый специалист по гендерной идентичности, утверждал, что взрослые, сами того не желая, балуют низкорослых детей, относясь к ним как к маленьким, а это приводит к незрелости и неуверенности в себе[5]. Низкие дети, наперебой заявляли эксперты, с меньшей вероятностью вступят в брак или получат работу, чем их долговязые собратья. Шейла и Дэвид Ротманы писали в книге The Pursuit of Perfection: The Promise and Perils of Medical Enhancement («В погоне за идеалом: громкие обещания и опасности медицинских улучшений»): «Эндокринологи, определявшие гормональную недостаточность, и психиатры, измерявшие степень неприспособленности, говорили нам, что низкий рост – это болезнь, причем совсем не тривиальная»[6].

Нагнетание страха заставило людей считать, что лечить «болезнь низкого роста» нужно обязательно. Возможно, доступность новых методов лечения сказалась на объективности эмоциональных исследований, которые доказали, что новооткрытое лекарство необходимо. Ученые действительно создавали терапию для лечения недуга или же просто разработали новое средство и стали подбирать под него болезнь? Конечно же, родители низких детей, особенно мальчиков, готовы были сделать все, чтобы обеспечить своим детям счастливую, здоровую жизнь, в которой они смогут удачно вступить в брак и найти хорошую работу.

Гормональная терапия – это уже не шарлатанство начала века, настаивали врачи. Это современная медицина с химическими веществами, выделенными в ведущих лабораториях. Ингредиенты тщательно измерялись, а за детьми велось наблюдение.

Чета Балабанов и их трое детей жили в Грейт-Неке, штат Нью-Йорк, небольшом городке на Лонг-Айленде примерно в 40 минутах езды от Манхэттена. Барбара Балабан работала на редакторской и секретарской должностях, а также волонтером в государственных школах и на общественных работах. Эл Балабан был психиатром, и, хотя он внимательно изучал медицинскую литературу, он мало что слышал – или, по крайней мере, мало задумывался – о терапии с использованием гормона роста. Да, конечно, в газетах периодически публиковали истории о новых открытиях, связанных с гормоном роста[7]. Химики выделили гормон роста из мозга коровы – об этом сообщали передовицы в 1944 году. Ученые расшифровали структуру гормона роста – об этом сообщили передовицы еще через 10 лет. В 1958 году в газетах писали о лечении карликовости с помощью гормона роста, а в 1959-м – даже о возможной разработке персонализированной гормональной терапии[8]. Но на фоне всех открытий современности и множества прочих мировых событий (расовых бунтов, космических полетов, войны во Вьетнаме и т. д.) кто мог держать в голове все передовые медицинские технологии? Если только, конечно, вы не считали, что эта технология имеет отношение лично к вам. После медицинского обследования восьмилетнего Джеффа гормон роста стал для Балабанов очень важной темой.

Когда врач снова спросил, не хочет ли миссис Балабан обратиться к эксперту, она стала беспокоиться: может быть, ранее она беспокоилась недостаточно? Может быть, она вспомнила все эти газетные статьи. Хотя раньше она считала, что с Джеффом и так все в порядке, теперь она стала рассматривать возможность, что с ним в порядке не все. Так или иначе, консультация уж точно не повредит.

Балабаны интуитивно понимали, что Джефф будет против каких-либо анализов, лечения и навешивания ярлыков. Но они были уверены, что в конце концов он будет им благодарен. «Для него это было плохое время. Он попал между молотом и наковальней, – сказал доктор Балабан. – Он вырос очень милым ребенком. В детстве им все восхищались – он был словоохотливым, общительным, забавным, он очень нравился людям. Шалуном был страшным. Учителя к нему относились как к очень милому и разрешали ему то, чего, возможно, разрешать не стоило. Но на детской площадке дети его обижали. Его одновременно обижали и любили».

Однажды днем в 1961 году миссис Балабан забрала Джеффа из школы и поехала к доктору Эдне Собел, педиатру из госпиталя имени Альберта Эйнштейна в Бронксе, примерно в часе езды от дома. Доктор Собел специализировалась на детях с гормональными нарушениями и считалась одним из лидеров в своей отрасли. Она училась в Гарварде и участвовала в нескольких важнейших исследованиях, посвященных карликовости. Некоторые коллеги и пациенты знали ее как участливого врача, но миссис Балабан вспоминала доктора Собел как грубую и немногословную. Доктор Собел часто сидела в инвалидном кресле. Иногда она стояла, сильно сутулясь. Она выглядела маленькой, даже ниже, чем миссис Балабан. Доктор Собел никогда не рассказывала об этом пациентам, но в детстве она перенесла полиомиелит, и из-за деформации костей, вызванных болезнью, у нее были проблемы с ростом. В одной из туфель она носила ортопедическую подкладку и страдала от хронических болей.

«Обследование было дорогим и, казалось, длилось вечно», – вспоминает миссис Балабан. У Джеффа брали анализы крови, тщательно замеряя все параметры. Джеффу это не нравилось. Он очень злился из-за того, что приходилось пропускать школу. Из-за того, что чувствовал себя уродом. Из-за того, что приходилось раздеваться догола перед женщиной, пусть она и была врачом.

Доктор Собел предположила, что у Джеффа гипопитуитаризм, т. е. его гипофиз вырабатывает недостаточно гормона роста. Доктор Балабан был шокирован. «Я слышал об этом в медицинской школе: вроде бы этим страдал Генерал Том-Там», – сказал он, вспоминая о знаменитом цирковом карлике конца XIX века, рост которого составлял 1 м. Он даже не предполагал, что его сын может принадлежать к той же категории. Джефф был нормальным ребенком, а не цирковым уродцем.

Врачей гипопитуитаризм в первую очередь беспокоит не из-за низкого роста, а из-за других задач, которые выполняет гормон роста. Он помогает с балансом сахара в крови, метаболизмом белков и жиров, поддерживает здоровье сердца и почек, а также стимулирует иммунную систему – и это лишь некоторые из множества его функций. В общем, гормон роста важен не только для роста, а для роста важен не только гормон роста. Лучше было бы на самом деле назвать его гормоном взросления.

ГИПОПИТУИТАРИЗМ – СНИЖЕНИЕ ФУНКЦИИ ГИПОФИЗА, ПРИВОДЯЩЕЕ К ДЕФИЦИТУ ОДНОГО ИЛИ НЕСКОЛЬКИХ ГОРМОНОВ, В ТОМ ЧИСЛЕ – ГОРМОНА РОСТА.

Доктор Собел сначала предложила пройти курс гормонов щитовидной железы, потому что ускорение обмена веществ тоже способствует росту. Несколькими годами ранее Джеффу бы прописали курс тестостерона. Но тестостерон, как поняли врачи, заставляет мальчиков расти раньше, но не выше, чем они были бы без него[9]. Это все равно, что ехать на скором поезде: он быстрее обычного, но вы все равно доедете на нем до той же самой остановки. На самом деле доктор Собел была автором одного из ключевых исследований, доказавших, что тестостерон не увеличивает рост.

Балабаны согласились попробовать гормональную терапию. Несколько месяцев (и множество уколов) спустя Джефф снова с неохотой раньше ушел с уроков и поехал с Лонг-Айленда в Бронкс. Он нетерпеливо ерзал на стуле вместе с другими низкими детьми в тесном приемном покое; двухчасовое ожидание перед 15-минутным приемом в те времена было нормой. Когда наконец назвали имя Джеффа, доктор Собел сообщила ему то, что он уже понимал и сам: гормоны щитовидной железы не сработали. Никакого рывка роста не произошло. Более того, он вообще нисколько не подрос.

Если бы Джефф пошел к врачу всего двумя годами позже, то сдал бы несколько анализов крови, чтобы замерить перепады гормона роста. Но эти анализы еще не изобрели. Вместо этого его положили в больницу на месяц. Врачи измеряли объемы принимаемой пищи и выделений. Они сделали родителям рентген черепа, чтобы узнать, нет ли у них проблем с гипофизом, которые могли передаться Джеффу. В 1961 году не было сложных машин для визуализации мозга, так что врачи получали информацию о гипофизе, делая рентген костистой пластинки, на которой лежит эта железа. Треснутые или перекошенные кости говорили о проблемах, потому что, скорее всего, означали опухоль; это было, впрочем, не доказательство, а всего лишь улика. Джеффу сделали специальную рентгеновскую процедуру под названием «пневмоэнцефалограмма»; этот тяжеловесный термин описывает варварскую по сути процедуру, разработанную в 1918 году и использовавшуюся вплоть до 1970-х годов, когда наконец-то разработали более продвинутые способы заглянуть внутрь головы. Врачи выкачали жидкость вокруг спинного мозга Джеффа, накачали ему в голову воздух, а потом сделали рентген – на таком снимке все было видно лучше. Джефф уехал домой, корчась от невыносимой головной боли, – этот побочный эффект тогда считался нормой.

Анализы показали, что опухоли у него нет. Доктор Собел предложила еще один вариант: инъекции человеческого гормона роста. Эта терапия была совершенно новой и демонстрировала многообещающие результаты: дети росли. Сравнительных исследований тогда еще не было, но для детей, которые страдали дефицитом гормона роста, решение казалось очевидным: дать им то, чего им вроде как не хватает. «Нормализовать» их.

Для Балабанов отказ от гормонов щитовидной железы, которые не работали, в пользу гормона роста, который мог дать положительные результаты, оказался простым решением. Самым трудным шагом было начало терапии. Именно тогда Джефф превратился из человека в пациента. Тогда в его жизни появилось «до» и «после»: до гормональной терапии и после нее. До терапии слово «низкий» было описанием, а после начала терапии превратилось в диагноз. После того как Балабаны переступили расплывчатую черту, отделявшую здоровое от нездорового, они были уже готовы пробовать разные варианты.

Но была определенная – можно даже сказать, огромная – разница, о которой миссис Балабан еще не знала. Гормонов щитовидной железы имелось в изобилии, а вот гормона роста – нет. Терапия гормоном роста была тогда для врачей чем-то вроде «золотой лихорадки»: они наперегонки мчались за любой возможностью заполучить для себя немного драгоценного экстракта. Когда миссис Балабан согласилась попробовать терапию гормоном роста, доктор Собел засмеялась. Это потрясло миссис Балабан. Она что, насмехается над ней? Это такая злая шутка? Доктор Собел объяснила: в госпитале имени Альберта Эйнштейна есть небольшой запас гормона роста, но он уже зарезервирован для другого ребенка. А засмеялась она потому, что удивилась: миссис Балабан, очевидно, предполагала, что гормон роста – это какое-то очень простое средство, которое можно спокойно найти в любом шкафчике с лекарствами. Нет, совершенно нет.

Гормон роста для лечения детей добывали из мозга умерших людей. Именно поэтому его называли «человеческим гормоном роста», а не просто «гормоном роста». Одного гипофиза хватало на лечение одного ребенка в течение одного дня. Врачи предполагали, что низким детям требуются ежедневные уколы в течение целого года. Исследований дозировки не проводилось, но по какой-то причине считалось, что в одном гипофизе как раз содержится ежедневная доза. Это означало, что для того, чтобы вырос один ребенок, требовалось 365 гипофизов, то есть 365 трупов. Не нужно даже быть математиком, чтобы понять, что для лечения всех слишком низких детей в стране, которых, скорее всего, не одна тысяча, потребуются огромные морги, доверху заваленные трупами.

Затем доктор Собел сделала одно из самых странных предложений, которые только врач мог сделать пациенту. Она сказала миссис Балабан, что если та хочет лечить сына редким лекарством, ей нужно самой собрать нужное количество гипофизов. «Она просто посмотрела на меня и сказала: у вас есть знакомый патологоанатом или хотя бы какой-нибудь сотрудник в больнице? Вам нужно 100 г. Когда вы их соберете, мы сможем их переработать».

Если бы доктор Собел попросила миссис Балабан собрать деньги, это было бы просто. Если бы попросила устроить демонстрацию в Вашингтоне – даже это было бы более-менее реалистично. Но она говорила о сборе частей тела, да еще и спрятанных глубоко в мозге: это казалось совершенно невозможным для человека, не принадлежавшего к медицинскому миру.

Сидя в кабинете врача вместе с сыном, Барбара Балабан понимала, что ей предстоит отправиться в длинное и странное путешествие. Но она даже не представляла, насколько странное. За несколько недель они с мужем прочесали морги всей страны и даже сумели пробраться в святая святых элитных медицинских собраний. Она превратилась из обеспокоенной матери в одного из ведущих сборщиков гипофизов в стране. Понадобилось немного удачи, немного хороших связей и очень много дерзости. Или, как выразилась сама миссис Балабан, «мы сделали все это от отчаяния».

В 1866 году Пьер Мари, французский невролог, обнаружил, что великаны достигают огромного роста из-за того, что у них увеличен гипофиз. Понадобилось более полувека, чтобы врачи наконец определили, какое именно химическое вещество из множества выделяемых железой стимулирует рост. Конкуренция между группами ученых напоминала конкуренцию между водолазами, которые ныряют за затонувшими сокровищами: все плавают в одной и той же воде, но первый, кто найдет добычу, получает всю славу и награды.

ДО СЕРЕДИНЫ 1960-Х ГОДОВ ВРАЧИ ПОЛУЧАЛИ ИНФОРМАЦИЮ О ГИПОФИЗЕ, ДЕЛАЯ РЕНТГЕН КОСТИСТОЙ ПЛАСТИНКИ, НА КОТОРОЙ ЛЕЖИТ ЭТА ЖЕЛЕЗА.

Слава за открытие гормона роста досталась двум ученым из Калифорнийского университета в Беркли – доктору Герберту Эвансу (бывшему студенту Харви Кушинга) и доктору Чо Хао Ли, биохимику; они объявили о своей победе в 1944 году в статье для журнала Science. Эванс и Ли начали эксперименты с кусочков гипофизов, чтобы подтвердить, что они действительно содержат все нужные ингредиенты. Они скармливали эти кусочки крысам, и те начинали стремительно расти. Потом удаляли гипофизы грызунов – и они уменьшались. А потом опять делали инъекции препарата гипофиза – и крысы снова росли.

Вскоре после этого исследования двое ученых изолировали неуловимый гормон роста из кусочков гипофиза. Некоторые скептики сомневались, что они выделили чистый гормон роста, и заявили, что это просто смесь гормонов – стимуляторов щитовидной железы, яичников и семенников. Иными словами, они подозревали, что гормона роста как такового не существует – есть только гипофизарный гормон, который оказывает множество разных эффектов на организм. Эванс и Ли защищали свои позиции, заявив в статье для журнала Science, что «доза продукта в 5 мг не оказывает лактогенного, тиротропного, адренокортикотропного, фолликулостимулирующего или стимулирующего интерстициальные клетки действия». Таким образом, они доказали, что это – именно гормон роста, потому что у него не было никаких других «биологически активных гипофизарных примесей».

Исследование Эванса и Ли, привлекшее всеобщее внимание, проводилось на двух щенках[10]. Ученые достали на мясокомбинате голову коровы, выделили гормон роста из гипофиза, стерли его в порошок и сделали инъекцию щенку таксы. Щенок вырос намного крупнее, чем его собрат по помету. Они даже больше не выглядели родственниками: щенок, получивший инъекцию гормона роста, не просто вырос крупнее: его шея и нижняя челюсть стали шире. Под фотографией двух такс, занявшей целую страницу в журнале Life, репортер написал, что более крупный щенок больше похож на бульмастифа. И в самом деле, эксперимент показал, что гормон роста – как уже какое-то время подозревали врачи, лечившие пациентов с акромегалией, – не только увеличивает рост, но и меняет черты лица. Именно такие изменения заметил Кушинг много лет тому назад, после чего написал то самое письмо в журнал Time, в котором раскритиковал статью «Уродины».

Поначалу врачи считали, что гормон роста можно будет в изобилии добывать из животных. Гормон роста есть гормон роста, – и неважно, каков его источник. Если коровий гормон роста работает для крыс и собак, то будет работать и на людях. Посмотрите на инсулин: его получают у свиней, но он все равно снижает уровень сахара в крови у людей.

К сожалению, гормон роста работал не так, как инсулин. Свиной гормон роста заставлял расти мышей, но людям никак не помогал. Врачи, которые пытались применять в лечении пациентов коровий гормон роста, обнаружили, что он вообще не работает.

В 1958 году доктор Морис Рабен из Университета Тафтса сообщил, что смог заставить карлика вырасти, использовав гормон роста из человеческого трупа[11]. Его краткое, сухое письмо опубликовали на с. 901 августовского номера Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism. Он сообщил, что давал пациенту 1 мг человеческого гормона роста дважды в неделю в течение двух месяцев, затем 2 мг – трижды в неделю в течение семи месяцев, – и тот вырос на 6,8 см.

Рабен конкурировал с лабораторией Эванса в Калифорнии и другими лабораториями, стремясь стать первым, кто сообщит об успешных испытаниях человеческого гормона роста. (Его лаборатория уже проиграла в «соревновании» по изоляции гормона роста животных.) Рабен отправил свои данные в письме вместо того, чтобы оформлять их в виде научной статьи. Если дать немного рекламы, то они с не меньшим успехом привлекали внимание прессы. Гормональная победа Университета Тафтса попала на газетные передовицы. «Гормон помог карлику подрасти: возможно, он также связан с раком, ожирением и старением», – с таким заголовком вышла New York Herald Tribune[12].

Новость о том, что люди могут пользоваться только человеческим гормоном роста, оказалась очень интересной, но некоторые врачи увидели в ней потенциал для злоупотребления. «Мы не сможем производить одних баскетболистов», – остроумно заметил Филип Хеннеман, врач из Гарварда[13]. Большинство людей не понимали, что это открытие означает, что запасы вещества сильно ограничены.

Джефф Балабан вернулся в кабинет доктора Собел в начале учебного 1961 года, т. е. через два года после шумихи вокруг «исцеления карлика». Миссис Балабан сообщили, что ее сыну понадобится три укола в неделю. Считалось, что в идеале пациенты должны получать один укол в день – эту дозу высчитали, опираясь на интуитивные ощущения, а не на факты. Но для этого запасы оказались слишком ограниченными, так что пришлось довольствоваться тремя уколами в неделю.

Это означало, что Джеффу понадобится годовой запас в 156 гипофизов, или 156 трупов. Это очень много. Тогда Балабаны еще не знали, что курс лечения Джеффа продлится 10 лет, и для того, чтобы он вырос, понадобится целое кладбище. Доктор Собел сказала, что если миссис Балабан сумеет собрать 100 гипофизов, они начнут лечение. «Мы позвонили нашему лучшему другу, хирургу, и другому другу – патологоанатому, но они сказали, что уже заняты в другой программе», – рассказала миссис Балабан; имелась в виду другая организация по сбору гормона роста.

Оглядываясь на эти события десятилетия спустя из своего пенсионерского дома в Южной Флориде, Балабаны предполагают, что доктор Собел предложила им самим собирать гормон роста не потому, что в самом деле думала, что они смогут собрать 100 гипофизов, а потому, что не хотела говорить им, что все безнадежно. «Она грустно посмотрела на нас и сказала: “Простите, ребята, у нас его нет”, – рассказал доктор Балабан, – но потом, после нескольких минут молчания, добавила: “Если у вас есть нужные знакомые, у которых есть нужные знакомые, может быть, мы и сможем вам помочь”.

По их словам, та единственная искра надежды от доктора Собел – пусть она на самом деле и не была слишком оптимистичной, – мобилизовала миссис Балабан и вызвала депрессию у доктора Балабана. «Мы вдвоем просидели и проплакали три дня, – рассказывала миссис Балабан. – А потом я разозлилась, ну и, конечно, прежде всего меня вела мысль, что мы несем ответственность за ребенка и обязаны сделать все, что можем, так что если он действительно не вырастет выше 125 см, мы хотя бы сможем сказать, что сделали все возможное».

Может быть, все вышло бы лучше, если бы ей перед носом не помахали чудо-лекарством. Если бы они вообще не согласились на первую консультацию, то никогда бы не ступили на путь экспериментальной, недоступной терапии. Но жребий был брошен.

Барбара Балабан считала, что не может отказать сыну в том, что сможет сделать его счастливым, – в высоком росте. В том, к чему рано или поздно получали доступ другие низкие дети. Так что она занялась тем, что умела лучше всего: запустила «низовую» кампанию. То, что сработало для Ассоциации родителей, учителей и военкоматов, сработает, как она считала, и для поиска гипофизов. «Нас всех призывали заниматься волонтерской работой, – сказала она, – и мне повезло, что мой муж не возражал против того, чтобы я тратила деньги на собрания и приглашала гостей домой».

Доктор Балабан решил связаться с одноклассником по медицинскому колледжу, который стал патологоанатомом. Жена сказала ему, что этого недостаточно. Они должны написать письма всем знакомым и спросить, знают ли они хоть кого-нибудь, кто знаком с патологоанатомом, который готов пожертвовать для них гипофиз. Доктор Балабан посмотрел на нее и спросил: «Ты что делаешь? Пытаешься основать национальную организацию?»

СЕЙЧАС ДЛЯ ТРАНСПОРТИРОВКИ ОРГАНОВ ТРЕБУЮТСЯ СПЕЦИАЛЬНЫЕ РАЗРЕШЕНИЯ И МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ, НО В 1960-Е МОЖНО БЫЛО СПОКОЙНО ПЕРЕСЛАТЬ БАНКУ С ГИПОФИЗОМ ПО ПОЧТЕ.

Да, именно это она и сделала. Впоследствии миссис Балабан основала Фонд человеческого роста. Его целью стало сообщать семьям о возможных терапиях и о том, как жить с диагнозом «карликовость». А еще позже Балабаны вошли в число основателей Национального агентства по гипофизам. Но в тот день в 1961 году они думали в масштабах «один гипофиз за раз».

Миссис Балабан сидела на кухне и печатала письма всем, кого знала. «Когда я говорю “всем”, это значит всем, с кем Эл учился в медицинской школе, всем членам всех комитетов, в которых я когда-либо состояла, всем родителям всех одноклассников моих троих детей». Это было еще до эпохи электронной почты и прочих способов легкой сетевой рассылки сообщений. В письме говорилось об отчаянии Балабанов. Им требовались гипофизы, чтобы спасти сына от ужасной, по их мнению, жизни карлика. Они упрашивали друзей связаться с госпиталями и распространить информацию по своим школам, церквям и синагогам. Она сообщила, что гипофизы нужно хранить в ацетоне – жидкости для снятия лака. Первую пачку писем она отправила в ноябре 1961 года.

Кто-то позвонил и сказал, что у него есть одна железа. Потом кто-то предложил вторую. У третьего человека вообще оказалось три гипофиза. «Мы были в экстазе. Мы ездили повсюду и собирали их. Однажды мне позвонила подруга и сказала: “У меня есть для тебя гипофиз”. Я спросила: “Ты-то вообще где его достала?” Она ответила, что была на свадьбе, и отец невесты сунул ей пакет, адресованный мне». Миссис Балабан рассказала, что все емкости, которые доставляли им домой, напоминали банки с горошком. Перефразируя доктора Сальваторе Раити, ведущего эндокринолога, тысяча гипофизов спокойно поместится в двухлитровую банку из-под молока[14].

Чаще всего патологоанатомы помещали мозговые железы в бутылочки с ацетоном и отдавали их Балабанам или их друзьям. Обычно доктор Балабан забирал очередной гипофиз в кабинете патологоанатома, но иногда приходилось идти в морг. После этого Балабаны переливали содержимое флакончиков в большие стеклянные банки, наполненные свежим ацетоном, и хранили их в шкафчике в прачечной.

В те времена любой мог просто плюхнуть гипофиз в стеклянную банку с жидкостью для снятия лака и делать с ней, что заблагорассудится. Можно было отдать какому-нибудь родителю, которому он очень нужен. Можно было отправить его по почте. Некоторые патологоанатомы замораживали целые мозги (они давали больше гормона, чем незамороженные), но если они случайно оттаивали (например, если вы застревали в пробке), то портились целиком. Сейчас, 40 лет спустя, эти кусочки мозга уже считаются объектами биологической опасности, и для их перевозки требуются специальные разрешения и меры предосторожности – не говоря уж о разрешении членов семьи покойного на удаление у трупа какой-либо части тела.

* * *

«Мы даже не задумывались, законно ли то, что мы делаем, – рассказывала миссис Балабан. – В те дни еще не приняли закон HIPAA (о защите приватности пациентов). Железы можно было получить только при вскрытии. Семьи не давали никаких разрешений. Мы просто собирали гипофизы и вообще не думали обо всех этих аспектах.

В общем, все знакомые отправляли нас к другим знакомым, и однажды нам позвонил какой-то товарищ и сказал: “У меня есть три гипофиза”. Я ответила: “Я скоро приеду”. Он спросил: “Вы собираетесь ехать в Техас?” В общем, он решил отправить нам железы по почте. Мы получили цилиндрический контейнер, завернутый в картон и поролон; в контейнере лежал флакон с тремя гипофизами в ацетоне. Мы переглянулись и сказали друг другу: “Вот как надо”, а потом пошли по магазинам.

После этого мы стали отправлять вместе с письмами наборы для отправки по почте. Они состояли из пробирки с закручивающейся крышкой, ваты, почтовых цилиндрических контейнеров, наклеек с адресами и кучи почтовых марок и оберточной бумаги. Мы отправляли их всем, кто мог достать для нас железы. Им это ничего не стоило. Если кто-то присылал нам гипофиз, мы отправляли ему новую упаковку для другого».

Миссис Балабан вела целую картотеку всех, кто присылал им гипофизы, всех, кто направлял их к своим знакомым и всех, кто ходил от двери к двери, прося помощи. Картотека была упорядочена по алфавиту и цветовым обозначениям: зеленый цвет означал активных поставщиков, а красный – тех, кто помог с контактами. Все они получали открытки с благодарностями.

Балабаны провели то Рождество с друзьями в Нью-Джерси. Вернувшись домой, они нашли в почтовом ящике маленькую упаковку: последние несколько желез, которым им не хватало до 100. «Другим людям требовалось до шести месяцев, чтобы найти 100 желез, – сказала миссис Балабан. – Нам хватило одного».

Она вернулась в госпиталь в Бронксе с сотней гипофизов, предполагая, что доктор Собел очень обрадуется, и вскоре Джефф приступит к курсу лечения. Доктор Собел, однако, проявила потрясающее безразличие. «Когда я узнала ее чуть лучше и увидела ее полностраничные рекламные плакаты против войны во Вьетнаме и “Агента Оранж”, то стала подозревать, что доктор Собел считала, что мы, богатые и привилегированные люди, можем спокойно себе это позволить [получить доступ к лечению]. А у детей, которых она лечила в городском госпитале, не было ни ресурсов, ни жизненного опыта».

Еще сильнее поразилась миссис Балабан, когда доктор Собел объявила, что им придется подождать не менее трех месяцев, пока из желез не извлекут гормон.

В стране было три лаборатории, занимавшиеся выделением гормона роста: в Калифорнийском университете в Беркли, Университете Тафтса и Университете Эмори. Выделение гормона в каком-то смысле напоминало извлечение драгоценного камня из куска горной породы. Для этого требовались настойчивость, тщательность и ловкость. Каждая лаборатория разработала собственную методику получения самого чистого продукта. Гипофизы, собранные Балабанами, отправились в лабораторию доктора Альфреда Вильгельми в Университете Эмори на условиях, что миссис Балабан получит половину гормона роста для лечения сына, а другую половину доктор Вильгельми оставит себе для исследований. Выбора у нее не было: гормон нужно так или иначе было выделить из гипофизов, а любая лаборатория требовала за это часть полученного вещества.

Джеффу лечение не нравилось с самого начала. Отец делал ему уколы, и они были очень болезненными. «Помню, какое у него было страдальческое лицо», – говорил доктор Балабан. Но они считали, что поступают правильно. Доктор Балабан сказал Джеффу, что его мнение по данному вопросу никого не интересует до тех пор, пока он не подрастет и не поймет всех последствий лечения – или, если точнее, всех последствий, если он не получит лечения.

Каждый месяц Джеффу приходилось брать отгул в школе и ехать к врачу. Он лежал совершенно голый, а доктор Собел измеряла все его части тела. «Они измеряли даже его пенис. Это было ужасно», – сказала миссис Балабан.

«Однажды, примерно через год после начала лечения, – продолжала она, – к нам пришел какой-то непонятный тип. Его прислало правительство. Он сказал, что мы – третьи по величине запаса гипофизов в стране и уступаем только Национальному институту здравоохранения и Управлению делами ветеранов. Они хотели, чтобы мы отдали свои ресурсы в пользу государства. По его словам, к какому бы он патологоанатому ни обращался с предложением присоединиться к государственной программе, ему отвечали, что уже работают с Балабаном. Он вообще не представлял, что такое Балабан. Мы дали ему тот же ответ, что и всем остальным». Балабаны готовы были делиться своими запасами, но только если им самим оставят достаточно для лечения Джеффа.

В это же самое время доктор Роберт Близзард, детский эндокринолог, участвовавший во многих ранних экспериментах с гормоном роста, собирал гипофизы для пациентов госпиталя Джонса Хопкинса, предлагая патологоанатомам по два доллара США за штуку. Балабаны патологоанатомам не платили[13].

ВРАЧИ ИЗ НАЦИОНАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ГИПОФИЗАМ ВЫПУСКАЛИ ГАЗЕТУ, В КОТОРОЙ ПРИЗЫВАЛИ ВСЕХ, У КОГО ЕСТЬ ДОСТУП К МЕРТВОМУ МОЗГУ, ПОЖЕРТВОВАТЬ ГИПОФИЗ НА БЛАГОЕ ДЕЛО.

Конкуренция между клиницистами за долю «гипофизного рынка» приняла весьма уродливые формы. Некоторые врачи предлагали патологоанатомам больше денег в надежде получить больше гипофизов. Доктор Близзард беспокоился, что такими темпами возникнет черный рынок, на котором лишь самые настойчивые или богатые родители смогут получить лечение для своих детей. В 1963 году он организовал собрание крупнейших сборщиков гипофизов, на котором также присутствовали ученые и несколько родителей низкорослых детей – в том числе Балабаны.

Доктор Близзард предложил всем объединить ресурсы и делиться ими. Крупнейшие сборщики гипофизов беспокоились, что централизация сборки приведет к уменьшению их запасов, так что доктор Близзард предложил следующее решение: никто не будет получать меньше гипофизов, чем получали до сделки. Организация, открывшаяся в 1963 году под патронажем Национального института здравоохранения, назвала себя Национальным агентством по гипофизам. Сначала его штаб-квартира располагалась в госпитале Джонса Хопкинса, где работал доктор Близзард, а затем переместилась в Мэрилендский университет, под руководство доктора Сальваторе Раити.

Поскольку Национальный институт здравоохранения финансирует эксперименты, а не лечение, любой получатель гипофизов через Национальное агентство по гипофизам должен был быть участником научного исследования. Лечение считалось жизненно важным, поэтому никому в исследовании не давали плацебо; участие в исследовании просто означало, что за вами тщательно следили, а вашу медицинскую информацию держали в реестре, пусть и анонимно.

Врачи из Национального агентства по гипофизам сделали все возможное, чтобы придать публичности своему делу, а также не пустить тех, кто не принадлежит к числу участников агентства, на свою территорию[15]. Они заставили иностранных производителей лекарств собирать гипофизы за пределами США. Они выпускали газету, в которой призывали всех, у кого есть доступ к мертвому мозгу, пожертвовать гипофиз на благое дело. Они просили журналистов писать статьи о карликовости и необходимости гипофизов и пытались (хотя и неудачно) вписать сюжеты о гипопитуитаризме в телесериалы, например «Доктор Килдэр» и «Бен Кэйси». Они просили помощи у всех, кто обладал достаточными связями. У Фреда Малера, пилота Trans World Airlines, было двое детей с гипопитуитаризмом. (У других двоих, к счастью, его не было.) Малер согласился доставлять гипофизы бесплатно, перевозя их в своей кабине пилота. Он основал организацию «Пилоты для гипофизов», с которой сотрудничали 600 врачей и 50 пилотов. В 1968 году на собрании Колледжа американских патологоанатомов, где Малер получил специальную похвалу за свою работу, он сказал, что решил помочь агентству по гипофизам потому, что «иначе началась бы война по законам джунглей, в которой родители были бы готовы на что угодно, чтобы достать все необходимое для ребенка»[16].

Агентство также разработало определенные правила[17]. Например, они советовали прекращать гормональное лечение после того, как мальчики дорастали до 168 см, а девочки – до 161. Они опасались не передозировки или последствий от слишком длительного употребления гормонов, а того, что гормона просто не хватит на всех желающих, поэтому хотели дать возможность всем детям дорасти до более-менее нормального роста.

В это же время биотехнологические компании пытались разработать способ производства человеческого гормона роста с нуля, чтобы больше не ковыряться в трупах и обеспечить достаточные запасы. Но многие врачи настороженно относились к синтетическим веществам и считали гормон, полученный из мозга, естественным и более безопасным[18]. Действенность гормона зависела от партии. В первые годы врачи проверяли каждый образец, давая небольшое его количество крысе с удаленным гипофизом, после чего ждали несколько недель, чтобы увидеть, сработал ли он. Грубый способ, но тогда он был лучшим из доступных.

Несмотря на все призывы к лечению, несмотря на всеобщее возбуждение, несмотря на сенсационные газетные заголовки вроде «Мы можем покончить с карликовостью», не было вообще никакой гарантии, что гормон роста – даже 1 мг в день в течение 10 лет – будет работать[19]. Не было никаких экспериментов, где сравнивались люди, принимавшие лекарство и не принимавшие его. Некоторым детям лекарство, судя по всему, помогло: они сумели вырасти со 120 до 150 см или даже выше. На других же оно совершенно не подействовало. Так или иначе, невозможно было узнать, до какого бы роста дорос ребенок, не принимай он гормон роста.

Джефф Балабан получал три укола гормона роста в неделю с восьми до 17 лет. Он дорос до 160 см; родители считали, что ему помог гормон роста. Возможно, он сумел бы подрасти и без гормональной терапии. Джефф ненавидел все это лечение, в том числе и потому, что оно постоянно напоминало ему, что он не такой, как все. 8 июля 1971 года Джефф объявил, что с него хватит. Родители согласились, что он уже достаточно взрослый, чтобы понимать все последствия. Несмотря на то что их сын покинул программу, Балабаны продолжили работать с группами поддержки для родителей детей, страдавших карликовостью.

В течение какого-то времени сбор и распределение гормона роста, казалось, шли даже лучше, чем предполагалось. К 1977 году выделение гормона оказалось централизовано в лаборатории доктора Альберта Парлоу в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Доктору Парлоу удавалось добывать из каждого гипофиза в семь раз больше гормона, чем всем остальным ученым до него. И, что еще важнее, доктор Парлоу – во времена, когда очищение гормонов только зарождалось, он был совсем молодым ученым, – считал, что благодаря своему опыту и тщательности работы, граничащей с одержимостью, получает самый чистый продукт.

Гипофизы со всей страны свозили в Лос-Анджелес, а чистое вещество из них потом развозили обратно по всей стране. Это была система, построенная на сложной координации родителей-добровольцев, педиатров, биохимиков и эндокринологов. На какой-то мимолетный миг показалось, что это лучший момент в истории всей американской медицины. Но потом данные показали, что это совсем не так.

РАДИОИММУННЫЙ АНАЛИЗ (МЕТОД)

ГЛАВНАЯ ФУНКЦИЯ

Способ количественного определения гормонов

Наименование гормона

РАДИОИММУННЫЙ АНАЛИЗ (МЕТОД)

Дата открытия 1960 год

Первооткрыватели

РОЗ АЛИН ЯЛОУ,

СОЛОМОН БЕРСОН

Глава девятая

Измерить неизмеримое

В 1970-х годах примерно один из 4 тыс. детей страдал странным заболеванием: их головы были слишком большими, а шеи – слишком толстыми; кожа была чешуйчатой и сухой; языки – толстыми и дряблыми и нависали над подбородками, как увядшие цветы. Матери беспокоились, потому что их младенцы, несмотря на полноту, очень мало ели и стояли примерно с таким же успехом, как тряпичные куклы. Когда малыши подрастали, проявлялись новые пугающие симптомы: они не могли как следует говорить, едва доносили ложку до рта и с огромным трудом даже могли посмотреть кому-нибудь в глаза. Для обозначения таких детей врачи употребляли слово «кретины». Вскоре это слово перебралось в сленг, получив значение «дурак» или «идиот».

Как ни странно, лекарство от этого заболевания было известно уже около 100 лет. Врачи знали, что́ вызывает болезнь: недостаток тиреоидных гормонов. И они знали, как поднять уровень гормонов – с помощью препаратов щитовидной железы, дешевых и легкодоступных. Лекарства разгоняли метаболизм. Новорожденным можно было давать таблетки, которые растворялись в воде, молочной смеси или грудном молоке. Тем не менее дети все равно страдали, потому что болезнь можно было предотвратить только в том случае, если ее обнаруживали при рождении. А поскольку новорожденные дети выглядели здоровыми, у большинства из них заболевание обнаружить не удавалось. К тому времени, как врачи замечали характерные симптомы – часто они становились очевидными лишь примерно к шести месяцам, – было уже слишком поздно. Препараты щитовидной железы не могли восстановить уже нанесенные повреждения мозга.

В 1980-х годах, когда я училась на третьем курсе медицинского колледжа – когда мы наконец-то отправились на практику в больницу, чтобы учиться на настоящих пациентах, а не на картинках и описаниях из учебников, – наш профессор однажды привел на лекцию женщину, которую назвал больной кретинизмом. Ее пригласили – или, скорее, уговорили – провести час в тесном конференц-зале и пообщаться с нами. На вид она казалась моей ровесницей, в возрасте немного за 20; она была коренастой и круглолицей, с коротко стриженными темно-русыми волосами. Она была улыбчивой и робкой. Я не помню, о чем шел разговор, помню только, что всем было очень неловко. Она, похоже, ощущала себя особенной, словно ее пригласили как лектора-эксперта, которой в каком-то смысле она и являлась. Она пришла, чтобы научить нас: показать, что она стала такой, какая есть, потому что кто-то 20 лет назад совершил ошибку и не поставил своевременный диагноз, когда она родилась.

Сейчас мы о кретинизме слышим очень редко. Врачи уже не водят таких людей в качестве живых экспонатов для студентов-педиатров. Миллениалы, возможно, вообще не знают такого слова. Болезнь практически полностью искоренена – по крайней мере, в развитых странах. Этого успеха удалось добиться благодаря технологии, изобретенной малоизвестным, но очень важным ученым – женщиной из Бронкса, которая придумала, как измерить неизмеримое.

История успеха Розалин Ялоу во многом кажется невероятной: она была еврейкой и выросла в те времена, когда евреям был ограничен доступ в высшие учебные заведения, а женщин в них часто не допускали вовсе. Тем не менее почти у всех ныне живущих людей были болезни, лечение которых основывается на их работе.

Младшая из двух детей, Розалин родилась 19 июля 1921 года в семье бедных иммигрантов из России. Ее родители не имели высшего образования, но очень любили читать и пытались не отставать от современных знаний, читая учебники детей. Розалин с детства учили довольствоваться малым – и этот урок пригодился ей много лет спустя, когда ей дали чулан вместо лаборатории и очень малое финансирование, но тем не менее она все равно сумела совершить свой потрясающий прорыв[1]. Когда ей было восемь, а семейные финансы, и без того скудные, сократились еще больше, ее мать стала брать на дом работу – пришивать воротнички к мужским рубашкам. Розалин помогала ей: растягивала ткань, чтобы мама могла шить. Как писал ее биограф, Розалин уже в раннем возрасте знала, как «собирать волю в кулак, преодолевать проблемы и сосредоточиваться на работе».

Она окончила местную государственную школу, а затем Хантерский колледж, получив диплом с отличием и степень по физике. Она хотела быть ученым, но учителя предложили ей стать секретарем ученого. Разочарованная, но не готовая полностью отказаться от мечты, Розалин заняла должность секретаря профессора биохимии Колумбийского университета, надеясь, что ей как сотруднице разрешат посещать лекции. Розалин мечтала попасть на естественно-научные лекции; профессор же посоветовал ей пойти на курсы стенографии.

Розалин почти смогла поступить в Университет Пардью. «Она из Нью-Йорка. Она еврейка. Она женщина, – написал сотрудник приемной комиссии одному из профессоров Хантерского колледжа. – Если вы можете гарантировать, что дадите ей работу, мы возьмем ее в ассистентуру». Гарантий никто не дал, так что Университет Пардью отказал Розалин, не желая обучать студента, который все равно потом не найдет работу. В конце концов, она сумела попасть в аспирантуру, но только потому, что многие мужчины отправились воевать во Второй мировой войне. «Пришлось устроить войну, чтобы я получила степень кандидата наук и работу физика», – мрачно шутила она годы спустя[2]. Розалин сумела найти единственную вакансию для женщины в Инженерном колледже Иллинойсского университета. Едва получив письмо о зачислении, она выбросила книги по стенографии в мусорное ведро и отправилась на Запад. В первые же дни в университете она познакомилась с Аароном Ялоу, еще одним аспирантом. На следующий год они поженились.

Однажды, когда ее диссертация была уже практически готова, декан факультета позвал ее к себе в кабинет. Она получила пятерки почти по всем предметам. Он показал на ее единственную пятерку с минусом и сказал: «Это доказательство, что женщины не очень хороши для лабораторной работы».

ЯДРО ИДЕИ, КОТОРАЯ ПРИВЕЛА РОЗАЛИН К ЕЕ ЭПОХАЛЬНОМУ ВКЛАДУ В МЕДИЦИНСКУЮ НАУКУ, НАЧАЛОСЬ С ПРОСТЫХ ЭНДОКРИНОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ.

Тем не менее Ялоу была уже на пути к разработке одной из важнейших инноваций в медицине XX века. Она защитила кандидатскую диссертацию в 1945 году, на год раньше мужа, и отправилась в Нью-Йорк. Она хотела найти работу в какой-нибудь университетской лаборатории по ядерной физике, но предложений не последовало. В результате она на время стала доцентом физики в Хантерском колледже, но считала этот пост не соответствующим своим навыкам, потому что колледж был женским и к физике там относились несерьезно. (В 1964 году Хантерский колледж перешел на смешанное обучение.) Ялоу заботилась о своих студентках, особенно подбадривая тех немногих, кто на самом деле интересовался наукой. Она готовила не новое поколение секретарш. «Она вытолкнула меня в большой мир. Она всегда говорила…, что нельзя ничего бросать», – сказала Милдред Дрессельхаус, одна из ее бывших студенток[3]. (Дрессельхаус стала первой женщиной – профессором физики в МТИ и прославилась, сыграв главную роль в рекламном ролике General Electric 2017 года, прославлявшем женщин в науке: папарацци и девушки-подростки так громко визжали от восторга при виде 68-летней профессорши, словно она была поп-звездой.)

Аарон Ялоу, который преподавал физику в «Купер-Юнионе» на Манхэттене, был «теплой половиной» брака, поддерживая карьеру супруги и активно общаясь с соседями и друзьями из местной синагоги. Розалин была нерелигиозной, но согласилась ради Аарона соблюдать дома кашрут. Она каждый вечер готовила ужин и заполняла холодильник аккуратно завернутыми в бумагу кошерными блюдами на случай, когда уезжала читать лекции или участвовать в научных собраниях, а это случалось часто.

Преподавая в Хантерском колледже, Ялоу писала физикам из Колумбийского университета, предлагая свою кандидатуру на любую лабораторную вакансию. В конце концов ее подход все-таки принес успех. Когда Бронксское управление делами ветеранов открыло департамент ядерной медицины, его сотрудники обратились в Колумбийский университет, и им посоветовали пригласить Ялоу. В 1950 году она поступила на работу в Управление делами ветеранов (УДВ), радуясь новой возможности, но немного злясь, что лаборатории как таковой у нее не было. Она переоборудовала в лабораторию бывший чулан уборщика[4].

УДВ практически не нанимало женщин-ученых, а тех немногих, кого все-таки брало на работу, заставляло увольняться в случае беременности. Ялоу увольняться отказалась. «Когда мне пришло время рожать, – рассказывала она доктору Юджину Штраусу, своему биографу, – я была уже слишком значимой фигурой, чтобы меня могли уволить. Правило в УДВ было следующим: на пятом месяце беременности вы подавали заявление на увольнение по собственному желанию. Увольнение, а не отпуск. Я всегда дразнила их, говорила, что я – единственный человек, у которого пятимесячный ребенок весит 3,7 килограмма».

Семья и работа в ее жизни часто сливались воедино. Чета Ялоу часто приглашала коллег Розалин поужинать с ними и даже съездить вместе в отпуск. Ее дети проводили выходные в лаборатории. Она ходила туда каждый день, часто после ужина – даже по субботам. Правила УДВ запрещали пускать детей в лабораторию, так что когда они проезжали через главные ворота, Ялоу кричала «Ложитесь!», – и дети прятались на заднем сиденье, пока охрана проверяла документы. Затем они играли с грызунами или делали уроки, пока мама устраивала эксперименты.

В УДВ Ялоу познакомилась с Соломоном Берсоном, врачом-терапевтом, которому очень хотелось заняться научными исследованиями. На собеседовании Ялоу, по идее, должна была брать интервью у Берсона, клинициста без особенного исследовательского опыта. Но вместо того, чтобы слушать ее вопросы, он стал загадывать ей одну математическую загадку за другой. Его интеллект и бравада поразили ее, и она сразу же наняла его. Ему было 32 года, ей – 29. Их первая встреча переросла в дружбу и партнерство на всю жизнь, интеллектуальную связь, которую заключили если не на небесах, то определенно на каком-то научном их эквиваленте.

У Ялоу не было хобби, и она нетерпимо относилась ко всем, кто не соответствовал ее интеллектуальному уровню, так что круг ее друзей ограничивался небольшой группой ученых. У нее было единственное слабое место: лабораторные грызуны. Она каждое утро гладила их, когда кормила, и отказывалась убивать после окончания эксперимента, как было обычно принято. Вместо этого она забирала их себе, так что ее дом превратился в настоящий заповедник морских свинок и кроликов.

Ядро идеи, которая привела к ее эпохальному вкладу в медицинскую науку, началось с простых эндокринологических исследований. В те времена считалось, что гормонов в организме настолько мало, что замерить их уровень невозможно. Кроме того, рассуждая примерно в том же русле, врачи считали, что при гормональном лечении не нужно беспокоиться из-за иммунного ответа. Когда что-то чужеродное (например, пересаженный орган) попадает в организм, иммунные клетки обычно начинают атаковать его. Инсулин, например, в те времена получали от животных, и, хотя большинство животных продуктов вызывало иммунный ответ, считалось, что гормональная терапия его не вызовет, потому что объемы препаратов были просто мизерны.

Ялоу и Берсон доказали, что эта идея неверна, продемонстрировав, что у многих пациентов иммунный ответ на терапию все-таки присутствовал. Несмотря на скрупулезную методологию, описанную в статье об эксперименте, ее отказались печатать два ведущих журнала: Science и Journal of Clinical Investigation. Исследование было корректным, что подтвердили и рецензенты, проверившие их методологию, но редакторы журналов отказались поверить данным.

Ялоу написала раздраженные письма редакторам, настаивая, что данные ее исследовательской группы изменили парадигму. В конце концов Journal of Clinical Investigation согласился опубликовать статью, но при условии, что авторы уберут из нее слово «антитело». Антитело – это иммунное вещество, направленное против конкретного чужеродного вещества; несмотря на то, что Ялоу и Берсон доказали, что организм действительно создает антитела к инсулиновым препаратам, редакторы просто не могли с этим смириться. Они настояли, чтобы вместо «антитела» был использован неспецифический термин «глобулин»; примерно так метеоролог, не решаясь сказать, что торнадо – это торнадо, говорит просто об «очень сильном ветре». Ялоу и Берсон с неохотой, но согласились на предложенные правки. Статья была опубликована в 1956 году, и в других лабораториях вскоре подтвердились их данные[5].

АНТИТЕЛО – ЭТО ИММУННОЕ ВЕЩЕСТВО, НАПРАВЛЕННОЕ ПРОТИВ КОНКРЕТНОГО ЧУЖЕРОДНОГО ВЕЩЕСТВА.

Работа с антителами к инсулину убедила трудолюбивый дуэт, что они на пути к еще более революционному открытию. Теперь их интересовал другой вопрос: как можно измерить маленькие объемы инсулина? Согласно общепринятому мнению, гормоны было измерить невозможно, но какой-то способ определенно должен быть. Ялоу и Берсон воспользовались своим личным опытом в физике и эндокринологии, чтобы найти решение. Инструмент, изобретенный ими, основывался на одном из фундаментальных принципов, по которым химические вещества в организме соединяются друг с другом. Учителя биологии любят говорить, что когда одно вещество присоединяется к другому, они сходятся, как ключ и замок. Один замок подходит к одной двери. Один гормон присоединяется к иммунной клетке одного типа. Состав пар предначертан заранее.

Этот образ заставляет нас представить себе куски металла, сваренные вместе, – и вот в этом месте метафора начинает хромать. Когда гормоны соединяются со своими химическими «визави», они не прикрепляются к ним намертво, а «обнимают» их, примерно как танцующая пара. Они сходятся, потом расходятся и снова соединяются и расходятся; а иногда в «танец» вламывается конкурирующий гормон и отпихивает предыдущий гормон от «партнера». Казалось бы, это антитела должны вмешиваться в танец, потому что это они гоняются за непрошеными гостями, но на практике именно гормоны сталкивают друг друга с антител.

Берсон и Ялоу воспользовались этим микроскопическим промискуитетом, чтобы разработать технику под названием «радиоиммунный анализ», или, сокращенно, РИА. Вот как он работает. Ученому нужно известное количество гормона и известное количество антител, т. е. иммунных клеток, которые соединяются с ним, – «партнеров по танцу». Затем в эту смесь добавляется кровь пациента, содержащая неизвестное количество гормона. Теперь у нас есть известное количество образца гормона, известное количество антител и неизвестное количество собственного гормона пациента.

Некоторая часть гормонов пациента столкнет исходные гормоны с антител. Измерив количество гормона, сбитого с антител, мы узнаем, сколько гормона содержится в образце крови пациента. Хотя гормоны слишком малы, чтобы измерять их непосредственно, пара «гормон – антитело» уже создает более крупный «кусок» вещества. А если обработать исходный гормон радиацией, чтобы он светился, найти его будет еще легче. Именно так Ялоу и Берсон смогли отследить, какое именно количество исходного гормона «свалилось» с антител.

Они разработали формулу, основывающуюся на силе связи гормона с антителом (для разных гормонов она разная). В эту формулу они подставили измеренное количество радиоактивного гормона, сброшенного с антител. Если с антител сброшено много гормона, это значит, что этого гормона много в крови пациента. Таким образом, они смогли подсчитать количество гормона в образце крови пациента с точностью до одной миллиардной доли грамма на 1 мл крови.

До появления РИА если врачам, допустим, нужно было оценить действенность препарата с гормоном роста, то они впрыскивали образец крысе, ждали две недели, пока лекарство не начнет действовать, а затем измеряли зону роста тонких костей на лапах грызуна. Метод был очень долгим и трудоемким. РИА же выдавал результат практически мгновенно.

С помощью РИА врачи наконец-то смогли измерять объем гормонов. В 1940–1950-х годах врачи ставили пациентам диагноз «гормональный дефицит», не зная, насколько большой этот дефицит. Они прописывали гормоны, не зная, какая доза необходима пациенту. Когда Джефф Балабан впервые пришел на прием к доктору Собел в 1961 году, она провела множество анализов, но уровень гормона роста не замеряла. Тогда это было еще невозможно.

Некоторые коллеги советовали Ялоу и Берсону запатентовать РИА, но они предпочли сделать метод широкодоступным. «У нас не было времени на эту чепуху, – сказала Ялоу. – Патенты – это ограничение доступа людей к изобретению с целью заработать денег». Вместо этого Ялоу и Берсон опубликовали все подробности своего метода в статье 1960 года в Journal of Clinical Investigation и пригласили всех, кто хотел научиться РИА, в свою лабораториюб. На призыв откликнулись ученые всего мира. За несколько лет РИА превратился в стандартный тест, используемый по всему земному шару.

11 апреля 1972 года, за несколько дней до 54-летия, Берсон умер от сердечного приступа во время медицинской конференции в Атлантик-Сити. Ялоу редко открыто проявляла эмоции, но на его похоронах она всхлипывала. Она назвала свою лабораторию Исследовательской лабораторией им. Соломона А. Бенсона, чтобы его имя по-прежнему стояло на всех ее статьях. Она беспокоилась, что без него ее шансы на получение Нобелевской премии сильно упадут, полагая, что в научном мире его считали главным «мозгом» лаборатории, а ее – просто лаборанткой, потому что она женщина. Кроме того, она предполагала, что никто не будет уважать лабораторию, которую возглавляет кандидат наук, а не доктор медицины. В 51 год она всерьез задумалась о том, чтобы поступить в медицинский колледж – не для того, чтобы практиковать, а для того, чтобы преодолеть потенциальные барьеры, ждущие ее на пути к Нобелевской премии. Медицинского образования она так и не получила, но посвятила себя еще более прилежному труду в лаборатории, продолжая публиковать замечательные исследования. В 1976 году она получила Премию Альберта Ласкера за фундаментальные медицинские исследования, которую считают предвестником Нобелевки. Нобелевскую премию ей вручили через год.

С ПОМОЩЬЮ РАДИОИМУННОГО АНАЛИЗА ВРАЧИ НАКОНЕЦ-ТО СМОГЛИ ИЗМЕРЯТЬ КОЛИЧЕСТВО ГОРМОНОВ.

Историю эндокринологии нельзя полностью понять, не зная о РИА. РИА нельзя полностью оценить, не зная о Розалин Ялоу, потому что ее жизнь – это история не только великолепного ума, но и целеустремленности и стойкости. По выражению Нобелевского комитета, вручившего ей награду 10 декабря 1977 года, «Мы видим рождение новой эры эндокринологии».

Ялоу, может быть, и продолжала работать, но она не позабыла о барьерах, ожидавших ее на пути. К моменту вручения Нобелевской премии все уже знали, что к гормонам вырабатываются антитела, что они провоцируют иммунные клетки; именно это они с Берсоном доказали еще в 1956 году, когда им не верил вообще никто. В своей речи она напомнила всем о первом исследовании, которое никто не хотел публиковать. А в число экспонатов своей нобелевской выставки она включила и письма с отказами.

Говорят, что после церемонии награждения в Стокгольме она, не снимая, носила кулон с изображением Нобелевской премии (его подарил ей муж) и подписывала все письма «Розалин Ялоу, кандидат наук, нобелевский лауреат». Еще, как говорят, Ялоу повесила у себя в лаборатории табличку с надписью: «Чтобы считаться хотя бы вполовину такой же хорошей, как мужчина, женщина должна работать вдвое прилежнее и вдвое лучше него». Это известная феминистская максима. Но Ялоу добавила к ней еще одну фразу: «К счастью, это нетрудно»[7]. Ее дети отмахивались от разговоров о кулоне и подписи, считая это просто болтовней коллег-мужчин. Но вот табличку они помнили хорошо.

Ялоу все еще читала лекции, а после того, как на это уже не осталось сил, продолжала экспериментировать. В одной из своих последних речей она обратилась к группе учеников начальной школы из Нью-Йорка, объясняя, как часто работает наука. «Сначала новые идеи отвергают. Потом, если вы оказываетесь правы, идеи становятся догмой. А если вам очень повезет, вы сможете опубликовать письма с отказами как часть своей нобелевской презентации»[8].

В середине 1990-х годов, когда ей было уже за 70, она пережила первый из нескольких инсультов. Розалин Ялоу умерла 30 мая 2011 года в возрасте 89 лет[9].

Вскоре РИА превратился в стандартный исследовательский и нструмент – настолько же стандартный, как и стетоскоп на униформе терапевта. В 1970-х годах, всего 10 лет спустя, все эндокринологи получили инструмент для измерения гормонов вплоть до миллиардной доли грамма. Это все равно что измерить, на сколько изменился уровень воды в бассейне после того, как пловец проронил слезу. Более того, они могли не только измерять уровень гормонов, но и отличать их от очень похожих по строению «кузенов». РИА преобразил эндокринологию, превратив ее из области догадок в точную науку. Можно сказать, что единственное, что нельзя измерить с помощью РИА, – это его неисчислимый вклад в медицину.

Молодой педиатр-эндокринолог Томас Фоли из Питтсбургского университета принадлежал к команде врачей, которая решила попробовать определять гипотиреоз с помощью РИА. Узнав о пилотном исследовании в Квебеке, он решил провести собственное похожее. Фоли до сих пор помнит первого ребенка, анализ которого оказался положительным, – одного из 3577, подвергнутых тестированию. «Это явно помогло нам лучше определять уровни гормонов, характерные для заболеваний. Мы тогда мало что знали, но польза от процесса была хорошо известна», – вспоминал недавно Фоли. Сейчас через несколько мгновений после рождения педиатры берут несколько капель крови из пятки младенца и проверяют его на гипотиреоз, чтобы прописать гормональное лечение до того, как начнутся необратимые повреждения мозга. Недостаток гормонов щитовидной железы также вызывается недостатком йода – микроэлемента, необходимого организму для их производства; именно поэтому во всем мире развернулась кампания за йодирование соли. В 1980-х годах обе формы «кретинизма» – и врожденную, и приобретенную, – удалось практически искоренить.

Обнаружение гипотиреоза – это лишь очень малая часть всего, что изменил РИА. Его использовали для измерения уровня гормонов при подозрении на самые разные заболевания. Современные способы лечения бесплодия были бы без него невозможны. РИА используется не только в эндокринологии, но и для поиска других веществ, которые считались слишком маленькими, чтобы измерить их уровень. Врачи получили возможность следить за уровнем лекарств в крови и находить возбудителей болезней. Именно с помощью РИА удалось впервые обнаружить ВИЧ – вирус, вызывающий СПИД. Этот анализ стал настолько распространен, что врачи не могут себе представить, как бы работали без него. Да, конечно, современные методы РИА – совсем не такие, как когда-то изобрели Ялоу и Берсон; продвинутая технология позволила улучшить исходный рецепт. Но фундаментальная идея остается прежней.

Очень легко недооценить или вообще проигнорировать РИА. Это какая-то техническая штука, которую трудно понять. Это не лекарство и не открытие, а просто метод измерения. Тем не менее очень трудно недооценить всю значимость этого изобретения и его влияние на нынешние научные процессы. РИА подарил врачам новое зрение. Кто-то словно снял у них с глаз повязку, и они наконец-то стали видеть, что же делают.

ГОРМОН РОСТА

(соматотропный гормон,

соматотропин, СТГ)

Гормон передней доли гипофиза

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Усиливает синтез белка и способствует

усилению сгорания жира и увеличению

соотношения мышечной массы к жировой

Вызывает выраженное повышение уровня глюкозы в крови

Является одним из контрисулярных гормонов,

антагонистов инсулина по действию

на углеродный обмен

Наименование гормона ГОРМОН РОСТА

Дата открытия 1944 год

Первооткрыватели

ГЕРБЕРТ ЭВАНС,

ЧО ХАО ЛИ

Глава десятая

Болезни роста

Весной 1984 года 20-летний Джоуи Родригес летел из Калифорнии в Мэн в гости к бабушке и дедушке. Через несколько часов после взлета он встал и от резкого приступа головокружения едва не свалился. Мама дала ему конфету. Она решила, что у него опять упал сахар в крови. Беспокоиться, казалось, было не о чем.

У Джоуи было немало проблем со здоровьем. В раннем детстве ему диагностировали дефицит гормонов роста и щитовидной железы. Его инсулиновая система, поддерживающая баланс сахара в крови, не работала. В подростковом возрасте Джоуи получал инъекции всех трех гормонов (тиреоидных, гормона роста и инсулина). Вместо обычных трех раз в неделю Джоуи получил специальное разрешение от Национального агентства по гипофизам на ежедневные уколы гормона роста, потому что если он пропускал хоть один день курса гормона роста, начинались резкие перепады инсулина. (Гормон роста влияет не только на рост, но и на метаболизм сахара.) Иногда даже после получения назначенной дозировки всех гормонов его сахар в крови резко падал – и начинался приступ головокружения. Немного сахара помогало ему прийти в себя, так что его мать всегда носила с собой сладости[1].

В Мэне головокружения не отступили. Он плохо себя чувствовал несколько дней. Когда дедушка предложил ему прокатиться на моторной лодке, Джоуи ответил, что «ему кататься не надо, и так голова кружится»[2]. Поначалу его мать особенно не беспокоилась, но на пути домой ему стало хуже. Это уже было не просто головокружение: Джоуи казался другим, непохожим на себя. Он споткнулся, спускаясь с самолета. Ходил так, словно ему было трудно координировать движения своего худого тела. Он был похож на пьяного, хотя ничего не пил. Даже речь стала даваться с трудом. Он говорил так, словно к языку были привязаны маленькие гирьки.

Миссис Родригес тут же отвезла сына в Стэнфордский университет, чтобы проконсультироваться с врачами, наблюдавшими за уровнем его гормонов. Они не нашли ничего из ряда вон выходящего. Тогда она позвонила специалисту, который ухаживал за ним в детском возрасте. Доктор Рэймонд Хинц прописал Джоуи все его лекарства и больше 10 лет наблюдал за ним, пока Джоуи не вырос из педиатрической клиники. С медицинской точки зрения Хинц знал Джоуи лучше, чем кто-либо другой.

Когда доктор Хинц услышал страх в голосе миссис Родригес, которую считал весьма стойкой женщиной, он сказал ей немедленно везти Джоуи в кабинет экстренной помощи. Там он их и встретил. Все анализы крови, рентгеновские снимки и сканирования мозга показали нормальный результат, так что мать с сыном отправили домой. Но миссис Родригес не могла поверить, что ее сын, который постоянно падал при ходьбе и с трудом говорил, здоров. Каждый день ему становилось все хуже.

Она пошла на прием к неврологу. Джоуи доковылял до кабинета, держа ноги широко расставленными, словно боялся упасть, поставив их вместе. Изо рта у него текла слюна. Плечи сутулились. Голова покачивалась туда-сюда. Речь казалась непосильной нагрузкой на нижнюю челюсть. Хуже всего – его это, судя по всему, нисколько не беспокоило.

Совершенно сбитый с толку невролог положил Джоуи в больницу, а затем обсудил его случай на еженедельной конференции специалистов – от головокружения в самолете до когнитивного упадка. Врачи сделали несколько предположений, в том числе что он мог подхватить инфекцию в лесах штата Мэн. Но это не объясняло эпизод в самолете, который случился до прибытия в Мэн. Потом они задались вопросом, не развивается ли у юноши дегенеративное заболевание мозга, но не смогли решить, какое именно. Доктор Майкл Аминофф, молодой преподаватель – еще не профессор, – поднял руку. «Болезнь Крейтцфельдта – Якоба», – сказал он. Это редкая, смертельная болезнь мозга, которую для краткости называют БКЯ. Аминофф работал в электроэнцефалографической лаборатории и проводил сканирование мозга (ЭЭГ). Он увидел электрические изменения в мозге Джоуи и решил, что они очень похожи на те, которые наблюдаются у взрослых с БКЯ. Также он добавил, что Джоуи и в целом выглядит как больной БКЯ: страдает быстро прогрессирующей деменцией, у которой нет никаких других видимых причин.

Старшие врачи отмахнулись от его предположения. Во-первых, тогда молодые люди болезнью Крейтцфельдта – Якоба не болели; типичному пациенту было в среднем лет 80. Во-вторых, БКЯ начинается не с неловкости, а с деменции.

БКЯ невозможно диагностировать ни одним тестом или анализом. ЭЭГ – это возможное доказательство, на основании которого нельзя ставить точный диагноз. Единственный способ точно сказать, страдал ли пациент этим заболеванием, – осмотр мозга при вскрытии. Патологоанатомы легко определяют характерный признак заболевания: губчатый, «дырявый» мозг.

Когда Аминофф – сейчас он невролог и директор Клиники болезни Паркинсона и расстройств движения Калифорнийского университета в Сан-Франциско – прочитал о Джоуи, он задал себе вопрос, не был ли гормон роста, который давали Джоуи, чем-либо заражен. Он сказал, что нужно проверить доноров, т. е. найти трупы, чьи гипофизы взяли для извлечения гормона роста, и проверить, не было ли у них болезни мозга. Старшие врачи не обратили внимания и на этот совет. От его слов отмахнулись как от наивного предположения слишком энергичного, неопытного новичка.

Через шесть месяцев после того полета в Мэн Джоуи умер, так и не дожив до 21-го дня рождения. Вскрытие показало, что его мозг действительно был губчатый и «дырявый». Очевидно, он умер от болезни Крейтцфельдта – Якоба. Через несколько лет БКЯ Джоуи – и сотен других детей – связали с загрязненным гормоном роста.

История гормона роста – это пример того, как в медицинском открытии все может пойти и правильно, и неправильно. Мы видим в ней изобретательность ученых, гордыню врачей и отчаянную целеустремленность родителей. Самым большим страхом было, что терапия не сработает и не поможет детям вырасти. Трагическая реальность загрязнения проявилась лишь через много лет.

Вначале все работали вместе. Родители 1960-х годов были детьми в 1940-х годах, когда появились антибиотики, которые превозносили как возможность навсегда избавиться от инфекционных болезней. Они были подростками в 1950-х годах, когда люди вставали в очереди на прививку от полиомиелита, которая, как уверяли врачи, навсегда сотрет это заболевание с лица земли. Они были не такими скептиками, как мы сейчас, и не боялись скрытых токсинов. Они верили в медицинскую науку. Они верили в добро, которое она несла.

А еще они были активистами. Они устраивали демонстрации против войн, за гражданские права, против сегрегации. У них был настрой «мы сможем это сделать»: они требовали лекарств, доступ к которым, как им казалось, был их неотъемлемым правом. Они были обеспокоены, но оптимистичны; отчаянны, но организованы. Тот самый оптимизм, который заставил Барбару Балабан собирать гипофизы, сделал ее слепой к потенциальным побочным эффектам.

ИСТОРИЯ ЭНДОКРИНОЛОГИИ – ЭТО ИЗОБРЕТАТЕЛЬНОСТЬ УЧЕНЫХ, ГОРДЫНЯ ВРАЧЕЙ И ОТЧАЯННАЯ ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕННОСТЬ РОДИТЕЛЕЙ ОДНОВРЕМЕННО.

Сага о гормоне роста – это история о клиницистах, которые были так же возбуждены громкими заголовками о гормонах. Они с таким же нетерпением, как и родители, стремились помочь юным пациентам почувствовать себя лучше. Именно они были на переднем фронте науки, назначая вакцины и антибиотики, так что с не меньшим, а то и бо́льшим энтузиазмом относились к любым новым достижениям медицины. Многие старые врачи видели, как резко сокращается материнская смертность при родах и как продлевается жизнь пациентов благодаря чудесам современной науки.

Но это история не только о наивных родителях и смелых врачах. Как выразился один эндокринолог годы спустя, лучше всего мы видим все через ретроспектоскоп. Иными словами, оглянуться назад и увидеть виновника всегда просто, но вот в тумане путешествия улики – и даже предупреждения – часто кажутся случайными, незначительными «сорняками» в лесу.

Когда после смерти Джоуи выяснилось, что у него была болезнь Крейтцфельдта – Якоба, Рэй Хинц, его педиатр, запаниковал: БКЯ – редкая болезнь; она ежегодно поражает примерно одного человека из 1 млн. Существует немало болезней, похожих на БКЯ: коровье бешенство у британских коров, почесуха овец, куру у племени в Папуа – Новой Гвинее, и это далеко не весь список. Врачи записывают их все в одну категорию – трансмиссивные спонгиоформные энцефалопатии (ТСЭ). Из самого названия уже ясно, что мы знаем об этих болезнях, а что не знаем: они заразны, создают губчатые отверстия и поражают мозг.

Хинц вспомнил, что на эндокринологической конференции два года тому назад кто-то что-то сказал о вероятности попадания зараженной мозговой ткани в препараты гормона роста. Тогда это казалось маловероятной, гипотетической ситуацией. А теперь, похоже, это стало суровой реальностью. 25 февраля 1985 года Хинц написал письмо в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA), Национальный институт здравоохранения и Национальное агентство по гипофизам, в котором изложил свои опасения. Администрация Национального института здравоохранения, в свою очередь, связалась с педиатрами-эндокринологами и призвала их проверить своих бывших пациентов, которым они давали гормон роста. Ученые хотели узнать, что означает это открытие Хинца: просто случайное совпадение или же непосредственную связь.

* * *

8 марта 1985 года группа экспертов по гормону роста собралась в Вашингтоне. Большинство из них отнеслись к новости скептически. В конце концов, это всего лишь один мальчик. Их больше беспокоила возможная общенациональная паника, чем общенациональная эпидемия. Если паника распространится, то тысячи детей могут лишиться важнейшего лечения – и все из-за одной случайной смерти.

Доктор Роберт Близзард, стоявший во главе системы сбора гипофизов, вспоминал, что тогда ему показалось, что Хинц, его близкий друг, слишком остро на все реагирует. «Один случай – это еще не тенденция», – сказал он.

Близзард, со своей стороны, делал себе инъекции гормона роста. Когда он лечил детей с проблемами роста, его поразило еще одно явление: кроме низкого роста, многие из них выглядели стариками. Их кожа была морщинистой, щеки не были пухлыми. Близзард задумался, не заставляет ли недостаток гормона роста их слишком быстро стареть. А затем решил проверить, не замедляют ли инъекции гормона роста процесс старения. Или, может быть, даже обращают биологические часы вспять? Убирают морщины с лица? Восстанавливают цвет волос? В 1982 году – за несколько лет до того, как Рэй Хинц поднял тревогу – он попробовал гормон роста на себе и уговорил нескольких друзей сделать то же самое. Они принимали по 1 мг каждый день. «Мой курс продлился 2,5 года; остальные ребята принимали гормон 1,5 года», – рассказывал Близзард.

ЭКСПЕРТОВ БОЛЬШЕ БЕСПОКОИЛА ВОЗМОЖНАЯ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНАЯ ПАНИКА,

ЧЕМ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНАЯ ЭПИДЕМИЯ.

Близзард наблюдал за ключевыми метаболическими индикаторами и измерял плотность костей. Он даже изучал ногти. «Публиковать я ничего не стал, – сказал Близзард, – но узнал то, что хотел узнать: седые волосы не становились снова черными, а девушки не смотрели вам вслед».

Но вот гормон роста, убивающий людей? Глупости.

Кэрол Хинц, вдова Рэя Хинца, хорошо помнит те дни. (Рэй Хинц умер в 2014 году.) «То было очень тяжелое время, – вспоминала она. – Некоторые эндокринологи испугались, считали, что он зря подливает масло в огонь. Они просто не могли поверить. Врачи звонили нам домой и спрашивали его: “Ты вообще что творишь? Тут нет ничего плохого”. Доктор Близзард сам принимал гормон и чувствовал себя отлично. Другие пытались сказать, что Джоуи был наркоманом, или еще что-то такое. Мой муж хорошо знал его семью и сказал, что это просто невозможно».

Через месяц после собрания экспертов – через месяц после того, как Близзард отмахнулся от предположений о том, что гормон роста может быть опасен, – Близзарду позвонил врач, работавший с одним из его бывших пациентов. 32-летний мужчина из Далласа, штат Техас, умер с такими же симптомами, как Джоуи Родригес: пьяная походка, затем быстрое развитие деменции. Он тоже много лет принимал гормон роста. Его врачи предположили, что у него болезнь двигательных нейронов, возможно – рассеянный склероз.

Затем доктор Маргарет Макгилливрей, педиатр-эндокринолог, получила звонок от семьи бывшего пациента, 22-летнего мужчины из Буффало, штат Нью-Йорк. Снова то же самое: потеря контроля над движениями, потом деменция и смерть. Никто не связывал его болезнь с гормоном роста. Никто не догадался позвонить его бывшему педиатру-эндокринологу, когда начались неврологические симптомы.

После трех случаев беспечность доктора Близзарда переросла в тревогу. Или, как выразился нейробиолог Пол Браун в статье об истории гормона роста: «Новая информация стала громом среди ясного неба и навсегда предрешила судьбу терапии натуральным гормоном роста»[3].

Эксперты по гормону роста снова собрались 19 апреля 1985 года. На этот раз доктора Хинца уже никто не называл паникером. FDA запретила практически все виды терапии человеческим гормоном роста. Разрешение оставили только для детей с таким серьезным дефицитом собственного гормона, что они бы умерли не от инъекций, а без них.

Вскоре после этого FDA одобрила для применения искусственный гормон роста, синтезированный в лаборатории Genentech; компания тут же превратилась из маленького стартапа в крупную биотехнологическую фирму. Как сухо отметил доктор Браун, «Только Genentech сейчас не в трауре»[4]. До фиаско с гормоном роста гормоны людей и животных считались натуральными и, соответственно, более безопасными. Синтезированных в лаборатории гормонов побаивались. Но все изменилось после того, как люди начали умирать. Синтетические гормоны внезапно стали казаться чистыми и менее токсичными. Запрет не покончил с терапией гормоном роста: вместо одного типа гормона (полученного из гипофизов) просто стали применять другой (полученный в лаборатории).

Врачи, как и все люди, подвержены влиянию политики, масштабных страхов, культуры своего времени. Человеческий гормон роста, добытый из трупов, использовали для лечения в 1960–1970-х годах – еще до того, как появились первые страхи, что в частях тела может таиться зараза. Конечно, ткани проверяли на небольшое число известных вирусов, но вот на предотвращении неизвестных заболеваний акцент не делался. По словам одного биохимика, рассуждали в те времена примерно так: продукт получен из человеческой ткани; как человеческая ткань может навредить другим людям? Трагическая реальность, где через гормон роста человека передавалось смертоносное вещество, вскрылась в середине 1980-х годов – в то же самое время, когда эпидемия СПИДа вызвала по всей стране ужас перед смертельной болезнью, которая остается незамеченной в телесных жидкостях и тканях.

В это время Национальный институт здравоохранения запустил громоздкий процесс обращения к каждому, кто когда-то получал инъекции гормона роста – их набралось 7700. Это оказалось нелегко, потому что соблюдалась приватность пациентов, и их имена не были внесены ни в какой реестр. Чиновники перебирали данные, в которых имена пациентов заменяли кодами, обращались к врачам, которые, возможно, помнили своих прежних пациентов. Некоторые врачи уже ушли на пенсию. Некоторые записи просто выбросили.

Впрочем, поиск пациентов не был самой тяжелой задачей. Полученный из гипофизов гормон роста сливался в большие емкости. Не было никакой возможности определить, кто получил гормон из какой железы. Даже если сотрудникам Национального института здравоохранения и удалось бы определить загрязненные партии, никто не знал, перемешивался ли зараженный гормон с чистым.

Сотни пациентов, получавших гормон роста и когда-то считавших себя счастливчиками, потому что им удалось добиться доступа к ограниченному ресурсу, теперь боялись, что обречены. Малеры, Балабаны и тысячи других семей получили двухстраничные письма от Национального института диабета и пищеварительных и почечных заболеваний, датированное 27 ноября 1987 года. В нем говорилось, в частности, что гормон роста, который получали их дети много лет назад, возможно, был заражен смертельной болезнью. Также в письме предупреждали, чтобы их дети не сдавали кровь, потому что с ней они могут передать смертоносное вещество. Впрочем, больше всего родителям хотелось знать, больны ли их дети.

А вот этого никто сказать не мог. Болезнь может прятаться в мозге десятилетиями, прежде чем запустить сначала физический, а затем и когнитивный упадок. После активации она убивает быстро – зачастую всего через шесть месяцев после первых симптомов. Никто не знал, о чем говорят пять уже известных смертей: это всего лишь случайность, окончание маленького, пусть и трагичного эпизода, или же начало целой эпидемии. Лишь время могло дать ответ.

Балабаны получили письмо, когда Джеффу было 35, и он жил в Калифорнии. «По-моему, я не рассказала Джеффу все сразу, – вспоминала Барбара Балабан. – По-моему, мы долго решали, как бы выразиться. Мы очень осторожно сказали ему, что у других детей проявилась плохая реакция». Они точно не говорили ничего о «смертельной болезни мозга».

Ларри Сэмюэл, юрист из Нового Орлеана, тоже получал уколы гормона роста. Он сказал, что «не паниковал и не гневался, но у меня были вопросы, а Боб [Близзард] всегда был со мной честен, и он очень беспокоился. Я хочу сказать, что, ну, где-то лет пять назад, после “Катрины” – да, у нас сейчас вот такая здесь точка отсчета, – у меня появился тремор, и врачи быстро определили, что это не болезнь Паркинсона. Я позвонил ему [доктору Близзарду] и спросил: это не может быть связано с болезнью Крейтцфельдта – Якоба?»

Журналист Дэвид Дэвис тоже получал в детстве инъекции гормона роста. Он взял интервью у других пациентов, после чего написал следующее: «Преобладающее чувство, которое я заметил в своих интервью, – брошенность: люди, которые втянули нас в эту заваруху, оставили нас. Примерно раз в год, не чаще, они присылали нам новости»[5].

Новость о загрязненном гормоне заставила задуматься и другие страны: это чисто американская проблема или же общемировая? И, конечно же, в других странах тоже нашлись похожие смерти. Сара Лей, молодая англичанка, получавшая гормон роста, умерла от БКЯ в 1988 году. Потом появились и другие случаи. Британские власти поначалу решили не сообщать ни о чем пациентам, чтобы не вызвать панику у широкой публики.

Потом умерший от БКЯ обнаружился в Австралии. Австралийские власти решили сообщить обо всем врачам, а те уже пусть сами решают, передавать ли новости дальше.

Вскоре почти весь мир перестал пользоваться гормоном роста, полученным из трупов. Великобритания, Новая Зеландия, Гонконг, Бельгия, Финляндия, Греция, Швеция, Венгрия, ФРГ, Аргентина и Нидерланды отказались от натурального гормона. Но не Франция. Доктор Жан-Клод Жоб, педиатр, возглавлявший «Франс-Ипофиз», французское агентство по гипофизам, решил добавить еще одну дополнительную степень очистки вместо того, чтобы перейти на синтетическую версию. Он не останавливал производство человеческого гормона роста еще три года – и эта задержка позже ему аукнулась.

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОРМОН РОСТА, ДОБЫТЫЙ ИЗ ТРУПОВ, ИСПОЛЬЗОВАЛИ ДЛЯ ЛЕЧЕНИЯ В 1960–1970-Х ГОДАХ – ЕЩЕ ДО ТОГО, КАК ПОЯВИЛИСЬ ПЕРВЫЕ СТРАХИ, ЧТО В ЧАСТЯХ ТЕЛА МОЖЕТ ТАИТЬСЯ ЗАРАЗА.

Пессимисты появились одновременно с началом терапии. Доктор Алан Дикинсон, директор отделения невропатогенеза в Эдинбурге, был экспертом по почесухе (овечьей версии болезни Крейтцфельда – Якоба), которой животные страдали многие годы. В 1976 году он отправил письмо в Британский совет по медицинским исследованиям, в котором предупреждал, что гипофизы могут быть заражены БКЯ. По его словам, никто его не послушал.

Другим скептиком был доктор Альберт Парлоу, заведующий лабораторией Медицинского центра Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, расположенного в Торренсе, штат Калифорния; в этой лаборатории извлекали гормон роста из гипофизов. Примерно в то же время, когда поднял тревогу доктор Дикинсон, доктор Парлоу выразил беспокойство, что процессы, используемые в других американских лабораториях для извлечения гормона, недостаточно хорошо его очищают. Кто-то считал, что дополнительные этапы очистки уменьшат выход гормона, а это всегда было большим источником беспокойства, учитывая, что исходных материалов для выделения гормона и без того не очень много. Но метод Парлоу включал в себя дополнительную степень очистки, которая, как считал сам Парлоу, выдавала более чистый продукт.

Исследование 2011 года, в которое было вовлечено 5570 человек, получавших гормон роста с 1963 по 1985 год, похоже, подтвердило опасения Парлоуб. В 1977 году Национальное агентство по гипофизам доверило переработку гипофизов одной только лаборатории доктора Парлоу – не из соображений безопасности, а потому, что метод выделения Парлоу на самом деле давал намного больший выход гормона, чем все другие процессы: 7 мг против стандартного 1 мг. В исследовании 2011 года выяснилось, что все 22 жертвы болезни Крейтцфельда – Якоба в США получали гормоны до того, как переработкой занялась лаборатория Парлоу. Команда ученых, включавшая в себя специалистов из Центра по контролю и профилактике заболеваний и Национального института здравоохранения, пришла к выводу, что метод очистки Парлоу «значительно уменьшил содержание или полностью уничтожил» вещество, вызывавшее БКЯ. Доктор Сальваторе Раити, бывший директор Национальной гипофизарной ассоциации, сказал, что не сомневается, что «после приема гормона более позднего производства ни одного случая не было, потому что у нас в распоряжении были более совершенные знания и техника переработки»[7].

ЛЕГКО ОБВИНИТЬ В ТРАГЕДИИ С ГОРМОНОМ РОСТА ВСЕХ ВРАЧЕЙ СКОПОМ. ОДНАКО БОЛЬШИНСТВО СПЕЦИАЛИСТОВ УВЕРЕНО: ПОЛЬЗЫ ОТ ЭТОГО ЛЕЧЕНИЯ БЫЛО ЯВНО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВРЕДА.

Национальный институт здравоохранения и по сей день продолжает отслеживать американцев, получавших инъекции гормона роста. С 1985 года, когда началось отслеживание, из 7700 бывших пациентов умерли 33 человека[8]. Во Франции из 1700 получателей гормона роста умерли 119 (столько же, сколько во всех остальных странах вместе взятых, да и доля намного выше). В Великобритании из 1849 пациентов умерли 789, плюс у одного диагностировали БКЯ в августе 2017 года, но на момент написания книги он был жив[9]; в Новой Зеландии умерли шесть человек из 159. Голландия и Бразилия сообщили о двух смертях, Австрия, Катар и Ирландия – об одной. Все эти случаи связали с болезнью Крейтцфельда – Якоба.

Несколько американских семей попытались подать в суд на своих врачей или Национальный институт здравоохранения, но ни одного человека или организацию не признали виновными в преступной халатности. В тех случаях, когда дела все-таки доходили до суда, вердикт был следующим: врачи действовали согласно существовавшей тогда стандартной практике. Большинство исковых заявлений даже не были приняты.

В 1996 году британские суды встали на сторону пациентов, выделив 7,5 млн долларов США на компенсацию не только семьям умерших, но и всем, кто проходил лечение потенциально загрязненным гормоном роста[10].

В 2008 году группа французских семей подала в суд на семерых врачей и фармацевтическую компанию, обвиняя их в непредумышленном убийстве и обмане[11]. Они проиграли дело. «Боюсь, мы не получили никаких уроков из этого дела, и нас ждут новые, более крупные скандалы со здравоохранением в отсутствие адекватного научного и медицинского внимания к последствиям, которые новые методы лечения могут оказать на молодых людей и будущие поколения», – объявил доктор Люк Монтанье, получивший Нобелевскую премию за изоляцию ВИЧ, – вируса, который вызывает СПИД. Он выступал экспертом-свидетелем на стороне семей.

Легко обвинить в трагедии с гормоном роста всю медицинскую профессию скопом. Но многие врачи, в том числе Близзард, считают, что пользы от этого метода лечения было все-таки больше, чем вреда. Джеффу Балабану и Ларри Сэмюэлу повезло: они благодаря лекарствам подросли на несколько дюймов и не страдали ни от каких побочных эффектов. Если и есть у этой истории герой, то это Рэй Хинц, врач, который заметил невероятную на первый взгляд связь. Когда его пациент Джоуи Родригес умер от редкой болезни мозга, он мог просто предположить, что это неудачное стечение обстоятельств, какая-нибудь врожденная мутация или редкая инфекция, которую он где-то подхватил. Но Хинцу помогли две вещи: во-первых, он вспомнил ту самую фразу, произнесенную много лет назад, а во-вторых, что еще важнее, он знал Джоуи и его семью. Когда Джоуи заболел, он был рядом с ним, слушал, наблюдал, замечал важнейшие зацепки, которые можно получить только из общения с пациентом, а не из лабораторных анализов. Хинц был совершенно прав, подняв тревогу; это привело к раскрытию тайны, которая, вполне возможно, могла бы оставаться не замеченной годами.

ЭСТРАДИОЛ

Основной и наиболее активный женский половой гормон (эстроген)

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Стимулирует развитие и функцию женских половых органов

Стимулирует развитие вторичных половых признаков

Регулирует созревание яйцеклеток, определяет половое поведение

Наименование гормона

ЭСТРОГЕН

Дата открытия 1929 год

Первооткрыватели

АДОЛЬФ ФРИДРИХ ИОГАНН БУТЕНАНДТ

Глава одиннадцатая

Горячие головы: загадки менопаузы

Флоренс Хеселтайн, акушер-гинеколог, пожалуй, как никто посвятила себя женскому здоровью. Она основала Общество исследований женского здоровья и заседала в правлении «Американских женщин в науке». Она была директором Центра исследования популяций Национального института здравоохранения и доцентом Йельского университета. Кроме медицинского диплома, она имела степень кандидата наук по биофизике МТИ. Более того, она еще и стала одним из авторов книги Menopause: Evaluation, Treatment and Health Concerns («Менопауза: оценка, лечение и возможные проблемы со здоровьем»), в которой свели воедино самую современную информацию1. Хеселтайн была инсайдером: у нее был доступ к разговорам медиков-экспертов за закрытыми дверями.

Тем не менее, заметив первые признаки подступающей менопаузы, она решилась на операцию, которая привела коллег в ужас. Даже в собственной книге она не упоминала тот курс действий, который избрала для себя.

Летом 1990 года, когда Флоренс Хеселтайн было 48 лет, она убедила гинеколога сделать ей гистерэктомию – операцию по удалению матки. Никаких медицинских показаний у нее не было – ни болезненных ощущений, ни рака, при которых обычно делают подобную операцию.

Когда Хеселтайн приняла решение, она уже не входила в штат Йельского университета – она каждую неделю ездила из Нью-Хейвена, где жили ее муж и дочери, в Бетесду, штат Мэриленд, где располагался Национальный институт здравоохранения. Она не хотела делать гистерэктомию в Йеле, потому что знала, что ее бывшие коллеги отнесутся к этому очень болезненно. Она, конечно, никогда не чуралась споров, но не хотела, чтобы ее личное решение стало поводом для споров и пересудов. Так что она отправилась в госпиталь, в котором когда-то училась. «Я позвонила своему любимому гинекологу из Бостона и попросила записать меня перед Днем труда[14]».

Хеселтайн хотела принимать эстроген, чтобы избавиться от приливов жара – приступов сильной потливости, повышенной температуры и покраснения кожи. Но эстроген, как она знала, повышает риск возникновения рака эндометрия (внутреннего слоя матки). Именно поэтому она хотела удалить свою матку. Без матки она сможет спокойно принимать гормон и ни о чем не беспокоиться.

«У меня были ужасные приливы жара, причем даже одновременно с менструациями, – объясняла она через много лет после операции. – Я посмотрела на данные о гормонах, известные в 1980-х годах, и поняла, что это мой случай».

Хеселтайн отлично знала, что могла отказаться от операции и начать принимать вместе с эстрогеном прогестерон. Прогестерон, как она знала, снижает риск развития рака матки. Но принимать прогестерон ей как раз совсем не хотелось. «Он ухудшает самочувствие и усиливает кровотечение, – сказала она. – В английском языке, пожалуй, нет такого слова, чтобы описать, насколько ужасно вы себя чувствуете. Вот почему я сделала гистерэктомию: я хотела принимать эстроген, но не прогестерон, к тому же я еще и избавилась от риска рака шейки матки». После гистэректомии получить рак шейки матки невозможно. Риск развития рака шейки матки повышается в связи с наличием папилломавируса человека, передающегося половым путем. Или, как она выразилась, «Я – дитя 1960-х годов:, тогда все сменили кучу партнеров, так что одна операция избавила меня сразу от двух рисков».

С тех пор Хеселтайн ежедневно стала принимать по 1 мг эстрадиола.

Примерно в то же время, когда Хеселтайн пыталась свести к минимуму симптомы менопаузы, Хелен Фишер, антрополог из Американского музея естественной истории, написала статью, в которой превозносила чудеса гормональных перепадов среднего возраста. В колонке, вышедшей в 1992 году в The New York Times, она утверждала, что пониженный эстроген и слегка повышенный тестостерон у женщин во время менопаузы делают их более уверенными в себе и агрессивными на рабочем месте. «А биологические изменения, вызванные менопаузой, укрепят их интерес к власти и улучшат умение ею пользоваться»[2].

Ну, может быть. Может быть, повышенная самоуверенность действительно позволит «женщинам поколения «беби-бум» добиться высоких политических должностей», по выражению Фишер. Она не давала никаких ссылок на научную литературу, подтверждавшую ее заявления. Скорее всего, она просто хотела помочь женщинам более позитивно взглянуть на свои стареющие тела и старую, как мир, ситуацию на работе. Или, может быть, сообщить миру, что женщинам и после наступления менопаузы есть еще что ему предложить и их не нужно увольнять с работы после того, как они теряют способность приносить потомство.

Как бы оптимистично ни писала Фишер, на деле менопауза портила жизнь многим женщинам. Окончание месячных, как известно многим поколениям женщин, часто похоже на их начало: многих женщин охватывают приступы внутренней ярости – такой, какой они не испытывали с подросткового возраста, – а внутренний диалог превращается в последовательность язвительных фразочек, которые иногда внезапно звучат уже не в голове, а вслух.

СИМПТОМЫ МЕНОПАУЗЫ У ЖЕНЩИН ВЫРАЖЕНЫ ПО-РАЗНОМУ – У ОДНИХ ОНИ ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛЫЕ И МОГУТ ТЯНУТЬСЯ ДЕСЯТИЛЕТИЯМИ, У ДРУГИХ НЕ ПРОЯВЛЯЮТСЯ ВОВСЕ.

А потом начинаются приливы жара. На самом деле, в английском варианте термин звучит не очень удачно. (Нot flash – название приливов на английском – «вспышка жара»). Формулировка «вспышка жара» кажется чем-то скоротечным: вспыхнуло и погасло, ничего особенного. Но на самом деле это больше похоже на постоянно работающую в животе печку, которая вызывает невыносимый, удушающий зной. У большинства женщин – порядка 80 % – приливы жара начинаются после 50 лет и задерживаются на несколько лет, иногда проявляя себя днем, иногда не давая спать ночью. В Великобритании вместо американского термина hot flash используют hot flush (горячий слив), который звучит, как отсылка к туалетной метафоре, но вместе с тем описывает более продолжительный, растянутый во времени процесс, так что подходит лучше.

У некоторых, кому особенно не повезло, симптомы задерживаются на десятилетия[3]. А у везучего меньшинства их не бывает вообще. Некоторые женщины вообще пропускают всю эту стадию: у них прекращаются месячные – и все. Никаких беспорядочных приступов жара, потливости, озноба и сопровождающих их перепадов настроения; никакого тумана в голове; либидо вполне нормальное. Таким женщинам все остальные наверняка кажутся раздражительными стервами.

Хеселтайн сделала операцию в 1990-х годах; в этот период, по ее словам, в обществе произошел «тектонический сдвиг в интересе к менопаузе». Многие женщины, требовавшие информации о менопаузе, были теми же самыми женщинами, которые в свое время требовали более безопасных противозачаточных таблеток. Их интересы «старели» вместе с ними. С окончанием детородного возраста их стали интересовать гормоны не для контрацепции, а для менопаузы. Менопауза и сопровождающие ее проблемы попали в передовицы газет, обсуждались в вечерних новостях, даже проникли в несколько комедийных сериалов[4]. Не то чтобы до 1990-х годов о менопаузе вообще никто не говорил, но обсуждения, безусловно, стали намного более горячими. Проблемы женщин вышли на первые роли – отчасти благодаря Бернардин Хили, первой женщине-директору Национального института здравоохранения, назначенной в 1991 году. Под ее руководством увеличилось финансирование исследований, посвященных женскому здоровью.

Несколько исследований Национального института здравоохранения показали, что прием гормонов после наступления менопаузы не только облегчает симптомы, но и снижает риск возникновения болезней старения, в частности остеопороза, болезни Альцгеймера и заболеваний сердца[5]. Врачи и фармацевтические компании отнеслись к открытию с большим энтузиазмом. Но шумиха стареющим женщинам нисколько не помогла. Они по-прежнему хотели получить ответы на два вопроса: 1) что делать с менопаузой; 2) что происходит с их стареющими телами. И первые ответы как раз начали появляться[6].

Доктор Роберт Фридман, профессор психиатрии и акушерства и гинекологии в Уэйновском университете, – ведущий исследователь приливов жара[7]. Первые его исследования не имели отношения к менопаузе. В 1984 году он изучал вопрос, может ли биологическая обратная связь (использование мыслей для изменения физиологических симптомов) помочь людям с болезнью Рейно, которая вызывает болезненное похолодение рук и ступней в холодную погоду. «Однажды днем в пятницу, – вспоминал Фридман, – ко мне пришел аспирант и сказал: я читал ваши исследования и знаю, что Вы можете взять “холодных” женщин и сделать их “теплее”. А можете ли Вы взять “горячих” женщин и “охладить” их?»

Мать студента страдала от приливов жара. Фридман не изучал менопаузу специально, но задача его заинтриговала, и он дал объявление в местную газету о поиске добровольцев. Он не надеялся, что найдет хотя бы десяток, но его буквально забросали письмами: женщины были готовы попробовать что угодно, лишь бы хорошо поспать ночью или избавиться от сильнейшей потливости.

ПОД РУКОВОДСТВОМ БЕРНАРДИН ХИЛИ – ПЕРВОЙ ЖЕНЩИНЫ-ДИРЕКТОРА НАЦИОНАЛЬНОГО ИНСТИТУТА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ – УВЕЛИЧИЛОСЬ ФИНАНСИРОВАНИЕ ИССЛЕДОВАНИЙ, ПОСВЯЩЕННЫХ ЖЕНСКОМУ ЗДОРОВЬЮ.

Фридман разработал метод провоцирования приливов жара в лаборатории, а также метод объективного наблюдения за ними. Во время экспериментов женщины ложились на шезлонги в комнате, где постепенно повышалась температура. Участниц эксперимента также обертывали ковриками, которые наполняли горячей водой, – чем-то вроде электрических одеял или, как объяснял Фридман, покрывал, которыми отогревают новорожденных или лабораторных животных. Чтобы точно знать, когда начинается прилив жара, он прикреплял к груди электроды, как для ЭКГ. Электроды измеряли электропроводность. Соль, содержащаяся в поте, повышает электропроводность; это было сигналом о том, что прилив жара начался. Наконец, чтобы получить информацию о внутренней температуре женщины, Фридман использовал съедобный термометр – инструмент размером с большую таблетку, разработанный другим ученым. Женщины проглатывали этот термометр – и он каждые 30 секунд, перемещаясь от рта к анальному отверстию, передавал показания на приемник, который либо надевался на пояс, либо располагался в другом месте лаборатории. «Он проходит через кишечник за то время, за которое у вас по нему обычно проходит пища, – объяснил Фридман, – а потом выходит вместе с фекалиями. Забирать их не обязательно, хотя мой покойный замечательный главный инженер Сэм Уотсон все-таки забрал самый первый, чтобы разобрать и посмотреть, как он работает».

Фридман перепробовал самые разные способы, чтобы найти хоть что-нибудь, что сведет к минимуму приливы жара. Самым эффективным способом, по его словам, оказалось глубокое брюшное дыхание в течение 15 минут два раза в день. Оно облегчало дневные приливы жара, но не ночные. «Ночь – это проблема, – сказал он. – Мы так и не придумали, как применять этот метод в ночное время».

Большинство людей не замечают небольших перепадов, примерно в полградуса Фаренгейта [5/18 °C], во внутренней температуре тела. Более резкое снижение температуры заставляет человека дрожать, чтобы согреться, а более резкое повышение заставляет потеть, чтобы охладиться. А вот у женщин во время менопаузы этот «климат-контроль» отключается. Едва заметное повышение температуры тела может вызвать целое цунами пота. Именно поэтому женщина во время менопаузы может обмахиваться веером в не очень жаркой комнате, где всем остальным вполне нормально. Вот почему когда температура ночью чуть повышается, женщина во время менопаузы сбрасывает одеяло и раскидывает подушки, пока все остальные спокойно спят (ну, все, кроме тех, в кого эти одеяла с подушками прилетают).

Поскольку приливы жара начинаются, когда снижается уровень эстрогенов, ученые долго предполагали, что одно связано с другим – правда, как обнаружилось, важен не просто пониженный уровень эстрогенов как таковой, а именно его спад. Женщины с хронически низким уровнем эстрогенов не страдают от приливов жара, но даже у них ученым удавалось вызвать симптомы: им назначали прием эстрадиола, а потом отменяли курс. Кроме того, было замечено, что во время приливов жара повышается уровень адреналина – гормона, отвечающего за реакцию «бей или беги». Возможно, именно поэтому некоторые женщины во время менопаузы говорят, что чувствуют панику, особенно в жарких, тесных пространствах, – ужасную тревогу, которую, возможно, вообще не чувствовали до менопаузы.

Но, хотя все эти различные физиологические события хорошо задокументированы (снижение эстрогенов, повышение адреналина, расширение сосудов), пока еще неизвестно, как они связаны[8]. Вызывает ли падение эстрогенов повышение адреналина? Или же в этом участвует еще какой-нибудь гормон?

Реакция людей на изменения температуры довольно сложна. Сеть из нервов и гормонов соединяет температурные рецепторы в коже с внутренними органами. Когда температура меняется и воздействует на организм, ученые могут наблюдать за результатами. Но вот порядок событий определить очень сложно. Это все равно что найти паутину и попытаться представить, в каком порядке паук ее плел.

Большое препятствие для исследований – отсутствие хороших животных моделей. Люди – похоже, единственные живые существа, которые испытывают приливы жара при наступлении менопаузы. «Я провел четыре года, пытаясь вызвать прилив жара у макаки-резуса, – рассказывал Фридман. – Мы удаляли им яичники, убирали эстрогены, нагревали – все без толку».

Некоторые ученые считают, что у косаток бывают приливы жара, и, соответственно, это единственные млекопитающие, кроме людей, у которых есть менопауза[9]. Доказательства весьма интересны: самки косаток живут еще много лет после выхода из детородного возраста, так что ученые предположили, что у них бывает менопауза. Детородный возраст у косаток начинается примерно в 12 лет и заканчивается около 40, а живут они 80 лет или даже больше. Это говорит о том, что, возможно, они переживают такие же гормональные изменения, как и люди. Но даже если теория верна, Фридману она не поможет. Ему нужны в лаборатории добровольцы, причем желательно более контролируемые, чем косатки с менопаузой.

Пока Фридман «разогревал» женщин, доктор Наоми Рэнс, профессор патологоанатомии в Аризонском университете, проводила глубокие исследования клеточных аспектов менопаузы, рассматривая мозги умерших женщин. В 1980-х годах доктор Рэнс окончила медицинский колледж и писала кандидатскую диссертацию по невропатологии в Университете Джонса Хопкинса, исследуя гормональные изменения в период полового созревания. Но с возрастом ее интересы изменились: она перешла от изучения подросткового возраста к изучению менопаузы.

Собирать мозги умерших женщин было нелегко. Рэнс требовались мозги, не поврежденные заболеваниями вроде рака или болезни Альцгеймера: это добавило бы к исследованиям слишком много лишних переменных. А еще ей не хотелось рассчитывать на других патологоанатомов, потому что ей нужны были мозги, удаленные очень аккуратно, а не вытянутые за те части, которые она собиралась исследовать. Она доверяла только собственным методикам.

«Я извлекала мозги сама, потому что, будучи невропатологом, на вскрытиях вы извлекаете мозги, надрезаете их, осматриваете, ищете, что с ними не так и почему эти женщины умерли». Ей нужен был гипоталамус, содержащий гормоны, которые управляют размножением. Он находится в основании мозга. Кроме того, ей нужен был гипофиз, который свисает с мозга и тоже содержит гормоны, управляющие размножением. «Нужно быть очень осторожным, чтобы не повредить ствол мозга», – объясняла доктор Рэнс. Кроме того, мозг должен был быть свежим. «Я искала мозги женщин, умерших не более 16 часов назад. Крайний срок – сутки». Более долгая задержка могла испортить клетки, которые она хотела исследовать.

МНОГИЕ УЧЕНЫЕ УВЕРЕНЫ, ЧТО КАСАТКИ – ЕДИНСТВЕННЫЕ МЛЕКОПИТАЮЩИЕ, КРОМЕ ЛЮДЕЙ, У КОТОРЫХ ЕСТЬ МЕНОПАУЗА.

Для первого исследования она взяла три мозга молодых женщин и сравнила их с тремя мозгами пожилых женщин[10]. Исследование было небольшим, но разница оказалась колоссальной. Рэнс обнаружила, что один конкретный тип клеток-нейронов в гипоталамусе на 30 % увеличен в размерах у пожилых женщин по сравнению с молодыми. Разница, по ее словам, была «как день и ночь». На иллюстрации к ее статье, опубликованной в июле 1990 года в Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism, нейроны гипоталамуса у женщин после менопаузы были размером с голубику, а у женщин до менопаузы – с каперсы.

Рэнс исследовала ту же самую петлю обратной связи – приливы и отливы гормональной системы, – которая помогла разработать противозачаточные таблетки. Она подозревала, что после наступления менопаузы мозг получает сигнал, что в организме понижен уровень эстрогена, и активирует клетки, которые должны повысить его уровень. Но поскольку яичники больше не функционируют, уровень эстрогена не растет. Мозг по-прежнему бомбардируется сигналами «Нам нужно больше эстрогена», и этот постоянный штурм заставляет клетки увеличиваться.

Чтобы подтвердить теорию, она проверила еще шесть мозгов трех женщин до наступления менопаузы и трех – после[11]. На этот раз она обнаружила, что у пожилых женщин увеличены клетки определенного типа, и нашла там множество эстрогеновых рецепторов. Кроме того, она сумела обнаружить конкретное вещество – нейрокинин B, – которое, возможно, отвечает за некоторые изменения в мозге во время менопаузы.

Команда британских ученых недавно обнаружила, что инъекции нейрокинина B вызывают у женщин приливы жара, – это зацепка, но пока еще не точное доказательство[12]. Нынешняя общепринятая теория состоит в том, что увеличенные клетки гипоталамуса, скорее всего, портят систему «климат-контроля» у пожилых женщин. Это пока что не полная картина, а только самое начало наброска. Основываясь на этих данных, врачи недавно начали клинические испытания лекарства, которое блокирует нейрокинин B, в качестве негормонального средства от приливов жара[13]. Предварительные результаты многообещающи.

В 1990-х годах, когда Рэнс занималась своими исследованиями мозга, она надеялась, что ее информация поможет разработать более эффективные и безопасные лекарства для женщин во время менопаузы. В то же время другая группа исследователей гормонов рассматривала те же самые вопросы, но с намного более широкой точки зрения[14]. Рэнс смотрела изнутри наружу, из глубины клеток мозга. Эти же ученые смотрели снаружи внутрь. Они думали не о клетках и их белках, а о людях и риске заболеваний. Они заметили, например, что по сравнению с молодыми женщинами у пожилых выше риск возникновения сердечного приступа, развития болезни Альцгеймера, остеопороза (хрупкости костей) и некоторых видов рака. Кроме того, они заметили, что у пожилых женщин ниже уровень эстрогена. Могут ли два этих явления иметь какую-либо причинно-следственную связь? Иными словами, защищает ли эстроген молодых женщин от всех этих заболеваний? А если да, то могут ли пожилые женщины защитить себя от этих заболеваний, принимая эстроген?

Подобные идеи изменили сам взгляд на менопаузу: ее стали считать чем-то вроде гормональной недостаточности, подобно диабету, а не естественным этапом старения. За этим последовала серия экспериментов по гормонозаместительной терапии. Всем, кто пытался тогда уследить за новостями, казалось, что ученые постоянно разворачиваются на 180 градусов.

Гормонозаместительная терапия полезна для вас. Нет, она вредна. Принимайте лекарства несколько лет. Нет, принимайте их всю жизнь. По большей части эти препараты принимали белые женщины из высшего класса[15]. Исследование 1997 года, в котором рассматривали статистику с 1970 по 1992 год, показало, что чернокожие женщины на 60 % реже белых пользовались гормонозаместительной терапией[16]. Другое исследование, где использовались данные о более чем 30 тыс. посещений врачей в первой половине 1990-х годов, показало, что, хотя препараты для гормонозаместительной терапии стали в целом выписывать чаще, белые женщины получали рецепты вдвое чаще чернокожих, а клиентки частных страховых фирм получали лекарства почти в восемь раз чаще, чем пациентки, пользующиеся программой Medicaid (американская госпрограмма медицинской помощи малоимущим)[17]. Почему так происходило? Потому что фармацевтические компании в первую очередь рекламировали свои продукты для белых женщин из высшего класса? Или же потому, что эти женщины с большей вероятностью просили врачей выписать им лекарства для менопаузы?

Оглядываясь назад, группа историков и ученых, собравшихся на двухдневную конференцию в 2004 году, поставила вопрос: изменилась бы история, если бы лекарства назывались не «гормональной терапией», а «гормональными манипуляторами»?[18] Возможно. Но не всякий продавец решится назвать свой товар манипулятором.

ИСТОРИЯ ГОРМОНАЛЬНЫХ СРЕДСТВ ДЛЯ БОРЬБЫ С МЕНОПАУЗОЙ ОЧЕНЬ СХОЖА С ПРОТИВОЗАЧАТОЧНЫМИ ТАБЛЕТКАМИ: ГОРМОНЫ ЗДЕСЬ ТЕ ЖЕ САМЫЕ – СМЕСЬ ЭСТРОГЕНА И ПРОГЕСТЕРОНА.

В 1910–1920-х годах экстракты из коровьих и овечьих яичников использовали для лечения женщин, которые жаловались на приливы жара и головные боли во время менопаузы. «Кникусовое вино Макэлри» при приеме три раза в день обещало помощь при нерегулярных менструациях и «изменении жизни», как тогда называли менопаузу. Оно содержало 20 % спирта. В 1940–1950-х годах женщинам стали давать очищенное вещество – чистый эстроген. Таблетки стали невероятно популярны после выхода в 1968 году книги доктора Роберта Уилсона Feminine Forever («Женственная навсегда»), в которой женщинам советовали принимать эстроген не только для облегчения симптомов, но и для поддержания молодости и красоты. «Ни одна женщина не может избежать ужаса обветшания тела[19], – писал он. Но есть решение. – Если организм женщины получает посредством таблеток необходимую дозу эстрогена (который больше не вырабатывают яичники), быстрый физический упадок после менопаузы останавливается. Ее тело поддерживает сравнительно молодую внешность в той же степени, что и мужское». Уилсон, впрочем, «забыл» упомянуть в книге, что основал организацию «Фонд Уилсона», которая финансировалась тремя фармацевтическими компаниями: Searle – производителями противозачаточной пилюли «Эновид»; Ayerst – производителями эстрогеновых таблеток «Премарин»; и Upjohn – производителями прогестина, синтетической версии прогестерона[20]. Его книга подавалась как советы эксперта, но на самом деле представляла собой большой рекламный проспект.

* * *

Во многих отношениях история с менопаузой и гормонами – это продолжение истории противозачаточных таблеток. Гормоны здесь те же самые – смесь эстрогена и прогестерона. При применении в менопаузу они называются заместительной гормонотерапией, или ЗГТ. Противозачаточные таблетки и ЗГТ сначала превозносили как триумф для женского здравоохранения, а затем их стали бояться из-за нежелательных побочных эффектов. В обоих случаях дерево перебора решений было довольно хитрым, потому что не было никакой болезни: таблетки не лечили заболевания и не предотвращали их. Женщины принимали таблетки, чтобы помочь себе в критические моменты жизни: предотвратить нежелательную беременность или нежелательные симптомы менопаузы.

Противозачаточная таблетка, одобренная FDA в 1960 году, стала первым лекарственным средством, которое прописывали здоровым людям по социальным причинам – это лекарство даже никак не способствовало хорошему самочувствию. Это единственная таблетка, которая в английском языке так и называется – the pill, без уточнения. Ученые воспользовались принципом, который уже много веков был известен фермерам – невозможно забеременеть, если вы уже беременны, – и создали лекарство, которое имитировало некоторые гормональные проявления беременности. В 1970-х годах энтузиазм пошел на спад: прием противозачаточных таблеток оказался связан со смертельными инсультами и сердечными приступами, а также неприятными побочными эффектами, в том числе депрессией и вздутием живота. Эти явления, о которых рассказали активистки по борьбе за женское здоровье, заставили фармацевтические компании разработать таблетки с меньшими дозами гормонов, а государство – обязать фармацевтические компании перечислять возможные побочные эффекты на вкладышах к упаковкам лекарства.

В то же время, в 1970-е годы, ученые обнаружили связь между эстрогеном, принимаемым в менопаузу, и риском развития рака матки. Женщины были ошарашены: прежде они слышали о гормональной терапии только хорошее – что она помогает поддерживать баланс в организме, – а теперь получалось, что они сами себя отравляют. Рецептов на ЗГТ стали выписывать почти вдвое меньше: в 1975 году их выписали 28 млн, а к концу десятилетия – всего 15 млн[21]. Вскоре после этого ученые обнаружили, что если добавить к эстрогену прогестерон, то риск развития рака матки уменьшается. Продажи снова медленно поползли вверх.

К тому времени, когда Флоренс Хеселтайн стала принимать гормоны, эстроген (сам по себе или в сочетании с прогестероном) стал снова набирать популярность. Доказательств особых не было, но, основываясь на теориях и предположениях, был выработан консенсус: эстроген помогает бороться с болезнями старения. Рекламное послание поменялось: теперь гормоны предлагали не для сексапильности, а для хорошего самочувствия. В одном исследовании, которое называлось PEPI («Применение эстрогена и прогестина после менопаузы»), обнаружилось, что у женщин, которые принимали эстроген, более хорошие маркеры здорового сердца, например более низкий уровень холестерина[22]. Другое огромное исследование, в котором следили за состоянием здоровья более 100 тыс. медсестер, показало, что те из них, кто принимал эстроген, реже страдали сердечно-сосудистыми заболеваниями[23]. В 1992 году Американская коллегия врачей посоветовала всем женщинам задуматься о долгосрочной гормональной терапии, чтобы снизить риск сердечного приступа (самой распространенной причины смерти женщин) и развития болезни Альцгеймера (самого большого страха для них). Вскоре после этого другие исследования показали, что гормональная терапия (либо эстроген, либо эстроген плюс прогестерон) снижает риск рака толстой кишки. Были, конечно, и плохие новости (в одном исследовании эстроген связали с раком груди), но они тут же исчезали под кучей хороших[24]. В течение определенного периода в 1990-х годах женщины просили назначить им гормональную терапию, потому что считали, что в долгосрочной перспективе она принесет пользу, а не только для того, чтобы избавиться от неприятных симптомов. Количество выписанных рецептов более чем удвоилось: с 36,5 млн в 1992 году до 89,6 млн в 1999-м. Гормонозаместительные средства стали самым популярным лекарством в Америке.

КОГДА ИНТЕРЕС К ЗАМЕСТИТЕЛЬНОЙ ГОРМОНАЛЬНОЙ ТЕРАПИИ ПОШЕЛ НА СПАД, ИЗМЕНИЛОСЬ ЕЕ ПОЗИЦИОНИРОВАНИЕ: ТЕПЕРЬ ГОРМОНЫ ПРЕДЛАГАЛИ НЕ ДЛЯ СЕКСАПИЛЬНОСТИ, А ДЛЯ ХОРОШЕГО САМОЧУВСТВИЯ.

Тем не менее оставались вопросы. Немало врачей обращали внимание на скудость данных. В результате группа экспертов запустила одно из крупнейших исследований, посвященных долгосрочным последствиям гормональной терапии. Называлось оно Women’s Health Initiative («Инициатива для здоровья женщин»). С 1993 по 1998 год более чем 27 тыс. женщин были случайным образом отобраны для приема гормонов (только эстрогена, если у них была сделана гистерэктомия, и эстрогена с прогестином, если не была сделана) или плацебо. Поначалу некоторые врачи были так уверены в пользе гормонов, что считали, что не давать их женщинам, выбранным для приема плацебо, просто неэтично.

Промежуточные данные доказали прямо противоположное. В 1998 году еще одно, не такое масштабное исследование гормонов привело к шокирующему выводу: женщины, уже страдающие заболеваниями сердца и принимающие гормоны, сильнее рискуют получить сердечный приступ вскоре после начала курса. Однако это было всего лишь одно исследование, и все ждали результатов Women’s Health Initiative, в котором участвовали в основном здоровые женщины. В июле 2002 года испытание эстрогена с прогестином неожиданно прервали за три года до назначенного срока: ученые обнаружили, что у женщин, принимавших гормоны, было больше инсультов, тромбов и случаев рака груди, чем у женщин, которые гормоны не принимали. Газетные заголовки шокировали, испугали и разгневали женщин[25]. Видя эти заголовки, они решили, что любая гормональная терапия при менопаузе опасна: что она вообще не работает и опасна для всех женщин.

Но исследование было посвящено не приему эстрогена и прогестерона для облегчения симптомов менопаузы; оно не ограничивалось женщинами, у которых недавно началась менопауза, и им, возможно, требовалось несколько лет гормональной терапии. Исследование предназначалось для проверки долгосрочных эффектов от приема гормонов у женщин, менопауза которых давно прошла. Средний возраст участниц составлял 63 года. «Цель Women’s Health Initiative была совсем не такой, как все считали, – сказала доктор Джоанн Мэнсон, профессор Гарвардского университета и одна из устроителей исследования. – Целью была оценка всех рисков и пользы гормональной терапии как средства профилактики болезней сердца и других хронических заболеваний. Мы не проверяли безопасность и эффективность гормональной терапии для краткосрочного облегчения симптомов. Любая экстраполяция результатов на женщин в возрасте 40–60 лет неуместна»[26]. Кроме того, как указала Мэри Джейн Минкин, эксперт по менопаузе и акушер-гинеколог из Йельского университета, в исследовании WHI использовали «Проверу» (или прогестин) – синтетический прогестерон, который был популярен в 1990-х годах. Сейчас многие врачи предпочитают прописывать «Прометриум» – натуральную форму прогестерона, которая, как показывают многие исследования, не повышает риск развития рака груди. Кроме того, в WHI проверяли только эффективность таблеток; гормональные препараты выпускают и в иных формах, например в виде пластырей или гелей.

Главным итогом исследования, по словам Мэнсон, стало то, что, несмотря на все прежние надежды, что гормональная терапия сможет предотвратить болезни старения, она этого сделать не смогла. Итак, гормоны не нужно использовать для профилактики болезней. Их нужно использовать для облегчения симптомов менопаузы. Тем не менее новости так перепугали женщин, что спрос на ЗГТ резко упал: почти вдвое среди пациенток, принимавших эстроген вместе с прогестероном, и примерно на 20 % – среди пациенток, принимавших только эстроген[27].

Последние результаты WHI, опубликованные в сентябре 2017 года, показали, что через 18 лет разницы в смертности между женщинами, которые принимали гормоны, и теми, которые их не принимали, нет[28]. Мэнсон сказала Reuters, что эти результаты должны воодушевить женщин, которые боялись повышенного риска инсульта, рака груди или сердечного приступа[29].

Впрочем, для женщин, которые все-таки решили принимать гормоны, выбор сейчас такой широкий, что легко сбивает с толку. Сейчас можно купить таблетки, пластыри и даже внутриматочные устройства, выделяющие гормоны. Эстроген и прогестерон содержатся в препаратах в разных дозах. Кроме того, есть так называемые рецептурные гормоны, которые делают в рецептурных (производственных) аптеках специально для каждого пациента. Рецептурные гормоны хороши для тех редких пациентов, у которых аллергия на какой-либо компонент таблетки (например, арахисовое масло) или которые не могут проглотить таблетку. Но судя по тому, как их рекламируют, можно подумать, что вы получите гормоны, аналогичные мясу животных «на свободном выпасе и травяном откорме», – таблетки, сделанные специально для вас в маленьких семейных магазинчиках.

Покупатель, опасайся! Многие рецептурные лекарства делают на фабриках, как и таблетки «большой фармакологии». С 1990-х годов продажа рецептурных гормонов превратилась в прибыльный бизнес с оборотом 2,5 млрд долларов США, который рассчитывает уже не только на покупателей «У меня аллергия» или «Я не могу глотать таблетки». Сейчас почти треть женщин, принимающих гормоны при менопаузе, предпочитают рецептурные средства. Многие рецептурные средства не покрываются страховкой, в отличие от эстрогена и прогестерона от крупных брендов.

Но в этом и есть очень серьезная разница: из-за лазейки в законе рецептурные гормональные продукты находятся вне юрисдикции FDA. Это означает, что они не проходят такой же тщательный контроль качества, как продукты «большой фармакологии». Без контроля качества FDA таблетки могут содержать слишком много или слишком мало гормона, не говоря уж о возможности загрязнения. И эти опасения вполне оправданы. В 2010 году загрязненное лекарство, произведенное в рецептурной аптеке в Нью-Джерси, привело к 750 случаям заболевания грибковым менингитом, включая 64 смертельных[30]. В 2013 году журналистка, получившая задание журнала More, купила по 12 одинаковым рецептам гормональные препараты в 12 разных рецептурных аптеках; лабораторный анализ показал, что количество гормонов в разных таблетках заметно отличается[31]. Джоанн Мэнсон, врач из Гарварда, говорит, что читала о нескольких случаях, когда у женщин, принимавших рецептурные гормоны, развивалась карцинома эндометрия; она подозревает, что в этих средствах было недостаточно прогестерона.

Более того, для рецептурных средств необязательны вкладыши в упаковках, в отличие от лекарств, одобренных FDA. Отсутствие предупреждающих надписей создает ложное впечатление, что никакой опасности эти таблетки не представляют. Отсутствие контроля качества и предупреждающих надписей вызывают гнев членов Эндокринологического общества, Американской коллегии акушеров и гинекологов, Американского общества репродуктивной медицины и Североамериканского общества менопаузы[32].

В последнее время были приняты законы о дополнительном регулировании рецептурных препаратов. Согласно Акту о качестве рецептурных средств от 2013 года рецептурным аптекам запрещается продавать лекарства, если точно такие же средства есть в ассортименте фармацевтических компаний. Обоснование просто: это то же самое средство, но без надлежащего контроля качества. Новый закон также запрещает рецептурным аптекам включать в свои средства ингредиенты, которые FDA считает небезопасными. Эстриол, один из видов эстрогена, не был одобрен FDA, но при этом содержался в нескольких рецептурных средствах. Кроме того, рецептурные аптеки, которые продают свои средства оптом в другие штаты, должны сообщать в FDA о вредоносных побочных эффектах. Врачи продолжают требовать от рецептурных аптек печати вкладышей, на которых перечисляются возможные опасности. Они борются за изменения точно так же, как феминистки в 1970-х годах боролись за вкладыши в упаковках для противозачаточных таблеток. (До 1980-х годов на противозачаточных средствах не указывали связь между их приемом и образованием тромбов.)

МЕТОДЫ БОРЬБЫ С СИМПТОМАМИ МЕНОПАУЗЫ ПОДЧЕРКИВАЮТ НЕУВЕРЕННОСТЬ, КОТОРАЯ ВСЕГДА ЕСТЬ В МЕДИЦИНЕ.

Комиссия по аккредитации рецептурных аптек, конечно, проводит определенную работу, но по состоянию на октябрь 2016 года лишь 463 из 7,5 тыс. рецептурных аптек получили ее аккредитацию.

Так что же делать женщинам в период менопаузы, которые страдают от приливов жара и недосыпа? В 1990-е годы исследования пережили настоящий взрывной рост, и с тех пор мы узнали намного больше. В июле 2017 года Североамериканское общество менопаузы издало новые рекомендации, обновив прежние, выпущенные в 2012 году. Самое главное изменение: женщины больше не должны прекращать гормональную терапию через несколько лет. Ранее считалось, что женщинам нужно ее прекращать примерно через пять лет, но свежие данные показывают, что это не обязательно. Некоторые женщины могут принимать гормоны десятилетиями, получая пользу и не страдая от последствий вроде несколько повышенного риска болезни сердца или рака груди. Эстроген для женщин, сделавших гистерэктомию, или эстроген плюс прогестерон для всех остальных – это самый эффективный способ профилактики приливов жара и болезненной сухости во влагалище. Некоторым женщинам помогают соя, травы или какие-то другие негормональные вагинальные средства, но ни одно исследование не показало, что они хоть в чем-то лучше, чем плацебо. Кроме того, в рекомендациях перечислены дополнительные возможности: например, новая таблетка, в которой эстроген сочетается с базедоксифеном – лекарством, которое воздействует на рецепторы эстрогена и минимизирует риск развития рака матки. Женщинам, принимающим это новое средство, получившее название Duavee, не обязательно принимать прогестерон.

Но главная проблема никуда не делась; те, кто уже дожил до менопаузы, просто не могут не задавать себе вопрос: «А что будет, если эксперты опять передумают?»

Методы борьбы с симптомами менопаузы подчеркивают ту неуверенность, которая всегда есть в медицине. Все надеются, что исследования вроде тех, которые проводили доктор Фридман и доктор Рэнс, дадут достаточно информации о наших лишившихся эстрогена телах, а мы сможем разработать новые способы терапии. Но из-за появляющихся новых идей о феномене менопаузы сегодняшние советы могут устареть уже завтра. Я не хочу сказать, что эксперты непостоянны, хотя иногда нам кажется именно так. Они выдвигают мнения, основываясь на новейшей информации – наборе данных, который постоянно меняется.

Чтобы хоть немного облегчить непонимание, связанное с выбором лекарств, Североамериканское общество менопаузы разработало приложение под названием MenoPro. Вы можете скачать его, ответить на несколько простых вопросов вроде «Тяжелые ли у вас симптомы?» или «Сколько вам лет?». Затем, нажав несколько раз на экран смартфона, вы получите советы и ссылки на дальнейшую информацию, которая поможет вам решить, что же делать.

Флоренс Хеселтайн, со всеми ее учеными степенями и познаниями о менопаузе и женском здоровье, никакого приложения не понадобилось. Она знала, какое решение будет лучшим для нее. Она считает себя ярой феминисткой. Кроме академической деятельности и высокой должности в Национальном институте здравоохранения она получила еще и научную премию Американской женской медицинской ассоциации. Но она сказала: «Люди, конечно, будут к вам лезть со своими взглядами, но никаким чужим взглядам здесь не место. Я изучила информацию. Я знала риски. Если вы делаете кесарево сечение или гистерэктомию, большинство людей считают это эмоциональным решением. Так что меня за это возненавидели. Смысл женского движения состоит в том, что если у тебя есть информация, у тебя должен быть выбор. Но на деле оказывается, что выбора нет. Надо “делать все естественно”. Большинство людей считали, что раз я феминистка, то выступаю за грудное вскармливание и естественные роды, но это не так».

Ни один врач не посоветует просто так взять и сделать гистерэктомию. Тем не менее выбор Хеселтайн, пусть и непопулярный, показывает, что сейчас у женщин есть выбор из нескольких вариантов, если речь заходит о борьбе с симптомами менопаузы, – если, конечно, они понимают всю пользу и риски. Хеселтайн изучила литературу и приняла информированное решение, связанное со своим здоровьем. Или, по ее выражению, «вы можете пользоваться своими знаниями как угодно, если вам от этого комфортно».

ТЕСТОСТЕРОН

Основной мужской половой гормон (андроген).

Вырабатывается семенниками (тестикулами)

и корой надпочечников

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Стимулирует развитие и функцию

мужских половых органов, развитие

вторичных половых признаков

Регулирует сперматогенез и половое поведение

Избыток приводит к развитию акне, себореи и агрессивному поведению

Наименование гормона

ТЕСТОСТЕРОН

Дата открытия 1935 год

Первооткрыватель

ЭРНСТ ЛАКО

Глава двенадцатая

Торговцы тестостероном

Собаки спаривались в вонючей комнате в подвале госпиталя Грейс – Нью-Хейвен в Йельском университете. Одни псы были кастрированы, другие – нет, третьим делали уколы тестостерона. Нет, это не порнофильм с животными. Это часть серии экспериментов, начатой доктором Фрэнком Бичем летом 1947 года[1].

Когда Бич прибыл в Йель, он уже был восходящей звездой, но пока не добрался до пика успеха. Он защитил кандидатскую диссертацию по психологии в Чикагском университете в 1940 году, после чего работал исследователем в Департаменте экспериментальной биологии в Американском музее естественной истории, став основателем отдела по поведению животных. В 1946 году он перебрался в Йельский университет. Ему дали профессорскую ставку, но вместо роскошной лаборатории предложили маленькую комнатку без вентиляции рядом с мужским туалетом в госпитале. Комнатка досталась ему, потому что никто больше туда ходить не хотел. До того как там разместили собак, в комнате должны были обедать уборщики, но они отказывались, объясняя это тем, что там воняло, как в туалете. После размещения собак сотрудники стали жаловаться, что в туалете воняет псиной.

Эксперименты продолжались в течение 20 лет в двух университетах – Бич ушел из Йеля в конце 1950-х годов и стал профессором Калифорнийского университета в Беркли. От начала до конца Бич тщательно наблюдал за собаками, составляя корреляции между сексуальными успехами и гормональным статусом и выставляя им оценки. Самая низкая оценка, единица, означала только заигрывания. Самая высокая оценка, восьмерка, – совокупление плюс склещивание. Склещивание, наблюдающееся только у псовых и у капских морских котиков, – это явление, при котором половой член застревает во влагалище из-за дополнительной железы в основании члена, которая набухает во время секса, в буквальном смысле связывая пару вместе. По окончании полового акта (который может длиться от нескольких минут до примерно часа) все уменьшается обратно, и член выскальзывает наружу. В статье Бича есть в том числе фотография кобеля и суки, которые спариваются, стоя спина к спине: кобель может во время полового акта исполнить мини-пируэт, не теряя контакта, благодаря луковичным железам[15].

Одной из целей Бича было определить воздействие тестостерона на сексуальную удаль. Он надеялся, что исследования дадут необходимую информацию для людей. Тогда уколы тестостерона только-только начали рекламировать в качестве омолаживающей терапии для нашего вида, и это вызвало немалые противоречия. Некоторые научные статьи и одна книга-бестселлер утверждали, что тестостерон лечит андропаузу – так называемый «мужской климакс», квазимедицинский диагноз. «Да, маскулинность – это химическое явление, маскулинность – это тестостерон», – писал Пол де Круйф в книге The Male Hormone («Мужской гормон», 1945)[2]. Другие же разносили тестостероновую терапию в пух и прах[3]: «Мужской гормон практически не помогает мужчинам среднего возраста», – гласил заголовок статьи 1947 года в Associated Press за авторством выдающегося научного писателя Олтона Блейксли.

Бич обнаружил, что тестостероновые инъекции великолепно работают на крысах, но вот на собаках результаты оказались уже не настолько предсказуемы. Самцы крыс, получавшие гормон, были готовы спариться с любой самкой, а вот кобели иногда отказывались подходить к сукам. На основе этих наблюдений Бич пришел к выводу, что чем сложнее мозг самца, тем меньше влияния оказывают тестостероновые уколы на поведение. В сексуальном поведении крыс доминируют гормоны, выделяемые репродуктивными органами, у собак – не настолько сильно, у людей – еще меньше. «Если гипотеза подтвердится, – сказал Бич ученым, собравшимся на заседании Западной психологической ассоциации в канадском Ванкувере в 1969 году, – то можно предсказать, что с увеличением сложности и доминирования новой коры, как у приматов, контроль гонадных гормонов над сексуальным поведением ослабевает»[4]. Иными словами, вполне возможно, что препараты тестостерона для мужчин среднего возраста, которые якобы поднимали либидо, помогали нарастить мускулатуру и придавали энергию стареющим мозгам, на самом деле не очень-то и работают.

Бич, скорее всего, считал, что дебаты по поводу тестостерона – восстанавливает ли он организм усталых старых мужчин – к XXI веку удастся закончить. Напротив, споры продолжаются, причем стали лишь еще интенсивнее[5]. Оппоненты поливают друг друга грязью, как заправские политики, а не застегнутые на все пуговицы медицинские профессионалы. Один врач, недовольный своими консервативными коллегами, недавно назвал их гормонофобами. Другой обозвал тех, кто относится к гормонам с излишним воодушевлением, эндокриминологами. А посреди всего этого шума стоят мужчины средних лет и думают, избегать им гормональной терапии или же все-таки попробовать.

В СЕКСУАЛЬНОМ ПОВЕДЕНИИ КРЫС ДОМИНИРУЮТ ГОРМОНЫ, ВЫДЕЛЯЕМЫЕ РЕПРОДУКТИВНЫМИ ОРГАНАМИ, У СОБАК – НЕ НАСТОЛЬКО СИЛЬНО, У ЛЮДЕЙ – ЕЩЕ МЕНЬШЕ.

Вопрос не в том, ниже ли у мужчин уровень тестостерона в зрелом возрасте, чем в подростковом. Он ниже. После 30 лет уровень тестостерона снижается на 1 % в год. Это «медленный прокол» – что-то вроде маленькой дырочки в велосипедной шине, которая становится заметна только после того, как шина окончательно спускает. В зрелый возраст мужчины «въезжают» на проколотой шине, и им уже «ехать» куда сложнее, чем раньше. Или, может быть, более низкий уровень гормона можно сравнить с новым стабильным состоянием – например, переход с гоночного велосипеда на городской.

Настоящий вопрос вот в чем: является ли снижение тестостерона у зрелых мужчин «синдромом», который нужно лечить? А если да, то работает ли предложенный способ лечения и безопасен ли он?

История тестостероновой терапии очень напоминает историю терапии эстрогеновой. Вспоминаем: эстроген синтезировали и стали продавать женщинам как эликсир молодости, объявив его лучшей профилактикой болезней. А потом случился драматичный переворот: долгосрочное исследование ярко высветило все плюсы и минусы. Мужская версия истории пока что кульминации не достигла.

В 1927 году доктор Фред Кох, профессор физиологической химии из Чикагского университета, вместе со студентом Лемюэлем Клайдом Макги сумели добыть 0,0007 унции (0,02 г) «активного ингредиента» из 44 фунтов (20 кг) бычьих яичек[6]. Они не знали, что это за вещество, но одной капли, впрыснутой кастрированному петуху, оказалось достаточно, чтобы он снова стал ходить гоголем, а гребешок снова стал ярко-красным. Их исследование стало модернизированной версией эксперимента с обменом петушиными семенниками, который провел доктор Арнольд Бертольд в XIX веке, только вместо целой железы они использовали некое неизвестное вещество. Кох и Макги затем подтвердили свои данные на кастрированных крысах и свиньях. В статье под названием «Гормон тестикул» Кох вместе с коллегой Т. Ф. Галлахером описал процесс извлечения вещества, но признал, что они пока не спешат называть его. «Мы считаем, что пока мы не узнали больше о химической природе этого гормона, название ему давать не нужно»[7] (Gallagher, 1929).

На следующий год немецкий ученый Адольф Бутенандт, изолировал то же самое вещество из мочи мужчин – тоже в мизерных количествах. Он собрал 0,0005 унции (0,014 г) из 3960 галлонов (14 990 л) мочи. Это, конечно, стало важным научным достижением, но до практичного лекарства было еще далеко. Нужно было либо кастрировать целое стадо быков, либо собрать несколько цистерн мужской мочи, чтобы заставить всего одного каплуна опять кукарекать, как настоящего петуха.

Имя загадочному гормону в конце концов дал Эрнст Лакер, химик из Амстердамского университета и основатель фармацевтической компании Organon. Он получил чистый гормон яичек в 1935 году и назвал его тестостероном – от «тестикулы» (яички) и «стерон» (стероидная химическая структура). Некоторые коллеги остались недовольны: они говорили, что название «тестостерон» подразумевает, что он вырабатывается в яичках и только в них, но это не так. Кроме того, подразумевается, что тестостерон – это чисто мужской гормон, что тоже неверно. Надпочечники и яичники тоже вырабатывают тестостерон, хотя и в куда меньших количествах. Тем не менее имя закрепилось, а с ним – и многочисленные ошибочные представления о мужских и женских гормонах.

Энн Фаусто-Стерлинг, антрополог из Университета Брауна – та самая, которая писала о гендере и вдохновила Бо Лоран на создание интерсекс-сообщества, – подлила масла в огонь разговоров о тестостероне в книге 2000 года Sexing the Body. Она предложила изменить термин «половые гормоны» на «гормоны роста», потому что именно этим они в организме и занимаются. Тестостерон и эстроген воздействуют на развитие не только яичников, яичек, влагалища и пениса, но и печени, мышц и костей. Собственно, они влияют практически на все клетки организма. «Так что если думать о них как о гормонах роста, – однажды объяснила Фаусто-Стерлинг в интервью The New York Times, – каковыми они являются, то можно перестать беспокоиться о том, что у мужчин слишком много тестостерона, а у женщин – эстрогена»[8].

* * *

В 1935 году, когда тестостерон получил свое имя, двое ученых, работавших независимо друг от друга, нашли способ синтеза гормона «с нуля», открыв тем самым дорогу к массовому производству. Бутенандт – исследователь, выделивший тестостерон из мочи, – получал финансирование от немецкой компании Schering. Его конкурента Леопольда Ружичку спонсировала швейцарская компания Ciba. Им обоим удалось добиться в лаборатории того, что организм делает самостоятельно: изменив несколько молекул холестерина, они превратили его в тестостерон. Холестерин, в дополнение к своей печальной репутации вещества, забивающего артерии, служит еще и сырьем, из которого организм вырабатывает различные гормоны. Работа оказалась настолько революционной, что двое ученых разделили между собой Нобелевскую премию по химии 1939 года[9].

Теперь мужественность можно было восполнить без выделения миллиграммов ингредиента из желез животных. Омоложение больше не зависело от бессмысленных вазэктомий Штейнаха, столь модных в 1920-х. Врачи получили лекарство массового производства, которое, по выражению журнала Time того времени, обеспечит «весь необходимый миру тестостерон, чтобы излечить гомосексуалистов и вернуть жизненную силу старикам»[10].

Только вот ни того, ни другого добиться не удалось. К вящему неудовольствию врачей, тестостерон не сделал мужчин-геев натуралами. Штейнах, который кастрировал гомосексуалистов и имплантировал им яички гетеросексуальных мужчин, также потерпел неудачу в своем предприятии. Несмотря на обильные запасы тестостерона и пафосную книгу Де Круйфа «Мужской гормон», продажи до самого конца века оставались довольно средними.

ТЕСТОСТЕРОН ОДНОВРЕМЕННО ОТКРЫЛИ АДОЛЬФ БУТЕНАНДТ И ЛЕОПОЛЬД РУЖЕЧКА: ДВОЕ УЧЕНЫХ РАЗДЕЛИЛИ МЕЖДУ СОБОЙ НОБЕЛЕВСКУЮ ПРЕМИЮ 1939 ГОДА.

Нет, конечно, множество исследований доказали, что тестостерон замечательно помогает мужчинам с болезнями или травмами яичек; врачи помогали тем молодым людям, у которых иначе просто не началось бы половое созревание, и тем, кто в зрелом возрасте получил травмы, из-за которых их энергия и либидо резко упали. Спортсмены середины XX века тоже экспериментировали с гормоном. Он казался более привлекательным, чем амфетамины, которые уже принимали многие спортсмены. Стимуляторы давали лихорадочное чувство «вставай и беги» и заставляли сердце колотиться, но не увеличивали мышечную массу, как андрогены (эта категория гормонов, в которую входит и тестостерон, отвечает за мужские половые признаки). Международный олимпийский комитет открыл медицинскую комиссию по борьбе с допингом только в 1967 году, а андрогены попали в список запрещенных препаратов лишь в 1975-м.

Чтобы создать рынок, не ограниченный лишь мужчинами с болезнями яичек и спортсменами, производителям лекарств нужны были врачи, которые готовы их прописывать, пациенты, готовые их принимать, и приятная форма применения. Врачи середины XX века с большой неохотой обсуждали секс со своими пациентами. Это отрицательно сказывалось на количестве выписанных рецептов. Несмотря на несколько статей об омоложении, по большей части пожилые мужчины считали неприятные возрастные изменения неизбежной и неотъемлемой частью старения. Это сказывалось на спросе. И, наконец, тестостерон можно было вводить только с помощью инъекций, что тоже отпугнуло немало потенциальных клиентов.

Все это изменилось в начале XXI века благодаря многомиллионной рекламной кампании, нацеленной на борьбу с клеймом «низкого либидо», и новым, легким в применении тестостероном, который продавался в форме геля, а не вещества для инъекций. Между 2000-м, когда гель вышел на рынок, и 2011 годом количество мужчин-американцев, принимавших тестостерон, увеличилось вчетверо, подпитывая индустрию, стоящую 2 млрд долларов США. Большинство покупателей рассчитывали ровно на то, что обещали им в телерекламе: что они снова станут такими же худыми и сексуальными, как раньше. (Другим хорошим стимулом для рынка стало появление прямой рекламы лекарств потребителям.)[11]

Один из рекламных роликов Androgel, самого популярного тестостеронового геля, начинается с того, что привлекательный, стройный мужчина с темно-русыми волосами заезжает на заправку на небесно-голубом кабриолете. На пассажирском сиденье – прекрасная женщина. Выходя из машины, он смотрит прямо в камеру и говорит: «У меня низкий тестостерон. Вот, я это сказал».

Смысл был совершенно ясен: если уж такой мужественный человек не боится в этом признаться, почему должны бояться остальные?

Потом нам говорят, что с сексуальным влечением у него все в порядке, но он уставший и вспыльчивый. Врач диагностировал у него низкий тестостерон. Он стал применять Androgel. И пока он со своей подругой уезжает с заправки, голос за кадром расхваливает легкость в пользовании гелем и то, как он повышает уровень тестостерона. В соответствии с законом были перечислены и побочные эффекты. Закадровый голос быстро перечислил различные потенциальные опасности: вероятность рака и заболеваний сердца, а также дополнительный неприятный побочный эффект – гель может попасть на кожу вашим любимым или детям, которые решат с вами пообниматься, и вызвать у них нежелательный скачок гормонов. Пользователям советовали «прекратить использовать гель и позвонить врачу, если вы заметите признаки раннего полового созревания у детей или изменения в организме женщин, включающие в себя избыточное оволосение или сильную угревую сыпь, вызванные случайным попаданием». В передаче The Colbert Report Стивен Колберт показал фрагмент рекламного ролика и назвал этот гель «массово продаваемым и легко распространяющимся эндокринным токсином».

Производители тестостерона в XXI веке еще и переименовали синдром андропаузы в Low T («низкий Т»), что звучит более по-хипстерски, чем предыдущие термины: андропауза, мужская менопауза («мэнопауза») или, еще лучше, мужской климакс[12]. Примерно в это же время компания Organon наняла врача для разработки простой анкеты, которая могла бы помочь мужчинам определить, находятся ли они в группе риска по синдрому «низкого Т» и нужно ли им лечение. Доктор Джон Морли, директор отдела эндокринологии и гериатрии в Сент-Луисском университете, сказал, что специально создал опрос с предельно расплывчатыми формулировками, которые подойдут и для мужчин, у которых действительно низкий тестостерон, и для тех, у кого, возможно, просто депрессия или усталость. Так или иначе, эта анкета расширила потенциальную клиентуру. Морли назвал ее A.D.A.M. по имени первого человека; расшифровывалась аббревиатура как Androgen defi ciency in the aging male («Дефицит андрогенов у стареющих мужчин»). Среди вопросов был, например, такой: «Устаете ли вы после ужина?» (Отрубаетесь прямо за столом или же все-таки чувствуете усталость перед сном?) Положительный ответ на любой вопрос повышает ваш рейтинг потребности в тестостероне. «Вы грустны и/или раздражительны? Заметили ли Вы, что хуже играете в любимую спортивную игру? Заметили ли Вы, что меньше “наслаждаетесь жизнью”?»

Морли недавно признался, что «это хреновая анкета», которую он придумал за 20 минут, сидя на унитазе и записывая идеи на туалетной бумаге[13]. Позже он отказался от любых связей с фармацевтической промышленностью и сказал, что пожертвовал весь гонорар за анкету, 40 тыс. долларов, на нужды университета.

Среди прочих уловок по расширению клиентской базы были статьи, спонсируемые фармацевтическими компаниями и выдаваемые за объективные новости. В откровенном эссе в JAMA Internal Medicine Стивен Браун, журналист-фрилансер, признался, что получал деньги от одного врача за то, что под его именем писал восторженные статьи о тестостероновой терапии, которые можно было бы продать в популярные журналы[14], а самому врачу платила фармацевтическая компания. «То, что статьи вышли в журналах за подписью профессионального врача и без упоминания организации, финансировавшей их, значительно повысило маркетинговую ценность, потому что читатели больше доверяют информации, которая кажется объективной и свободной от влияния индустрии», – писал Браун. Он отказался от дальнейшей работы, когда его начала беспокоить этичность сложившейся ситуации[15].

УПРАВЛЕНИЕ ПО САНИТАРНОМУ НАДЗОРУ ЗА КАЧЕСТВОМ ПИЩЕВЫХ ПРОДУКТОВ И МЕДИКАМЕНТОВ (FDA) НЕ ПРИЗНАЕТ ВОЗРАСТНОЕ СНИЖЕНИЕ ТЕСТОСТЕРОНА БОЛЕЗНЬЮ.

Все эти тактические ходы – бомбардировка рекламой, ребрендинг «мэнопаузы» в «низкий Т», восторженные рекламные/редакторские колонки, небрежная анкета для самодиагностики – поспособствовали взлету продаж[16]. Как писал в книге Testosterone Dreams («Тестостероновые мечты») Джон Хоберман, профессор Техасского университета в Остине, «внезапно показалось, словно закон, управляющий рецептурными лекарствами, был отменен из-за магических желаний широкой публики, которая хотела воплотить в жизнь фармакологическую фантазию, не обращаясь к скучным легальным механизмам и официальным мнениям медиков»[17].

Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов не признает возрастное снижение тестостерона болезнью. А если болезни нет, от чего тогда лечит «лекарство»? FDA одобрило применение тестостерона в качестве лекарства только для мужчин, страдающих от болезней, из-за которых уровни гормонов резко падают – например, опухоли гипофиза, – и определяет низкий тестостерон как 300 нг/дл крови или ниже, причем этот уровень должен подтвердиться в двух разных анализах крови. Кроме того, FDA требует, чтобы в упаковках тестостероновых препаратов (не важно, гелях или таблетках) были вкладыши, на которых указывается, что они повышают риск инсульта и инфаркта, а также могут вызвать привыкание[18]. Эндокринологическое общество, Американское общество андрологии, Международное общество андрологии и Европейская ассоциация урологии согласны с FDA. Европейская ассоциация урологии разработала похожие правила[19].

Впрочем, что бы там ни говорило FDA, врачи могут прописывать тестостерон для чего угодно, если им захочется[20]. Это называется «нецелевым» (off-label) использованием лекарства. Такая практика не запрещена законом, но и не разрешена. Несмотря на правила FDA, требующие двухкратного исследования крови на тестостерон перед началом лечения, 90 % американцев, которым прописывали тестостерон, не сдавали кровь на тестостерон дважды, а 40 % вообще не сдавали кровь, если верить проведенному в 2016 году исследованию. В статье под названием «Как продать болезнь» доктор Лиза Шварц и доктор Стивен Волошин, ученые из Дартмута, назвали «низкий Т» «массовым неконтролируемым экспериментом, который предлагает мужчинам ощутить на себе побочные эффекты лечения, которое еще и с малой вероятностью справится с проблемами, возможно, совершенно не связанными с уровнем тестостерона»[21].

Вот что мы точно знаем.

Уровень тестостерона колеблется в течение дня, выходя на пик примерно в 08:00 и достигая минимума примерно к 20:0022. Взлеты и падения более выражены у мужчин моложе 40 лет, но и в старшем возрасте тестостерон не падает до нуля.

Тестостерон помогает восстановить сексуальное желание и тонус мышц у мужчин, которые страдают от болезней, понижающих тестостерон, например травм яичек, генетических дефектов или опухоли гипофиза.

Тестостерон повышает мышечную массу, о чем уже давно знают спортсмены[23].

По словам доктора Александра Пастушака, доцента урологии в Центре репродуктивной медицины Бейлорского медицинского колледжа в Хьюстоне, «любой экзогенный тестостерон, который замещает или дополняет произведенный в вашем организме, отключает гонадотропную ось»[24]. Таким образом, прием тестостерона – это сигнал организму остановить собственное производство; иными словами, яички вырабатывают меньше тестостерона и меньше спермы. Впрочем, тестостерон не является надежным средством контрацепции[25].

У полных мужчин уровень тестостерона ниже, чем у их подтянутых ровесников. Несмотря на все громкие заявления, нет ни одного исследования, в котором бы подтверждалось, что тестостерон сжигает жир. Несколько исследований показали, что мужчины, принимающие тестостерон, с большей вероятностью избавляются от жира на животе, но большинство из них дополнительно соблюдали диету[26].

Препараты тестостерона повышают количество красных кровяных телец – эритроцитов. Вот почему некоторые врачи, которые прописывают пациентам тестостерон, рекомендуют им сдавать кровь.

А вот чего мы не знаем.

Полезен или вреден долгосрочный прием тестостерона для сердца. Данные весьма противоречивы. Исследование, опубликованное в 2010 году в New England Journal of Medicine, например, показало, что у мужчин, принимающих тестостерон, вероятность возникновения проблем с сердечно-сосудистой системой выше, чем у мужчин, которые его не принимают[27]. У 10 мужчин из примерно 100 в тестостероновой группе были инсульты и тромбозы, а из примерно 100 мужчин в группе, принимающей плацебо, – только у одного. Ученых это обеспокоило, и они прервали исследование. А вот второе исследование, проведенное той же командой и опубликованное в 2015 году в Journal of the American Medical Association, дало прямо противоположный результат.

Большинство исследований было посвящено мужчинам с острой тестостероновой недостаточностью[28]. Мужчины с очень низким уровнем тестостерона чувствуют себя лучше после того, как их запасы восстанавливаются, но вот прием тестостерона мужчинами, у которых уровень нормальный, похоже, ни на что не влияет[29]. «Никаких заметных улучшений после того, как мужчины возвращаются к нормальному уровню, нет», – сказал доктор Шалендер Бхасин, профессор медицины в Гарвардском медицинском училище и директор исследовательской программы «Мужское здоровье: старение и метаболизм» в Бригхэмском женском госпитале в Бостоне[30]. Бхасин не одно десятилетие изучает тестостерон и говорит, что самая большая разница с точки зрения сексуального желания и энергичности наблюдается, когда мужчины переходят от уровня «ниже нормы» к уровню «низкий, но в пределах нормы». В одном из первых своих исследований он кастрировал самцов крыс, после чего они переставали обращать внимание на самок. Затем он вкалывал им тестостерон. После возвращения гормона на нормальный уровень вернулось брачное поведение, но вот дополнительный тестостерон уже не повышал полового влечения[31].

Несмотря на утверждение, будто бы тестостерон улучшает когнитивные способности, никаких доказательств этому нет. Исследование, опубликованное в 2017 году в Journal of the American Medical Association, показало, что у мужчин с низким тестостероном и когнитивными нарушениями прием тестостерона в течение года не привел ни к каким различиям с группой, получавшей плацебо[32].

И, что самое важное, мы на самом деле не знаем, сколько тестостерона – «слишком мало». Врачи говорят, что нормальный уровень – в пределах от 300 до 1000 нг/дл. Доктор Джоэл Финкельштейн, профессор медицины в Гарварде, провел исследование, в котором попытался выяснить границу, отделяющую низкий уровень тестостерона от нормального. 200 мужчин в возрасте между 20 и 50 годами приняли лекарство, которое уничтожило в их организме тестостерон и эстроген. Затем ученые стали восстанавливать уровни гормонов с помощью различной дозировки. Одни мужчины получали плацебо, другие – 1,25 г, 2,5 г, 5 г или 10 г тестостерона ежедневно. Эксперимент длился 16 недель. Финкельштейн обнаружил, что уровень тестостерона, при котором проявляются симптомы нехватки, у разных мужчин разный, так что никакого общего уровня отсечки для «низкого Т» не существует.

Проблема усугубляется еще и тем фактом, что все лаборатории, исследующие тестостерон, пользуются разными методами измерений, так что одна лаборатория может показать, что у мужчины 300 нг/дл тестостерона, а другая – что 400. PATH (аббревиатура означает Partnership for the Accurate Testing of Hormones – «Партнерство для точной проверки уровня гормонов») – это группа врачей и ученых, которые выступают за стандартизацию гормональных тестов[33].

МНОГИЕ ВРАЧИ СХОДЯТСЯ ВО МНЕНИИ, ЧТО НОРМАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ ТЕСТОСТЕРОНА —

В ПРЕДЕЛАХ ОТ 300 ДО 1000 НГ/ДЛ.

Самое поразительное открытие опровергло устоявшееся среди многих врачей мнение. Считалось, что когда у мужчины падает уровень тестостерона, у него растет эстроген. Эта идея происходит из начала XX века, когда считалось, что эстроген и тестостерон – конкурирующие гормоны; ее продвигал Эйген Штейнах, тот самый, который делал вазэктомию для восстановления либидо. Сейчас в клиниках, занимающихся борьбой с «низким Т», распускают слухи, что у мужчин с низким либидо накапливается жир на животе из-за избытка эстрогена. Недавнее исследование показало, что верно прямо противоположное: у мужчин с низким тестостероном эстроген тоже низкий.

Тем не менее есть немало врачей, которые до сих пор считают, что мужчины должны иметь право попробовать тестостероновые уколы. Существующая альтернатива, по их мнению, – подождать несколько десятилетий, чтобы получить результаты исследования, которое будет считаться «золотым стандартом» и которое пока что даже не запущено. И давайте начистоту: сколько времени 70-летний мужчина сможет ждать результатов?

Доктор Мохит Кера, доцент урологии в Бейлорском колледже медицины, считает, что раз врачам разрешается прописывать женщинам после менопаузы эстроген для борьбы с приливами жара безо всяких анализов на уровень гормона, то им нужно точно так же разрешить прописывать и тестостерон мужчинам. «По какой-то причине мы считаем, что, работая с мужчинами, мы должны обращать внимание не на симптомы, а на цифры. Это очень странно», – сказал Кера, который также является консультантом двух производителей тестостероновых препаратов – AbbVie и Lipocine[34].

Разница есть, причем существенная: действенность эстрогена для профилактики приливов жара доказана. А вот действенность тестостерона для повышения либидо и борьбы с лишним жиром у мужчин, не страдающих дефицитом этого гормона, – нет. «Нельзя рекомендовать лечение, которое может нанести вред», – говорит Джоэл Финкельштейн из Гарварда[35].

Больше всего Финкельштейна и его собратьев по профессии раздражают врачи «антивозрастной» направленности, которые превозносят гормоны как средства по продлению и улучшению качества жизни. Эндокринологи считают, что примитивная рекламная тактика похожа на работу органотерапевтов прошлых лет – недобросовестных врачей и шарлатанов 1920-х годов, которые торговали козьими и обезьяньими железами[36].

На конференции в сентябре 2016 года, посвященной гормонам и спонсируемой Американской академией антивозрастной медицины, доктор Рон Ротенберг расписывал всю пользу от тестостерона для стареющих мужчин. 71-летний Ротенберг – медицинский директор California Healthspan Institute в городе Энсинитас, штат Калифорния. Он принимает гормоны для омоложения, как и его клиенты. Его сайт украшен множеством фотографий, где он катается на доске для серфинга. Ротенберг – невысокий, энергичный человек с точеными руками и румяным лицом. Он расхаживал туда-сюда по сцене, словно евангелист, проповедующий полному залу врачей, собравшихся в гостинице «Хайятт-Редженси» в Далласе.

«Как определить, что такое дефицит? – спросил он, не ожидая ответа. – Старая концепция состояла в том, что если что-то нормально для вашего возраста, это нормально. Если вам 80 и вы покупаете очки для коррекции зрения – для того, чтобы видеть как нормальный 80-летний? Это глупости. Уровень тестостерона во всем мире снижается каждый год. Рано или поздно он упадет до нуля. Очень похоже на фильм-катастрофу».

Ротенберг обвинил медицинский истеблишмент и прессу в том, что они насмехаются над «низким Т». В последние несколько лет вышло множество статей с выпадами против «индустрии “низкого Т”»[37]. Другие врачи беспокоятся о потенциальной опасности приема тестостерона, а Ротенберг беспокоился о том, что жизнь с низким тестостероном вредна для здоровья. Он утверждал, что низкий тестостерон повышает риск сердечно-сосудистых заболеваний; другие врачи говорят прямо противоположное. Кроме того, он заявил, что мужчины с низким тестостероном больше рискуют заболеть болезнью Альцгеймера. (Убедительных данных, которые подтвердили бы его утверждения, нет.)

Ротенберг, как и другие врачи на этом собрании, заявил, что лечит всего пациента, а не список результатов анализов. «Я не из тех, кто не показывает носа из лаборатории. Давайте скажем, что он [тестостерон] сначала был 300, а потом повысился до 500: как вы себя чувствуете? Хорошо. А теперь скажем, что он сначала был 300, а теперь 1100 – это тоже нормально. Я не ставлю перед собой цель добиться точного числа».

После утренней лекции Ротенберга вокруг него на подиуме собралась такая толпа, словно он по меньшей мере Джоан Роулинг, подписывающая книги о Гарри Поттере. Я присоединилась к этой толпе, потому что хотела спросить Ротенберга, почему на конференции по гормонам так мало эндокринологов, зато так много бывших врачей из кабинетов экстренной помощи.

«Врачи экстренной помощи, – ответил он, – более склонны начинать работу даже при отсутствии многих данных. У них нет навязчивого желания сначала узнать все». По его словам, они готовы попробовать.

Было еще что-то странное в этой конференции по сравнению с другими встречами медицинских специалистов, на которых мне доводилось бывать, но я не сразу поняла, в чем же дело. А потом, в перерыве между лекциями, я столкнулась с доктором Роби Митчеллом, имеющим и медицинскую степень, и диплом кандидата наук. Он выразился идеально: конференция больше напоминала информационную рекламу, чем обучающий семинар. На большинстве медицинских конференций оставляют время для дебатов, врачи наслаждаются интеллектуальными разговорами. А здесь информацию представляли как догму, и говорящий не имел ни времени, ни желания спорить. Митчелл признал, что это маркетинг, но «если Вы – потребитель, то это ваша работа – определять, что полезно, а что – просто фигня какая-то».

Американская академия антивозрастной медицины не признана Американской медицинской ассоциацией, а ее аттестационные комиссии не имеют сертификата Американской комиссии по медицинским профессиям. Чтобы получить «традиционный» сертификат эндокринолога, врач должен пройти двух– или трехлетний курс интенсивной подготовки после резидентуры, а затем сдать экзамен. Чтобы получить сертификат эндокринолога от Американской академии антивозрастной медицины, врач должен сдать четыре модуля, каждый из которых состоит из восьми часов онлайн-обучения, а также посетить 100 часов лекций в Академии, сдать три тематических исследования, а потом письменный экзамен. После этого врач получает сертификат подготовки по метаболической и питательной медицине, но за время курса обучения предоставляется и определенная информация по поводу гормонов, объяснил представитель академии[38].

В ИСТОРИИ ЭНДОКРИНОЛОГИИ МНОГО ОТКРЫТИЙ, ОСНОВАННЫХ НА СОЛИДНЫХ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЯХ, ВПОСЛЕДСТВИЕ ЭКСПЛУАТИРУЮЩИХСЯ В КОММЕРЧЕСКИХ ЦЕЛЯХ.

На собрании в Далласе я увидела врача, который шел в экзаменационную комнату, и спросила его, зачем он тратит время и деньги на экзамен для получения сертификата, который даже не признается медицинским истеблишментом. Он посмотрел на меня так, словно у меня выросло 12 голов, словно я единственный человек на вечеринке, который не понял шутки.

«Ну, по крайней мере, у тебя будет бумажка, которую можно повесить на стену, – засмеялся он. – Пациентам это нравится».

В книге Selling the Fountain of Youth: How the AntiAging Industry Made a Disease Out of Getting Old – And Made Billions («Продажа фонтана юности: как антивозрастная индустрия превратила старость в болезнь и заработала на этом миллиарды») Арлен Вейнтрауб написала, что «эти капиталисты создали новую гигантскую индустрию, воспользовавшись глубоко укоренившейся в целом поколении боязнью старости»[39]. Она права. Я бы добавила, что проблема не только в этом поколении: стремление к омоложению сопровождало гормональную терапию в течение всей ее истории.

Многие урологи и эндокринологи считают, что обеспокоенные здоровые люди злоупотребляют тестостероном, а вот мужчины, которым он на самом деле нужен, наоборот, принимают его слишком мало. Но и это утверждение бездоказательно. Без массовых скринингов никто точно не узнает, действительно ли мужчины с хронической нехваткой тестостерона принимают недостаточно средств. В 2015 году Американская академия семейных врачей выпустила две статьи с противоположными мнениями по вопросу «Должны ли семейные врачи проводить скрининги на тестостероновую недостаточность?»[40]. Доктор Адриана Фью-Берман, профессор Джорджтаунского университета и автор блога Pharmed Out, отметила, что «анализы на тестостерон приводят к лечению тестостероном, которое не подходит подавляющему большинству пациентов». Иного мнения придерживается доктор Джоэл Хейделбо из Мичиганского университета, который написал, что хотя врачи должны быть внимательны к тем, кого лечат, «очевидно, что многие мужчины, скорее всего, страдают от невылеченной симптоматической тестостероновой недостаточности». Соответственно, нужно предлагать скрининг, в том числе лабораторные анализы, и обсуждать потенциальные риски и пользу.

В это самое время более 5 тыс. мужчин, которые утверждают, что тестостероновая терапия вызвала у них сердечные приступы, инсульты или тромбы, подали на индустрию в суд[41]. Статистики о том, сколько мужчин умерли или заболели после приема тестостерона, не существует, потому что очень трудно доказать, что именно гормональная терапия вызвала проблемы со здоровьем: возможно, они все равно случились бы. Все судебные дела собрали вместе в одну межрайонную тяжбу в Чикаго. Один судья выслушал показания из восьми дел, которые сочли репрезентативными для всего разнообразия аргументов. Таким образом, фармацевтическим компаниям не придется приводить одни и те же аргументы в каждом из нескольких тысяч похожих дел. Это не коллективный иск, но его результаты повлияют на слушания всех остальных отдельных дел. Первые дела слушались летом 2017 года в Чикаго. 24 июля федеральные присяжные постановили, что компания AbbVie должна выплатить 150 млн долларов США в качестве возмещения ущерба мужчине из Орегона, который перенес сердечный приступ и обвинил компанию в том, что она неверно описала риски; впрочем, с AbbVie сняли обвинения в халатности и недостаточно явных предупреждениях[42].

Фрэнк Бич, исследователь собачьего секса, наверное, даже и не предполагал, что зернышки правды, которые он обнаружил, породят многомиллиардную индустрию. Он умер в 1988 году. Задолго до этого он расширил сферу своих интересов: кроме тестостерона он стал заниматься гормонами коры надпочечников, щитовидной железы и других желез, которые влияют на поведение. Он прославился как один из первопроходцев в отрасли бихевиоральной эндокринологии. Его вел научный интерес: он хотел раскрыть тайны эндокринной системы.

СТРЕМЛЕНИЕ К ПОЛУЧЕНИЮ ЭФФЕКТА ОМОЛОЖЕНИЯ СОПРОВОЖДАЛО ГОРМОНАЛЬНУЮ ТЕРАПИЮ В ТЕЧЕНИЕ ВСЕЙ ЕЕ ИСТОРИИ.

Бич напоминал огромного медведя с седой бородой и небольшим брюшком, неряшливо одетого. Он был веселым, общительным человеком и никогда не терял своей канзасской приземленности. До и во время написания докторской диссертации он преподавал английский язык в старших классах школы. Однажды в конце 1950-х годов к нему в кабинет в Йельском университете постучался аспирант по имени Питер Клопфер. Клопферу посоветовали познакомиться с выдающимся ученым, и он представлял себе типичного выпускника «Лиги плюща», одетого в твидовый пиджак и штаны цвета хаки, сидящего за огромным столом из красного дерева. Бич был не таким. Он сидел, откинувшись в кресле и положив ноги на стол, одетый в рваную перепачканную футболку, и допивал бутылку пива. «Я был потрясен, потрясен до глубины души, – вспоминал Клопфер много лет спустя[43]. Кабинет был украшен фотографиями эрегированных пенисов животных. – Такой знаменитый человек, а выглядит, как бомж с задворков Нью-Йорка».

Бич предложил ему отправиться в местный бар и поболтать под пиво и пиццу. Так они и поступили. «Бич был одним из умнейших людей, которых я знал, – рассказывал Клопфер, ныне – почетный профессор Университета Дюка. – Контраст между его внешностью и интеллектом был просто потрясающий. Я понял это лишь через несколько лет».

Клопфер учился на факультете биологии, но много раз жалел, что не перешел на психологический факультет, чтобы учиться у Бича. Впрочем, Клопфер последовал по стопам Бича, погрузившись в эксперименты на животных. Он изучал привязанность матерей к младенцам, и это привело его к исследованию гормона окситоцина. И, хотя их отрасли были очень разными, Бич и Клопфер стали лидерами в специальностях, которые были основаны на солидных научных исследованиях, после чего их стали эксплуатировать в коммерческих целях.

Что же касается псов Бича, то один кобель по имени Джон Бродли Уотсон возглавил хит-парад, получив 100 %-ный рейтинг одобрения. Это означало, что ему не отказала ни одна сука. Он оказался, что весьма удивило Бича, наименее доминантным из пяти самцов.

ОКСИТОЦИН

Гормон гипоталамуса, который транспортируется в заднюю долю гипофиза, там накапливается (депонируется) и выделяется в кровь

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Стимулирует сокращения матки во время родов и способствует лактации.

Вызывает чувство удовлетворения,

снижения тревоги и чувство спокойствия

рядом с партнером.

Многие исследования доказали связь

окситоцина в человеческих отношениях,

повышении доверия и уменьшения страха.

Это позволило предположить, что окситоцин

может влиять на области мозга, ответственные

за поведение, страх и тревогу.

Наименование гормона

ОКСИТОЦИН

Дата открытия 1953 год

Первооткрыватель

ВИНСЕНТ ДЮ ВИНЬО

Глава тринадцатая

Окситоцин: это прекрасное чувство любви

Доктор Пруденс Холл давала гормон окситоцин своему сыну прежде чем он отправлялся на тусовку с друзьями в баре. Все девушки флиртовали с ним, якобы соблазненные его эндокринной аурой. В другой раз ее дочь приняла окситоцин перед экзаменом в аспирантуру и сказала, что была более расслабленной и сосредоточенной, чем без лекарств. Холл, медицинский директор частной клиники «Холл-центр» на Уилшир-бульваре в Санта-Монике, штат Калифорния, продает окситоцин своим пациентам, которые боятся ходить на вечеринки, утратили половое влечение или просто стали не такими дружелюбными, любящими и доверчивыми, как раньше.

Она угостила окситоциновыми леденцами своего публициста, ассистентку и меня, прежде чем мы сели за стол для интервью. По виду леденцы напоминали прозрачные белые камушки, но вот на вкус были как кубики сахара-рафинада. Мы убрали их под языки для оптимальной усвояемости. Этот метод, объясняла она, доводит лекарство до мозга быстрее, чем окситоциновые спреи для носа, которые можно купить через интернет.

Доктор Холл получила подготовку акушера-гинеколога, но в рамках своей новой специальности работает и с мужчинами. У нее вьющиеся светлые волосы и мягкий голос. В день, когда мы познакомились, она была одета в фиолетовую тунику с длинным ожерельем из кристаллов и кисточкой. Клиника уставлена тайской мебелью из тикового дерева и уютными диванчиками, а на стенах цвета шафрана висят изображения природы. Холл выглядела как владелец какого-нибудь медитационного ретрита. Сама клиника больше напоминала спа, чем лечебное учреждение.

В центре клиники расположена аптека, в которой продается, среди прочих растительных средств, собственная линейка продуктов от Холл под названием Body Software. Розовая бутылочка – «Секрет женского сияния», зеленая – «Защита простаты». Есть у нее еще «Меганадпочечник» и «Супернадпочечник», которые, по ее словам, повышают мотивацию. Холл выступала на телевидении в передачах «Доктор Фил» и «Опра», где у нее брал интервью доктор Мехмет Оз еще до того, как запустить собственную медицинскую телепрограмму. Среди своих клиентов она называет Сюзанну Сомерс, актрису и автора книг о диетах, и Сару Фергюсон, герцогиню Йоркскую и бывшего посла Weight Watchers.

«Вы чувствуете это? Мне кажется, я стала чуть напряженнее, – сказала доктор Холл, пока мы ждали, когда же подействует окситоцин. Потом она наклонилась ко мне и добавила: – Я хочу посмотреть вам в глаза».

Ее публицист тоже сказала, что «чувствует это», и наклонилась ко мне. Я не почувствовала ничего.

Окситоцин – не путайте его с наркотиком оксикодоном – это мозговой гормон. Во время схваток окситоцин заставляет матку сокращаться, выталкивая младенца через родовые пути. После этого он заставляет молочные протоки выделять молоко. Синтетическая форма окситоцина, «Питоцин», стимулирует схватки, давая дополнительную мощность, чтобы заставить матку сокращаться. Но недавние исследования превратили эту пьянящую субстанцию в нечто более модное, чем «гормон материнства». Окситоцин, по утверждению исследователей, способствует укреплению связи между матерями и новорожденными и между любовниками, вызывает эрекции, оргазмы и эякуляции и даже помогает читать мысли. Трудно понять, одновременно это все происходит или же в каком-то определенном порядке. Кроме того, окситоцин связали с доверием и эмпатией. Одно маленькое исследование показало, что он даже повышает сострадание среди израильтян и палестинцев. Но штука тут вот в чем: в бурном потоке исследований (за последнее десятилетие их было более 3,5 тыс.) выяснилось, что окситоцин связан не только с доверием, но и с недоверием; не только с любовью, но и с завистью; наконец, не только с эмпатией, но и с расизмом. Это не может не запутать потенциального покупателя окситоцина.

Первое понятие о том, что умеет окситоцин, мы получили в 1906 году благодаря исследованиям Генри Дейла. Дейл только что окончил университет и, готовясь подать заявление в медицинское училище, получил должность директора Велкомских лабораторий физиологических исследований в Лондоне. Высокий титул – директор лаборатории – в таком молодом возрасте был выдан ему с оговоркой: перед ним поставили задачу изучать грибок спорынью. Для Дейла изучение спорыньи показалось оскорблением. «Если честно, я поначалу вовсе не стремился лезть в эту трясину с грибком», – писал он[1]. Спорынья была народным средством, которую применяли повитухи для стимулирования родов и лечения головной боли. Другие физиологи изучали внутреннюю секрецию гипофиза, щитовидной и поджелудочной желез – это серьезные темы, которые могли помочь прославиться в отрасли.

МОЖЕТ ЛИ ИМЕННО ОКСИТОЦИН ОТВЕЧАТЬ ЗА ПРИВЯЗАННОСТЬ МЕЖДУ МАТЕРЬЮ И РЕБЕНКОМ?

Дейл провел очевидные эксперименты, сделав инъекции целому зоопарку животных – кошкам, собакам, обезьянам, птицам, кроликам и другим грызунам. Он отметил повышение артериального давления и сокращение мышц, которые вызывала спорынья. А потом он решил изменить опыт, давая животным спорынью в сочетании с адреналином – гормоном «бей или беги». Спорынья остановила напор адреналина. Эти открытия привели к разработке первого поколения лекарств от гипертонии[2], благодаря которым Дейл в 1936 году получил Нобелевскую премию[16].

Во время своих страданий в «трясине с грибком», между инъекциями спорыньи грызунам и обезьянам, Дейл сделал укол сушеного бычьего гипофиза беременной кошке. Возможно, его вдохновил Харви Кушинг; великий нейрохирург и эндокринолог как раз тогда выступал с лекциями, рассказывая о гипофизе и веществах, которые он выделяет. Ученые начали понимать, что две доли гипофиза содержат совершенно разные химические вещества. Дейл воспользовался задней долей, и – смотрите-ка, матка кошки начала сокращаться! В 43-страничной статье «О некоторых физиологических аспектах спорыньи» Дейл не объясняет, что́ заставило его купить бычий гипофиз, а потом дать его беременной кошке, причем именно заднюю, а не переднюю долю.

Гипофиз и его таинственные секреции тогда были главной темой для разговора среди физиологов. Длинная статья Дейла включала в числе 28 графиков один, на котором изображался рост давления в матке после укола препаратом гипофиза. В заключение он в основном описывал функции спорыньи, но есть там и такая строчка: «Прессорный принцип гипофиза (воронковидной порции) воздействует на некую составляющую прямых мышечных волокон, причем не на ту, которая возбуждается адреналином»[3]. Проще говоря, некая субстанция, которая вырабатывается в задней доле гипофиза, сокращает мышцы[17].

Открытие Дейла так и осталось погребенным в недрах журнала; медицинское сообщество не обратило на него никакого внимания. Во многом оно напоминало исследование с петушиными семенниками, которое провел доктор Арнольд Бертольд в 1848 году. Результаты обоих экспериментов оставались незамеченными в течение десятилетий, после чего любопытные врачи раскапывали прошлое, чтобы проложить дорогу в будущее. Старлинг и Бейлисс переоткрыли труды Бертольда и популяризировали концепцию гормонов. Работа Дейла прозябала в неизвестности до конца 1940-х годов, когда команда врачей продолжила его исследования и подтвердила, что инъекция экстракта задней доли гипофиза заставляет сокращаться матку беременного животного. А потом они открыли и связь вещества с грудным молоком, о чем говорится в письме редактору British Medical Journal в 1948 году; там описывается, как из сосков женщины после каждой схватки выделялись капельки молока (она все еще кормила первого ребенка, когда родила второго)[4]. Возможно ли, что вещество, сдавливающее матку, одновременно вызывает выделение молока? Оказалось, что так и есть. Таинственный гормон гипофиза был наконец изолирован и синтезирован в 1953 году, и за это открытие американский ученый французского происхождения Винсент дю Виньо получил Нобелевскую премию по химии в 1955 году. Вещество назвали «окситоцин», что в переводе с греческого означает «быстрые роды».

Изоляция гормона породила множество исследований, связанных с его природой. Он вырабатывается в гипоталамусе – железе размером с миндальный орех, которая прячется в глубине мозга; оттуда он попадает в заднюю долю гипофиза, которая затем всплесками выделяет его в организм.

Примерно в то же время другая группа ученых исследовала химическую подоплеку материнской привязанности. Эта тема казалась совершенно не связанной с окситоцином, но вскоре обе эти области если и не соединились полностью, то в большой степени наложились друг на друга.

Ученые, изучавшие любовь между матерью и ребенком, задались вопросом: что заставляет новоиспеченную мать кормить и защищать новорожденного? Запах малыша? Звук первого крика? Вид «мини-себя»? Или какой-нибудь гормон?

Появившиеся исследования животных показали, что для развития материнской любви есть особое окно. Исследование на козах, проведенное Питером Клопфером – тем самым студентом Йеля, которого так шокировал и впечатлил Фрэнк Бич, – показало, что если забрать новорожденного козленка сразу после рождения и принести всего через пять минут, то мать откажется от него, станет относиться как к чужаку, бодая и отгоняя от вымени[5]. То же самое подтвердилось и у крыс: они отказывались от детенышей, если их забирали на несколько минут сразу после рождения. Это говорило о том, что если и существует некий гормон, контролирующий материнскую привязанность, то он скачкообразно повышается во время родов, а затем его уровень быстро падает. Клопфер читал несколько статей об окситоцине. Он знал, что его уровень повышается во время беременности, заставляя сокращаться матку и молочные протоки, а потом он быстро разрушается, т. е. уровень гормона в крови сначала значительно растет, а потом резко падает. Может ли именно это вещество, окситоцин, отвечать за привязанность между матерью и ребенком?

Клопфер начал свои эксперименты с козами еще в 1950-х годах, будучи аспирантом; он работал на ферме возле Нью-Хейвена. Ему надоело спать в амбаре, чтобы успевать забирать козлят сразу после родов, так что он привел нескольких беременных коз в дом, который снимал у профессора, уехавшего в длительный отпуск. Он превратил гостиную в подобие амбара, выложив пол дерном. Все шло хорошо, пока профессор не вернулся домой без предупреждения и пришел в ужас, увидев новый «декор» и стадо беременных коз.

Вскоре Клопфер покинул Йель и стал профессором в Университете Дюка. Он купил дом в Северной Каролине, достаточно большой, чтобы на заднем дворе поместились все его подопытные животные, и продолжил еще более масштабные исследования новорожденных[6]. Затем, по счастливой случайности, Клопфер нанял Корта Педерсена, недавнего выпускника Университета Дюка, чтобы тот покрасил ему дом. Педерсен работал где придется, чтобы заработать деньги в ожидании поступления в медицинское училище. Они поговорили о козах и привязанности между матерями и детьми, и Клопфер упомянул, что с этим может быть как-то связан окситоцин. Педерсен спросил, можно ли ему поступить на работу в лабораторию Клопфера. Так начались дружба и научное сотрудничество, продлившиеся много десятилетий.

Одна из вещей, которые происходят во время родов и только во время них, – невероятное растяжение шейки матки и влагалища. Это растяжение, как было показано, вызывает выделение окситоцина. Педерсен разработал похожее на воздушный шарик устройство, которое расширяло влагалище[7]. Целью опыта было вызвать выделение окситоцина у коз, которые не рожали, и проверить, будут ли они привязываться к случайным новорожденным. Обычно нерожавшие самки прогоняют незнакомых козлят.

Устройство сработало: две самки, которым установили этот «воздушный шарик», вылизали новорожденных козлят и даже позволили им сосать вымя (в котором не было молока). Другие козы отнеслись к незнакомым козлятам враждебно. Исследование было закончено еще до того, как Педерсен поступил в медицинское училище, правда, результаты так и не были опубликованы. В 1983 году их результаты были подтверждены командой из Кембриджского университета[8]. В исследовании, опубликованном в престижном журнале Science, восемь из десяти овец, подвергшихся вагинальной стимуляции, обнюхивали и облизывали случайных новорожденных ягнят. Восемь из десяти овец, не подвергавшихся подобной стимуляции, бодали незнакомого ягненка. Чтобы имитировать гормональные условия беременности, ученые также давали небеременным овцам эстроген и прогестерон; они обнаружили, что эти гормоны тоже усиливают привязанность к новорожденным, но не до такой же степени, как окситоцин.

ВО ВРЕМЯ СХВАТОК ОКСИТОЦИН ЗАСТАВЛЯЕТ МАТКУ СОКРАЩАТЬСЯ, ВЫТАЛКИВАЯ МЛАДЕНЦА ЧЕРЕЗ РОДОВЫЕ ПУТИ. ПОСЛЕ ЭТОГО ОН ЗАСТАВЛЯЕТ МОЛОЧНЫЕ ПРОТОКИ ВЫДЕЛЯТЬ МОЛОКО.

Эстроген и прогестерон начинали работать лишь через несколько часов, а не минут, и действовали лишь на половину овец. «Механизм, посредством которого вагинальная стимуляция вызывает немедленное проявление материнского поведения у овец, неизвестен, – сделали ученые вывод в статье. – Однако дискуссия о важности вагинальной стимуляции для проявления материнства у коз говорит о том, что, возможно, важную роль в процессе играет выделение окситоцина, потому что инъекции окситоцина непосредственно в желудочки мозга стимулируют материнское поведение у небеременных крыс». Иными словами, появлялось все больше доказательств в пользу того, что окситоцин помогает укреплять привязанность между матерью и ребенком. Педерсен продолжил исследования окситоцина и стал профессором психиатрии и нейробиологии в Университете Северной Каролины, а также экспертом по окситоцину[9].

После того как Педерсен окончил медицинское училище, он провел, по выражению Клопфера, «то самое великолепное исследование». Клопфер делал инъекции окситоцина нерожавшим самкам и самцам крыс, чтобы проверить, спровоцирует ли это материнское поведение. Не спровоцировало. Тогда он интуитивно предположил, что гормон разрушается до того, как попасть в мозг. «Доказал это именно Корт», – сказал Клопфер. Педерсен вколол небольшую дозу окситоцина прямо в мозг нерожавшей самке, в область, называемую боковым желудочком, вблизи гипоталамуса, где производится окситоцин. Обычно нерожавшие самки враждебны к новорожденным крысятам, но те из них, кто получил окситоцина в мозг, обнюхивали и облизывали детенышей. Они даже подсовывали им соски, словно пытаясь кормить[10]. Дальнейшие исследования других ученых показали, что блокировка окситоцинового сигнального пути у беременных крыс блокировало и материнское поведение после родов[11]: новоиспеченные матери не кормили крысят. Некоторые из них вели себя довольно злобно, отпихивая малышей.

В дальнейших экспериментах решили выяснить, играет ли окситоцин роль в других моделях поведения, связанных с любовью или воспитанием. Укол окситоцина в мозг самок крыс заставлял их принять позицию готовности к сексу – с приподнятым задом. Самки, которым не давали окситоцин, оставались холодны[12]. Самцы крыс, получившие окситоцин, больше времени проводили за обнюхиванием и прихорашиванием, но поскольку инъекции не ускоряли эякуляцию, ученые пришли к выводу, что окситоцин, возможно, улучшает социальные взаимодействия, но не сказывается на непосредственно сексуальных успехах[13]. Кроме того, выяснилось, что гормон воздействует на обонятельные рецепторы, возможно, усиливая чувствительность матери к запаху новорожденного младенца.

Эти исследования, в свою очередь, заставили другую группу ученых проверить, не является ли окситоцин причиной различий в поведении трех видов полевок – маленьких коричневых пушистых грызунов. После того как желтобрюхие полевки в первый раз занимаются сексом, пара остается вместе на всю жизнь. Они заводят детенышей, вычесывают друг друга, вместе ухаживают за потомством. Но вот их близкие родственники – луговые и горные полевки – постоянно меняют партнеров. Сью Картер, директор Института Кинси, обнаружила скачок окситоцина после секса у желтобрюхих полевок, но не у двух других видов, что говорит о том, что именно окситоцин обеспечивает разницу между «пока смерть не разлучит нас» и «ну пока, я пошел»[14]. Но обнаружилась еще одна штука, связанная с вроде бы верными, связанными окситоцином желтобрюхими полевками: самцы остаются с самками, чтобы выращивать потомство, но при этом все равно изменяют своим «супругам». Картер провела исследование ДНК и обнаружила, что самцы заводят детей как внутри, так и вне семейной связи.

Другие исследования рассматривали роль окситоцина в сокращении других мышц, например кровеносных сосудов в других частях тела. В 1987 году ученые из Стэнфордского университета пригласили дюжину женщин и восьмерых мужчин, которые согласились мастурбировать во время сдачи крови; выяснилось, что уровень окситоцина достигает пика в момент начала оргазма[15]. Впрочем, из этого оказалось трудно сделать вывод, окситоцин ли вызывает оргазм, или же, напротив, оргазм вызывает скачок окситоцина.

ОКСИТОЦИН, ПО УТВЕРЖДЕНИЮ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ, СПОСОБСТВУЕТ УКРЕПЛЕНИЮ СВЯЗИ МЕЖДУ МАТЕРЯМИ И НОВОРОЖДЕННЫМИ, А ТАКЖЕ МЕЖДУ ЛЮБОВНИКАМИ.

Как это вообще можно перевести на людей и наши мысли и чувства? В 1990 году Картер сравнила 20 кормящих матерей с 20 женщинами, которые не кормили грудью. У кормящих, как и ожидалось, уровень окситоцина был повышен; кроме того, они были спокойнее – а это уже неожиданность. Картер предположила, что окситоцин вызывает чувство спокойствия, которое помогает кормящим матерям пережить монотонный процесс кормления[16]. Другие исследования говорят, что окситоцин как-то связан с хорошим настроением в целом, а не только после оргазмов и во время грудного вскармливания[17].

Самый драматичный эксперимент – тот, после которого тема окситоцина перешла со страниц научных журналов на первые полосы газет, – был связан с использованием окситоцина в игре на доверие[18]. Вот что это была за игра. Добровольцев разбивали на пары. Каждый игрок получал 12 единиц игровой валюты. Один игрок – инвестор – мог либо оставить все деньги себе, либо отдать 4, 8 или 12 денежных единиц партнеру – доверенному лицу. Сумма, полученная доверенным лицом, утраивалась: если, скажем, этот человек получал 12 денежных единиц, то в результате у него их было 48 (12, помноженные на 3, давали 36, плюс 12 собственных денежных единиц). Затем доверенное лицо могло либо оставить все деньги себе, либо отдать любое их количество обратно инвестору. У игры четыре возможных результата: а) оба игрока остаются с бо́льшим количеством денег, чем у них было до начала игры; б) только инвестор получает больше денег; в) только доверенное лицо получает больше денег; г) все остаются при своих. Швейцарские и американские ученые, проводившие эксперимент, предполагали, что если инвестор не доверяет доверенному лицу, то оставит себе все деньги, а если доверяет, то отдаст все 12 денежных единиц, считая, что получит обратно по крайней мере столько же, а может быть, даже немного больше. Ученые обнаружили, что если добровольцы вдыхали окситоцин, то отдавали деньги с большей готовностью. Результаты были опубликованы в 2005 году в научном журнале Nature.

Открытие, что вдыхание окситоцина делает людей доверчивее, попало в заголовки прессы США и Европы. Кроме того, это исследование породило прозвище «нравственная молекула» для окситоцина, кучу книг по самопомощи (например, «35 советов для счастливого мозга», спрей для одежды под названием «Жидкое доверие» и речь на конференции TED, в которой рекламировалось положительное действие окситоцина для доверчивости (на данный момент у этой лекции более 1,5 млн просмотров)[19]. Пол Зак, кандидат наук, один из команды ученых и спикер на конференции TED, заявил, что страны с бо́льшим количеством достойных доверия людей – более процветающие, так что, поняв биологию доверия, мы сможем избавиться от нищеты. Зак, профессор Клермонтского университета и автор книги The Moral Molecule («Нравственная молекула»), – приятный внешне и в общении человек с копной светлых волос и точеным лицом. «Действительно ли это нравственная молекула? – спрашивает он, а потом быстро отвечает: – Мы провели исследования и выяснили, что окситоцин делает людей более щедрыми, повышая пожертвования на благотворительность на 50 %». Во время своей речи он выходил к зрителям и предлагал опрыскать их окситоцином.

Зак однажды написал в блоге, что окситоцин «делает нас неравнодушными к романтическим партнерам, детям и питомцам. Но вот что самое странное: когда мозг вырабатывает окситоцин, мы привязываемся даже к совершенно незнакомым людям и проявляем к ним вполне реальное неравнодушие – например, даем им деньги»[20]. Он написал еще одну статью, в которой рассказал, как его преследовала бывшая девушка. Почему? Их окситоцин рассинхронизировался: его любовь прошла, а вот ее чувства по-прежнему держались.

На самом деле окситоцин – далеко не такая сенсационная штука, какой ее представляют. В исходном исследовании с игрой на доверие лишь шестеро из 29 человек, вдыхавших окситоцин, отдали все свои деньги. В отличие от Зака, который сделал карьеру на экстраполяции полученных данных, его соавторы считали это исследование интригующим, но неубедительным. Результаты не удалось воспроизвести, но, возможно, только потому, что последующие исследования имели определенные изъяны, рассказал в интервью The Atlantic Эрнст Фер из Цюрихского университета – один из ученых, участвовавших в исследовании с игрой на доверие. «У нас на самом деле нет доказательств, – сказал он. – Я согласен, что наше исходное исследование так никому и не удалось воспроизвести, и пока этого никто не сделал, нужно быть очень осторожными, говоря, что окситоцин делает нас доверчивее»[21]. Тем не менее факты так и не смогли встать на пути у сенсации. Последующие исследования, связывавшие окситоциновые спреи для носа с любовью и доверием, привлекли внимание прессы. Другие исследования дали прямо противоположный результат: окситоцин снижает доверчивость и усугубляет расистские настроения. Эти противоположные результаты объясняются предположением, что окситоцин не просто улучшает хорошее настроение: он усиливает любые чувства, которые вы сейчас переживаете.

«Отличная история: окситоцин, тот же самый гормон, который способствует укреплению моногамных чувств у полевых мышей и участвует в лактации и процессе родов, заставляет вас отправлять деньги незнакомцам, – сказал Гидеон Нейв, доцент маркетинга в Уортоновской школе Пенсильванского университета. – Почему-то эта история стала очень привлекательной. Если взять много точек, то через некоторые из них можно провести линии и рассказать хорошую историю, даже если она существует только в вашем воображении. Она хорошо написана и популяризирована прессой»[22].

Нейв изучил результаты исследований. Он не эксперт по гормонам, а статистик. Обнаружилось, что по большей части эти исследования слишком маленькие, слишком тенденциозные или слишком небрежные, чтобы что-либо доказать. Большинство из них не удалось воспроизвести, что может говорить о том, что результаты просто-напросто случайны. Более того, Нейв еще и покопался в ящиках столов исследователей окситоцина и нашел в них несколько исследований на людях, в которых говорится, что окситоцин не влияет на поведение. Эти исследования не были опубликованы. Профессиональные журналы (и журналисты, адаптирующие научные статьи для популярных журналов) предпочитают позитивные результаты. Но именно так называемые негативные исследования дают нам более полное представление о реальности.

ГОРМОН ОКСИТОЦИН ПОЛУЧИЛ ПРОЗВИЩЕ «НРАВСТВЕННАЯ МОЛЕКУЛА» ПОСЛЕ БОЛЬШИНСТВА ИССЛЕДОВАНИЙ. УЧЕНЫЕ СЧИТАЛИ, ЧТО ИМЕННО ОН ВЛИЯЕТ НА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ.

Если отбросить тенденциозные исследования, то может показаться, что нет вообще никаких доказательств того, что окситоцин влияет на человеческое поведение, но это не означает, что гормон вообще ничего не делает. У нас просто до сих пор нет доказательств. Скептически настроенные эндокринологи утверждают, что из исследований просто делали слишком далеко идущие выводы. Дебаты очень напоминают письмо от Ганса Лиссера, которое Харви Кушинг получил почти за 100 лет до этого после одной из своих лекций о гипофизе. Оно уже однажды приводилось в книге, но вполне достойно повторного цитирования: «Просто жалко, если не отвратительно, смотреть на эндокринную оргию, свирепствующую в нашей профессии. По большей части это результат ужасного, хаотичного, бессмысленного невежества, но во многом, к сожалению, – и результат чисто коммерческой жадности. Эндокринология быстро превращается в пародию на саму себя и постыдный бизнес, и, полагаю, настало время, чтобы кто-то произнес несколько честных, бесстрашных слов»[23]. Ларри Янг, директор Центра Сильвио Конте по окситоцину и социальному мышлению в Университете Эмори, сказал, что нынешние времена не сильно отличаются от прошлых. Хорошие вещи перемешиваются с плохими. Прочитав письмо Лиссера Кушингу, он сказал, что «сейчас действительно свирепствует окситоциновая оргия».

Янг – один из команды нейробиологов, включающей в том числе Роберта Фромке из Нью-Йоркского университета, которая проводит тщательные исследования окситоцина, пытаясь понять принцип его действия; они ищут точное расположение окситоциновых рецепторов в мозге[24]. Работа Фромке продолжает работы Янга, а также исследование 1983 года, в котором участвовали 10 кормящих женщин; обнаружилось, что для повышения уровня окситоцина им достаточно услышать плач младенца[25]. «С нейробиологической точки зрения плач младенца поступает в мозг через уши и обрабатываются слуховой системой мозга», – добавил он. Он обнаружил изобилие рецепторов в левом слуховом центре – их там больше, чем справа, – и сообщил, что мыши с заблокированными окситоциновыми рецепторами в левом слуховом центре реагировали на пищащих детенышей не так, как мыши, у которых левые слуховые центры не были заблокированы. Как и многие коллеги, он не считает, что окситоцин отвечает за формирование материнской привязанности: этот гормон скорее улучшает обработку входящей информации. По его словам, «наш взгляд становится богаче». Вот как Фромке это объясняет: «Все мы, наверное, бывали в самолете с плачущим ребенком и относились к этому по-разному. Кому-то, очевидно, это действовало на нервы. Но были и женщины, у которых от звука детского плача начиналась лактация. С биологической точки зрения это просто потрясающе». Иными словами, окситоцин, возможно, усиливает затаенные чувства.

Фромке сосредоточился на слухе, а другие ученые изучали социальные реакции, надеясь, что если им удастся расшифровать воздействие окситоцина на организм, то они смогут создать по-настоящему действенные лекарства. Поскольку некоторые из этих эффектов говорят о том, что окситоцин улучшает социальные навыки, его проверили в качестве средства от аутизма и шизофрении. Результаты пока неоднозначные. Ключевой проблемой является то, что прямую инъекцию в мозг, которая работает на грызунах, людям не сделаешь даже ради эксперимента, а ни одно исследование пока не доказало, что вдыхание окситоцина через нос повышает уровень гормона в мозге. «Возможно, это действительно полезно, но пока что об этом говорить еще очень рано, а сейчас люди относятся к интраназальному способу доставки со слишком большим оптимизмом, – говорит Янг, исследователь окситоцина из Университета Эмори. – Может быть, он безвреден. Но я лично не считаю, что мы сейчас можем хоть что-то сказать с уверенностью. Даже если некоторые из этих исследований достоверны, то описанные в них эффекты сравнительно малы. Не могу себе представить, чтобы вы вдохнули с утра окситоцина, сходили в школу, потом вернулись домой, вдохнули еще окситоцина – и это как-то улучшит ваше функционирование».

Янг добавил, что пусть в этих ранних исследованиях немало изъянов, не нужно вообще отказываться от дальнейших изысканий. Он считает, что когда мы расшифруем все тонкости работы окситоцина, то сможем найти новаторские способы лечения людей с аутизмом или синдромом тревожности[26]. «Пока что FDA не одобрила окситоциновую терапию ни для чего, – предупреждает он. – Врачи могут получить препараты окситоцина, а родители умоляют их прописать эти препараты детям».

Вопрос стоит не в том, играет ли окситоцин роль в родах, сексе и поведении. Роль он играет. Нам – потенциальным покупателям, ученым и журналистам – нужна полная ясность. В огромном океане исследований прячутся жемчужинки доказательств, путеводные огоньки, которые поведут за собой будущих ученых, и те смогут выяснить, что же на самом деле делает окситоцин и сможем ли мы вообще в принципе как-то управлять этими процессами[27]. «Некоторые вещи, которые они говорят, могут оказаться правдой: окситоцин связан с любовью, сексом, снижением тревожности и стресса и прочим подобным, – сказал Педерсен. – Дело все в том, что для того, чтобы сделать из этого полезное лекарство, понадобится ужасно много работы».

Доктора Пруденс Холл не волнует весь этот негатив по поводу окситоцина. По ее словам, она – не ученый, а клиницист, и она точно знает, что помогает ее пациентам. Ее не волнуют данные о том, какое количество гормона добирается до мозга. Она видела, как действуют ее подъязычные таблетки. Когда мы завершили наш разговор об окситоцине, доктор Холл обняла меня. Потом ее публицист тоже обняла меня. И ассистентка тоже меня обняла. Когда я собиралась уйти, Холл добавила: «Объятия тоже полезны для окситоцина».

ТЕСТОСТЕРОН

У женщин вещество вырабатывают яичники, и оно играет значительную роль в функционировании организма

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Принимает участие в развитии костей, обеспечивая их рост и укрепление

Обеспечивает формирование мышц.

Благодаря наличию гормона фигура

приобретает женственность —

увеличиваются бедра

и молочные железы

Наименование гормона

ТЕСТОСТЕРОН

Дата открытия 1935 год

Первооткрыватель

ЭРНСТ ЛАКО

Глава четырнадцатая

Переходный процесс

Мел Уаймор начал принимать тестостерон незадолго до менопаузы. Так уж вышло, что они с сыном вместе пережили пубертатный период. У сына первым вырос кадык и сломался голос. «Я отстал от него», – рассказывал Мел.

Мел был в разводе около 10 лет, прежде чем принять решение о смене внешности. «Я сел с детьми и достал свой детский альбом. Я сказал: “Ребята, вы знаете, что я – не типичная мама, потому что я встречаюсь с женщинами. Вы видите, что я коротко стригу волосы; я обнаружила, что внутри меня живет мальчик, и я собираюсь выпустить этого мальчика на свободу”».

Мел стал носить мужскую одежду, сделал себе традиционную мужскую прическу и перетянул груди. «Чуть ли не первое, что я сделал, – перетянул груди. Я испытал большое облегчение, избавившись от лифчиков и “омужествив” свои женские качества».

Его дети поддержали его решение; им тогда было 12 и 15 лет. Но Мел сказал, что они даже не представляли, что будет дальше. Да и он тоже.

Мел, как и другие трансгендеры, был глубоко убежден, что его женская анатомия не соответствует внутренним чувствам. Это не то же самое, что сексуальная ориентация, которая связана с желаниями. Трансгендеры любят говорить, что сексуальная ориентация – это то, с кем вы хотите лечь в постель, а гендерная идентичность – то, кем вы называете себя, ложась в постель.

Согласно всемирным опросам, от 0,3 до 0,6 % жителей нашей планеты считают себя трансгендерами[1]. Опрос, проведенный в 2016 году в США, показал похожие результаты, что означает, что трансгендерами являются около 1,4 миллиона американцев[2]. Эти числа не учитывают людей, которые боятся признаться в своих чувствах. Неудивительно, что количество людей, называющих себя трансгендерами, обычно выше в тех странах, где действуют антидискриминационные законы.

Эта статистика, а также средства массовой информации (статьи, книги, документальные фильмы, телесериалы с персонажами-трансгендерами) могут создать впечатление, что трансгендер – это выдумка XXI века[3]. Но рассказы о мужчинах и женщинах, которые считали, что родились не в том теле, существуют столетиями. В прошлых поколениях люди обычно меняли свой гардероб и брали новое имя. Появление пластической хирургии в начале XX века позволило людям делать операции, чтобы удалить или изменить нежелательные органы[4]. В 1930 году, например, датский художник Эйнар Вегенер сделал первую из четырех своих операций: кастрацию, превращение полового члена во влагалище, пересадку яичников и матки. Большая разница между тогдашним и нынешним временем состоит в том, что гормональная терапия обеспечивает более безопасный переход от одного состояния к другому[5]. Все началось с доступного тестостерона в 1935 году и синтетического эстрогена в 1938-м.

* * *

1 декабря 1952 года в New York Daily News вышла статья о Кристине Йоргенсен, бывшем Джордже Йоргенсене, необщительном 26-летнем солдате из Нью-Йорка, который сменил пол с помощью операции и гормональной терапии. «Бывший солдат стал красавицей-блондинкой», – гласил заголовокб. Внизу страницы были две фотографии: профиль Кристины с короткой прической а-ля Мэрилин Монро и армейский снимок Джорджа с бритой головой в пилотке. Кристина Йоргенсен была Кейтлин Дженнер 1950-х годах – далеко не единственной, кто сменил пол, но наделавшей больше всего шума.

До операции Джордж Йоргенсен посещал психоаналитиков. Он думал начать прием тестостерона – эта идея посетила его после того, как он прочитал популярную книгу Пола де Круйфа «Мужской гормон». Но Йоргенсен понял, что ни то, ни другое не сможет помочь ему не ощущать себя женщиной. Книга, которая рекламировала тестостерон для мужчин, вызвала у него противоположные мысли. «Можно ли, – спросил он себя, – превратиться в женщину с помощью химической магии?»[7]

Йоргенсен обманом купил у фармацевта таблетки эстрогена, хотя для этого требовался рецепт: он сказал, что готовится к карьере лаборанта-медика (это правда), и ему нужны 100 таблеток эстрогена для экспериментов на животных (это неправда). На этикетке была надпись «Не принимать без назначения врача». Йоргенсен каждый вечер принимал по одной таблетке. Через неделю, как позже писала Кристина Йоргенсен в автобиографии, ее груди стали мягче, и она чувствовала себя намного более отдохнувшей, чем обычно, – возможно, из-за того, что лекарства сделали ее счастливее.

Йоргенсен нашел сочувствующего ему врача в Нью-Джерси, который согласился выписывать новые рецепты и наблюдать за его состоянием. Примерно через год после приема гормонов он рассказал Йоргенсену о шведском хирурге, который делает операции по перемене пола. Йоргенсен отправился в Европу, собираясь провести какое-то время у родственников в Дании, прежде чем поехать в Швецию. В конце концов он нашел в Дании врача, доктора Кристиана Гамбургера, который согласился сделать бесплатную операцию. (Операция считалась экспериментальной, но оплачивалась за государственный счет благодаря тому, что родители Йоргенсена были датчанами.)

24 сентября 1951 года Кристина Йоргенсен сделала первую из трех операций – удаление яичек и превращение полового члена во влагалище. Через три месяца после последней операции новости дошли до американской прессы.

На первой странице Chicago Daily Tribune сообщалось, что Йоргенсены получили письмо от сына, «в котором говорилось, что операция и инъекции сделали из него нормальную женщину»[8]. В другой статье из Austin Statesmen приводилось телефонное интервью с Йоргенсен. Репортер спросил ее, какие у нее хобби – мужские или женские. «Имею в виду: вас больше интересует, например, шитье, чем игры с мячом?» Йоргенсен ответила: «Если это нормальный женский интерес, значит, это меня интересует»[9].

Йоргенсен вернулась домой знаменитой и начала карьеру артистки в ночном клубе. Она честно признавалась, что не умела ни петь, ни танцевать, но, по ее словам, «я каким-то образом взлетела и превратилась из неудачницы из Лос-Анджелеса в звезду всемирно известного ночного клуба, и мое имя появилось на афишах Бродвея, – и это все произошло всего за год»[10].

Многие американцы читали статьи и наблюдали за выступлениями Йоргенсен с похотливым интересом. Датского доктора Гамбургера завалили письмами отчаявшиеся иностранцы, умоляя сделать им операцию. Он направлял американцев к доктору Гарри Бенджамину, эндокринологу, который специализировался на вопросах пола и сексуальной ориентации в своих клиниках в Нью-Йорке и Сан-Франциско.

СОГЛАСНО ВСЕМИРНЫМ ОПРОСАМ, ОТ 0,3 ДО 0,6 % ЖИТЕЛЕЙ НАШЕЙ ПЛАНЕТЫ СЧИТАЮТ СЕБЯ ТРАНСГЕНДЕРАМИ.

Бенджамин написал книгу The Transsexual Phenomenon («Феномен транссексуальности») – эпохальный труд, в котором продвигалась идея, что трансгендерная идентичность имеет биологические причины, а не вызвана психологической травмой или плохим воспитанием, как считалось ранее[11]. Еще он написал предисловие к автобиографии Йоргенсен, описав здоровую, нормальную семью Йоргенсенов – очаровательную мать и отца, который стал сыну отличным примером для подражания. Бенджамин объяснил, что научные данные говорят о том, что ощущение себя мужчиной или женщиной зарождается в мозге развивающегося плода. Подробности тогда были довольно расплывчатыми, но, по его словам, «это достаточно сильная возможность, которая вполне может низвергнуть с трона догму психоаналитиков, что единственной причиной транссексуальности является воспитание в детстве»[12]. Кроме того, он разделил «транссексуалов», которые хотели сменить пол, и «трансвеститов», которые предпочитали носить одежду противоположного пола, но не считали, что живут в неправильном теле. (Термин «транссексуал» был в ходу до 1990-х годов, после чего был вытеснен понятием «трансгендер».) Бенджамин отправлял многих своих пациентов, которые хотели сделать операцию, к команде из госпиталя Джонса Хопкинса, делавшей операции интерсексуальным детям. Доктор Говард Джонс, хирург-гинеколог, с удовольствием делал подобные операции. Годы спустя он говорил, что, едва прочитав газетные репортажи о Кристине Йоргенсен, решил, что раз уж европейцы делают операции по смене пола, то и он тоже сможет.

Джонс считал эту операцию сложной задачей, которую ему предстоит решать; он отрабатывал методики и создавал операции, которых даже в учебниках не было. Он считал, что в госпитале Джонса Хопкинса собралась самая лучшая команда экспертов по вопросам трансгендеров: эндокринологи, психологи, урологи и пластические хирурги, которые отлично сработались благодаря операциям на детях с неоднозначными гениталиями. Клиника гендерной идентичности госпиталя Джонса Хопкинса официально открылась в 1966 году; то была первая трансгендерная клиника в рамках серьезного медицинского учреждения. (Они работали с несколькими пациентами-трансгендерами еще в 1950-х годах.) Команда из госпиталя Хопкинса требовала от своих пациентов два года носить одежду противоположного пола и пройти психологическую комиссию, прежде чем начинать гормональную терапию и делать операцию, – этот протокол был основан скорее на предположениях, чем на конкретных научных данных.

Джонс вспоминал, что его жена Джорджанна, директор отдела репродуктивной эндокринологии, разделяла его энтузиазм, но беспокоилась из-за протестов. Впрочем, страхи оказались беспочвенными, и клиника открылась без особой шумихи. (А вот 14 лет спустя, когда Джонсы открыли одну из первых в США клиник по ЭКО в Норфолке, штат Вирджиния, протестующие пытались забаррикадировать вход.)

Многие из тех, кто считал, что живет не в том теле, приезжали в Балтимор: их привлекали экспансивные взгляды на гендер, продвигаемые Джоном Мани, входившим в команду госпиталя Джонса Хопкинса. Он, как уже было указано ранее, утверждал, что на формирование гендера влияют семь факторов, причем в их числе – не только хромосомы и анатомия гениталий, но и поведение и самоощущение[13]. Тем не менее в то же время стабильный приток пациентов, утверждавших, что их гендерная идентичность отличается от той, в которой их воспитывали, разрушала одну из главных догм теории Мани – что гендерная идентичность пластична вплоть до возраста 18 месяцев. Именно эта догма заставляла врачей делать операции интерсексуальным детям, таким как Бо Лоран в 1950-х годах, и даже превращать мальчиков с микропенисами или после неудачного обрезания в девочек до возраста 18 месяцев.

Сейчас ученые понимают, что развитие мозга в утробе играет важнейшую роль в формировании гендерной идентичности, но точные подробности все еще узнать не удалось[14]. Исследования на животных дают определенные наводки. Классический эксперимент 1959 года продемонстрировал, что самки крыс, родившиеся после того, как их матерям делали инъекции тестостерона во время беременности, имеют неоднозначные гениталии и пытаются покрывать других самок, как самцы[15]. Но вот что по-настоящему шокировало ученых: после того как уровень тестостерона спал и самкам сделали инъекции эстрогена и прогестерона, грызуны все равно продолжали покрывать самок. Это было одно из первых указаний на то, что мозг жестко программируется еще до рождения, и программу невозможно изменить гормональной терапией. Однако это исследование, равно как и несколько последующих, было посвящено брачному поведению, а это совсем не то же самое, что гендерная идентичность.

«Люди, даже некоторые ученые, постоянно говорят о гендере животных, и, может быть, у них действительно есть гендер, но мы этого никогда не узнаем. У животных мы можем узнать только пол», – говорила Лесли Хендерсон, кандидат наук, профессор физиологии и нейробиологии в Гейзелевской школе медицины Дартмутского колледжа[16]. Другие ученые показали, что сексуальное поведение у животных связано не только с размножением: оно также используется для демонстрации агрессии или доминирования. Иногда секс используется для обмена на еду. Таким образом, добавляет Хендерсон, нужно с большой осторожностью делать выводы о «сексуальной ориентации» или «гендерной идентичности» из подобного поведения.

Дальнейшие исследования на грызунах[17] указали на разницу в размерах небольших областей мозга вблизи гипоталамуса у самцов и самок[18]. Если говорить о людях, то скопление клеток неподалеку от миндалевидного тела, которое называется опорным ядром терминального тяжа (BNST), вдвое крупнее у мужчин, чем у женщин. Это же верно и в случае с другой областью мозга неподалеку от гипоталамуса, которая называется INAH3 (сокращение от «переднее интерстициальное ядро гипоталамуса»). Влияет ли как-то размер этих областей на гендерную идентичность, неизвестно, и, как предупреждает Хендерсон, размер – это еще не все: «Возможно, дело в чем-нибудь другом – в нейротрансмиттерах, в количестве связей или вообще в чем-то третьем».

В некоторых исследованиях рассматривали мозг трансгендеров, чтобы увидеть, чему он соответствует больше: их гендерной идентичности или же внешним половым признакам. Иными словами, каким выглядит мозг Мела Уаймора в большей степени: женским или мужским? Большинство этих исследований были мелкими и слабыми и показали лишь минимальную корреляцию.

УЧЕНЫЕ СХОДЯТСЯ ВО МНЕНИИ, ЧТО РАЗВИТИЕ МОЗГА В УТРОБЕ ИГРАЕТ ВАЖНЕЙШУЮ РОЛЬ В ФОРМИРОВАНИИ ГЕНДЕРНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ.

«Мне кажется совершенно ясным, что здесь есть какой-то надежный биологический компонент, – говорит доктор Джошуа Сейфер, директор медицинской группы по изучению трансгендеров в Бостонском университете. – Но мы вообще не имеем понятия, что это за компонент. Самые продвинутые МРТ могут показать очень небольшую разницу, но если дать специалисту стопку снимков мозга, он ни за что не сможет найти среди них мозг трансгендера; даже отличить мужской мозг от женского довольно сложно»[18].

Чувство, что вы живете не в своем теле, – это, скорее всего, результат работы многих факторов, в том числе гормонов, генов и, возможно, даже веществ в окружающей среде. Причем у двух разных людей факторы, вызывающие трансгендерную самоидентификацию, могут быть разными.

В детстве Мел хотела быть мальчиком. Она настаивала, чтобы ей покупали штаны из мальчишеского отдела, а не пышные юбки. Мама не спорила. Она даже сама шила ей рубашки и штаны, чтобы носить их в школу, но в дни фотографирования все-таки требовала, чтобы Мел надела платье. Семья считала, что Мел – просто пацанка, и однажды она все-таки осознает свою женственность.

В старших классах Мел хотела вписаться в коллектив, так что отрастила волосы и стала одеваться в женскую одежду. «Все видели во мне счастливую, общительную, деятельную девушку, но она была очень далека от моего внутреннего ядра», – рассказывал Уаймор. В Аризонском университете Мел познакомилась со своим будущем мужем. «Я чувствовал очень сильную привязанность к нему». Они поддерживали дистанционные отношения после окончания университета и поженились в 1989 году.

В 1999 году Мел начала думать, что чувствует себя все более несчастливой, потому что на самом деле лесбиянка. Она рассталась с мужем и на следующий год развелась с ним, хотя они продолжили общаться и вместе воспитывать детей, которые тогда были совсем маленькими. Матери Мел совсем не понравился ее каминг-аут, и несколько лет их отношения оставались напряженными, да и сама она была собой недовольна. Отношения с женщинами были физически приятными, но довольно суматошными. «Все это время я посещал психотерапевтов. Я вроде как должен был радоваться, ощущать себя эмансипированной лесбиянкой, но отношения у меня не складывались, и я раз за разом спрашивал себя, почему взрослая жизнь такая ужасная, – говорит Уаймор. – Началось все с того, что у меня было буквально все: карьера, на которую нельзя пожаловаться [инженер], идеальный муж, двое прекрасных сыновей. Но чего-то мне очень не хватало. Я все пытался понять, что же происходит. О гендере со мной не заговаривали ни разу».

* * *

Поворотной точкой стал один прием, устроенный в средней школе. Будучи главой комитета по разнообразию Ассоциации родителей и учителей, он пригласил произнести речь представителей Yes Institute – организации, которая работает вместе с преподавателями над созданием безопасной среды для школьников, которые являются геями, лесбиянками и трансгендерами.

«Поскольку я был координатором, во время этой лекции я сидел на заднем ряду. И тут они показали фрагмент интервью Опры Уинфри и Барбары Уолтерс с детьми-трансгендерами. Один из них выглядел в точности как я в детстве, и я задумался: может быть, именно поэтому я так несчастлив?»

Мел записалась на недельный семинар в штаб-квартире Yes Institute в Майами, штат Флорида. «В классе была куча трансов и людей на различных стадиях перехода, и я просто в ужас пришел. Я и так уже признался семье в нетрадиционной ориентации, а тогда подумал: вот черт, теперь меня ждет еще одна бурная семейная сцена».

Мел впервые публично объявил обо всем после того, как признался своей семье; его поддержали брат и две сестры. После заседания общественного совета в Верхнем Вестсайде на Манхэттене, на котором было человек 50, он объявил: «Я совершил личное открытие: мой гендер причинил мне много боли, и я сейчас исследую, что это значит, и, возможно, вы увидите, что я изменюсь. Я не знаю, кем в результате могу оказаться, но можете рассчитывать, что я продолжу прилежно работать председателем; я готов ответить на любые вопросы, которые у вас есть по поводу моего перехода. Для меня это такая же новость, как и для вас. Жду ваших вопросов и надеюсь на ваше терпение». Похожее объявление он сделал на следующем собрании Ассоциации родителей и учителей (к тому времени он был уже ее президентом). Несколько человек подошли к нему и сказали, что ничего не понимают, но рады за него.

К счастью для Мела, он жил в прогрессивном районе. Он получал лекарства от эндокринолога, который считался одним из ведущих мировых экспертов в лечении трансгендеров. Не всем трансгендерам повезло так же. Тем не менее отказаться от личности, которая знакома всем окружающим, непросто. «Начинается процесс оплакивания, – объяснил Мел, – как и при любой потере, например разводе. Человек, которого вы любили, представляли частью своего будущего, внезапно меняется, и будущее исчезает. Гендер глубоко укоренен в нашем самоощущении и социальных кругах. Меняя пол, вы переворачиваете с ног на голову все грани своей жизни. Этот переход неизбежно вызывает горе».

В 2010 году Мел сделал двойную мастэктомию. Вскоре после этого он начал гормональную терапию. Сначала он стал принимать лекарства, которые блокируют эстроген и ускоряют наступление менопаузы. Через несколько месяцев блокаторы ему уже были не нужны: организм, прошедший менопаузу, перестал вырабатывать эстроген.

«После этого я сразу же почувствовал себя лучше. Я стал ощущать себя по-настоящему таким, какой есть. Потеряв эстрогеновые чувства, я стал собой», – рассказал он.

Затем он начал втирать в грудь тестостероновый гель – на гель организм реагирует медленнее, чем на уколы. «Я не стремился к резким переменам и считал, что сам смогу контролировать дозировку», – сказал он. Тем не менее тестостерон заметно подействовал на его половое влечение.

«Я удивился, ощутив, насколько мощно тестостерон подействовал на мое сексуальное желание – прямо как на мальчишку-подростка. Буквально все и всё вокруг казались мне подходящим объектом для секса. Я запретил себе ходить на свидания. Я считал себя не очень надежным в эмоциональном плане. Я хотел подождать до тех пор, пока не успокоюсь. Я в буквальном смысле был 17-летним парнем во время полового созревания», – рассказывал Мел, после чего, правда, добавил, что с подростковыми желаниями у него соседствовало взрослое поведение.

Мужчинам-трансгендерам (женщинам, ставшим мужчинами) тестостероновая терапия помогает нарастить мышцы, стимулирует рост усов и бороды, усиливает либидо, а также может изменить запах тела. У женщин-трансгендеров (мужчин, ставших женщинами) эстроген работает в основном не потому, что непосредственно воздействует на организм, а потому, что он снижает уровень тестостерона. Пониженный тестостерон снижает мышечную массу и меняет распределение жира, увеличивая объем бедер. Некоторые женщины-трансгендеры также принимают антиандрогены, чтобы еще сильнее уменьшить уровень тестостерона.

Врачи следят за другими гормональными побочными эффектами[19]. Прием тестостерона повышает количество кровяных телец, что, в свою очередь, может повысить риск инсульта или сердечного приступа. Эстроген, согласно некоторым исследованиям, может повысить риск депрессии. Но доктор Сейфер, эндокринолог из Бостонского университета, говорит, что по большей части люди остаются настолько довольны сменой пола, что это перевешивает любые возможные отрицательные последствия терапии для душевного здоровья.

Гормональная терапия для взрослых-трансгендеров не отменит всех изменений, произошедших в организме во время полового созревания. Тестостерон не уменьшит размера груди. Эстроген не уменьшит размера кадыка и не превратит низкий мужской голос в высокий женский. Вот почему сейчас многие врачи готовы лечить подростков и даже начинать терапию одновременно с половым созреванием. Самые новые рекомендации Эндокринологического общества, опубликованные осенью 2017 года, говорят, что некоторым детям младше 16 лет можно начинать гормональную терапию[20]; в предыдущей версии, опубликованной восемь лет назад, говорилось, что гормональную терапию нужно начинать примерно в 16 лет[19]. Но эксперты предупреждают, что данных очень мало. Не было ни одного крупного исследования, в котором за детьми следили бы многие годы, наблюдая за побочными эффектами, а также за тем, сколько детей, считавших себя трансгендерами, в конце концов оказались нетрансгендерами.

ПОНИЖЕННЫЙ ТЕСТОСТЕРОН ВЛИЯЕТ НА ВНЕШНИЙ ВИД: ЕГО НЕДОСТАТОК СНИЖАЕТ МЫШЕЧНУЮ МАССУ И МЕНЯЕТ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ЖИРА, УВЕЛИЧИВАЯ ОКРУЖНОСТЬ БЕДЕР.

В то же время врачи с настороженностью относятся к началу терапии у подростков, которые в конце концов могут решить, что все-таки не хотят менять пол. Блокаторы полового созревания имеют обратимое действие, так что если позже дети все-таки решат, что не являются трансгендерами, они могут перестать принимать лекарства и пройти половое созревание с запозданием. Некоторые врачи рекомендуют как можно дольше держать подростков на блокаторах полового созревания, пока они не достигнут достаточной зрелости, чтобы осознать всю важность решения, но это тоже довольно сложно. По словам одного врача, жить с трансгендерной идентичностью уже тяжело, но оставаться маленьким, хилым мальчиком, когда твои одноклассники вырастают и превращаются в волосатых, мускулистых юношей и соблазнительных, округлых девушек, – не меньшая травма. В последних рекомендациях даются определенные ориентиры, но, как знают и эксперты, и родители, каждого ребенка нужно рассматривать индивидуально. Протокола, который одинаково работает для всех, не существует.

В отличие от Мела и других взрослых, которые меняют пол, уже имея детей, подростки должны держать в уме потенциальное бесплодие. Ребенок, у которого при рождении определили мужской пол, при приеме антиандрогенов и эстрогена уменьшает свое количество сперматозоидов. Некоторые взрослые переставали принимать лекарства на несколько месяцев, чтобы восстановить фертильность. Некоторые подростки могут заморозить свою сперму или яйцеклетки. Но этот вариант недоступен для детей, которые начинают принимать гормональные блокаторы при первых признаках полового созревания. Сперму у препубертатных мальчиков и яйцеклетки у препубертатных девочек получить невозможно.

Отец подростка, который сменил внешность с мужской на женскую, рассказал, что ребенок считает день начала эстрогеновой терапии вторым днем рождения. Мать другого подростка, который обдумывает переход в обратном направлении, говорит, что надеется отложить тестостероновую терапию до возраста как минимум 20 лет, потому что беспокоится из-за долгосрочных последствий. «Никто не может сказать, как гормоны подействуют на развивающийся мозг, а это пугает меня больше, чем что-либо другое», – сказала она. При этом она признала, что, если у ребенка появятся суицидальные мысли, одним из вариантов будет более раннее начало тестостероновой терапии.

Мел рассказал, что тестостерон придал ему уверенности. Когда он приехал в гости к семье, его сестра сказала ему, что он ведет себя как «сволочной мужик». Почему так вышло: потому что он стал счастливее и из-за этого увереннее в себе? Или же во всем виноват тестостерон? Мел не уверен.

Во время переходного процесса Мел стеснялся ходить в мужские туалеты. Он беспокоился, что его там распознают, что он будет выглядеть слишком женственно или «трансгендерно», особенно потому, что ему придется ждать, пока освободится кабинка. В отличие от женских туалетов, где женщины болтают, смотрясь в зеркало и поправляя одежду и макияж, мужские туалеты, как вскоре узнал Мел, – не место для общения. «Люди просто приходят, писают и уходят».

Мел продолжает: «Я был довольно робким, и мне пришлось довольно долго привыкать, потому что запах мужского туалета намного неприятнее, да и мужчины ведут себя там как свиньи. Обоняние сильно страдало».

Мел надеется, что он – один из тех мелких «игроков», которые продвинут новое понимание гендера. «Гендеров всего два, но проблема в том, какое значение мы придаем этой бинарной системе. Мне бы хотелось, чтобы эти рамки были более размытыми с точки зрения влияния на все, что происходит в вашей жизни».

Полвека назад, когда доктор Джонс открыл клинику гендерной идентичности в госпитале Джонса Хопкинса, он беспокоился, что ожидания пациентов превзойдут возможности медицины, что они будут требовать лечения, которое исцелит их эмоциональную тоску. Сейчас же многие эксперты опасаются противоположного. Более 40 % трансгендеров пытались покончить с собой – в 10 раз больше, чем показатель для всего населения США[21]. Подавляющее большинство попыток самоубийства пришлось на период до начала терапии. Мел никогда не считал себя склонным к самоубийству, но он 10 раз попадал в автомобильные аварии в возрасте с 16 до 26 лет. «Это было своеобразным показателем моей невнимательности, – сказал он. – Я повсюду ездил очень быстро».

Ученые, возможно, никогда не узнают, что же вызывает расхождение между гендерной идентичностью и внешними половыми признаками, но целое сообщество активистов, ученых и клиницистов работают над самой лучшей и эффективной терапией, которая поможет безопасно и вовремя запустить переходный процесс смены пола.

ЛЕПТИН

Вырабатывается клетками жировой ткани («голос жировой ткани»).

ГЛАВНЫЕ ФУНКЦИИ

Гормон, регулирующий энергетический обмен: подавляет аппетит.

Снижение активности лептина ведёт к развитию ожирения

Наименование гормона

ЛЕПТИН

Дата открытия 1994 год

Первооткрыватель

ДЖЕФФРИ ФРИДМАН

Глава пятнадцатая

Ненасытные: гипоталамус и ожирение

Нейт, сын Карен Снизек, родился голодным. Агрессивно, ненасытно голодным. В младенчестве он постоянно прикладывался к груди – за исключением, естественно, времени сна, но и это длилось недолго. Аппетит быстро будил его, и он снова плакал, требуя молока. «Я была настолько измотана, что мне казалось, что он высасывает из меня жизненную силу», – рассказывала Снизек.

Нейт не успокоился и тогда, когда в рационе появилась настоящая еда. После каждого кормления мама с боями отрывала его от стульчика для кормления. А потом он ковылял обратно, хватался за ножку стульчика и плакал, словно его не кормили несколько дней. У мамы просто сердце разрывалось, когда ей приходилось отказывать сыну в еде, но она не могла кормить его постоянно. Когда Нейт родился, он весил «фунтов шесть» [менее 3 кг], но вскоре превратился в пухлого младенца, а потом – в ожиревшего карапуза.

Когда ему было около двух лет, Снизек осенило: может быть, он не просто ненасытен, а чем-то болен? Никто не может быть настолько голоден. Она отвезла его к семейному врачу. «Не помню, сколько прошло времени, месяц или два, но она отправила нас к специалисту», – рассказала Снизек. Анализ крови показал, что у Нейта редкое эндокринное расстройство. Из-за генетического дефекта гормон, который должен был сообщать организму о сытости, не работал. Это расстройство называется недостаточность проопиомеланокортина (ПОМК). Нейт был не просто ребенком, который любил поесть: он был запрограммирован на то, чтобы есть без остановки.

Отношение к ожирению сегодня и 100 лет назад отличается примерно так же, как Бланш Грей, Толстая невеста из XIX века, отличается от Нейта, толстого мальчика, родившегося в 2008 году. Во времена Грей даже слова «гормон» еще не существовало. Очень толстых людей либо с хохотом разглядывали зрители в цирке, либо с недоумением – врачи, которые мало что знали о подобных заболеваниях. За годы, прошедшие между смертью Грей и рождением Нейта, появилась и расцвела целая наука – эндокринология. Ученые проложили дорогу в запутанных джунглях данных. Специалист, лечивший Нейта, отследил гормональную недостаточность вплоть до локализации дефективного гена – 2p23.2. Этот важнейший обрывок информации вкупе с другими недавними открытиями прокладывает дорогу к новым лекарствам, которые, возможно, утолят нестерпимый голод Нейта и других похожих на него людей и помогут остальным поумерить аппетит. На более фундаментальном уровне новые эндокринологические исследования дают нам новый взгляд на биологические основы одного из самых первобытных наших желаний, голода – гормонального процесса, заставляющего нас есть.

Поначалу большинство физиологических исследований лишнего веса были посвящены энергии: ученые пытались понять, почему одни люди сжигают калории быстрее других. Переедание находилось в ведении психологов, которые работали с эмоциями. Гормональным явлением голод признали лишь в 1950-х годах. В это время ученые начали изучать жирных крыс. Одни такими родились, других насильно кормили. (У крыс нет рвотного рефлекса[1], так что насильно заставить их набрать вес легче и убираться потом лишний раз не приходится[20].) Кроме того, примерно в это время ученые начали осознавать невероятное влияние гипоталамуса, железы размером с миндальный орех, которая поддерживает работу организма с помощью обширного набора гормонов. Гипоталамус вырабатывает гормоны, которые контролируют, помимо всего прочего, температуру тела, стресс и репродуктивные процессы. Ученые задали себе вопрос, не может ли он контролировать и аппетит. Доказательства этому были: при удалении у крысы части гипоталамуса она начинала неудержимо есть. Возможно, она лишалась какого-то важнейшего гормона.

В поразительно простом, но весьма странном эксперименте, проведенном в 1958 году, Джордж Герви из Кембриджского университета соединил двух крыс, сшив их кровеносные сосуды[2]. Он словно создал искусственных сиамских близнецов с общим кровообращением. Герви предположил, что раз у крыс общая кровь, у них должны быть и общие гормоны. Он отрезал гипоталамус у одной крысы, вызвав у нее неудержимый голод, который быстро привел к ожирению. Он предполагал, что испорченные гормоны первой крысы передадутся второй и заставят переедать и ее, но произошло нечто прямо противоположное. Вторая крыса отказывалась от еды. Герви повторил эксперимент с несколькими парами крыс, но результаты всегда были одинаковы. «Даже если [еду] предлагали им с рук, – писал он, – крысы не ели, а лишь отводили взгляд». Крысы, которым делали операцию на мозге, становились очень толстыми, а их «партнеры» умирали голодной смертью.

Если упрощать, то употребление в пищу калорий запускает химическую реакцию, которая отключает аппетит, как объяснил Герви в статье в Journal of Physiology от 1959 года. Он пришел к выводу, что его исследование доказывает зарождавшуюся тогда теорию гормональной «отрицательной обратной связи». Уровень одного гормона в организме повышается, и это становится сигналом для выработки другого гормона, который его сдерживает. Так организм поддерживает внутренний баланс, который врачи называют гомеостазом. Именно так работает менструальный цикл, где, как на качелях, меняются уровни эстрогена и прогестерона; именно так поджелудочная железа контролирует уровень сахара. Герви решил, что когда жирные крысы едят, это повышает у них уровень гормона, говорящего: «Я сыт». Грызуны продолжали есть из-за дефектов в мозге, но когда этот гормон попадал в кровеносную систему худой крысы, ее организм принимал этот сигнал. Несмотря на то что худая крыса вообще ничего не ела, гормон служил ей стоп-сигналом, посылая ей ложное сообщение, что она сыта.

ГОЛОД – ГОРМОНАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС, КОТОРЫЙ ЗАСТАВЛЯЕТ НАС ЕСТЬ.

Эти британские исследования на крысах, а также последовавшие за ними американские исследования запустили охоту за таинственным веществом[3]. В 1949 году Джордж Снелл, сотрудник Джексоновской лаборатории в Бар-Харборе, штат Мэн, вывел линию мышей, которые весили втрое больше, чем все остальные. Они ели, не в силах насытиться. Он назвал эту линию ob/ob – от obese («ожирение»). Через 10 лет Дуглас Коулмен, тоже работавший в Джексоновской лаборатории, нашел другую линию мышей, которые были жирными, много ели и к тому же болели диабетом. Он назвал ее db/db, сокращенно от «диа бет». Коулмен провел хирургическое сшивание мышей, похожее на опыты Герви. Он подозревал, что у этих мутантных мышей отсутствует некий «фактор сытости», но идентифицировать его так и не удалось.

В 1970-х годах Розалин Ялоу – уже знакомая нам создательница РИА, за который получила Нобелевскую премию, – предположила, что искомым гормоном является холецистокинин (CCK), который вырабатывается как кишечником, так и мозгом[4]. К ее неудовольствию, ее протеже Брюс Шнайдер опроверг ее предположение[5]. Сейчас мы знаем, что холецистокинин вырабатывается во время еды и стимулирует пищеварение; он связан с голодом, но не является «гормоном сытости». Поиски ускорились в начале 1980-х годов, когда в распоряжении ученых появились более продвинутые инструменты идентификации генов, которые программируют выработку гормонов. Но даже после этого понадобилось еще около 10 лет, чтобы обнаружить нужный ген. (Охота на гены похожа на поиски затонувших сокровищ: сначала ученые ищут примерный район, а потом начинается трудоемкий процесс поисков, пока кто-нибудь в конце концов не попадет в яблочко.)

В 1994 году, вдохновившись работой Коулменаб и воспользовавшись новыми методиками поиска генов, команда ученых из Рокфеллеровского университета, которую возглавлял доктор Джеффри Фридман, нашла ген, который отвечает за выработку того самого гормона[7]. Все оказалось не так просто, как предполагали: это был не просто гормон, говорящий «Я сыт»; он скорее отвечал за конт роль над весом. Он контролирует аппетит в долгосрочной перспективе, обозначая конкретные точки, когда организм должен чувствовать голод, а когда – сытость. Если этот гормон работает неправильно, то чувство сытости не наступает.

Гормон получил название «лептин» – от греческого λεπτός («легкий»). Его обнаружили в очень неожиданном месте – жировой клетке. Это оказалось настоящим шоком: оказалось, что жировые клетки – это не просто бесполезные жирные шарики, а эндокринные органы, такие же, как яичники, семенники и все остальное.

«Мы даже не представляли, что жировые клетки – это не просто склады топлива: они еще и вырабатывают самые разные молекулы», – говорил Руди Лейбел, профессор педиатрии и директор отдела молекулярной генетики и Центра исследований диабета им. Наоми Берри в Колумбийском университете[8]. Лейбел работал с Фридманом в Рокфеллеровском университете и сыграл важнейшую роль на последних этапах перед клонированием гена.

Но самую большую сенсацию в ученом сообществе и среди сидящих на диете произвело само по себе открытие гормона, а не его среды обитания в жировой клетке; оно придало веса предположению, что некоторые из нас страдают полнотой из-за химии, а не из-за собственного безволия[9]. «Гены, а не жадность, делают вас толстыми» – гласила передовица лондонской Independent. Репортаж The New York Times начинался со слов: «Получена могучая поддержка теории, согласно которой жирными не становятся, а рождаются».

Сейчас врачи считают лептин «голосом жировой ткани»: его снижение является гормональным эквивалентом сигнала тревоги. Он предупреждает тело о том, что ему не хватает питания. Уменьшающиеся запасы энергии переключают «тумблер», который запускает чувство голода. Прием пищи ослабляет голод, и лептиновая тревога возвращается обратно в режим покоя. Если же вы ничего не едите, то лептин остается на опасно низком уровне, нарушая работу других гормонов гипоталамуса: он замедляет репродуктивную систему и метаболизм, истощает иммунную систему[10]. Все эти биологические процессы (размножение, борьба с микробами, нагрев тела и т. д.) потребляют энергию, объясняет Фридман, «так что когда лептина мало, он притупляет целый ряд реакций, которые связаны с увеличением расхода энергии».

Вот почему у женщин, которые морят себя голодом, прекращаются менструации, они становятся бесплодными и легко заболевают. Другие гормоны – возможно, подгоняемые лептином, – тоже перестают работать как надо, что приводит к избыточному росту волос на руках и хрупкости костей; и то и другое распространено среди страдающих анорексией. Врачи знали об этих опасностях много лет, но лишь недавно удалось определить, что именно лептин является тем «спусковым крючком», который запускает весь процесс.

Еще именно из-за лептина столь многим из нас трудно бороться с лишним весом. Это гормональное объяснение старой теории «контрольной точки». Большинство людей склонны иметь вес, который для них «нормален» или при котором они чувствуют себя комфортно, даже если при этом они отнюдь не худышки. Когда мы едим меньше и уменьшаем запасы жира, лептин тоже падает и вызывает приступы голода, которые заставляют нас вернуться обратно к более «пухлой» стартовой точке. Хорошая новость: это работает в обе стороны. Когда мы даем нашим химическим процессам работать своим чередом, голод после переедания снижается и легко позволяет нам вернуть прежний вес. Устойчивое снижение веса возможно при медленных, постепенных диетах, которые сдвигают «контрольную точку», возможно, как-то влияя на уровень лептина.

Учитывая все эти данные, мы можем подумать – ну, или помечтать, – что лептин сможет как-то обуздать голод, который мы чувствуем, сидя на диетах, и помочь нам сбросить лишние килограммы. К сожалению, для тех, кто следит за весом, и для фармацевтов, надеющихся на «бестселлер», уколы лептина помогают только людям с очень редкими заболеваниями, при которых лептин не вырабатывается вообще. Скорее всего, это происходит потому, что мы едим по самым разным причинам, в том числе и когда вообще не голодны. Кроме того, многие другие гормоны контролируют голод, сытость и быстроту сжигания калорий.

У Нейта нормальный уровень лептина, но у него есть дефект в лептиновом рецепторе гипоталамуса. Результат тот же самый: он чувствует невыносимый голод. Разница же состоит в том, что даже весь лептин в мире ему не поможет. Давать ему лептин – все равно что залеплять скотчем шланг не в том месте, где он протекает.

ВРАЧИ СЧИТАЮТ ЛЕПТИН «ГОЛОСОМ ЖИРОВОЙ ТКАНИ»: ЕГО СНИЖЕНИЕ ЯВЛЯЕТСЯ ГОРМОНАЛЬНЫМ ЭКВИВАЛЕНТОМ СИГНАЛА ТРЕВОГИ.

Из-за дефекта в лептиновом каскаде у Нейта возникло множество эндокринных проблем. Во времена Бланш Грей дети, родившиеся с таким же дефектом, как у Нейта, умирали еще во младенчестве. Нейт принимает три таблетки кортизона в день для надпочечников и одну таблетку тиреоидных гормонов для щитовидной железы. Без работающего лептинового сигнального пути он не сможет самостоятельно пройти половое созревание, так что когда настанет время, ему придется принимать еще и половые гормоны. Пока что не нашлось ни одного средства, которое уменьшило бы его ненасытный аппетит[11].

Благодаря исследованию людей, подобных Нейту, ученые сумели узнать много нового о физиологии голода. Но пока что мы находимся на самой ранней стадии. Сейчас появляется информация, которая ляжет в основу будущих исследований аппетита и энергии. Эндокринологи сотрудничают со специалистами по инфекционным заболеваниям, иммунологами, нейробиологами и даже экологами[12]. Например, триллионы микробов, живущих в пищеварительном тракте – так называемый микробиом, – тоже выделяют свои вещества, которые, возможно, влияют на то, как гормоны вызывают аппетит или как организм сжигает калории. Грубо говоря, одни микробы делают нас склонными к набору веса, а другие – склонными терять вес[13]. Некоторые исследования показывают, что антибиотики повышают вероятность набора лишнего веса, потому что они убивают бактерии так, что это способствует ожирению. Другие исследования показывают прямо противоположные результаты. Делать выводы пока слишком рано, так что нельзя рассчитывать, что какой-нибудь напиток с пробиотиками восстановит нашу популяцию «хороших» микробов. Есть определенная вероятность, что данные о микробиоме будут совмещены с данными о лептине, и мы получим полное понимание процессов, вызывающих голод[14]. Другие исследования связаны с загрязнением воздуха[15], промышленными химикатами[16] и пестицидами, которые попадают в воду и пищу. Некоторые из этих токсинов, словно компьютерные хакеры, могут самопроизвольно включать гормоны, нарушая работу системы. Тем не менее пока что ученые далеки от подтверждения своих интуитивных догадок.

Даже операции по уменьшению желудка, которые, как ранее считалось, работают из-за того, что у вас просто остается меньше пространства для еды, на самом деле, как выяснилось, работают из-за того, что гормоны голода начинают действовать по-другому[17]. Может быть, ученым удастся разработать лекарство для похудения, которое будет предпочтительнее, чем рискованная операция, – но с другой стороны, остается вопрос, будут ли побочные эффекты от этого лекарства безопаснее, чем операция.

В Колумбийском университете Руди Лейбел, ведущий исследователь проблем ожирения, пытается распознать сигналы голода на клеточном уровне, проводя экс перименты, чтобы понять, как различные гормоны пересылают сигналы о голоде между клетками мозга. По его словам, необходимы продвинутые исследования на людях с использованием более мощных машин для визуализации, чем доступны сейчас. «Мы пока еще не достигли нужного уровня контроля за приемом пищи, – рассказывал Лейбел. – Но мы его достигнем, а потом у нас появится более полное представление о том, как работают эти эндокринные системы и как они действуют на мозг и [желудочно-кишечный] тракт».

БАРИАТРИЧЕСКИЕ ОПЕРАЦИИ ПОКА ОСТАЮТСЯ НАИБОЛЕЕ ЭФФЕКТИВНЫМ СПОСОБОМ ЛЕЧЕНИЯ ОЖИРЕНИЯ.

Хотя, конечно, нельзя отмахиваться от совершенно реального факта, что некоторые из нас едят слишком много, но наши тела, возможно, менее эффективно сжигают калории, чем могли бы, или сильнее страдают от голода, чем следовало бы, из-за того, как работают наши гормоны[18]. Лабораторные животные стали толще, чем раньше, хотя получают тот же самый корм. Они стали более голодными? Или хуже сжигают калории? Никто не знает, но это еще один намек на то, что происходит что-то, что, возможно, изменяет гормоны и подпитывает эпидемию ожирения[19]. Или, может быть, мы сами откармливаем себя до такой степени, что начинаются гормональные перебои. Изучение аппетита у людей – довольно сложная штука, потому что ученые начинают не «с нуля». Перед нами старая как мир задача с курицей и яйцом: человек родился со склонностью к полноте из-за его гормонального состава или же эта склонность у него появилась из-за рациона питания? Повлияли ли пищевые привычки его матери во время беременности или определенные химикаты на то, как его организм обращается с лишними калориями и справляется с искушением фастфуда? Или, может быть, мы все тонем в трясине обесогенных загрязняющих веществ? (Это новый термин, означающий вещи, которые делают нас толстыми.) Или, может быть, все из-за того, что наш образ жизни – каждый праздник, каждая встреча с друзьями – настолько зациклен на еде?

Сейчас Нейту восемь лет. Он круглый, с короткими, толстыми ногами. Его индекс массы тела (отношение веса к росту) намного превышает уровень ожирения. Обычно он в довольно жизнерадостен – благодаря матери, которая делает все, чтобы радовать его и отвлекать внимание от еды. Это работа на полный день – настолько всепоглощающая, что он учится на дому, чтобы соблюдать специально разработанный для него рацион питания с частыми приемами пищи, а мама постоянно присматривает за ним, чтобы он не нарушил калорийный режим. Они живут в коттеджном поселке в Нью-Смирне, штат Флорида, – это пляжный городок примерно в часе езды от Орландо.

Трое друзей с проблемами, похожими на те, от которых страдает Нейт (Снизек познакомилась с ними на Facebook), принимают экспериментальное лекарство, которое включает лептиновый рецептор. (Лептин, напомню, – это гормон, который говорит организму «Ты сыт».) Но Нейту этих клинических испытаний ждать еще 10 лет: записаться на них можно лишь по достижении 18-летнего возраста. Один из добровольцев рассказал Снизек, что сбросил 7,5 кг за четыре месяца и впервые в жизни почувствовал себя сытым. А еда, по его словам, еще никогда не казалась такой вкусной.

Мать Нейта, конечно же, разочарована. «Дайте мне это чертово лекарство, причем еще вчера», – говорит она.

Она с нетерпением ждет возможности устроить Нейта в любое клиническое испытание, будь то новое средство подавления аппетита или исследование гормональных нарушений. «Мне кажется, его тело хранит в себе ответы», – сказала она. Когда Нейту было четыре года, он провел неделю в Национальном институте здравоохранения в Бетесде, штат Мэриленд. Она думает, что врачи получили от него больше информации, чем смогли сообщить ей, но все равно считает, что поступила правильно – ради будущего эндокринологии.

Исследования ожирения – это не просто исследование лишнего веса. Это самый передний край эндокринологии, потому что они находят связь клеток и поведения, – именно к этому стремились первопроходцы отрасли в начале XX века, но им этого сделать так и не удалось. «У нас, людей, есть глубоко укорененное желание всегда контролировать ситуацию, – говорит Фридман, открывший лептиновый ген. – При ожирении есть иллюзия контроля, потому что если перестать есть, можно сбросить вес, но при этом мы игнорируем существование базового инстинкта, который все равно заставит нас есть; точно такой же базовый инстинкт заставляет нас пить жидкости, заниматься сексом и делать много всего другого. Я считаю, что люди пока еще не поняли, насколько же сильны на самом деле наши основные инстинкты и как сложно контролировать их с помощью сознательных средств». Да, мы еще не полностью осознали, насколько же сильно нас контролируют гормоны.

Эпилог

В 1921 году, примерно через 20 лет после начала исследования гормонов и почти через пять лет после создания Ассоциации изучения внутренней секреции, Харви Кушинг, коллекционирующий мозги нейрохирург, решил, что наступило время обозначить статус новой науки. «Недавние открытия, связанные с гипофизом, – заявил ученый, – привели к потоку исследований и публикаций, сделанных новыми специалистами – эндокринологами». У Кушинга много великих заслуг, но скромности среди них нет. Эта фраза была предисловием к его оценке собственного вклада в науку. Кушинг считал себя отцом эндокринологии. Или, по его выражению, капитаном корабля. «Кого-то влечет манящий дух открытий; кто-то действует, как неутомимый колонизатор; кто-то, подобно миссионерам, распространяет благую весть; а кто-то ищет прибыль и мчится за нею на всех парусах, обгоняя пассаты, – говорил он. – Но побуждающий импульс, который запустил нас в таком количестве на выполнение наших миссий, еще ждет своего историка».

Кушинг прославлял успехи своих трудолюбивых коллег. Он высоко оценил использование тиреоидных гормонов для лечения людей с дисфункцией щитовидной железы и открытие надпочечниковой недостаточности, получившей название болезни Аддисона. Он предвидел, что неизбежно будут и ошибочные шаги. Скорее всего, Кушинг не был удивлен, когда через несколько лет после его знаменитой речи добросовестно заблуждающиеся врачи выступили в качестве свидетелей-экспертов для защиты двух убийц, заявляя, что в преступлении виновато шишковидное тело. К тому времени, когда с почти религиозным фанатизмом начался сбор трупных гипофизов для добычи порции гормона роста детям-карликам, Кушинга уже не было в живых, но он, скорее всего, мог предвидеть подобное явление. Он был очень педантичным и требовал максимальной точности, что и сделало его одним из величайших нейрохирургов своего времени, – так что, возможно, Кушинг заметил бы небрежность в работе лаборатории, получившей зараженный гормон роста.

Кушинг хорошо знал о мошенниках, торговавших какими-то немыслимыми «гормональными» зельями, якобы омолаживающими и повышающими либидо, так что если его дух по-прежнему витает где-то среди нас, он лишь усмехается, видя рекламные ролики о «низком Т» или окситоциновые «любовные лекарства». Но вряд ли великий Кушинг предвидел появление РИА, который превратил гормональную медицину из догадок в точную науку, позволив измерять уровни гормонов с точностью до миллиардных долей грамма. И, наверное, он удивился бы, узнав, что микробы, живущие в кишечнике, и обычные жировые клетки тоже окажутся производителями гормонов наравне с почтенным гипофизом.

История гормонов – это история о взаимосвязях. Она началась с исследования желез, находящихся внутри нас, и занималась лишь этими скоплениями клеток, производящих гормоны. Кушинг изумился, увидев связь между туловищем и мозгом, которую обеспечивали носящиеся туда-сюда гормоны. Сейчас мы начинаем понимать, что каждый из нас – лишь лужица в огромном океане химических факторов, влияющих на гормоны.

«Мы выходим в покрытое туманом, не нанесенное на карты море эндокринологии, – говорил Кушинг почти 100 лет назад врачам на собрании Американской медицинской ассоциации в Бостоне. – Сбиться с курса очень легко, потому что мы – большинство из нас – очень мало знаем о море, по которому держим курс, и лишь в самых общих чертах представляем себе пункт назначения».

Путешественники XXI века – ученые, которых Кушинг назвал «неутомимыми колонизаторами», – уже имеют более четкое представление об этом море. Не кристально четкое, но уже и не такое туманное. Они исследуют технологии, которые помогают обнаружить гены, ответственные за производство гормонов, и визуализировать микроскопическое воздействие этих крошечных, но таких могучих химических веществ. А что касается нас – если руководствоваться историей, мы стали более разборчивыми потребителями лекарств и информации. Нам сделали прививку здорового скептицизма, который помогает отличать потоки сенсаций и ложных надежд от настоящей науки, удерживающей наш корабль на нужном курсе. По мере движения вперед мы все лучше понимаем химические перепады, превращающие нас, людей разумных, в людей тоскующих, капризных, голодных. Иными словами, постигаем химию человеческого бытия.

Благодарности

Процесс написания этой книги был во многом похож на то, как работают гормоны. Я не имею в виду перепады настроения – скорее я о том, что гормоны редко работают в одиночку. Им нужны другие гормоны, чтобы направлять их, подталкивать, давать сигнал, что пришло время успокоиться. То же самое и со мной. Я рассчитывала на экспертов, друзей и родных, которые направляли меня, подталкивали и давали сигналы, что мне пора расслабиться.

Многие специалисты, от которых я получила информацию, перечислены в примечаниях к соответствующим главам. Несколько врачей были готовы общаться со мной в режиме «24/7». Спасибо Вам, доктор Мэри Джейн Минкин, клинический профессор акушерства и гинекологии Йельского университета, за информацию о менопаузе; доктор Александр Пастушак, доцент по мужской репродуктивной медицине и хирургии Бейлорского колледжа медицины, за информацию о тестостероне; Лесли Хендерсон, профессор физиологии и нейробиологии Гейзелевской школы медицины Дартмутского колледжа; и, наконец, доктор Джошуа Сейфер, директор Медицинской группы по изучению трансгендеров Бостонского университета, чей опыт помог мне подобрать верные слова.

Как и всегда, спасибо всем библиотекарям, которые помогли найти малоизвестные материалы: Арлен Шейнер, заведующей Исторической коллекцией Нью-Йоркской академии медицины; Мелиссе Грейф, заведующей библиотекой истории медицины Медицинской библиотеки Кушинга/Уитни Йельского университета; и Стивену Новаку, заведующему архивом и особыми коллекциями Библиотеки наук о здоровье им. Огастеса Лонга Медицинского центра Колумбийского университета. Уолтер Линтон и Тши Чен Ли из Нью-Йоркской академии медицины нашли и отправили мне по электронной почте научные статьи, недоступные в интернете.

Всегда приятно знать, что есть щедрые ученые и писатели, готовые поделиться своими источниками и материалами. Спасибо Джону Хоберману, историку, писателю и профессору германистики Техасского университета в Остине; Эмили Грин, предприимчивому репортеру, которая освещала историю с гормоном роста; и Джонатану Эйгу, автору книги The Pill, который поделился со мной записями интервью с изобретателями противозачаточных таблеток.

Дети Говарда и Джорджанны Джонсов, Ларри Джонс, доктор Говард Джонс III и доктор Джорджанна Клингенсмит, были настолько добры, что пригласили меня к себе домой и рассказали о своих родителях. Эланна и Бен Ялоу рассказали мне о своей матери Розалин.

От души благодарю своих прекрасных друзей, которые честно говорили мне все, что думают о книге, и находили время, чтобы читать и перечитывать (и снова перечитывать) черновики, несмотря на всю занятость. Моя команда из Нью-Хейвена: Анна Рейсман, Лиза Сандерс, Джон Диллон и наша новенькая, Марджори Розенталь – с нетерпением жду наших новых трехчасовых Седархерстских кофепитий. Моя команда из Нью-Йорка: Джудит Мэтлофф и Эбби Эллин (королева названий), которые отвечали на мои электронные письма в любое время и исправляли ошибки. Спасибо Шери Финк, Кэти Оренштейн, Элизе Лэкки и Аннабелле Хохшильд за мудрые комментарии, которые придали форму моим рассказам. Мне всегда нравилось проводить вечера на Верхнем Вестсайде вместе с коллегами-писателями Мэри Ли, Джоном Рейнером и Элис Коэн. А еще я благодарна великолепным наставникам из OpEd Project, которые всегда были готовы поделиться опытом.

И, конечно, спасибо Невидимому институту, чьи все более заметные члены давали мне советы и подбадривали меня во время наших ежемесячных обедов.

Возможность поговорить о моих исследованиях перед настоящей аудиторией помогла мне отточить свои мысли и формулировки и перенести их на бумагу. Спасибо Нью-Йоркской академии медицины, особенно Лизе О’Салливэн, вице-президенту и директору библиотеки и Центра истории медицины и здравоохранения, и Эмили Миранкер, координатору мероприятий и проектов. Спасибо доктору Джею Баруху за то, что пригласил меня выступить в Институте гуманитарных наук им. Когута в Университете Брауна. Я была студентом-медиком, когда в Йельском университете открыли программу «Гуманитарные науки в медицине», а сейчас я счастлива работать в комиссии вместе с директором, доктором Анной Рейсман (той самой, из нью-хейвенской команды). Она открыла передо мной возможность выступить публично, в том числе один раз прочитать лекцию о главе, которую я еще толком не закончила. Ничто так не заставляет меня работать, как неумолимо приближающийся срок сдачи.

За моральную поддержку и за то, что они никогда меня не просили перестать говорить об истории гормонов и процессе написания книги, хотя я точно знаю, что они очень этого хотели: спасибо Маргарите Холлоуэй, Кэти Шуфро, Гарриет Вашингтон, Лорен Сэндлер, Лори Нихофф, Лиззи Рейс, Джоанн Рэдин, Венди Пэрис, Элис Тиш, Томми Тишу, Дугу Кагану, Адине Каган и Джейн Бордьер. Доктор Том Даффи, почетный профессор медицины Йельского университета, рассказывал мне истории о своей работе в госпитале Джонса Хопкинса. Доктор Манджу Прасад, директор патологий эндокринной системы, головы и шеи Йельского университета, читал некоторые черновики и давал полезные комментарии по поводу писательства и медицины. Спасибо Джоанне Рамос-Бойер и Вирджинии Шургар Хасселл за то, что мотивировали меня. Спасибо Марку Шенбергу и Ризе Альбертс за то, что возили меня по Балтимору и были отличными слушателями. Джессика Болдуин, моя подруга из Лондона, сбегала в парк Бэттерси и нашла там тщательно спрятанную статую, потому что мне срочно требовалась еще одна фотография. Доктор Чак Склар, педиатр-эндокринолог и директор программы долгосрочного наблюдения за пациентами в Мемориальном онкологическом центре Слоун-Кеттеринга, и доктор Майрон Генел, почетный профессор педиатрии Йельского университета, помогли мне лучше разобраться в важных вопросах эндокринологии.

Я очень многому научилась у своих студентов. Спасибо Тали Вудвард за приглашение в семью Колумбийской школы журналистики, где студенты продолжают вдохновлять меня. Спасибо Эндрю Эргуд за возможность поработать со старшекурсниками; наши разговоры в кабинете английского языка о вводных параграфах, умолчаниях, структуре, лидах и отказе от медицинского жаргона очень помогли мне в написании. Энтузиазм в классе заразителен. Наши разговоры придают мне сил.

Я в вечном долгу перед Джой Харрис, агентом, о котором любой писатель может только мечтать. А еще она хорошая подруга и хороший человек. Моя команда из W. W. Norton поддерживала меня в течение всего процесса работы. Я очень рада, что Джилл Бялоски (она поэт, романист и мемуарист) стала редактором обеих моих книг. Она помогла мне обрести свой голос и направила «Возбуждение» в нужное русло, когда я сбилась с курса. Спасибо всей команде W. W. Norton: Эми Медейрос, редактору проекта; Ингсу Лю, арт-директору обложки; Лорен Аббате, продакшн-менеджеру. Дрю Элизабет Вейтман – потрясающий ассистент редактора. Я бомбардировала ее вопросами, а она весело и быстро на все эти вопросы отвечала. Потрясающе умный корректор Аллегра Хьюстон довела мою рукопись до ума, а Джессика Фридман просмотрела «Возбуждение» внимательным юридическим взглядом.

Трудно оценить все усилия матери, пока сами ею не станете. Пока я писала эту книгу, я часто перебивала маму, когда она звонила мне во время работы. Но вот когда я звонила ей, я требовала от нее полного внимания, какой бы занятой она ни была. Спасибо, мам. Мой покойный отец, доктор Роберт Хаттер, был очень внимателен к словам, медицинским данным, научным истинам и всегда требовал, чтобы медицинскую информацию сообщали честно, точно и с сочувствием. Мне нравится думать, что он бы мной гордился. Мой брат Эндрю и сестра Иди всегда верили в мои способности, даже когда моя уверенность была на нуле.

Мои дети Джек, Джоуи, Марта и Элиза – это мое все. Они даже давали непрошеные советы по редактуре – например, настояли, чтобы я выбросила из главы с благодарностями все каламбуры с гормонами и «Возбуждением». И, наконец, спасибо Стюарту – это все химия.

Примечания

Глава первая. Толстая невеста

Подробности жизни и смерти Бланш Грей позаимствованы из следующих источников: “Trying to Steal The Fat Bride: Resurrectionists Twice Baffl ed in Attempts to Rob The Grave,” New York Times, October 20, 1883; “The Fat Girl’s Funeral: Her Remains Deposited in a Capacious Grave at Mt. Olivet,” Baltimore Sun, October 29, 1884; “More than a Better Half,” The New York Times, September 26, 1883; “The Fattest of Brides Dead,” Baltimore Sun, October 27, 1883; “Her Fat Killed Her,” Chicago Daily Tribune, October 27, 1883; “How the Late Fat Girl’s Husband was Scared,” San Francisco Chronicle, November 19, 1883; “Sudden Death of Fat Woman,” The Irish Times, The Weekly Irish Times, November 17, 1883; “A Ponderous Bride,” Baltimore Sun, September 26, 1883. Обзор первых лет эндокринологии дается в книге V. C. Medvei, A History of Endocrinology (Lancaster, U.K.: MTP Press), 1984.

1. “Trying to Steal the Fat Bride: Resurrectionists Twice Baffl ed in Attempts to Rob the Grave,” The New York Times, October 20, 1883.

2. Robert Bogdan, Freak Show: Presenting Human Oddities for Amusment and Profi t (Chicago: University of Chicago Press, 1998); Rachel Adams, Sideshow U. S. A.: Freaks and the American Cultural Imagination (Chicago: University of Chicago Press, 2001).

3. Aimee Medeiros, Heightened Expectations (Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2016).

4. Fielding H. Garrison, “Ductless Glands, Internal Secretions and Hormonic Equilibrium,” Popular Science Monthly, December 1914, 531–538.

5. J. Lindholm and P. Laurberg, “Hypothyroidism and Thyroid Substitution: Historical Aspects,” Journal of Thyroid Research 2011 (March 2011): 1–10.

6. Steve Cuozzo, “$wells Take Bowery,” New York Post, December 26, 2012.

7. “More Than a Better Half,” New York Times, September 26, 1883.

8. “The Fat Bride,” Australian Town and Country Journal, January 12, 1884.

9. “The Fat Bride,” Manawatu Times, January 28, 1884, доступно в интернете по адресу: http://paperspast.natlib.govt.nz/cgi-bin/paperspast?a=d&d=MT18840128.2.20.

10. “The Fat Girl’s Funeral: Her Remains Deposited in a Capacious Grave at Mt. Olivet,” Baltimore Sun, October 29, 1883.

11. Roy Porter, The Greatest Gift to Mankind: A Medical History of Humanity (New York: W. W. Norton, 1997), 305.

12. Homer P. Rush, “A Biographical Sketch of Arnold Adolf Berthold: An Early Experimenter with Ductless Glands,” Annals of Medical History 1 (1929): 208–214; Arnold Adolph Berthold, “The Transplantation of Testes,” translated by D. P. Quiring, Bulletin of the History of Medicine 16, no. 4 (1944): 399–401.

13. Rush, “A Biographical Sketch.”

14. Albert Q. Maisel, The Hormone Quest (New York: Random House, 1965).

15. Lindholm and Laurberg, “Hypothyroidism and Thyroid Substitution.”

16. Henry Dale, “Thomas Addison: Pioneer of Endocrinology,” British Medical Journal 2, no. 4623 (1949): 347–352.

17. Там же.

18. Michael J. Aminoff, Brown-Séquard: An Improbable Genius Who Transformed Medicine (New York: Oxford University Press, 2011); Porter, The Greatest Gift to Mankind, 564; John Henderson, The Life of Ernest Starling (New York: Oxford University Press, 2005).

Глава вторая. Гормоны… Как мы их называем

Подробности о «деле Коричневого пса» позаимствованы из следующих источников: Peter Mason, The Brown Dog Affair: The Story of a Monument that Divided a Nation (London: Two Sevens, 1997) и Henderson, The Life of Ernest Starling, а также Hilda Kean, “An Exploration of the Sculptures of Greyfriars Bobby, Edinburgh, Scotland, and the Old Brown Dog in Battersea, South London, England,” Journal of Human – Animal Studies 11, no. 4 (2003): 353–373; J. H. Baron, “The Brown Dog Affair,” British Medical Journal 2, no. 4991 (1956): 547–548; David Grimm, Citizen Canine: Our Evolving Relationship with Cats and Dogs (New York: Public Affairs, 2014); and Coral Lansbury, The Old Brown Dog: Women,Workers and Vivisectionists in Edwardian England (Madison: University of Wisconsin Press, 1985). Информация об эндокринологии начала XX века взята из Medvei, A History of Endocrinology; Merriley Elaine Borell, “Origins of the Hormone Concept: Internal Secretions and the Physiological Research 1895–1905,” PhD thesis in the history of science, Yale University, 1976.

1. Mason, The Brown Dog Affair, 25.

2. Grimm, Citizen Canine, 48.

3. Mason, The Brown Dog Affair, 45.

4. Там же, 48.

5. Diana Long Hall, “The Critic and the Advocate: Contrasting British Views on the State of Endocrinology in the Early 1920s,” Journal of the History of Biology 9, no. 2 (1976): 269–285.

6. Henderson, The Life of Ernest Starling.

7. Rom Harré, “Pavlov’s Dogs and Schrödinger’s Cat: Scenes from the Living Laboratory,” (Oxford: Oxford University Press, 2009).

8. Там же.

9. Irvin Modlin and Mark Kidd, “Ernest Starling and the Discovery of Secretin,” Journal of Clinical Gastroenterology 32, no. 3 (2001): 187–192.

10. Barry H. Hirst, “Secretin and the Exposition of Hormonal Control,” Journal of Physiology 560, no. 2 (2004): 339.

11. W. M. Bayliss and Ernest H. Starling, “Preliminary Communication on the Causation of the So-Called ‘Peripheral Refl ex Secretion’ of the Pancreas,” Lancet 159, no. 4099 (1902): 813.

12. Modlin and Kidd, “Ernest Starling and the Discovery of Secretin.”

13. W. M. Bayliss and Ernest H. Starling, “On the Causation of the So-Called ‘Peripheral Refl ex Secretion’ of the Pancreas (Prelmiinary Communication),” Proceedings of the Royal Society B69 (1902): 352–353.

14. Modlin and Kidd, “Ernest Starling and the Discovery of Secretin.”

15. Hirst, “Secretin and the Exposition of Hormonal Control.”

16. Jessica Y. S. Chu et al., “Secretin as a neurohypophysial factor regulating body water homeostasis,” PNAS 106, no. 37 (2009): 15961–15966.

17. Bayliss and Starling, “On the Causation.”

18. Lizzy Lind af Hageby and Leisa Katherina Schartau, Shambles of Science: Extracts from the Diary of Two Students of Physiology (London: Ernest Bell, 1903).

19. Там же.

20. Mason, The Brown Dog Affair, 11.

21. Подробности дела позаимствованы из следующих источников: “Bayliss v. Coleridge,” British Medical Journal 2, no. 2237 (1903): 1298–1300; “Bayliss v. Coleridge (Continued),” British Medical Journal 2, no. 2238 (1903): 1361–1371; and “Was It Torture? The Ladies and the Dogs, Doctors and the Experiments,” Daily News, November 18, 1903.

22. “He Liveth Best Who Loveth Best, All Things Both Great and Small,” Daily News, November 19, 1903.

23. Mason, The Brown Dog Affair, 19–20.

24. “The Vivisection Case,” Globe and Traveler, November 19, 1903.

25. Ernest H. Starling, The Croonian Lectures on the Chemical Correlation of the Functions of the Body, Royal College of Physicians, 1905, доступно в интернете по адресу: archive.org/details/b2497626x.

26. Там же.

27. Medvei, A History of Endocrinology, 27; Hirst, “Secretin and the Exposition of Hormonal Control.”

28. Sir Humphrey Rolleston, “Endocrines in Theory and Practice,” British Medical Journal 1, no. 3984 (1937): 1033–1036.

29. Там же.

30. Henderson, The Life of Ernest Starling.

31. Starling, The Croonian Lectures, 35.

32. Henderson, The Life of Ernest Starling, 153.

33. “Battersea Has a Brown Dog,” editorial, New York Times, January 8, 1908.

34. Marjorie F. M. Martin, “The Brown Dog of University College,” British Medical Journal 2, no. 4993 (1956): 661.

35. “Battersea Loses Famous Dog Statue,” New York Times, March 13, 1910.

36. Hilda Kean, “The Smooth Cool Men of Science: The Feminist and Social Response to Vivisection,” History Workshop Journal, no. 40 (1995): 16–38.

Глава третья. Маринованные мозги

Биографические данные о Харви Кушинге позаимствованы из следующих источников: Michael Bliss, Harvey Cushing: A Life in Surgery (New York: Oxford University Press, 2005), и Aaron Cohen-Gadol and Dennis D. Spencer, The Legacy of Harvey Cushing (New York: Thieme Medical Publishers, 2007); во второй книге приводятся фотографии операций Кушинга (их можно найти на выставке в Йельском университете). Также я просмотрела переписку Кушинга в Harvey Williams Cushing Papers, MS 160, Manuscripts and Archives, Sterling Memorial Library, Yale University. Я взяла интервью у доктора Денниса Спенсера, профессора отделения нейрохирургии им. Харви и Кейт Кушингов Йельского университета; доктора Кристофера Джона Уола, хирурга-ортопеда из Ассоциации врачей-ортопедов (Сиэтл, штат Вашингтон); доктора Тары Брюс, акушера-гинеколога (Хьюстон, Техас); доктора Жиля Солитера, отставного невропатолога; и Терри Дагради, фотографа и координатора Центра Кушинга в Йельском университете.

1. Bliss, Harvey Cushing, 166.

2. Там же, 274.

3. Доктор Деннис Спенсер, интервью автора.

4. Bliss, Harvey Cushing, 481.

5. Courtney Pendleton et al., “Harvey Cushing’s Attempt at the First Human Pituitary Transplantation,” Nature Reviews Endocrinology 6 (2010): 48–52.

6. “Part of Brain Replaced: That of Dead Infant Put in Cincinnati Man’s Head, First of its Kind,” Baltimore Sun, March 26, 1912; “Given Baby’s Brain,” Washington Post, March 26, 1912; “Brain of Still-Born Infant Used to Restore Man’s Brain,” Atlanta Constitution, March 27, 1912.

7. Harvey Cushing, “Medical Classic: The Functions of the Pituitary Body,” American Journal of the Medical Sciences 281, no. 2 (1981): 70–78.

8. Harvey Cushing, “The Basophil Adenomas of the Pituitary Body and Their Clinical Manifestations (Pituitary Basophilism),” Bulletin of the Johns Hopkins Hospital 1, no. 3 (1932): 137–183; Harvey Cushing, The Pituitary and Its Disorders: Clinical States Produced by Disorders of the Hypophysis Cerebri (Philadelphia: J. B. Lippincott, 1912).

9. Wouter W. de Herder, “Acromegalic Gigantism, Physicians and Body Snatching, Past or Present,” Pituitary 15 (2012): 312–318.

10. Cushing, The Pituitary and Its Disorders.

11. “Uglies,” Time, May 2, 1927.

12. John F. Fulton, Harvey Cushing: A Biography (Springfi eld, IL: Charles C. Thomas, 1946), 304.

13. “Pituitary Tumors Treatment (PDQ) Patient Version,” National Cancer Institute, 2016, http://www.cancer.gov/types/ pituitary/patient/pituitary-treatment-pdq.

14. V. C. Medvei, “The History of Cushing’s Disease: A Controversial Tale,” Journal of the Royal Society of Medicine 84 (1991): 363–366.

15. Там же.

16. Cushing, “The Basophil Adenomas of the Pituitary Body.”

17. Fulton, Harvey Cushing.

18. Доктор Жиль Солитер, интервью автора.

19. Доктор Кристофер Джон Уол, интервью автора.

20. Christopher John Wahl, “The Harvey Cushing Brain Tumor Registry: Changing Scientifi c and Philosophic Paradigms and the Study of the Preservation of Archives,” medical school thesis in neurosurgery, Yale University, 1996.

Глава четвертая. Гормоны-убийцы

Подробности убийства и судебного разбирательства позаимствованы из следующих источников: Simon Baatz, For the Thrill of It: Leopold, Loeb and the Murder that Shocked Chicago (New York: Harper, 2008); Hal Higdon, Leopold and Loeb: The Crime of the Century (Champaign, IL: University of Illinois Press, 1999). Фрагменты судебных протоколов доступны на Famous Trials, сайте юридического факультета Университета Миссури – Канзас-Сити (http://famous-trials.com/leopoldandloeb) – и в архивах библиотеки Северо-Западного университета (http://exhibits.library.northwestern.edu/archives/exhibits/leoloeb/index.html). Обзор эндокринологии 1920-х годов взят из Julia Ellen Rechter, “The Glands of Destiny: A History of Popular, Medical and Scientifi c Views of Sex Hormones in 1920s America,” PhD thesis, University of California Berkeley, 1997. Информация о Луисе Бермане взята из статьи Christer Nordlund, “Endocrinology and Expectations in 1930s’ America,” British Journal for the History of Science 40, no. 1 (2007): 83–104.

1. Kathleen Drowne and Patrick Huber, The 1920s (Westport, CT: Greenwood, 2004), 25.

2. “Credulity About Medicines,” Manchester Guardian, October 8, 1925; Elizabeth Siegel Watkins, The Estrogen Elixir: A History of Hormone Replacement Therapy in America (Baltimore: Johns Hopkins Press, 2007).

3. H. Maurice Goodman, “Essays on APS Classical Papers: Discovery of Luteinizing Hormone of the Anterior Pituitary Gland,” American Journal of Physiology, Endocrinology and Metabolism 287 (2004): E818–829.

4. R. G. Hoskins, “The Functions of the Endocrine Organs,” Scientifi c Monthly 18 (1924): 257–272.

5. Richard J. Wassersug and Tucker Lieberman, “Why the Modern-Day Eunuch Remains Invisible,” British Medical Journal 341, no. 7769 (2010): 403.

6. Walter Cannon, Bodily Changes in Pain Hunger Fear and Rage (Charleston, SC: Nabu Press, 2010), 64.

7. Elizabeth M. Heath, “Glands as Cause of Many Crimes,” New York Times, December 4, 1925.

8. Louis Berman, “Psycho-endocrinology,” Science 67, no. 1729 (1928): 196.

9. Louis Berman to Ezra Pound, “Ezra Pound Papers 1885–1976,” 1925–1926, Yale Collection of American Literature, Beinecke Rare Book and Manuscript Library, YCAL MSS 43.

10. Louis Berman, The Glands Regulating Personality: A Study of Internal Secretion in Relation to the Types of Human Nature, 2nd ed. (New York: Macmillan, 1928), 165.

11. Berman, The Glands Regulating Personality, 171.

12. Louis Berman, New Creations in Human Beings (New York: Doubleday, Doran, 1938), 18.

13. “16-Foot Men Held a Gland Possibility,” New York Times, December 16, 1931.

14. Drowne and Huber, The 1920s, 25.

15. Watkins, The Estrogen Elixir, 140; G. W. Carnick and Co., Organotherapy in General Practice (Baltimore: The Lord Baltimore Press, 1924).

16. Chandak Sengoopta, The Most Secret Quintessence of Life: Sex, Glands, and Hormones 1850–1950 (Chicago: University of Chicago Press, 2006), 70.

17. Louis Berman, “Crime and the Endocrine Glands,” American Journal of Psychiatry 89, no. 2 (1932): 215–238.

18. Francis Birrell, “Book Review: The Glands Regulating Personality by Louis Berman,” International Journal of Ethics 32, no. 4 (1922): 450–451.

19. Elmer L. Severinghaus, “Review,” American Sociological Review 4, no. 1 (1939): 144–145.

20. Margaret Sanger, The Pivot of Civilization (New York: Brentano’s, 1922), 236.

21. H. L. Mencken, “Turning the Leaves with G. S. V.: A Trumpeter of Science,” American Monthly 17, no. 6 (1925).

22. Benjamin Harrow, Glands in Health and Disease (New York: E. P. Dutton, 1922).

23. Charles Benedict Davenport, “Research in Eugenics,” in Charles B. Davenport et al., eds., Scientifi c Papers of the Second International Congress of Eugenics, vol. 1: Eugenics, Genetics, and the Family (1923): 25.

24. William S. Sadler, “Endocrines, Defective Germ-Plasm, and Hereditary Defectiveness”, там же, 349.

25. Buck v. Bell, 274 U. S. 200 (1927), доступно в интернете по адресу: https://supreme.justia.com/cases/federal/us/ 274/200/case.html.

26. Berman, The Glands Regulating Personality, 28.

27. Louis Berman, The Religion Called Behaviorism (New York: Boni and Liveright, 1927), 41.

28. Berman, “Crime and the Endocrine Glands”; W. H. Howell, “Crime and Disturbed Endocrine Function,” Science 76, no. 1974 (1932): 8a–9a.

29. Berman, “Crime and the Endocrine Glands.”

30. Frank Berry Sanborn, ed., Basal Metabolism, Its Determination and Application (Boston: Sanborn, 1922), 104.

31. Berman, “Crime and the Endocrine Glands,” 10.

32. “Excerpts from the Psychiatric (“Alienist”) Testimony in the Leopold Loeb Hearing,” http://famous-trials.com/legacyftrials/LEOPLOEB/psychiatrictestimony.

33. Протоколы суда можно найти в Clarence Darrow Digital Collection, University of Minnesota Law Library, http://moses.law.umn.edu/darrow/trials.php?tid=1.

34. Karl Bowman and Harold S. Hulbert, “Nathan Leopold Psychiatric Statement,” доступно в интернете по адресу: http://exhibits.library.northwestern.edu/archives/exhibits/leoloeb/leopold_psych_statement.pdf, а также в “Loeb – Leopold Case: Psychiatrists Report for the Defense,” Journal of Criminal Law and Criminology 15, no. 3 (1925): 360–378. “Loeb – Leopold Murder of Franks in Chicago May 21, 1924,” там же, 347–359, дается хронология событий.

35. Gert-Jan Lokhorst, “Descartes and the Pineal Gland,” in The Stanford Encyclopedia of Philosophy (2015), https://plato.stanford.edu/entries/pineal-gland/; Mark S. Morrisson, “‘Their Pineal Glands Aglow’: Theosophical Physiology in ‘Ulysses’,” James Joyce Quarterly 46, no. 3–4 (2009), 509–527.

36. Edward Tenner, “The Original Natural Born Killers,” Nautilus, September 11, 2014.

37. Higdon, Leopold and Loeb, 164.

38. Вердикт и приговор судьи Кейверли можно найти по адресу: http://law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/leoploeb/LEO_DEC.HTM.

Глава пятая. Мужественная вазэктомия

Информацию о гормональных исследованиях 1920-х годов годов я взяла из Nordlund, “Endocrinology and Expectations in 1930s’ America”, Rechter, “The Glands of Destiny”, и Sengoopta, The Most Secret Quintessence of Life. Информация о жизни Штейнаха взята из Eugen Steinach and Josef Loebel, Sex and Life: Forty Years of Biological Experiments (New York: Viking, 1940) и Chandak Sengoopta, “Tales from the Vienna Labs: The Eugen Steinach – Harry Benjamin Correspondence,” Newsletter of the Friends of the Rare Book Room, New York Academy of Medicine, no. 2 (Spring, 2000): 1–2, 5–9. Более подробную информацию о Джоне Бринкли можно найти в R. Lee Alton, The Bizarre Careers of John R. Brinkley (Lexington: University Press of Kentucky, 2002) и Pope Brock, Charlatan: America’s Most Dangerous Huckster, the Man Who Pursued Him, and the Age of Flimfl am (New York: Broadway Books, 2009). Подробнее о Шарле-Эдуаре БроунСекаре читайте в Aminoff, Brown-Séquard.

1. Michael A. Kozminski and David A. Bloom, “A Brief History of Rejuvenation Operations,” Journal of Urology 187, no. 3 (2012): 1130–1134.

2. “Paris Scientist: Tells of Gland Experiments,” Los Angeles Times, June 5, 1923; “New Ponce De Leon Coming,” Baltimore Sun, September 16, 1923; “Gland Treatment Spreads in America,” New York Times, April 8, 1923; “Display Ad 205—No Title,” Los Angeles Times, June 5, 1923.

3. Hans Lisser to Dr. Cushing, July 19, 1921, in Yale University Medical School archives, HC Reprints X, no. 156.

4. См. https://www.nobelprize.org/nomination/archive/show_people.php?id=8765.

5. Kozminski and Bloom, “A Brief History of Rejuvenation Operations.” Обоснование процедуры Штейнаха также дается в E. Steinach, “Biological Methods Against the Process of Old Age,” Medical Journal and Record 125, no. 2345 (1927): 78–81, 161–164.

6. Steinach and Loebel, Sex and Life, 49.

7. Там же, 70.

8. “Elixir of Life: The Brown-Séquard Discovery,” Te Aroha and Ohinemu News and Upper Thames Advocate, September 15, 1889.

9. Chandak Sengoopta, “Glandular Politics: Experimental Biology, Clinical Medicine, and Homosexual Emancipationin Fin-de-Siecle Central Europe,” Isis 89 (1998): 445–473; Chandak Sengoopta, “‘Dr Steinach coming to make old young!’: Sex Glands, Vasectomy and the Quest for Rejuvenation in the Roaring Twenties,” Endeavour 27, no. 3 (2003): 122–126.

10. Steinach and Loebel, Sex and Life, 216.

11. Drowne and Huber, The 1920s; Michael Pettit, “Becoming Glandular: Endocrinology, Mass Culture, and Experimental Lives in the Interwar Age,” American Historical Review 118, no. 4 (2013): 1052–1076.

12. Pettit, “Becoming Glandular.”

13. Laura Davidow Hirschbein, “The Glandular Solution: Sex, Masculinity, and Aging in the 1920s,” Journal of the History of Sexuality 9, no. 3 (2000): 277–304.

14. Sengoopta, The Most Secret Quintessence of Life, 57.

15. Steinach and Loebel, Sex and Life, 37.

16. Там же, 16.

17. Там же, 39.

18. Per Sodersten et al., “Eugen Steinach: The First Neuroendocrinologist,” Endocrinology 155, no. 3 (2014).

19. Steinach and Loebel, Sex and Life, 30.

20. Там же, 48.

21. Там же, 89.

22. Штейнах назвал одну из глав книги Sex and Life «Эксперименты по объяснению и эротизации». В ней он писал: «Я изобрел выражение “эротизация центральной нервной системы, или эротизация”» (30).

23. Там же, 89, 94.

24. Christopher Turner, “Vasectomania, and other Cures for Sloth,” Cabinet, Spring 2008.

25. Sengoopta, The Most Secret Quintessence of Life, 80.

26. Kozminski and Bloom, “A Brief History of Rejuvenation Operations.”

27. Stephen Lock, “‘O That I Were Young Again’: Yeats and the Steinach Operation,” British Medical Journal (Clinical Research Edition) 287, no. 6409 (1983): 1964–1968.

28. Steinach and Loebel, Sex and Life, 178.

29. “Gland Treatment Spreads in America,” New York Times, April 8, 1923; “New Ponce De Leon Coming,” Baltimore Sun, September 16, 1923.

30. Van Buren Thorne, “The Craze for Rejuvenation,” New York Times, June 4, 1922.

31. Morris Fishbein, Fads and Quackery in Healing: An Analysis of the Foibles of the Healing Cults, With Essays on Various Other Peculiar Notions in the Health Field (New York: Covici, Friede, 1932).

32. Angus McLaren, Reproduction by Design (Chicago: University of Chicago Press, 2012), 85–86; Van Buren Thorne, “Dr. Steinach and Rejuvenation,” New York Times, June 26, 1921.

33. McLaren, Reproduction by Design, 86.

34. Sodersten et al., “Eugen Steinach.”

35. E. C. Hamblen, “Clinical Experience with Follicular and Hypophyseal Hormones,” Endocrinology 15, no. 3 (1931): 184–194; Michael J. O’Dowd and Elliot E. Phillips, “Hormones and the Menstrual Cycle,” The History of Obstetrics and Gynecology (New York: Pantheon, 1994), 255–275.

Глава шестая. Родственные души и половые гормоны

Эта глава написана на основе обширных интервью, взятых у доктора Говарда Джонса-младшего, его детей и коллег, в том числе многолетней ассистентки Джонсов Нэнси Гарсии; Мэри Ф. Дэвис; доктора Эдварда Валлаха, почетного профессора гинекологии и акушерства Медицинской школы Университета Джонса Хопкинса; доктора Алана Дешерни, старшего исследователя по репродуктивной эндокринологии и науке Национального института здравоохранения; доктора Клода Мижона, педиатра-эндокринолога из Школы медицины Джонса Хопкинса; и доктора Роберта Близзарда, почетного профессора педиатрической эндокринологии в Университете штата Вирджиния. Я читала личный архив доктора Джонса, включающий фотографии, переписку, публикации и неизданные мемуары, и консультировалась с записями Артура Хертига, гарвардского профессора патологоанатомии, в лаборатории которого была получена плацента, на которой Джорджанна Джонс совершила свое открытие (доступ к ним был предоставлен его сыном Эндрю Хертигом).

1. Автобиография Говарда Джонсамладшего, архив Джонса.

2. Edgar Allen, ed., Sex and Internal Secretions: A Survey of Recent Research (Baltimore: Williams and Wilkins, 1932).

3. Henry W. Louria and Maxwell Rossenzweig, “The Aschheim – Zondek Hormone Test for Pregnancy,” Journal of the American Medical Association 91, no. 25 (1928): 1988; “Aschheim and Zondek’s Test for Pregnancy,” Epitome of Current Medical Literature (1929) 232C; “The Zondek – Aschheim Test for Pregnancy,” Canadian Medical Association Journal 2 (1930): 251–253; George H. Morrison, “Zondek and Aschheim Test for Pregnancy,” Lancet 215, no. 5551 (1930): 161–162.

4. Howard W. Jones, Jr., “Chorionic Gonadotropin: A Narrative of Its Identifi cation and Origin and the Role of Georgeanna Seegar Jones,” Obstetrical and Gynecological Survey 62, no. 1 (2007): 1–3.

5. Там же.

6. Michael Rogers, “The Double-Edged Helix,” Rolling Stone, March 25, 1976; Rebecca Skloot, The Immortal Life of Henrietta Lacks (New York: Broadway Books, 2011); Jane Mainenschein, Centennial History of the Carnegie Institution of Washington, vol. 5 (Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 2005), 143.

7. Andrew Artenstein, ed., Vaccines: A Biography (New York: Springer, 2010), 152.

8. Duncan Wilson, Tissue Culture in Science and Society: The Public Life of a Biological Technique in Twentieth-Century Britain (London: Palgrave MacMillan, 2010), 60.

9. Jones, “Chorionic Gonadotropin.”

10. George Gey, G. Emory Seegar, and Louis M. Hellman, “The Production of a Gonadotrophic Substance (Prolan) by Placental Cells in Tissue Culture,” Science 88, no. 2283 (1938): 306–307. Историю эксперимента см. в Jones, “Chorionic Gonadotropin.”

11. Доктор Говард Джонс-младший, интервью автора.

12. Франсез Нил – Говарду Джонсу-младшему, открытка с соболезнованиями, 2005, архив Джонса.

Глава седьмая. Откуда берется пол

Эта глава написана на основе обширных интервью с Бо Лоран, которая расказала мне свою медицинскую историю, и доктором Арлен Барац, врачом и медицинским консультантом Группы поддержки людей с нечувствительностью к андрогенам; доктором Кэти Барац, психиатром; Джорджиэнн Дэвис, доцентом социологии в Университете Невады; и несколькими другими людьми, рассказавшими, как интерсексуальность повлияла на их жизнь, а также эндокринологами, которые работали с интерсексуальными пациентами в 1950-х годах и сегодня. У меня был доступ к медицинским картам (с удаленными именами) интерсексуальных детей, за которыми ухаживали в Колумбийском университете в 1930–1940-х годах, документам Джона Мани в Институте Кинси, и конспектам с собраний, посвященных интерсексуальным детям, из личных архивов доктора Говарда Джонса-младшего. Я брала интервью у экспертов, в том числе доктора Клода Мижона и доктора Говарда Джонса-младшего из госпиталя Джонса Хопкинса и Дэвида Сэндберга, кандидата наук по клинической психологии из Мичиганского университета, а также историков: доктора Сандры Эдер, доцента Калифорнийского университета в Беркли, доктора Элизабет Рейс, профессора Колледжа Макоули Городского университета Нью-Йорка, и доктора Карказис, старшего научного сотрудника Центра биомедицинской этики Стэнфордского университета. Дополнительная информация взята из следующих источников: Alice Dreger, Hermaphrodites and the Medical Invention of Sex (Cambridge, MA: Harvard University Press: 1998); Alice Dreger, Intersex in the Age of Ethics (Hagerstown, MD: University Publishing Group, 1999); Katrina Karkazis, Fixing Sex: Intersex, Medical Authority, and Lived Experience (Durham, NC: Duke University Press, 2008); Elizabeth Reis, Bodies in Doubt: An American History of Intersex (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2009); Sandra Eder, “The Birth of Gender: Clinical Encounters with Hermaphroditic Children at Johns Hopkins (1940–1956),” PhD thesis in the history of medicine, Johns Hopkins University, 2011; Suzanne J. Kessler, Lessons from the Intersex (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press: 2002); Georgiann Davis, Contesting Intersex: The Dubious Diagnosis Biopolitics: Medicine, Technoscience, and Health in the 21st Century (New York: New York University Press, 2015); Hida Viloria, Born Both: An Intersex Life (New York: Hachette, 2017); Thea Hillman, Intersex (for lack of a better word) (San Francisco: Manic D Press, 2008); Cheryl Chase, “Hermaphrodites with Attitude: Mapping the Emergence of Intersex Political Activism,” GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies 4, no. 2 (1998): 189–211. 1. Paul Gyorgy et al., “Inter-University Round Table Conference by the Medical Faculties of the University of Pennsylvania and Johns Hopkins University: Psychological Aspects of the Sexual Orientation of the Child with Particular Reference to the Problem of Intersexuality,” Journal of Pediatrics 47, no. 6: 771–790.

2. Howard W. Jones, Jr., and William Wallace Scott, Hermaphroditism, Genital Anomalies and Related Endocrine Disorders (Baltimore: Williams and Wikins, 1958); Anne Fausto-Sterling, “The Five Sexes,” Sciences 33, no. 2 (1993): 20.

3. M. Blackless et al., “How Sexually Dimorphic Are We? Review and Synthesis,” American Journal of Human Biology 12, no. 2 (2000): 151–166; Gerald Callahan, Between XX and XY: Intersexuality and the Myth of the Two Sexes (Chicago: Chicago Review Press, 2009); Diane K. Wherrett, “Approach to the Infant with a Suspected Disorder of Sex Development,” Pediatric Clinics of North America 62 (2015): 983–999.

4. Edgar Allen, ed., Sex and Internal Secretions: A Survey of Recent Research (Baltimore: Williams and Wilkins, 1932), 5.

5. N. Josso, “Professor Alfred Jost: The Builder of Modern Sex Differentiation,” Sexual Development 2 (2008): 55–63.

6. Rebecca Jordan-Young, Brain Storm: The Flaws in the Science of Sex Difference (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010), 25.

7. H. H. Yao, “The Pathway to Femaleness: Current Knowledge on Embryonic Development of the Ovary,” Molecular Cellular Endocrinology 230, no. 1–2 (2005): 87–93.

8. Howard W. Jones, Jr., and Georgeanna E. S. Jones, “The Gynecological Aspects of Adrenal Hyperplasia and Allied Disorders,” American Journal of Obstetrics and Gynecology 68, no. 5 (1954): 1330–1365.

9. Gyorgy et al., “Inter-University Round Table Conference.”

10. Вторичные источники: Terry Goldie, The Man Who Invented Gender: Engaging Ideas of John Money (Toronto: UBC Press, 2014); Karkazis, Fixing Sex; John Money, “Intersexual Problems,” in Kenneth Ryan and Robert Kistner, eds., Clinical Obstetrics and Gynecology (Baltimore: Harper & Row, 1973).

11. Iaian Morland, “Pervert or Sexual Libertarian? Meet John Money, ‘the father of f*ology,” Salon, January 4, 2015; также см. Lisa Downing, Iaian Morland, and Nikki Sullivan, Fuckology (Chicago: Chicago University Press: 2015).

12. Richard Green and John Money, “Effeminacy in Prepubertal Boys,” Pediatrics 27, no. 286 (1961): 286–291.

13. Testimony of Dr. John William Money in Joseph Acanfora III v. Board of Education of Montgomery County, Montgomery County Public Schools, U. S. District Court for the District of Maryland – 359 F. Supp. 843 (1973).

14. “New Sexual Lifestyles: A symposium on emerging behavior patterns from open marriage to group sex,” Playboy, September 1973.

15. Howard W. Jones, Jr., “Hermaphroditism.” Progress in Gynecology 3 (1957): 35–49; Lawson Wilkins et al., “Masculinization of the Female Fetus Associated with Administration of Oral and Intramuscular Progestins During Gestation: Non-Adrenal Female Pseudohermaphrodism,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 18, no. 6 (1958): 559–585.

16. John Money et al., “An Examination of Some Basic Sexual Concepts: The Evidence of Human Hermaphroditism,” Bulletin of the Johns Hopkins Hospital 97, no. 4 (1955): 310–319.

17. Karkazis, Fixing Sex.

18. Доктор Джоан Хэмпсон, протокол собрания Американской урологической ассоциации, 1956, архив Джонса.

19. Associated Press, “Pressure Mounts to Curtail Surgery on Intersex Children,” New York Times, July 25, 2017.

20. Reis, Bodies in Doubt, 177.

21. Доктор Милтон Даймонд, интервью автора.

22. Milton Diamond and H. Keith Sigmundson, “Sex Reassignment at Birth: A Long Term Review and Clinical Implications,” Archives of Pediatrics and Adolescent Medicine 151 (1997): 298–304.

23. John Colapinto, “The true story of John/Joan,” Rolling Stone 775 (1997): 54–73, 97; John Colapinto, As Nature Made Him: The Boy who Was Raised as a Girl (New York: Harper Perennial, 2000).

24. Karkazis, Fixing Sex, 47.

25. C. H. Phoenix et al., “Organizing Action of Prenatally Administered Testosterone Propionate on the Tissues Mediating Mating Behavior in the Female Guinea Pig,” Endocrinology 65, no. 3 (1959): 369–382.

26. Randi Hutter Epstein, Get Me Out: A History of Childbirth from the Garden of Eden to the Sperm Bank (New York: W. W. Norton, 2010).

27. Fausto-Sterling, “The Five Sexes.”

28. J. L. Morris, “Intersexuality,” Journal of the American Medical Association 163, no. 7 (1957): 538–542; Robert B. Edgerton, “Pokot Intersexuality: An East African Example of the Resolution of Sexual Incongruity,” American Anthropologist 66, no. 6 (1964): 1288–1299; John Money, “Psychologic Evaluation of the Child with Intersex Problems,” Pediatrics 36, no. 1 (1965): 51–55; Cheryl Chase, “Letters from Readers,” The Sciences 33, no. 3 (1993).

29. Jennifer E. Dayner et al., “Medical Treatment of Intersex: Parental Perspectives,” Journal of Urology 172 (2004): 1762–1765.

30. Jurg C. Streuli et al., “Shaping Parents: Impact of Contrasting Professional Counseling on Parents’ Decision Making for Children with Disorders of Sex Development,” Journal of Sexual Medicine 10, no. 8 (2013): 1953–1960.

31. Бо Лоран, интервью автора.

Глава восьмая. Мы растем

Эта глава написана на основе обширных интервью с доктором Элом и Барбарой Балабанами, а также газетных вырезок, которыми они щедро поделились со мной, и интервью с доктором Робертом Близзардом, почетным профессором педиатрической эндокринологии в Университете штата Вирджиния; доктора Альберта Парлоу, профессора гормональной биохимии в Лос-Анджелесском биомедицинском научно-исследовательском институте; доктором Майклом Аминоффом, директором клиники по борьбе с болезнью Паркинсона и двигательными расстройствами в Калифорнийском университете в Сан-Франциско; и Кэрол Хинц, вдовой доктора Рэймонда Хинца. Подробнейший обзор истории лечения гормоном роста вы найдете в Stephen Hall, Size Matters: How Height Affects the Health, Happiness, and Success of Boys – and the Men They Become (New York: Houghton Miffl in Harcourt, 2006), Susan Cohen and Christine Cosgrove, Normal at Any Cost: Tall Girls, Short Boys, and the Medical Industry’s Quest to Manipulate Height (New York: Tarcher, 2009), и Aimee Medeiros, Heightened Expectations (Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2016); последняя книга основана на кандидатской диссертации автора по истории здравоохранения в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, с которой я ознакомлена. Аурелиа Минутиа и Дженнифер Йи поделились со мной информацией о докторе Эдне Собел.

1. Ron G. Rosenfeld, “Endocrine Control of Growth,” in Noel Cameron and Barry Bogin, eds., Human Growth and Development, 2nd ed. (New York: Elsevier, 2012).

2. Melvin Grumbach, “Herbert McLean Evans, Revolutionar y in Modern Endocrinology: A Tale of Great Expectations,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 55, no. 6 (1982): 1240–1247.

3. “Scientist Predicts Pituitary Treatment Will Overcome the ‘Inferiority Complex,’” New York Times, August 2, 1937.

4. Medeiros, “Heightened Expectations” (PhD thesis), 152.

5. Sheila Rothman and David Rothman, The Pursuit of Perfection (New York: Pantheon, 2003), 173.

6. Там же, 174.

7. “Hormone to Aid Growth Isolated but It Is Too Costly for Wide Use,” New York Times, March 8, 1944; “What Scientists Are Doing,” New York Herald Tribune, March 19, 1944; Choh Hao Li and Herbert Evans, “The Isolation of Pituitary Growth Hormone,” Science 99, no. 2566 (1944): 183–184.

8. Earl Ubell, “Hormone Makes Dwarf Grow: May Also Offer Clues in Cancer, Obesity, Aging,” New York Herald Tribune, March 29, 1958; Earl Ubell, “Hormones May Be Tailor-Made,” New York Herald Tribune, May 10, 1959.

9. Edna Sobel, “The Use of Methyltestosterone to Stimulate Growth: Relative Infl uence on Skeletal Maturation and Linear Growth,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 16, no. 2 (1955): 241–248.

10. Li and Evans, “The Isolation of Pituitary Growth Hormone.”

11. M. S. Raben, “Letter to the Editor: Dwarf Treated with Human Growth Hormone,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 18, no. 8 (1958): 901–903.

12. Earl Ubell, “Hormone Makes Dwarf Grow,” New York Herald Tribune, March 29, 1958.

13. Alton L. Blakeslee, “Stimulant Found in Pituitary Powder: Growth Hormone Isolated: Found Capable of Inducing Added Height in Children Dwarfed by Natural Causes,” Pittsburgh Post-Gazette, March 29, 1958.

14. Доктор Сальваторе Раити, интервью автора.

15. Rothman and Rothman, The Pursuit of Perfection, 171.

16. Podine Schoenberger, “Pilot Honored by Pathologists,” New Orleans Times-Picayune, March 26, 1968.

17. Rothman and Rothman, The Pursuit of Perfection, 171.

18. Robert Blizzard, “History of Human Growth Hormone,” Indian Journal of Pediatrics 79, no. 1 (2012): 87–91.

19. Medeiros, “Heightened Expectations” (PhD thesis), 166.

Глава девятая. Измерить неизмеримое

Доктор Томас Фоли, профессор педиатрической эндокринологии из Питтсбургского университета, сообщил мне подробности истории щитовидной железы. Биографические данные о Розалин Ялоу позаимствованы из книги Rosalyn Yalow, Nobel Laureate: Her Life and Work in Medicine (New York: Basic Books, 1998), написанной бывшим учеником, ставшим коллегой и другом семьи, доктором Юджином Штраусом. Также я взяла интервью у нескольких коллег доктора Ялоу и ее детей и смотрела домашние видеозаписи Ялоу, мероприятия в ее честь и мемориальные мероприятия.

1. Straus, Rosalyn Yalow, 46.

2. Там же, 34.

3. Милдред Дрессельхаус, домашнее видео с поминок, архив Ялоу.

4. “Rosalyn Yalow and Solomon Berson,” Chemical Heritage Foundation, August 13, 2015, https://www.chemheritage.org/historical-profile/rosalyn-yalow-and-solomon-a-berson.

5. S. A. Berson and R. S. Yalow et al., “Insuline-I131 Metabolism in Human Subjects: Demonstration of Insulin Binding Globulin in the Circulation of Insulin-Treated Subjects,” Journal of Clinical Investigation 35 (1956): 170.

6. Rosalyn S. Yalow and Solomon A. Berson, “Immunoassay of Endogenous Plasma Insulin in Man,” Journal of Clinical Investigation 39, no. 7 (1960): 1157–1175.

7. Ruth H. Howes, “Rosalyn Sussman Yalow (1921–2011),” American Physical Society Sites: Forum on Physics and Society, 2015.

8. Endocrine Society Staff, “In Memoriam: Dr. Rosalyn Yalow, PhD, 1921–2011,” Molecular Endocrinology 26, no. 5 (2012): 713–714.

9. Denise Gellene, “Rosalyn S. Yalow, Nobel Medical Physicist, Dies at 89,” New York Times, June 1, 2011.

Глава десятая. Болезни роста

Подробная информация взята из книги Jennifer Cooke, Cannibals, Cows and the CJD Catastrophe (Sydney: Random House Australia, 1998). Я взяла интервью у многих пациентов, получавших лечение гормоном роста, официальных лиц FDA и врачей, знакомых с трагедией и биологией болезни Крейтцфельдта – Якоба, в том числе Кэрол Хинц (вдовой доктора Рэймонда Хинца), доктора Майкла Аминоффа, доктора Роберта Близзарда, доктора Альберта Парлоу, доктора Роберта Ровера, доцента неврологии в Мэрилендском университете; доктора Пола Брауна, старшего научного сотрудника Национального института здравоохранения; доктора Алана Дикинсона, основателя невропатогенного отдела Эдинбургского университета; и доктора Джудит Фрадкин, директора отдела диабета, эндокринологии и метаболических заболеваний Нацио нального института здравоохранения. Журналистка Эмили Грин щедро поделилась со мной не только своими статьями о гормоне роста и БКЯ в Великобритании, но и своими источниками.

1. Thomas Koch et al., “Creutzfeldt-Jakob Disease in a Young Adult with Idiopathic Hypopituitarism: Possible Relation to the Administration of Cadaveric Human Growth Hormone,” New England Journal of Medicine 313 (1985): 731–733.

2. Cooke, Cannibals, Cows and The CJD Catastrophe, 110.

3. Paul Brown, “Refl ections on a Half Century in the Field of Transmissable Spongiform Encephalopathy,” Folia Neuropathologica 47, no. 2 (2009): 95–103.

4. Paul Brown, “Potential Epidemic of Creutzfeldt– Jakob Disease from Human Growth Hormone Therapy,” New England Journal of Medicine 313, no. 12 (1985): 728–731; Paul Brown, “Human Growth Hormone Therapy and Creutzfeldt– Jakob Disease: A Drama in Three Acts,” Pediatrics 81 (1988): 85–92; Paul Brown, “Iatrogenic Creutzfeldt – Jakob Disease,” Neurology 67, no. 3 (2006): 389–393.

5. David Davis, “Growing Pains,” LA Weekly, March 21, 1997.

6. Joseph Y. Abrams et al., “Lower Risk of Creutzfeldt– Jakob Disease in Pituitary Growth Hormone Recipients Initiating Treatment after 1977,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 96, no. 10 (2011): E1666–669.

7. Genevra Pittman, “Purifi ed Growth Hormone Not Tied to Brain Disease,” Reuters Health, August 19, 2011.

8. Доктор Ларри Шонбергер, Центр по контролю и профилактике заболеваний, электронное письмо автору; Кристина Пирсон, спикер Центра по контролю и профилактике заболеваний, электронное письмо автору, 5 октября 2017 года. В число 33 смертей включается один случай, связанный с гормоном, произведенным фармацевтической фирмой. Есть сообщения и о других возможных жертвах. В частности, в 2013 году умер ребенок, которому отказали в лечении по государственной программе США из-за того, что он не соответствовал критериям роста, поэтому он получал гормоны из Европы; Brian S. Appleby et al., “Iatrogenic Creutzfeldt – Jakob Disease from Commercial Cadaveric Human Growth Hormone,” Emerging Infectious Diseases 19, no. 4 (2013): 682–683.

9. Доктор Питер Радж, электронное письмо автору, 4 октября 2017 года. См. также P. Rudge et al., “Iatrogenic CJD Due to Pituitary-Derived Growth Hormone with Genetically Determined Incubation Times of up to 40 Years,” Brain 138, no. 11 (2015): 3386–3399.

10. Emily Green, “A Wonder Drug That Carried the Seeds of Death,” Los Angeles Times, May 21, 2000.

11. О французских судебных исках было написано несколько статей. См. Angelique Chrisafi s, “French Doctors on Trial for CJD Deaths after Hormone ‘Misuse,’” Guardian, February 6, 2008; Barbara Casassus, “INSERM Doubts Criminality in Growth Hormone Case,” Science 307, no. 5716 (2005): 1711, и “Acquittals in CJD Trial Divide French Scientists,” Science 323, no. 5913 (2009): 446; Pierre-Antoine Souchard and Verena Von Derschau, “6 Acquitted in French Trial over Hormone Deaths,” Associated Press, in San Diego Union-Tribune, January 14, 2009.

Глава одиннадцатая. Горячие головы: загадки менопаузы

Мэри Джейн Минкин, клинический профессор акушерства, гинекологии и репродуктивных услуг Йельского университета, предоставила профессиональную инфор ма цию на тему менопаузы. Я также брала интервью у многих исследователей и клиницистов, в том числе у доктора Лилы Нахтигаль, профессора акушерства и гинекологии Нью-Йоркского университета; доктора Хью Тейлора, главы факультета акушерства и гинекологии Йельского университета; доктора Нанетты Санторо, профессора акушерства и гинекологии Медицинской школы Университета Колорадо; и Синди Пирсон, исполнительного директора Women’s Health Network. Несколько женщин, переживавших менопаузу, согласились открыто рассказать о своих симп томах; среди них была одна – всего одна, – которая сказала, что никогда не чувствовала себя так хорошо, как во время менопаузы.

1. Charles B. Hammond et al., Menopause: Evaluation, Treatment, and Health Concerns – Proceedings of a National Institutes of Health Symposium Held in Bethesda, Maryland, April 21–22, 1988 (New York: Alan R. Liss, 1989).

2. Helen E. Fisher, “Mighty Menopause,” New York Times, October 21, 1992.

3. F. Kronenberg, “Menopausal Hot Flashes: A Review of Physiology and Biosociocultural Perspective on Methods of Assessment,” Journal of Nutrition 140, no. 7 (2010): 1380s–1385s.

4. Elizabeth Siegel Watkins, The Estrogen Elixir: A History of Hormone Replacement Therapy in America (Baltimore: Johns Hopkins Press, 2007).

5. Там же, 244; Nancy Krieger et al., “Hormone Replacement Therapy, Cancer, Controversies, and Women’s Health: Historical, Epidemiological, Biological, Clinical, and Advocacy Perspectives,” Journal of Epidemiology and Community Health 59, no. 9 (2005): 740–748; A. Heyman et al., “Alzheimer’s Disease: A Study of Epidemiological Aspects,” Annals of Neurology 15, no. 4 (1984): 335–341; M. X. Tang et al., “Effect of Oestrogen During Menopause on Risk and Age at Onset of Alzheimer’s Disease,” Lancet 348, no. 9025 (1996): 429–432.

6. Margaret Morganroth Gullette, “What, Menopause Again?” Ms, July 1993, 34; Nancy Fugate Woods, “Menopause: Models, Medicine, and Midlife,” Frontiers 19, no. 1 (1998): 5–19.

7. Доктор Роберт Фридман, интервью автора; Robert R. Freedman, “Biochemical, Metabolic, and Vascular Mechanisms in Menopausal Hot Flashes,” Fertility and Sterility 70, no. 2 (1998): 332–337, and “Menopausal Hot Flashes: Mechanisms, Endocrinology, Treatment,” Journal of Steroid Biochemistry and Molecular Biology 142 (2014): 115–120. См. также Denise Grady, “Hot Flashes: Exploring the Mystery of Women’s Thermal Chaos,” New York Times, September 5, 2002.

8. Kronenberg, “Menopausal Hot Flashes.”

9. Лорен Брент, интервью автора; Lauren Brent et al., “Ecological Knowledge, Leadership, and the Evolution of Menopause in Killer Whales,” editorial comment, Obstetrical and Gynecological Survey 70, no. 11 (2015): 701–702.

10. Наоми Рэнс, интервью автора; Naomi E. Rance et al., “Modulation of Body Temperature and LH Secretion by Hypothalamic KNDy (kisspeptin, neurokinin B and dynorphin) Neurons: A Novel Hypothesis on the Mechanism of Hot Flushes,” Frontiers in Neuroendocrinology 34, no. 3 (2013): 211–227; N. E. Rance et al., “Postmenopausal Hypertrophy of Neurons Expressing the Estrogen Receptor Gene in the Human Hypothalamus,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 71, no. 1 (1990): 79–85.

11. N. E. Rance and W. S. Young III, “Hypertrophy and Increased Gene Expression of Neurons Containing Neurokinin-B and Substance-P Messenger Ribonucleic Acids in the Hypothalami of Postmenopausal Women,” Endocrinology 128, no. 5 (1991): 2239–2247. Обзор исследований Рэнс см. в статье Ty William Abel and Naomi Ellen Rance, “Stereologic Study of the Hypothalamic Infundibular Nucleus in Young and Older Women,” Journal of Comparative Neurology 424, no. 4 (2000): 679–688.

12. Channa Jayasena, “Neurokinin B Administration Induces Hot Flushes in Women,” Scientifi c Reports 5, no. 8466 (2015).

13. Julia K. Prague et al., “Neurokinin 3 Receptor Antagonism as a Novel Treatment for Menopausal Hot Flushes: A Phase 2, Randomised, Double-Blind, Placebo-Controlled Trial,” Lancet 389, no. 10081 (May 2017): 1809–1820. Articles on the potential new nonhormone drug include Megan Cully, “Neurokinin 3 Receptor Antagonist Revival Heats Up with Astellas Acquisition,” Nature Reviews Drug Discovery 16, no. 6 (2017): 377.

14. Heyman et al., “Alzheimer’s Disease”; V. W. Henderson et al., “Estrogen Replacement Therapy in Older Women: Comparisons Between Alzheimer’s Disease Cases and Nondemented Control Subjects,” Archives of Neurology 51, no. 9 (1994): 896–900; Tang et al., “Effect of Oestrogen.”

15. Randall S. Stafford et al., “The Declining Impact of Race and Insurance Status on Hormone Replacement Therapy,” Menopause 5, no. 3 (1998): 140–144; Watkins, The Estrogen Elixir.

16. Kate M. Brett and Jennifer H. Madans, “Differences in Use of Postmenopausal Hormone Replacement Therapy by Black and White Women,” Menopause 4, no. 2 (1997): 66–76.

17. Stafford et al., “The Declining Impact of Race and Insurance Status.”

18. Krieger et al., “Hormone Replacement Therapy, Cancer, Controversies, and Women’s Health.”

19. Robert Wilson, Feminine Forever (New York: Pocket Books, 1968), 52.

20. Krieger et al., “Hormone Replacement Therapy, Cancer, Controversies, and Women’s Health”; Judith Houck, Hot and Bothered: Women, Medicine, and Menopause in Modern America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006).

21. Krieger et al., “Hormone Replacement Therapy, Cancer, Controversies, and Women’s Health.”

22. The Writing Group for the PEPI Trial, “Effects of estrogen or estrogen/progestin regimens on heart disease risk factors in postmenopausal women: The Postmenopausal Estrogen/ Progestin Interventions (PEPI) Trial.” Journal of the American Medical Association 273, no. 3 (1995): 199–208.

23. Meir J. Stampfer et al., “Postmenopausal Estrogen Therapy and Cardiovascular Disease,” New England Journal of Medicine 325, no. 11 (1991): 756–762.

24. Watkins, The Estrogen Elixir.

25. R. D. Langer, “The Evidence Base for HRT: What Can We Believe?” Climacteric 20, no. 2 (2017): 91–96.

26. Доктор Джоанн Мэнсон, интервью автора.

27. Krieger et al., “Hormone Replacement Therapy, Cancer, Controversies, and Women’s Health.”

28. J. E. Manson et al. for the WHI Investigators, “Menopausal Hormone Therapy and Long-Term All-Cause and Cause-Specifi c Mortality: The Women’s Health Initiative Randomized Trials,” Journal of the American Medical Association 318, no. 10 (2017): 927–938.

29. Lisa Rapaport, “Menopause Hormone Not Linked to Premature Death,” Reuters Health, September 12, 2017.

30. Nanette Santoro et al., “Compounded Bioidentical Hormones in Endocrinology Practice: An Endocrine Society Scientifi c Statement,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 101, no. 4 (2016): 1318–1343.

31. Cathr yn Jakobson Ramin, “The Hormone Hoax Thousands Fall For,” More, October 2013, 134–144, 156.

32. North American Menopause Society, “The 2017 Hormone Therapy Position Statement of the North American Menopause Society,” Menopause 24, no. 7 (2017): 728–753.

Глава двенадцатая. Торговцы тестостероном

Джон Хоберман, профессор Техасского университета и автор книги Testosterone Dreams: Rejuvenation, Aphrodisia, Doping (California: University of California Press, 2005), очень помог мне с поиском информации для этой главы. Также я взяла интервью у нескольких экспертов в отрасли, которые занимаются как исследованиями, так и работой с пациентами: доктора Александра Пастушака; доктора Шалендера Бха си на, директора исследовательской программы мужского здоровья Бригхэмского женского госпиталя; доктора Джоэла Финкельштейна, профессора медицины Массачусетского главного госпиталя и Гарвардской школы медицины; доктора Марка Шенберга, профессора урологии Медицинского центра Монтефьоре и Медицинского колледжа им. Альберта Эйнштейна; доктора Элизабет Баррет-Коннор, профессора семейной медицины и здравоохранения Кали форнийского университета в Сан-Диего; доктора Фрэнка Лоу, профессора урологии Медицинского колледжа им. Альберта Эйнштейна; доктора Мартина Майнера, сопредседателя Центра мужского здоровья госпиталя Мири ам, Провиденс, штат Род-Айленд, и доцента семейной меди цины в Университете Брауна; доктора Майкла Вернера, медицинского директора клиники Мейз; доктора Томаса Перлса, директора Новоанглийского исследования столетних и профессора медицины Бостонского университета; доктора Пола Турека, уролога и основателя Turek Clinics; Гершеля Раффа, кандидата наук, профессора медицины, хирургии и физиологии и директора по эндокринным исследованиям Висконсинского медицинского колледжа; Элизабет Уилсон, профессора педиатрии, биохимии и биофизики Университета Северной Каролины; и доктора Джеймса Дюпре, доцента урологии из Мичиганского университета. Исторические данные позаимствованы из книги Arlene Weintraub, Selling the Fountain of Youth: How the Anti-Aging Industry Made a Disease Out of Getting Old – And Made Billions (New York: Basic Books: 2010).

1. Frank A. Beach, “Locks and Beagles,” American Psychologist 24 (1969): 971–989; Benjamin D. Sachs, “In Memoriam: Frank Ambrose Beach,” Psychobiology 16, no. 4 (1988): 312–314.

2. Paul de Kruif, The Male Hormone (New York: Harcourt, Brace, 1945), 107.

3. W. O. Thompson, “Uses and Abuses of the Male Sex Hormone,” Journal of the American Medical Association 132, no. 4 (1946): 185–187; Blakeslee, “Stimulant Found in Pituitary Powder.”

4. Beach, “Locks and Beagles.”

5. Andrea Busnelli et al., “‘Forever Young’—Testosterone Replacement Therapy: A Blockbuster Drug Despite Flabby Evidence and Broken Promises,” Human Reproduction 32, no. 4 (2017): 719–724.

6. Alvaro Morales, “The Long and Tortuous History of the Discovery of Testosterone and Its Clinical Application,” Journal of Sexual Medicine 10, no. 4 (2013): 1178–1183.

7. T. F. Gallagher and Fred C. Koch, “The Testicular Hormone,” Journal of Biological Chemistry 84, no. 2 (1929): 495–500.

8. Claudia Dreifus, “A Conversation with – Anne Fausto-Sterling; Exploring What Makes Us Male or Female,” New York Times, January 2, 2001; Anne Fausto-Sterling, Sexing the Body (New York: Basic Books, 2000).

9. “Science Finds Way to Produce Male Hormone Synthetically,” New York Herald Tribune, September 16, 1935; “Chemist Produces Potent Hormone,” New York Times, September 16, 1935; “Testosterone,” Time, September 23, 1935.

10. “Testosterone,” Time.

11. Sarita Metzger and Arthur L. Burnett, “Impact of Recent FDA Ruling on Testosterone Replacement Therapy (TRT),” Translational Andrology and Urology 5, no. 6 (2016): 921–926. Пример выпуска новостей: Julie Revelant, “10 Warning Signs of Low Testosterone Men Should Never Ignore,” Fox News Health, July 18, 2016, http://www.foxnews.com/health/2016/07/18/10-warning-signs-low-testosterone-men-should-never-ignore.html.

12. August Werner, “The Male Climacteric,” Journal of the American Medical Association 112, no. 15 (1939): 1441.

13. Доктор Джон Морли, интервью автора.

14. Stephen R. Braun, “Promoting ‘Low T’: A Medical Writer’s Perspective,” JAMA Internal Medicine 173, no. 15 (2013): 1458–1460.

15. Стивен Браун, интервью автора.

16. C. Lee Ventola, “Direct-to-Consumer Pharmaceutical Advertising: Therapeutic or Toxic?” Pharmacy and Therapeutics 36, no. 10 (2011): 669–684; Samantha Huo et al., “Treatment of Men for ‘Low Testosterone’: A Systematic Review,” PLOS ONE 11, no. 9 (2016): e0162480.

17. Hoberman, Testosterone Dreams, 120.

18. Metzger and Burnett, “Impact of Recent FDA Ruling.”

19. Shalender Bhasin et al., “Testosterone Therapy in Adult Men with Androgen Defi ciency Syndromes: An Endocrine Society Clinical Practice Guidline,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 95, no. 6 (2010): 2536–2559; Frederick Wu et al., “Identifi cation of Late-Onset Hypogonadism in Middle-Aged and Elderly Men,” New England Journal of Medicine 363, no. 2 (2010): 123–135; G. R. Dohle et al., “Guidelines on Male Hypogonadism,” European Association of Urology, 2014, http://uroweb.org/wp-content/uploads/18-Male-Hypogonadism_LR1.pdf.

20. Joseph Scott Gabrielsen et al., “Trends in Testosterone Prescription and Public Health Concerns,” Urologic Clinics of North America 43, no. 2 (2016): 261–271; Katherine Margo and Robert Winn, “Testosterone Treatments: Why, When, and How?” American Family Physician 73, no. 9 (2006): 1591–1598.

21. L. M. Schwartz and S. Woloshin, “Low ‘T’ as in ‘Template’: How to Sell Disease,” JAMA Internal Medicine 173, no. 15 (2013): 1460–1462.

22. W. J. Bremner et al., “Loss of Circadian Rhythmicity in Blood Testosterone Levels with Aging in Normal Men,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 56, no. 6 (1983): 1278–1281.

23. Fred Sattler et al., “Testosterone and Growth Hormone Improve Body Composition and Muscle Performance in Older Men,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 94, no. 6 (2009): 1991–2001.

24. Доктор Александр Пастушак, интервью автора.

25. A. M. Matsumoto, “Effects of Chronic Testosterone Administration in Normal Men: Safety and Effi cacy of High Dosage Testosterone and Parallel Dose-Dependent Suppression of Luteinizing Hormone, Follicle-Stimulating Hormone, and Sperm Production,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 70, no. 1 (1990): 282–287.

26. L. Frederiksen et al., “Testosterone Therapy Decreases Subcutaneous Fat and Adiponectin in Aging Men,” European Journal of Endocrinology 166 (2012): 469–476.

27. Shehzad Basaria et al., “Adverse Events Associated with Testosterone Administration,” New England Journal of Medicine 363, no. 2 (2010): 109–122; S. Basaria et al., “Effects of Testosterone Administration for 3 Years on Subclinical Atherosclerosis Progression in Older Men with Low or Low-Normal Testosterone Levels: A Randomized Clinical Trial,” Journal of the American Medical Association 314, no. 6 (2015): 570–581.

28. P. J. Snyder et al., “Effects of Testosterone Treatment in Older Men,” New England Journal of Medicine 374, no. 7 (2016): 611–624.

29. Felicitas Buena et al., “Sexual Function Does Not Change when Serum Testosterone Levels Are Pharmacologically Varied within the Normal Male Range,” Fertility and Sterility 59, no. 5 (1993): 1118–1123; Christina Wang et al., “Transdermal Testosterone Gel Improves Sexual Function, Mood, Muscle Strength, and Body Composition Parameters in Hypogonadal Men,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 85, no. 8 (2000): 2839–2853.

30. Доктор Шалендер Бхасин, интервью автора.

31. Darius Paduch et al., “Testosterone Replacement in Androgen-Defi cient Men With Ejaculatory Dysfunction: A Randomized Controlled Trial,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 100, no. 8 (2015): 2956–2962; Snyder et al., “Effects of Testosterone Treatment in Older Men.”

32. S. M. Resnick et al., “Testosterone Treatment and Cognitive Function in Older Men With Low Testosterone and Age-Associated Memory Impairment,” Journal of the American Medical Association 317, no. 7 (2017): 717–727.

33. Partnership for the Accurate Testing of Hormones, “PATH Fact Sheet: The Importance of Accurate Hormone Tests,” Endocrine Society, Washington DC, 2017.

34. Доктор Мохит Кера, интервью автора. Mohit Khera et al., “Adult-Onset Hypogonadism,” Mayo Clinic Proceedings 91, no. 7 (2016): 908–926. Mohit Khera, “Male Hormones and Men’s Quality of Life,” Current Opinion in Urology 26, no. 2 (2016): 152–157.

35. Joel S. Finkelstein et al., “Gonadal Steroids and Body Composition, Strength, and Sexual Function in Men,” New England Journal of Medicine 369, no. 11 (2013): 1011–1022.

36. Eder, “The Birth of Gender,” 83.

37. Natasha Singer, “Selling That New-Man Feeling,” New York Times, November 23, 2013; Sky Chadde, “How the Low T Industry Is Cashing in on Dubious, and Perhaps Dangerous, Science,” Dallas Observer, November 12, 2014; Sarah Varney, “Testosterone, The Biggest Men’s Health Craze Since Viagra, May Be Risky,” Shots: Health News from NPR, April 28, 2014, www.npr.org/sections/healthshots/2014/04/28/305658501/

prescription-testosterone-the-biggest-men-s-health-craze-since-viagra-may-be-ris.

38. Рона Шварцберг, советник по образованию Американской академии антивозрастной медицины, интервью автора. https://www.a4m.com/certification-in-metabolic-and-nutritional-medicine.html.

39. Weintraub, Selling the Fountain of Youth.

40. Adriane Fugh-Berman, “Should Family Physicians Screen for Testosterone Defi ciency in Men?” American Family Physician 91, no. 4 (2015): 227–228; J. J. Heidelbaugh, “Should Family Physicians Screen for Testosterone Defi ciency in Men? Yes: screening for testosterone defi ciency is worthwhile for most older men,” American Family Physician 91, no. 4 (2015): 220–221.

41. Arlene Weintraub, “What’s Next For The Thousands Of Angry Men Suing Over Testosterone?” Forbes online, April 6, 2015, http://www.forbes.com/sites/arleneweintraub/2015/04/06/whats-next-for-the-thousands-of-angry-men-suing-over-testosterone/-3915fbe04042; Arlene Weintraub, “AbbVie Challenges Fairness of Upcoming Testosterone Trials,” Forbes online, August 17, 2015, https://www.forbes.com/forbes/welcome/?toURL=https://www.forbes.com/sites/arleneweintraub/2015/08/17/abbvie-challenges-fairness-of-upcoming-testosterone-trials/&refURL=https://www.google.com/&referrerhttps://www.google.com/; Arlene Weintraub, “Testosterone Suits Soar Past 2,500 As Legal Milestone Looms For AbbVie,” Forbes online, October 30, 2015, http://www.forbes.com/sites/arleneweintraub/2015/10/30/testosterone-suits-soar-past-2500-as-legal-milestone-looms-for-abbvie/-229d1abc4b11; Arlene Weintraub, “Why All Those Testosterone Ads Constitute Disease Mongering,” Forbes online, March 24, 2015, http://www.forbes.com/sites/arleneweintraub/2015/03/24/why-all-those-testosterone-ads-constitute-disease-mongering/-711bf0463043.

42. Lisa Schencker, “AbbVie Must Pay $150 Million over Testosterone Drug, Jury Decides,” Chicago Tribune, July 24, 2017, http://www.chicagotribune.com/business/ct-abbvie-androgel-decision-0725-biz-20170724-story.html.

43. Доктор Питер Клопфер, интервью автора.

Глава тринадцатая. Окситоцин: это прекрасное чувство любви

Эта глава написана на основе интервью с доктором Питером Клопфером, почетным профессором биологии Университета Дюка; доктором Кортом Педерсеном, профессором психиатрии и нейробиологии Университета Северной Каролины; и доктором Робертом Фромке, до центом нейробиологии Нью-Йоркского университета, в чьей лаборатории я побывала. Доктор Гидеон Нейв, до цент маркетинга Уортоновской школы Пенсильванского университета, помог мне разобраться со статистикой. Док тор Стив Чанг, доцент психологии и нейробиологии Йельского университета, рассказал мне о своей работе с обезьянами и окситоцином; доктор Дженнифер Барц, доцент психологии Университета Макгилла, говорила со мной о связи окситоцина и аутизма. Также я взяла интервью у доктора Майкла Платта, профессора антропологии Пенсильванского университета, и доктора Джеймса Хайэма, главного исследователя репродуктивной экологии и эволюции приматов Нью-Йоркского университета.

1. John G. Simmons, “Henry Dale: Discovering the First Neurotransmitter,” chapter in Doctors and Discoveries: Lives that Created Today’s Medicine (Boston: Houghton Miffl in Harcourt, 2002), 238–427.

2. H. O. Schild, “Dale and the Development of Pharmacology: Lecture given at Sir Henry Dale Centennial Symposium, Cambridge, 17–19 September 1975,” British Journal of Pharmacology 120, Suppl. 1 (1997): 504–508; www.nobelprize.org/novel_prizes/medicine/laureates/1936/dale-bio.html.

3. Sir Henry Dale, “On Some Physiological Aspects of Ergot,” Journal of Physiology 34: 163–206.

4. Mavis Gunther, “The Posterior Pituitary and Labour,” letter to the editor, British Medical Journal 1948, no. 1: 567.

5. Peter H. Klopfer, “Mother Love: What Turns It On? Studies of Maternal Arousal and Attachment in Ungulates May Have Implications for Man,” American Scientist 59, no. 4 (1971): 404–407.

6. David Gubernick and Peter H. Klopfer, eds., Parental Care in Mammals (New York: Plenum Press, 1981).

7. Klopfer, “Mother Love.”

8. E. B. Keverne et al., “Vaginal Stimulation: An Important Determinant of Maternal Bonding in Sheep,” Science 219, no. 4580 (1983): 81–83.

9. M. L. Boccia et al., “Immunohistochemical Localization of Oxytocin Receptors in Human Brain,” Neuroscience 253 (2013): 155–164; Cort Pedersen et al., “Intranasal Oxytocin Blocks Alcohol Withdrawal in Human Subjects,” Alcoholism: Clinical and Experimental Research 37, no. 3 (2013): 484–489; Cort A. Pedersen, Oxytocin in Maternal, Sexual and Social Behaviors (New York: New York Academy of Sciences, 1992).

10. Доктор Корт Педерсен, интервью автора.

11. C. A. Pedersen et al., “Oxytocin Antiserum Delays Onset of Ovarian Steroid-Induced Maternal Behavior,” Neuropeptides 6 (1985): 175–182; E. van Leengoed, E. Kerker, and H. H. Swanson, “Inhibition of Postpartum Maternal Behavior in the Rat by Injecting an Oxytocin Antagonist into the Cerebral Ventricles,” Journal of Endocrinology 112 (1987): 275–282.

12. Pedersen, Oxytocin in Maternal, Sexual and Social Beha viors.

13. D. M. Witt et al., “Enhanced Social Interactions in Rats Following Chronic, Centrally Infused Oxytocin,” Pharmacology Biochemistry and Behavior 43, no. 3 (1992): 855–861.

14. C. S. Carter and L. L. Getz, “Monogamy and the Prairie Vole,” Scientifi c American 268, no. 6 (1993): 100–106.

15. M. S. Carmichael et al., “Plasma Oxytocin Increases in the Human Sexual Response,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 64, no. 1 (1987): 27–31.

16. C. S. Carter, Hormones and Sexual Behavior (Stroudsburg, PA: Dowden, Hutchinson & Ross, 1974).

17. A. S. McNeilly et al., “Release of Oxytocin and Prolactin in Response to Suckling,” British Medical Journal (Clinical Research Edition) 286, no. 6361 (1983): 257–259.

18. M. M. Kosfeld et al., “Oxytocin Increases Trust in Humans,” Nature 435, no. 7042 (2005): 673–676.

19. P. J. Zak, The Moral Molecule: How Trust Works (New York: Plume, 2012); V. Noot, 35 Tips for a Happy Brain: How to Boost Your Oxytocin, Dopamine, Endorphins, and Serotonin (CreateSpace, 2015).

20. Paul J. Zak, “Why Love Sometimes Sucks,” Huffi ngton Post, December 5, 2012, http://www.huffi ngtonpost.com/ paul-j-zak/why-love-sometimes-sucks_b_1504253.html.

21. Ed Yong, “The Weak Science Behind the Wrongly Named Moral Molecule,” Atlantic, November 13, 2015.

22. Гидеон Нейв, интервью автора.

23. Hans Lisser to Dr. Cushing, July 19, 1921.

24. Michael Numan and Larry J. Young, “Neural Mechanisms of Mother – Infant Bonding and Pair Bonding: Similarities, Differences, and Broader Implications,” Hormones and Behavior 77 (2016): 98–112; Helen Shen, “The Hard Science of Oxytocin,” Nature 522, no. 7557 (2015): 410–412.

25. McNeilly et al., “Release of Oxytocin and Prolactin in Response to Suckling.”

26. B. J. Marlin et al., “Oxytocin Enables Maternal Behaviour by Balancing Cortical Inhibition,” Nature 520, no. 7548 (2015): 499–504; Shen, “The Hard Science of Oxytocin”; Marina Eliava et al., “A New Population of Parvocellular Oxytocin Neurons Controlling Magnocellular Neuron Activity and Infl ammatory Pain Processing,” Neuron 89, no. 6 (2016): 1291–1304.

27. Robert C. Liu, “Sensory Systems: The Yin and Yang of Cortical Oxytocin,” Nature 520, no. 7548 (2015): 444–445.

Глава четырнадцатая. Переходный процесс

Эта глава основана на интервью с Мелом Уаймором; она обрела форму благодаря дискуссиям с другими трансгендерами. Также я взяла интервью у клиницистов, в том числе доктора Джошуа Сейфера, доктора Аниши Пател, доктора Сьюзен Булвер, доктора Лори Хендерсен и доктора Джека Тюрбена. Доктор Говард Джонс-младший и доктор Клод Мижон рассказали о ранних этапах истории терапии трансгендеров. Дополнительную информацию я нашла в кни ге Joanne Meyerowitz, How Sex Changed: A History of Transsexuality in the United States (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004) и нескольких мемуарах: Jenny Boylan, She’s Not There: A Life in Two Genders (New York: Broadway Books, 2013); Amy Ellis Nutt, Becoming Nicole: The Transformation of an American Family (New York: Random House, 2015); Julia Serrano, Whipping Girl: A Transsexual Woman on Sexism and the Scapegoating of Femininity (Berkeley, CA: Seal Press: 2007); Pagan Kennedy, The First Man-Made Man (New York: Bloomsbury, 2007); Christine Jorgensen, Christine Jorgensen: A Personal Autobiography (New York: Bantam, 1968) и Andrew Solomon, “Transgender,” chapter 11 in Far From the Tree (New York: Scribner, 2012), 599–676.

1. Sari L. Reisner et al., “Global Health Burden and Needs of Transgender Populations: A Review,” Lancet 388, no. 10042 (2016): 412–436.

2. https://williamsinstitute.law.ucla.edu/wp-content/uploads/How-Many-Adults-Identify-as-Transgender-in-the-United-States.pdf.

3. В дополнение к книгам, упомянутым выше: Deirdre W. McCloskey, Crossing: A Memoir (Chicago: University of Chicago Press, 1999); Max Wolf Valerio, The Testosterone Files (Berkeley, CA: Seal Press: 2006); Jamison Green, Becoming a Visible Man (Nashville: Vanderbilt University Press, 2004). Документальные фильмы включают в себя в том числе Gender Revolution: A Journey with Katie Couric, National Geographic, 2017. Среди статей отмечу Rachel Rabkin Peachman, “Raising a Transgender Child,” New York Times Magazine, January 31, 2017, а также Hannah Rosin, “A Boy’s Life,” Atlantic, November 2008. См. также сериал «Очевидное», снятый Джилл Солоуэй.

4. Felix Abraham, “Genitalumwandlungen anzwei männlichen Transvestiten,” Zeitschrift für Sexualwissenschaft und Sexualpolitik 18 (1931): 223–226, описывает операции в Ин ституте сексуальной науки, основанном Магнусом Хирхфильдом и описанном в Meyerowitz, How Sex Changed. Историю о датском художнике Эйнаре Вегенере, ставшем женщиной по имени Лили Эльбе, пересказали в фильме «Девушка из Дании» (2015).

5. Wylie C. Hembree et al., “Endocrine Treatment of Gender-Dysphoric/Gender-Incongruent Persons: An Endocrine Society Clinical Practice Guideline,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 102, no. 11 (2017): 1–35.

6. New York Daily News, December 1, 1951.

7. Jorgensen, Christine Jorgensen, 72.

8. “Surgery Makes Him a Woman,” Chicago Daily Tribune, December 1, 1952.

9. U. P., “My Dear, Did You Hear About My Operation?” Austin Statesman, December 2, 1952.

10. Jorgensen, Christine Jorgensen, 218.

11. Dr. Harry Benjamin, The Transsexual Phenomenon (New York: Julian Press, 1966).

12. Harry Benjamin, introduction to Jorgensen, Christine Jorgensen, Х.

13. См. главу 7.

14. Доктор Лори Хендерсен и доктор Джошуа Сейфер, интервью автора. См. также Margaret M. McCarthy and A. P. Arnold, “Reframing Sexual Differentiation of the Brain,” Nature Neuroscience 14, no. 6 (2011): 677–683; S. A. Berenbaum and A. M. Beltz, “Sexual Differentiation of Human Behavior: Effects of Prenatal and Pubertal Organizational Hormones,” Frontiers in Neuroendocrinology 32, no. 2 (2011): 183–200; I. Savic, A. Garcia-Falgueras, and D. F. Swaab, “Sexual Differentiation of the Human Brain in Relation to Gender Identity and Sexual Orientation,” Progress in Brain Research 186 (2010): 41–62; and Elke Stefanie Smith et al., “The Transsexual Brain: A Review of Findings on the Neural Basis of Transsexualism,” Neuroscience and Biobehavioral Reviews 59 (2015): 251–266.

15. Charles Phoenix et al., “Organizing Action of Prenatally Administered Testosterone Propionate on the Tissues Mediating Mating Behavior in the Female Guinea Pig,” Endocrinology 65 (1959): 369–382, reprinted in Hormonal Behavior 55, no. 5 (2009): 566.

16. Доктор Лесли Хендерсон, интервью автора.

17. Подробный современный обзор см. в Margaret M. McCarthy, “Multifaceted Origins of Sex Differences in the Brain,” Philosophical Transactions of the Royal Society B 371, no. 1688 (2016).

18. Доктор Джошуа Сейфер, интервью автора.

19. Там же. О влиянии гормонального лечения на серотониновые рецепторы, которые, возможно, влияют на депресию, см. G. S. Kranz et al., “High-Dose Testosterone Treatment Increases Serotonin Transporter Binding in Transgender People,” Biological Psychiatry 78, no. 8 (2015): 525–533. О воздействии гормональной терапии на пациентов-трансгендеров см. Cécile A. Unger, “Hormone Therapy for Transgender Patients,” Translational Andrology and Urology 5, no. 6 (2016): 877–884.

20. Hembree et al., “Endocrine Treatment of Gender-Dysphoric/Gender-Incongruent Persons.”

21. Там же; Ann P. Haas, PhD, et al., “Suicide Attempts Among Transgender and Gender Non-Conforming Adults,” Williams Institute, https://williamsinstitute.law.ucla.edu/wp-content/uploads/AFSP-Williams-Suicide-Report-Final.pdf.

Глава пятнадцатая. Ненасытные: гипоталамус и ожирение

Эта глава основана на обширных интервью с Карен Снизек и интервью с доктором Рудольфом Лейбелом, профессором педиатрии и медицины в Институте человеческого питания, Колледж врачей и хирургов Колумбийского университета; доктором Джеффри Фридманом, директором Центра человеческой генетики им. Старра Рокфеллеровского университета; и сэром Стивеном О’Рейли, профессором кли нической биохимии и медицины Кембриджского университета, и его коллегой Садафом Фаруки, специалистом по обмену веществ и медицине, которые находятся на переднем крае разработки лекарств. Также я взяла интервью у доктора Джеральда Шульмана, профессора клеточной и молекулярной физиологии Йельского университета; доктора Фрэнка Гринуэя, медицинского директора амбулаторной клиники Pennington Biomedical Research в Батон-Руже, штат Луизиана; и доктора Дженнифер Миллер из Флоридского университета.

1. Ruth B. S. Harris, “Is Leptin the Parabiotic ‘Satiety’ Factor? Past and Present Interpretations,” Appetite 61, no. 1 (2013): 111–118. For further information on rats and vomiting see Charles C. Horn, “Why Can’t Rodents Vomit? A Comparative Behavioral, Anatomical, and Physiological Study,” PLOS, April 10, 2013.

2. G. R. Hervey, “The Effects of Lesions in the Hypothalamus in Parabiotic Rats,” Journal of Physiology 145, no. 2 (1959): 336–352; G. R. Hervey, “Control of Appetite: Personal and Departmental Recollections,” Appetite 61, no. 1 (2013): 100–110.

3. Ellen Rupell Shell, The Hungry Gene: The Inside Story of the Obesity Epidemic (New York: Grove Press, 2002); “Douglas Coleman: Obituary,” Daily Telegraph, April 17, 2014.

4. E. Straus and R. S. Yalow, “Cholecystokinin in the Brains of Obese and Nonobese Mice,” Science 203, no. 4375 (1979): 68–69.

5. B. S. Schneider et al., “Brain Cholecystokinin and Nutritional Status in Rats and Mice,” Journal of Clinical Investigation 64, no. 5 (1979): 1348–1356.

6. Y. Zhang et al., “Positional Cloning of the Mouse Obese Gene and its Human Homologue,” Nature 371, no. 6505 (1994): 425–432.

7. Jeffrey M. Friedman, “Editorial,” Life Sciences 140 (2015): 1–2.

8. Доктор Руди Лейбел, интервью автора.

9. Tom Wilkie, “Genes, Not Greed, Make You Fat,” Independent, December 1, 1994; Natalie Angier, “Researchers Link Obesity in Humans to Flaw in a Gene,” New York Times, December 1, 1994.

10. Доктор Джеффри Фридман, интервью автора.

11. L. G. Hersoug et al., “A Proposed Potential Role for Increasing Atmospheric CO2 as a Promoter of Weight Gain and Obesity,” Nutrition and Diabetes 2, no. 3 (2012): e31.

12. Anthony P. Coll et al., “The Hormonal Control of Food Intake,” Cell 129, no. 2 (2007): 251–262.

13. Dorien Reij nders et al., “Effects of Gut Microbiota Manipulation by Antibiotics on Host Metabolism in Obese Humans: A Randomized Double-Blind Placebo-Controlled Trial,” Cell Metabolism 24, no. 1 (2016): 63–74.

14. Ilseung Cho and Martin J. Blaser, “The Human Microbiome: At the Interface of Health and Disease,” Nature Reviews Genetics 13, no. 4 (2012): 260–270; Torsten P. M. Scheithauer et al., “Causality of Small and Large Intestinal Microbiota in Weight Regulation and Insulin Resistance,” Molecular Metabolism 5, no. 9 (2016): 759–770.

15. Y. Wei et al., “Chronic Exposure to Air Pollution Particles Increases the Risk of Obesity and Metabolic Syndrome: Findings from a Natural Experiment in Beij ing,” FASEB Journal 30, no. 6 (2016): 2115–2122.

16. G. Muscogiuri et al., “Obesogenic Endocrine Disruptors and Obesity: Myths and Truths,” Archives of Toxicology, October 3, 2017, https://doi-org.ezproxy.cul.columbia.edu/10.1007/s00204-017-2071-1; K. A. Thayer, J. J. Heindel, J. R. Bucher, and M. A. Gallo, “Role of Environmental Chemicals in Diabetes and Obesity: A National Toxicology Program Workshop Review,” Environmental Health Perspectives 120 (2012): 779–789.

17. Valentina Tremaroli et al., “Roux-en-Y Gastric Bypass and Vertical Banded Gastroplasty Induce Long-Term Changes on the Human Gut Microbiome Contributing to Fat Mass Regulation,” Cell Metabolism 22, no. 2 (2015): 228–238.

18. Wendee Holtcamp, “Obesogens: An Environmental Link to Obesity,” Environmental Health Perspectives 120, no. 2 (2012): a62–a68; David Epstein, “Do These Chemicals Make Me Look Fat?” ProPublica, October 11, 2013; Jerrold Heindel, “Endocrine Disruptors and the Obesity Epidemic,” Toxicological Sciences 76, no. 2 (2003): 247–249.

19. Yann C. Klimentidis et al., “Canaries in the Coal Mine: A Cross-Species Analysis of the Plurality of Obesity Epidemics,” Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences, 2010, doi:10.1098/rspb.2010.1890.

Примечания

1

Канаста – карточная игра, популярная в США в 1950-е годы. – Прим. ред.

2

Паноптикум – музей, собрание редких, необычных экспонатов. – Прим. ред.

3

Для Шефера имена были очень важны: в возрасте 68 лет он изменил свою фамилию на Шарпей-Шефер. Он сказал, что сменил фамилию в честь своего учителя, знаменитого Уильяма Шарпея, но другие считали, что он просто хочет, чтобы его фамилия была более английской, чем немецкой (он вырос в Англии после того, как его отец Джеймс Уильям Генри Шефер, переехал с семьей из Германии). А еще он отказался от умляута, превратившись в Schafer вместо Schäfer. (Sharpey-Schafer 1935, 1935a) – Прим. авт.

4

Кушинг изучал скелет гиганта из Лондонского музея Чарльза Бирна. При жизни тот работал великаном в цирке и завещал выбросить свое тело в океан, чтобы не работать в паноптикуме еще и после смерти. Тем не менее его скелет отправили в Лондонский музей, где он и стоит вот уже 250 лет. Иногда активисты и историки призывают убрать и уничтожить его; в 2011 году музей издал специальное заявление об уходе за человеческими останками, имеющимися в его распоряжении. – Прим. авт.

5

В русскоязычной литературе встречается название «болезнь Иценко – Кушинга» по имени советского врача Н. М. Иценко, описавшего подобный синдром в 1924 году. – Прим. ред.

6

В 2006 году компания Hallmark выпустила сатирическую открытку на день рождения с той же фотографией несчастной миссис Бивен. Ее продавали в Великобритании с шуткой на тему британского телешоу «Свидания вслепую с Силлой Блэк» (участники выбирали себе пару, не видя ее). На открытке было написано: «После того как экран почернел, он навсегда пожалел о своих словах… Я выбираю номер три, Силла» (Danzig, 2006). Как и Кушинг несколькими поколениями ранее, голландский эндокринолог доктор Ваутер де Хердер увидел эту фотографию, когда ездил в отпуск в Великобританию, и отправил жалобу в Hallmark, убедив компанию изъять открытку из продажи. На сайте, посвященном опухолям гипофиза, один блогер заметил, что эта история показывает, что несмотря на то, что со времен Кушинга мы намного больше узнали о болезнях, «наше отношение к больным изменилось мало». Hallmark, со своей стороны, изъяла открытку и выступила со следующим заявлением: «После того как мы узнали, что эта леди больна, а не просто уродлива, открытка была… немедленно изъята из продажи, потому что это явное нарушение нашей политики – не насмехаться над страдающими и обездоленными» (Grey, 2012). – Прим. авт.

7

Тюрьма Джолиэт, открытая в 1858 году и закрытая в 2002-м, была использована в первой сцене фильма «Братья Блюз» (1980); кроме того, там снимался сериал «Побег» (Fox, 2005–2009) и комедийный фильм «Хочу в тюрьму» (2006). – Прим. авт.

8

Альфред Кинси через несколько десятилетий выдвинул теорию спектра: каждый человек занимает определенное положение на шкале гетеросексуальности Кинси от 0 до 6, причем в крайних точках спектра людей очень мало. Если вы посетите Центр Кинси, то сможете купить там футболку с собственным «рейтингом Кинси», который определите для себя сами. – Прим. авт.

9

Эдгар Аллен и Эдвард Дойзи изолировали экстракт из яичников в 1923 году и очистили его в 1929-м, после чего назвали эстрогеном. Прогестерон изолировали в 1929 году, тестостерон – в 1931-м. – Прим. авт.

10

Что интересно, ранние работы Кинси тоже были посвящены насекомым, в частности осам. Может быть, переходить от секса насекомых к человеческому – это естественная тенденция? – Прим. авт.

11

В 1950-х годах моя мама сдавала тест на беременность и помимо счета от врача получила по почте еще и счет за убитую крольчиху. Тест оказался отрицательным. – Прим. авт.

12

Харви Кушинг предвидел это. Десятилетия назад он сказал: «Сегодня Льюис Кэрролл написал бы сказку, в которой Алиса откусывала бы кусочки от гипофизарного гриба в левой руке и лютеинового [кусочка яичника] – в правой, и – престо! Она могла бы стать любого желаемого роста!» (см. с. 383 биографии Харви Кушинга In Bliss). – Прим. авт.

13

Жиль Солитер, невропатолог, работавший в Йеле во времена «гипофизной лихорадки», вспоминает, как отправлял гипофизы и все остальные интересные органы в госпиталь Хопкинса, хотя не помнит, чтобы ему хоть раз платили. «Я просто знал: если у нас есть гипофиз, его надо отправлять в Хопкинс. Если у нас есть мозг с чем-то интересным, Хопкинс захочет забрать половину. Я тогда любил шутить: хотите попасть в госпиталь Джонса Хопкинса? Вам нужна всего лишь половина мозга». – Прим. авт.

14

День труда в США отмечается в первый понедельник сентября. – Прим. ред.

15

В статье «Замки и бигли», в которой перепечатывалась речь, произнесенная Фрэнком Бичем на собрании Западной психологической ассоциации в канадском Ванкувере в 1969 году, он писал: «Выбор названия этой речи был нелегким и не импульсивным. На самом деле это название предложил мне лет 20 назад один из моих ассистентов, Чарльз Роджерс, когда мы только-только начинали изучать брачные повадки собак. Я уверен, что все знают, что такое бигль. Ну а что в данном случае значит „замóк“, станет ясно в течение этой речи». – Прим. авт.

16

Дейл получил Нобелевскую премию по химии за свою работу, связанную с химической передачей нервных импульсов. Его зять лорд Тодд получил Нобелевскую премию по химии в 1957 году. – Прим. авт.

17

Статья Дейла, опубликованная в Journal of Physiology, содержала множество подробностей об уходе за экспериментальными животными. Дейл был тем самым ассистентом, который убил знаменитого «Коричневого пса» в 1903 году, так что постарался максимально себя защитить, описывая новое исследование. – Прим. авт.

18

У самцов крыс, например, более крупная средняя преоптическая область и менее крупное антеровентральное перивентрикулярное ядро по сравнению с самками. Но у самцов и самок мышей размеры преоптической области одинаковы, что говорит о том, что нельзя делать каких-то широких экстраполяций от крыс к человеку (или даже к мышам). – Прим. авт.

19

Новейшие рекомендации были составлены при участии нескольких крупных медицинских обществ, в том числе Американской ассоциации клинических эндокринологов, Американского общества андрологии, Европейского общества педиатрической эндокринологии, Европейского эндокринологического общества, Общества эндокринологов-педиатров и Всемирной профессиональной ассоциации по здоровью трансгендеров. – Прим. авт.

20

Крысы, если верить данным с сайта ratbehavior.org, не умеют даже рыгать. Все потому, что у них нет ни нужной мускулатуры в животе, ни необходимой координации мозга и тела, чтобы выталкивать еду обратно из пищевода. Рвота полезна для избавления от токсичной пищи. Поскольку крысы не могут очистить желудок таким образом, они являются очень привередливыми в еде и сначала пробуют очень маленький кусочек, чтобы не съесть ничего слишком опасного. (Мне лично эти данные кажутся недостоверными: крысы в моем районе Нью-Йорка едят вообще все, что найдут на земле, включая крысиный яд.) – Прим. авт.

Content

Рэнди Хаттер Эпштейн
Возбуждённые: таинственная история эндокринологии
Властные гормоны, которые контролируют всю нашу жизнь (и даже больше)

Предисловие от научного редактора к изданию на русском языке

Предисловие

Глава первая Толстая невеста

Глава вторая Гормоны… Как мы их называем

Глава третья Маринованные мозги

Глава четвертая Гормоны-убийцы

Глава пятая Мужественная вазэктомия

Глава шестая Родственные души и половые гормоны

Глава седьмая Откуда берется пол

Глава восьмая Мы растем

Глава девятая Измерить неизмеримое

Глава десятая Болезни роста

Глава одиннадцатая Горячие головы: загадки менопаузы

Глава двенадцатая Торговцы тестостероном

Глава тринадцатая Окситоцин: это прекрасное чувство любви

Глава четырнадцатая Переходный процесс

Глава пятнадцатая Ненасытные: гипоталамус и ожирение

Эпилог

Благодарности

Примечания

Примечания