Ирина Лобусова

Смерть в катакомбах

Пролог

1942 год, Одесса, Второе Христианское кладбище, ночь со 2 на 3 января

Черный крест разрезал небо надвое. Это было действительно страшно. В глаза сразу бросалась чуть покосившаяся колокольня старой церкви — ее мощный корпус повредили бомбежки. Словно устав, она наклонилась в сторону, будто и хотела упасть, но только лишь, чтобы не встать на колени. И вокруг ничего не было — кроме этого страшного черного креста, освещенного белым светом луны, такой же холодной, как и январский воздух.

Стужа стояла неимоверная. Лужи, доверчиво растекшиеся днем под лучами зимнего солнца, к ночи съежились и превратились в сплошной лед. С наступлением темноты ударил мороз, и ударил внезапно как будто исподтишка, и город оказался весь закован в ледяной панцирь. Вместо дорог, еще днем покрытых лужицами грязной воды, появился сплошной каток, черный лед.

Это было страшное зрелище — черный лед. Впрочем, он никого не мог уж так сильно удивить или напугать: в городе были зрелища и пострашней. Но все же немногие прохожие, опустив глаза вниз и пытаясь увидеть свое отражение в черном страшном стекле, неожиданно для себя вздрагивали, понимая, что не к добру это, когда лед стал черным.

Двое мужчин — один совсем старый, другой — молодой — протиснулись в узкую щель кладбищенских ворот. Старый был болезненно худой, как жердь. Его изможденное тело легко проскользнуло в узкую щель ржавой кованой решетки. Более плотный молодой ожидаемо застрял. Выругавшись сквозь зубы, он схватился руками за цепь, опоясывающую все ворота, на которой висел замок. И, так как мороз уже разошелся вовсю, тут же почувствовал, как ледяной металл буквально прожег ему пальцы. Он снова чертыхнулся — погромче, затряс цепь, словно пытаясь сорвать ее с ворот. Старик тут же обернулся, нервно зажал его руку теперь уже с силой, неожиданной для него.

— Тихо! Здесь нельзя шуметь! — В голосе его послышались зловещие нотки. — Ты ж не знаешь, кого разбудишь!

— Да будет вам! — злобно огрызнулся молодой. — Все каркаете да каркаете, как ворон! Здесь давно уже никого нет.

— Есть! — Голос старика прозвучал настолько весомо, что молодой, несмотря на всю свою злость, сразу замолчал. — Есть! — повторил старый. — Здесь есть то, о чем ты даже не думаешь.

— Но я пролезть не могу, — простонал молодой и снова тряхнул цепью.

— Подожди. — Старик отошел куда-то в сторону, вернулся с большой корявой веткой, поддел ею цепь. Она сдвинулась на несколько сантиметров, расширяя проход, и молодой, тут же воспользовавшись этим, проскользнул через ворота кладбища. Он удовлетворенно крякнул и, словно в отместку, ударил по цепи кулаком.

— Шума от тебя много, — покосился на него старик, — смотри, как бы я не пожалел, что тебя с собой взял.

— Да хватит уже! — засопел молодой. — Все бурчите и бурчите. Можно подумать, кто-то нам на хвост сядет. Румынам еще по кладбищам людей ставить! Им и так ихнего воронья ни на что не хватает, потому как партизаны в городе. А румыны их до усрачки боятся! Им только кладбища охранять!

— Это они зря, — криво хмыкнул старик, — здесь есть что охранять, поверь. И достаточно много.

— Когда-то здесь был сторож, — молодой боязливо покосился по сторонам, — а потом сбежал. Кто ему платить будет? Вон, видите, сторожка заколоченная у входа. Точно сбежал.

Старик, обернувшись, бросил заинтересованный взгляд на покосившуюся деревянную будку с прохудившейся крышей, окна и двери которой были заколочены. Ему вдруг подумалось: какой, должно быть, холод стоит в этой будке в такую вот морозную ночь, когда весь город страдает, до боли сдавленный панцирем льда и жестокости.

От этого холода стынет кровь, мертвеет кожа, и дыхание замерзает, превращаясь в жесткий ком, больно царапающий грудь. И все это везде, со всех сторон, и не спрятаться от этого, не скрыться. Какое-то время старик действительно думал об этом, но потом, нахмурившись, отвернулся. Мысли его были заняты чем-то более важным, чем холод в заброшенной будке на кладбище.

Молодому, между тем, совсем стало не по себе. Он перестал таращиться по сторонам и дергать головой из стороны в сторону, словно в нервном припадке. Смысла в этом все равно не было, так как кладбищенские аллеи тонули в темноте. Их не выделял даже снег, почерневший от попавшей в него грязи.

Впереди отчетливо была видна только кладбищенская церковь. А еще покосившаяся колокольня, беспощадно вспарывающая небо, словно живую плоть, острым крестом. И этот наклонившийся, уставший крест нависал над кладбищем через весь небосвод, ловил на себя яркий мертвый цвет серебристой луны и оттого увеличивался в размерах, застывал на темном, потерявшем цвет небе.

Дополнением к этой мрачной картине была просто зыстывшая в воздухе тишина. Можно сказать, что она была еще страшнее темного креста и ледяной ночи. Вокруг не слышалось ничего — ни хруста обламываемых веток, ни пугающего, но такого нужного сейчас звука человеческих шагов, ни собачьего воя или лая, не говоря уже о карканье ворон… Ничего… Казалось, время перестало существовать, и все вокруг вдруг попало в стеклянный кокон, не пропускающий ни единого звука жизни. И осталось в этом коконе только одно — мучительно умирать, почувствовав первобытный страх, который, словно взбесившийся зверь, начинает раскаленными клыками терзать попавшую в капкан людских страстей душу.

Этот крест на все небо, крест, сам ставший небом над кладбищем, и невероятная тишина были самым страшным, что только доводилось видеть в своей жизни молодому. Оттого и перестал он оглядываться по сторонам. И в глубине души наверняка уже жалел, что старик взял его с собой.

— Жутко-то как… — вырвалось у него. — Почему так тихо вокруг? Хоть бы пес какой завыл! Или самому закричать: — А-а-а… — попытался он действительно крикнуть.

— Заткнись! — Старик тут же толкнул его в бок. — Заткнись, бовдур! Сказано тебе: не знаешь, кого разбудишь! Здесь молчать надо.

— Да ладно вам, — хмыкнул молодой. — Сторожа здесь нет, это мы уже выяснили. А покойничкам как-то без разницы. — Было понятно, что он пытается изо всех сил не показывать, как ему страшно.

— Есть здесь сторож, — сказал старик.

— Вы о чем? — удивился молодой. — Неужто румыны таки поставили?

— Дурак ты, — взгляд старика излучал презрение. — Ну совсем дурак. И чему вас только учат? Неужто ты никогда не слышал про Ночного сторожа?

— Про кого? — удивленно протянул молодой.

— Про Ночного сторожа. На каждом кладбище есть Ночной сторож. Это самый первый покойник, которого тут захоронили. Поэтому его обязанностью стало следить за всеми, кто ходит по этой земле. По его земле. А по ночам он выходит на поверхность и осматривает свои владения, медленно движется по всему кладбищу. И тот, кто встретится с ним, не проживет долго.

— Чушь какая-то! — Молодой, несмотря на страх, попытался говорить бодро.

— А за то, что доводится ему бродить по ночам… — продолжил старик, словно не слыша слов молодого, — был он награжден особенными глазами, которые могут видеть даже из-под земли. И под землей. И не дай Бог попадется кто на эти вот его глаза под землей, кто посмел богохульствовать или его обеспокоить… Тот и костей не соберет. Умрет на месте. Мучительно и страшно.

— Много работы должно сейчас у него быть! — хмыкнул молодой. — Сейчас, когда людей, как собак, прямо в мусорных ямах зарывают. А то и вообще не зарывают…

— Был у меня знакомый, — словно опять не слыша его, продолжал старик, — который много лет назад, еще до войны, да и до коммунистов, устроился работать сюда сторожем. На новое Второе Христианское кладбище.

— Почему новое? — переспросил молодой.

— Потому, что оно было построено тогда совсем недавно. А за должность сторожа на кладбище городская община платила тогда неплохие деньги. Охранять и следить за порядком нужно было и по ночам, поэтому сторожей было два, и сменялись они посменно. И вот вторым устроился как раз он. Первую неделю нормально проработал. Все было хорошо. А потом прибегает ко мне его мать, вся в слезах. Иди, говорит, посмотри Семочку, не знаю, что с ним. Беда, да и только.

— Перепил! — хмыкнул молодой.

— Ты дальше слушай. А я в те годы еще студентом был, но многие вещи уже понимал. Ну, начал расспрашивать ее, что да как случилось. Мать в истерике. Прибежал посреди ночи, говорит, часа три было. И тут же в своей комнате заперся. И уже третьи сутки не выходит. Ни ест, ни пьет, видеть никого не хочет.

— Белая горячка, — снова подковырнул молодой.

— Пришел я в квартиру, стал за дверью и начал с ним говорить. Ну, разговаривать с людьми я умею, ты знаешь, и в молодости умел тоже. В конце концов он мне открыл… Я не поверил своим глазам! В комнате вонь страшная, потому как под себя он ходил. А сам он — весь белый! Волосы белые-белые, полная седина. И это у молодого парня! И состояние совсем больное — кожа на лице сморщенная вся, как у глубокого старика. И лицо старика тоже. Добился я от него только одного: сказал он, что увидел на кладбище Ночного сторожа.

Старик замолчал, чтобы перевести дыхание. Молодому расхотелось хохмить, потому как от страха у него реально свело скулы. Ему и без того было страшно, а рассказ старика оптимизма не добавлял. Оттого идти по черному льду под нависающим крестом было совсем трудно.

— Через четыре дня он умер, — продолжил старик, — похоронили мы его, кстати, тут, на Втором кладбище. Но вся эта история не шла у меня из головы.

— Я думаю! — вздохнул молодой.

— Один вопрос меня мучил: а как же второй сторож? Ведь он же работает, и с ним все хорошо. Как же тот сторож? Не выдержал я, пошел на кладбище. Там этот сторож как раз и дежурил. Купил я водки, закуски и давай его спаивать — мол, друга хочу помянуть. А сам все выпытываю и выпытываю. В конце концов напился он как следует и признался. Видел мой друг Ночного сторожа, на самом деле видел. Я тут же: а как же ты? А я, говорит, с ним обращаться умею. Тут один важный секрет есть, от него вся жизнь и зависит. Если умеешь обращаться и знаешь секрет, ничего страшного не случится. Но только после того, как Ночной сторож появится, из сторожки уже нельзя выходить, и даже дверь открыть нельзя. В этом весь секрет? — спрашиваю. Он: нет, конечно. В чем секрет — я тебе не скажу. И другу твоему не сказал, потому как мне твой друг не понравился. Издевался он надо мной, высмеивал, деревенщиной называл. Ну, я ему и не сказал, как вести себя с Ночным сторожем.

На этом его рассказ и закончился. Уж сколько я его ни пытал, ни выпытывал, как ни кормил, сколько водки не вливал — ничего не сказал больше.

— Неужели вы так и не докопались до этого? — Теперь в словах молодого звучал искренний интерес.

— Нет, — старик покачал головой. — Дальше жизнь закрутила меня, завертела, как пламя свечи на ветру. Не до того было. А теперь вот вспомнил.

— Как раз к месту! — снова съехидничал молодой.

— Поэтому будем молиться, чтобы нам не попался Ночной сторож. Я ведь не знаю его секрета. Кстати, и придем мы скоро.

Они давно уже оставили позади кладбищенскую церковь, углубились в темные, покрытые льдом аллеи и уверенно двигались к самому центру кладбища, противоположному от входа.

— Вы уверены, что мы правильно идем? — спросил молодой, который после рассказа старика готов был бежать из страшного места изо всех сил.

— Возле стены днем было захоронение, — сказал старик, — у меня точная информация. Кстати, через кладбище возвращаться назад мы не будем. Там в стене пролом есть. Через него и уйдем.

— Ну слава богу! — буркнул молодой. — А кого хоронили?

— Сигуранца, — старик пожал плечами, — мне откуда-то знать? Они людей досмерти пытают, а потом закапывают, как собак безродных. Красных, за связь с партизанами. Да кого угодно. Оккупация. В страшное время живем. Сейчас жизнь людская и копейки не стоит.

Старик ускорил шаг и тут же обернулся:

— Кстати, чувствуешь запах? Мы пришли.

Впереди виднелись разломы старой стены, за которыми была дорога — выход с другой стороны кладбища. Запах вокруг действительно был жуткий — в воздухе пахло гнилой, разлагающейся плотью. Даже мороз не смог убить эту вонь, настолько сильную, что она словно заменила собой весь кислород.

Еще несколько шагов, и мужчины остановились возле огромной ямы, полной трупов. Именно она и была источником вони.

Из мешка, который он скинул с плеч, молодой достал большой масляный фонарь и зажег его. Пламя осветило жуткую картину.

Яма до самого верха была наполнена трупами. Свежие, покрытые еще алой кровью, лежали на разлагающихся, старых трупах, с которых уже слезла кожа, обнажив белеющие в темноте кости. Трупы уже разложившихся служили добычей червей. Некоторые были все покрыты червями — и казалось, они замотаны в белый, шевелящийся саван, так плотно покрывающий плоть, что выглядел второй кожей.

— Держи фонарь и свети! — скомандовал старик, надевая резиновые медицинские перчатки и закрывая лицо хирургической маской. После этого он прыгнул в яму.

Молодой с трудом сдерживал рвотные позывы. Руки его дрожали. Он был таким же белым, как и покрывающие трупы черви. И так длилось все время, пока старик находился в яме.

Наконец старик показался на поверхности. Он волочил за собой труп. Сначала выбросил его, затем выпрыгнул сам.

— Вот, этот подойдет.

Это был совсем молоденький паренек, лет 16–17, не старше. Лица у него не было — лишь сплошное кровавое месиво. На груди виднелись черные отверстия — следы расстрельных пуль. А спина представляла собой огромную кровавую рану, на которой не оставалось ни клочка целой кожи.

— Подонки… — Молодой затрясся, как в лихорадке, — что они сделали с ним!..

Старик быстро раскрыл мешок, достал стеклянные склянки с какими-то медицинскими препаратами и принялся обрабатывать тело различными растворами. В результате этих операций тело уменьшалось в размерах просто на глазах!

— Почему мы сразу не пролезли через эту стену, зачем нужно было идти через все кладбище? — не выдержал молодой.

— Захоронения шли до поздней ночи, — пробормотал старик, — я боялся, что возле этой стены могли оставить охрану. И потом, я люблю гулять ночью по кладбищу.

Молодой выругался сквозь зубы, но, чтобы старик не услышал, отвернулся в сторону. И тут же издал дикий вопль.

Фонарь вывалился из его руки, но, к счастью, не погас, упав на дно ямы.

— Он смотрит! — вопил молодой. — Глаза! Я вижу его глаза!

— Замолчи! — попытался остановить его старик, но это было бесполезно.

Молодой рванул и быстро побежал вперед. Он пытался добраться до стены и выпрыгнуть наружу. Но в тот самый миг, когда до нее оставалось буквально меньше метра, на него вдруг навалилась темная тень, подмяла под себя. Раздался предсмертный хрип, затем какое-то бульканье…

Раздавив все свои склянки и забыв про тело мертвого паренька, старик тоже бросился наутек. Он решил бежать не к стене, а, наоборот, петлять между могил.

Некоторое время ему удавалось так лавировать среди могильных крестов. Но темная тень настигла и его.

Какое-то темное облако налетело на старика. Только рука его, мелькнув в воздухе, словно пыталась вырваться из этого плена. А затем упала вниз, поглощенная разлившейся чернотой.

Мертвое тело паренька, лежащее на краю ямы, вдруг медленно поползло по земле. И так ползло вниз до тех пор, пока не скатилось в яму, обратно, не рухнуло вниз, на другие тела. Догорев, фонарь погас, и все вокруг скрыла сплошная морозная темнота…

Глава 1

Одесса, 4 января 1942 года

Гирлянду из электрических лампочек развешивали по периметру. Старались сделать так, чтобы освещен был весь фасад. Перебоев с электричеством в городе больше не было. И оттого ночные заведения получали долгожданную возможность устраивать для себя электрическую яркую рекламу, заманивая новых клиентов.

Ночная жизнь в Одессе буквально расцвела после пышной встречи нового, 1942 года в ресторане «Румания» — бывшем кафе Робина на Екатерининской улице, в 12 номере.

Там было устроено очень пышное торжество. Выступали специально приглашенные артисты оперного театра, балетная труппа и даже модный джаз-оркестр. Столы, накрытые в стиле фуршет, много выпивки, в том числе знаменитого одесского шампанского, ярко украшенный разноцветными гирляндами зал — все было готово к тому, чтобы приглашенные гости веселились до упаду… Забыв о том, что где-то рвутся снаряды и идет война.

Вся верхушка румынской власти и немногочисленные немецкие чины, оставшиеся в городе, бурно и весело отпраздновали в ресторане «Румания» Новый год — так, что дым стоял столбом. И эта встреча Нового года стала тем толчком, который позволил открываться и развиваться многочисленным ночным заведениям, показав, что оккупанты хотят развлекаться и деньги у них есть.

Кабаре, кафешантаны, ночные коммерческие ресторации, музыкальные клубы, театры-кабаре и мюзик-холлы как грибы после дождя принялись расти на каждом углу. И ночная жизнь в городе стала бурлить — до самого утра из модных заведений, расположенных на Дерибасовской, Екатерининской, Ришельевской, Ланжероновской, слышались громовая музыка и пьяные вопли. А возле всех выходов и входов в заведения стояла охрана из вооруженных румынских солдат.

Пьяные гуляния и оргии были, конечно, делом прекрасным, но партизан в Одессе никто не отменял. И после взрыва комендатуры на Маразлиевской оккупантам с самого начала стало ясно, что сопротивление будет долгим и жестоким. А значит, охрана должна быть вооружена до зубов и находиться там, где больше всего бурлит жизнь.

Кроме немцев и румын, посетителями модных ночных заведений были многочисленные спекулянты, мошенники всех видов и мастей, деятели подпольной черной биржи, под румынским крылом сразу же принявшейся функционировать в Одессе, с тем, чтобы выжать из богатого портового города как можно больше соков.

В делах черной биржи активно участвовали и румынские офицеры, жаждущие заработать как можно больше денег, а потому тайком торгующие ворованными медикаментами, продуктами, хорошим алкоголем, тканями и другими товарами широкого потребления.

Еще одними посетителями модных ресторанов стали бандиты, уголовные элементы, в среде которых произошел настоящий раскол. Весь уголовный мир поделился на две части, которые стали просто непримиримыми противниками по жизни.

Одна часть уголовников отправилась на фронт, посчитав невозможным стоять в стороне, когда на их родной земле происходит чудовищная, жестокая война с врагом, который напал подло — по беспределу, нарушив все основные понятия. Бандиты видели зверские казни ни в чем не повинных людей, знали, как поступают фашисты с мирным населением, захватывая, оккупируя города.

Забыв все свои понятия и уголовные привычки, переполненные праведным гневом и болью, они рвались на фронт, многие даже за то, чтобы кровью искупить свои грехи.

Вторая же часть уголовного мира действовала по прямо противоположному принципу и придерживалась старых воровских традиций и понятий. По этим старым понятиям и правилам, появившимся еще в 1930-х годах, ворам и всем уголовникам, вступившим на воровской ход, категорически запрещалось иметь какие-либо отношения с государством, идти на воинскую службу и тем более вступать в любую войну, которую ведет государственная власть. Эти уголовники и противоставляли себя целому миру, и не желали иметь ничего общего с общественным строем и государством.

Жители оккупированных городов и сожженных сел были их врагами, и им было абсолютно все равно, как ведут себя оккупанты на этой земле. В первую очередь их интересовала собственная выгода, нажива и то, как вести в изменившихся условиях прежнюю жизнь.

Тем более, что румынская комендатура вроде бы отменила все судимости, полученные при советской власти. И уголовными расследованиями новые власти уж точно не занимались.

Поэтому вторая часть уголовников, оставшаяся в оккупированных городах, не видела в немцах и румынах врагов. Они продолжали заниматься тем, чем и раньше занимались — грабить продовольственные базы и склады, мошенничать, воровать у зажиточных граждан.

Именно эта вторая часть уголовников стала завсегдатаями ночных ресторанов, и им было абсолютно все равно, что в двух шагах от пьяных оргий с оглушительной музыкой, девицами и шампанским стоят виселицы, гибнут безвинные люди, рвутся снаряды, падают бомбы и умирают солдаты, готовые умереть, но только не отступить ни на шаг.

Эти противоречия между двумя кланами криминального мира достигли крайней точки неприятия и постоянно грозили перерасти в настоящие бандитские войны. Уголовники старых понятий называли тех, кто ушел на фронт, «ссученными». Те же, в свою очередь, видели в бывших собратьях приспешников фашистов. И после всего, через что они прошли, были готовы давить гадов любым способом.

Но эти войны грозили вспыхнуть позже. А пока первая часть бывших бандитов погибала на фронтах, в то время, как вторая часть пировала в одесских притонах по соседству с немцами и румынами.

Так же, как спекулянты и вражеские офицеры, уголовники имели деньги. А значит, им требовался яркий свет ночных заведений, громкая музыка, приличная кухня, полуобнаженные танцовщицы и хороший алкоголь, чтоб эти деньги тратить.

Среди ночных заведений Одессы, наряду с такими громкими названиями, как та же ресторация «Румания», расположенная на улице теперь уже Адольфа Гитлера, 12, бывшей Екатерининской, или, в советском варианте, Карла Маркса, были известны кабаре — ресторан «Норд», открытый модным эстрадным певцом Петром Лещенко, вернувшимся в город сразу же, как только его заняли румыны, и с успехом выступавшим перед румынскими и немецкими офицерами, и театр «Интим» на Греческой улице, 20. Большим спросом пользовалось кабаре «Парадиз», открытое на бывшей Ланжероновской.

«Парадиз», расположенный в подвале бывшего дворянского особняка, спускался почти к Приморскому бульвару. И его ночное освещение было не менее ярким и красочным, чем у всех остальных заведений.

Несмотря на то что официально в Одессе был комендантский час, разрешалось свободное передвижение по улицам с 5.00 до 23.00 часов. Театральные спектакли начинались в 18.00, а рестораны и кафе закрывались ровно в 22.30.

Впрочем, все в городе знали, что комендантский час в районах элитных ночных заведений соблюдается нестрого, а потому, если кто-то из посетителей задержится чуть дольше обычного, ничего страшного не произойдет. Тем более, что все владельцы ночных заведений регулярно платили взятки румынской верхушке. Так что некоторые кафе и рестораны работали и до полуночи.

«Парадиз», открытый одним удачным биржевым мошенником немецкой национальности, был на хорошем счету у оккупантов не только благодаря национальности владельца, но и из-за хорошей кухни и музыки, прославившей кабаре.

Визитной карточкой заведения был темнокожий ночной швейцар, служивший одновременно и ходячей рекламой. Одетый в ярко-красную, расшитую золотом, чуть ли не цирковую ливрею, на спине которой огромными золотыми буквами было выведено «Парадиз», он расхаживал по Ланжероновской и громко зазывал посетителей. А когда к тротуару подъезжало авто, распахивал дверцу и пропускал в заведение гостей, получая за свою услужливость щедрые чаевые.

Ему было около 50-ти, настоящего имени никто не знал. Сам же он называл себя Жаном и всем говорил, что французский язык был для него родной. Прибыл он в Одессу много лет назад на одном из иностранных судов, где служил юнгой. И, познакомившись с пестрым колоритом портовой Одессы, решил в ней остаться.

Быстро выучив русский язык, Жан стал карточным шулером и получил известность в определенных кругах. Следующим этапом стало воровство и скупка краденого. Очень скоро Жан стал довольно состоятельным человеком и жил припеваючи, до тех пор, пока не загремел по уголовной статье и на долгий срок не отправился за решетку.

Советская власть отобрала все его сбережения, и блудный Жан возненавидел ее, можно сказать, до бледности своего темного лица. Когда Одессу заняли румыны, он находился все еще в заключении.

Потом румынский комендант Одессы отворил тюрьмы и разрешил выпустить всех, кто ненавидит советскую власть и готов сотрудничать с румынами. Жан вышел одним из первых.

Он быстро восстановил старые криминальные связи и устроился в «Парадиз» на высокооплачиваемую работу. Эта работа позволяла ему удовлетворять две огромных страсти, которые и владели его жизнью: деньги и женщины, много и того и другого. Причем женщины ему были нужны все равно какие, без разбору. Эти две страсти съедали всю его жизнь, из-за них Жан словно сгорал на медленном огне. А с приходом румын он смог наконец получить все сполна.

Отбоя от женщин не было — впрочем, это были в основном дамы легкого поведения, девицы полусвета, таскавшиеся по немецким и румынским офицерам. Но Жан не был разборчивым. Ему было абсолютно все равно, что это за женщина, что ее волнует, какой у нее характер… Главное, чтоб она была. В общем, шлюх из ночных заведений ему хватало вполне.

Что же касается денег, то он научился увеличивать свой заработок, торгуя исподтишка сигаретами и дорогим алкоголем. А потому металлическая коробка, спрятанная под полом в жалкой клетушке его обиталища, постоянно наполнялась. Жан внимательнее всех читал сводки с фронта и очень радовался успехам немцев, прекрасно понимая, что до возвращения в город большевиков еще очень далеко.

В случае чего он был твердо настроен сбежать в Германию или Румынию, тем более, что завел неплохие знакомства среди высших офицерских чинов.

А пока каждую ночь он вышагивал по Ланжероновской, позволяя всем любопытным вдоволь на себя поглазеть.

Второй достопримечательностью «Парадиза» был куплетист Антон Кулешов, один из самых лучших эстрадных артистов в Одессе. Красавец Кулешов выступал в огненно-красной рубахе-косоворотке навыпуск, и яркий шелк отлично оттенял его иссиня-черные вьющиеся волосы, собранные в хвостик на затылке.

Да, Кулешов был невероятно красив! Высокого роста, атлетически сложенный, со смуглой цыганской кожей, с бархатистыми, темными, как терновые ягоды, влажными чувственными глазами, точеным лицом, которое словно просилось на медальный профиль своими гордыми, остро высеченными скулами, и полными алыми губами, которые чаще всего кривились либо в сатирической, либо в плотоядной ухмылке… Для завершения картины в ухе его сверкало золотое кольцо… Словом, от Антона глаз было не отвести.

Но, помимо яркой внешности, Антон Кулешов действительно был обладателем совершенно потрясающего голоса и огромных артистических способностей. Дамы просто млели и чуть ли не падали в обморок от его сочного, чувственного пения. А исполнение каждого романса он превращал в удачный актерский этюд.

Прославился Кулешов исполнением цыганских романсов. Послушать его «Очи черные» съезжалась половина Одессы. И тот, кто хоть раз слышал этот романс, звучавший в исполнении талантливого артиста, забыть его не мог уже никогда.

Однако, помимо цыганских романсов, Кулешов пел и юмористические, сатирические и часто даже просто неприличные куплеты. И было это зрелище не менее выдающимся.

Тут в игру включалось его потрясающее чувство юмора, и от смеха покатывался целый зал, когда Кулешов по-актерски обыгрывал фразы, звучавшие как минимум грубо и даже непристойно, если бы их произнес кто-то другой.

Куплеты пользовались еще большим успехом, чем романсы, потому что в часы тревоги, которую испытывали абсолютно все, люди почти забыли, что такое смех.

Каждый день знаменитого артиста был расписан по минутам. Кроме понедельника, он выступал по вечерам в разных заведениях города. Именно Антон Кулешов был звездой новогодней ночи в ресторане «Румания». Он пел и в кабаре Лещенко «Норд», и в других разных местах. Но три раза в неделю — в пятницу, субботу и воскресенье — он выступал в кабаре «Парадиз», чаще, чем в любом другом заведении Одессы. И в эти дни очереди из посетителей, желающих попасть в «Парадиз», растягивались почти на половину Ланжероновской.

Биографии его никто не знал. Каким-то образом пошел слух, что Антон Кулешов — не настоящее имя артиста, а творческий псевдоним. Но никто не знал, как его действительно зовут. Сам же артист скрывал это очень тщательно.

О нем вообще ничего не было известно: откуда он приехал в Одессу, как долго живет здесь… О Кулешове ходило множество слухов. Впрочем, все они сводились к одному — к цыганскому происхождению артиста. Были люди, которые утверждали, что артист родился в цыганском таборе возле села Нерубайское. Но, опять же, это были лишь слухи, а сам Кулешов поддерживал интерес к себе тем, что ничего о себе не говорил.

Так же, как и Жан, Кулешов обожал женщин, но в своих отношениях был куда более разборчивым. И все романы заводил в основном с артистками, а не со шлюхами. Впрочем, большинство этих артисток выступали в ночных заведениях.

Когда у него спрашивали, Кулешов всегда подчеркивал, что не женат. А публика видела его то с одной, то с другой артисткой, и было ясно, что с этими женщинами у него отнюдь не дружеские отношения.

Новость разлетелась по Одессе мгновенно: после триумфального празднования Нового года в дорогой ресторации Антон Кулешов даст дополнительный концерт в «Парадизе» 4 января.

Очередь начала выстраиваться часов с пяти. В этот раз хвост ее тянулся далеко за саму Ланжероновскую — к Пушкинской. Стояли в ней в основном женщины. Некоторые даже совсем скромно одетые, без положенных для дорогого заведения мехов.

Дамочки стучали по асфальту каблуками, пытаясь согреться на жестоком морозе, который в ночь со 2 на 3 января неожиданно сковал город. Губы их синели, несмотря на красную помаду, а изо рта шел пар.

Вышагивая в своей неизменной ливрее вдоль очереди, Жан изо всех сил пытался урезонить отчаявшихся фанаток артиста.

— Да не стойте на морозе, глупые! — смеялся он, сам весь сморщенный от холода. — Вы ведь понимаете, что зал не резиновый. Совсем мало мест!

— Ты бы посодействовал, а, Жанчик? — время от времени выкрикивал озорной голос из толпы. — А мы уж тебя отблагодарим!

Жан с презрением косился на стертые каблуки старых ботинок, немодные, вытертые пальто, на вязаные шапочки с вылезающими из-под них жалкими кудряшками от папильоток и с презрением сплевывал сквозь зубы.

Уже с утра он провел время с двумя дорогими, роскошными и бесстыдными проститутками, которые обработали его совершенно бесплатно, чтобы попасть на заповедный концерт. И теперь чувствовал приятную расслабленность во всем теле, усталость, от которой даже не хотелось ходить и зарабатывать деньги.

И ему не было никакого дела до того, что проститутки эти накануне вечером обслуживали нескольких высокопоставленных немецких офицеров. А еще раньше просто служили подстилками для румынских солдат.

Шлюхи уже сидели в зале, потягивали дорогое шампанское — красивые, холеные, в вечерних платьях из панбархата с чернобурками на плечах. Ну как можно было сравнить их с этими сопливыми, замерзшими, нищими худышками, большинство из которых — Жан готов был поклясться — были девственницами? А если и интересовало его на свете что-то меньше всего, так это такие вот порядочные старые девы.

К шести вечера начали подъезжать автомобили. Из них выходили немецкие и румынские офицеры со своими жеманно выпархивающими дамами. Стоящие на морозе заметно приуныли. Но никто не смел и пикнуть, почему офицеров-оккупантов пропускают без очереди.

Зал постепенно заполнялся. Отчетливо слышалась немецкая и румынская речь. Пошло взвизгивая, хохотали дамы офицеров. Вчерашние работницы и колхозницы, родом из самых отдаленных сел, приехавшие в Одессу в поисках лучшей жизни, они чувствовали себя королевами, манерно кутаясь в панбархат и чернобурки, не понимая, что на таких, как они, даже самая дорогая ткань будет выглядеть как настоящая дерюга.

В это самое время в своей гримерной — на удивление, просторной комнате, но без окна — сидел Антон Кулешов. Он лениво потягивал коньяк, глядя на свое отражение в зеркале. Зеркало подсвечивалось множеством ярко горящих электрических лампочек — так было удобнее накладывать грим.

Несмотря на то что на нем еще не было концертного костюма, а был дорогой шелковый халат, артист выглядел слишком напряженным, не похожим на себя. Концертный костюм — алая косоворотка, узкие черные штаны и длинные цыганские сапоги — был разложен на диване.

Лицо Кулешова было невероятно мрачным. Лоб прорезали глубокие морщины, губы были сжаты в сплошную узкую, какую-то жуткую полосу. Скулы напряглись так, что на щеках играли желваки. А руки были сжаты в кулаки, да так, что отчетливо выступили вены…

Глаза Кулешова горели нехорошим, мрачным огнем. Время от времени он шептал что-то и тогда еще сильней сжимал кулаки.

Периодически артист глотал коньяк большими глотками, но было видно, что он совершенно не чувствует его вкуса… Ну кто бы мог представить, что через какой-то час он будет распевать развеселые, пошлые куплеты? И, вторя ему, от смеха станет умирать целый зал? С таким лицом перед публикой не появляются… Да и вообще ни перед кем не появляются…

Дверь гримерки без стука распахнулась и внутрь влетела Танечка Малахова — молоденькая очень хорошенькая артисточка из мюзик-холла, с которой Кулешов провел три ночи подряд.

— Милый, там полный зал! — защебетала она. — Ты не поверишь, кто приехал! Сам губернатор и…

В этот момент Кулешов в очередной раз сжал кулаки и отчетливо громко выругался. В зеркале Танечка увидела его лицо.

— Милый, что с тобой? — перепугавшись, она попятилась к дверям.

Не обращая на нее никакого внимания, Кулешов снова так же громко что-то произнес.

— Что ты говоришь? — Танечка растерялась. — Я ничего не поняла. — Что это за язык?

— По-русски понимаешь? Пошла вон! — Антон повернулся к девушке, яростно сверкая глазами. — Пошла вон, дура! Чтобы духу твоего тут не было! Вон!!!

Вспыхнув, еле сдерживая слезы, Танечка бросилась прочь из гримерки. Вскочив с места, Кулешов заметался из стороны в сторону, словно раненый зверь. Затем схватил с вешалки тяжелое, на ватине, пальто и выбежал в коридор, громко хлопнув дверью. Даже там было слышно, как шумит переполненный зал…

Глава 2

Одесса, 4 января 1942 года

Дополнительные столики с трудом поставили возле стен, сдвинув уже стоящие. Сделать это было необходимо — такого аншлага «Парадиз» не знал давно.

В центре зала на лучших местах уже сидели все высшие чины оккупационной власти Одессы. Официанты сбились с ног, разнося запотевшие от холода бутылки шампанского.

Еще за неделю до этого дополнительного концерта Кулешова администрация кабаре «Парадиз» постаралась разнести по городу слухи о том, что это выступление будет каким-то особенным. Якобы артист приготовил новую программу, в которой будут и романсы, и куплеты с юмором, и популярные эстрадные песни на немецком языке…

Слухи эти моментально разлетелись по городу — как и везде, сарафанное радио всегда работало в Одессе четко. И лучшие места в зале ресторана сразу же были забронированы для высших офицерских чинов.

Танечка Малахова переодевалась в темной гримерке, ничем не похожей на просторное помещение артиста Куленшова, в окружении десятка других девушек.

Их номер должен был открывать концертную программу — полуголые южные красотки в цыганских нарядах, танцующие весело, задорно, а главное в ажурных черных чулках — для привлечения внимания всей мужской аудитории зала.

Танечка не переставая громко хлюпала носом, сморкалась, а из глаз ее, смывая дешевый грим, катились слезы, и она все никак не могла их сдержать.

— Да брось, — увещевала ее, пудря лицо, верная подруга по артистическому цеху Варя, Варвара Ледова, — ты же его знаешь. Все артисты больные на голову. А у Кулешова вообще характер совсем дурной.

— Но за что так со мной… — продолжала хлюпать носом Танечка. — Я ж ему что… да как…

— А так, — наставительно увещевала Варвара, — потому что дурой не надо быть! Надо сначала внимания добиться — продукты там, подарки, карточки на промтовары, а потом уже под него прыгать! А ты что сделала?

— Так это же Кулешо-о-о-в… — совсем раскисла Танечка.

— Ну и что? — Варвара надменно передернула плечами. — Тоже мне — хрен с горы! О себе надо сначала думать, в первую очередь о себе! Если не ты, кто о тебе подумает?

Сама Варя обхаживала высокопоставленного румынского офицера и делала это очень умело. Он дарил ей подарки, букеты, духи, привозил еду. Она же время от времени лишь позволяла ему за кулисами поцелуй и так гнула свою линию, что офицер буквально сходил с ума, тратя на нее деньги и продуктовые карточки.

Но Танечка Малахова была непрактичной. Она по уши влюбилась в черные кудри и жгучие глаза знаменитого артиста и почти сразу же оказалась в его постели, не получив даже элементарного букета. Практичную Варвару страшно раздражало такое легкомыслие подруги. И она считала вполне справедливым, что о бесхребетную, бесхарактерную Танечку мужчины вытирают ноги.

Сама Варвара ни за что не прельстилась бы Кулешовым — она не воспринимала артистов как серьезных мужчин, прекрасно зная, какие они непрактичные транжиры, да и в кармане Кулешова, даже получающего высокие гонорары, деньги не задерживаются. А такой подход к личной жизни ее не устраивал.

— Я не понимаю, что произошло, — скулила Танечка, с трудом облачаясь в цыганский наряд, — все же хорошо было. Он же откровенничал со мной. Много чего интересного и важного рассказал. Я думала, у нас все серьезно.

— С цыганом? Ты в своем уме, дурочка? — Варвара едва не зашипела от возмущения. — Разве ты не знаешь, как цыгане относятся к женщинам? Они вообще женщин ни во что не ставят! А у Кулешова характер бешеный! Он всем своим бабам знаешь, какие проволочки устраивал? Скажи спасибо, что хоть кулаком в рыло не дал!

Танечка залилась слезами еще сильнее, и было понятно, что она предпочитает пусть и быть битой, но только чтобы Кулешов ее не прогонял.

В страшной тесноте и духоте клетушки — огороженного фанерой уголка кухни с одним-единственным неосвещенным зеркалом — переодевались больше десятка девушек, толкаясь друг о друга потными телами, чертыхаясь сквозь зубы. А все помещение уже успело пропитаться смрадным запахом кухни, в которой готовка уже шла вовсю.

Продукты, из которых готовили блюда в «Парадизе», были не самого лучшего качества, и, чтобы скрыть это, повара маскировали все огромным количеством подсолнечного масла, которое просто рекой лилось: хозяевам «Парадиза» удалось наладить финансовый контакт с одним из румынских продовольственных интендантов в штабе и получить карт-бланш на подсолнечное масло, которое, как и все остальные продукты, было страшным дефицитом.

На кухне владельцы «Парадиза» — их было несколько, этих черных биржевых мошенников, почти целый концерн, — экономили так же, как на помещениях для артистов. Рядовым платили очень мало, поэтому нередкими были случаи, когда девушки из кордебалета от соседских кухонных запахов падали в голодный обморок. Впрочем, судьба их никого особо не волновала. Все знали, что на место одной тут же найдется десяток желающих работать еще и за меньшие деньги.

— Шо ты расхнюкалась? — почти закончившая с костюмом и гримом Варя бросила беглый взгляд на лицо подруги. — Глянь на себя! Вся рожа распухла! Вот увидит тебя Жаба — тебе не сдобровать!

Вздрогнув от ужаса, Танечка выхватила из сумки маленькое карманное зеркальце. И, вскрикнув, тут же принялась мазать лицо белилами и румянами, пытаясь скрыть следы слез.

— Помиришься ты с ним после концерта, — Варя пыталась успокоить подругу, — помиришься, вот увидишь. Все знают, что он на тебя запал. Ты только больше не реви, а то Жаба ненароком придет.

Жабой артистки называли управляющую кабаре, дородную 60-летнюю даму немецкого происхождения, которая благодаря своей национальности могла занимать такую должность.

Матильда Шекк — так ее звали — родилась под Одессой, в бывшей немецкой колонии Люстдорф, которую советская власть переименовала в Черноморку.

Как и многие этнические немцы, семья Матильды приветствовала приход в СССР Адольфа Гитлера, так как втайне ненавидела Советский Союз.

Два младших брата Матильды и один племянник уже устроились на работу полицаями в румынскую полицию сигуранцу. Это, кстати, считалось большой удачей.

Оккупанты сразу постарались сделать так, чтобы с ними невозможно было бороться методом физического уничтожения. После взрыва комендатуры румыны объявили, что за одного убитого солдата будут расстреливать 100 мирных жителей.

Однако где взять столько полицаев, чтобы держать в страхе целый город? И поэтому 3 декабря 1941 года был объявлен набор в полицию.

Требования к претендентам были самыми жесткими. Во-первых, только мужчины в возрасте до 40 лет. Женщин в полиции не рассматривали ни немцы, ни румыны.

Во-вторых, обязательным требованием была служба в Красной армии, причем звание — не ниже сержанта. Как бонус — чтобы имелись разные значки, поощрения, грамоты. Плюс хорошая физическая подготовка и умение стрелять.

И конкурс оказался огромным. Устроиться в полицию в Одессе считалось большой удачей. Полицаи стабильно получали высокую зарплату и продуктовый паек.

Предпочтение отдавалось этническим немцам, которых в окрестностях Одессы было предостаточно. Немецкие колонии Люстдорф, Ленинталь, Йозефсталь, Гросс-Либенталь, Францфельд, Мангэйм, Карсталь, Мариенталь, Гофнангсталь… НКВД не трогал обрусевших немцев и никого не высылал в Сибирь. Поэтому огромное количество потомков немецких колонистов оказалось в рядах оккупационной полиции. И за короткое время все вакансии заполнились.

Матильда Шекк всю жизнь проработала в артистическом мире — была театральным администратором, распространителем билетов. И когда стало известно, что хозяева ищут управляющего для кабаре «Парадиз», один из знакомых направил ее к ним.

Правду сказать, для кабаре это был удачный выбор. Немецкая скрупулезность новой управляющей, ее железное умение руководить и добиваться дисциплины превратили «Парадиз» в процветающее заведение, одно из лучших в городе.

Однако ни артисты, ни персонал заведения не любили жестокую, бескомпромиссную и абсолютно лишенную всех человеческих чувств управительницу. За ее внешность — Матильда была низкорослой, очень полной, с лицом, покрытым бородавками, и с жирными складками у шеи — они прозвали ее Жабой. И все боялись появления Жабы до полусмерти — потому что самым обычным делом были увольнения и штрафы, можно сказать, ни за что.

Едва Танечка Малахова закончила с костюмом, как на пороге появилась Матильда. Критическим взглядом она принялась осматривать вытянувшихся в струнку девиц.

Одну из них толкнула в грудь:

— Мятое платье, оборванные оборки! Вон!

Досталось и другой:

— Жирное пятно на юбке! Пфуй! Русиш швайне! Вон! Костюмы сдать!

Когда поравнялась с Таней, искривила губы в узкую полосу:

— Что ты вымазалась, бестолочь? Здесь тебе не панель! Сотри румяна с морды! Иначе вон со сцены!

Варе ничего не сказала, так как побаивалась ее контактов с офицерами. Еле живые, девушки выпорхнули на сцену. У Танечки подкашивались ноги, однако она просто заставила себя успокоиться.

Вспыхнул яркий свет, зазвучала громкая, задорная музыка, захлопали посетители… Шоу началось.

Собственно, выступление полуголых девиц никто и не смотрел. Публика откровенно скучала, накачивалась дорогим шампанским и ходила от столика к столику. Подобная концертная программа — девицы в скудных ярких костюмах и бесшабашные танцы — была не внове. Нечто похожее предлагало каждое кабаре, а потому завсегдатаям уже успело приесться это зрелище. Привыкли и танцовщицы — к тому, что на них никто не смотрит, и во время их выступлений бесконечно снуют официанты, стучат тарелки, звенят бокалы, а большинство посетителей кричит, иначе один другого просто не услышит…

К концу первого танца зал был забит под завязку. Даже возле стены стояли люди. И Жан успешно разогнал очередь на улице, а затем спрятался в теплоту забитого людьми зала, с трудом пытаясь согреть ладони, заледеневшие на январском ветру.

Матильда тоже потирала руки, стоя за стойкой бара, не забывая напоминать бармену, чтобы тот предлагал посетителям дорогое розовое шампанское, партию которого они получили сегодня.

Танцовщицы успели отбарабанить три танца, когда Матильда, оставив в покое бармена, величественно, как фрегат под всеми парусами, проплыла сквозь заполненный зал и скрылась в коридоре, ведущем к артистическим уборным.

Миновав гримерку девиц и непроизвольно презрительно скривив губы, она прямиком направилась к уборной артиста Кулешова. По дороге Жаба менялась — ее величественность сменилась подобострастием и можно даже сказать — заискиванием, чего просто невозможно было предположить в ее мощной фигуре.

— Господин Кулешов! — Голосом слаще меда Матильда проворковала у двери уборной артиста, осторожно стуча в тонкую фанеру костяшками пальцев. — Скоро ваш выход. Позволите мне войти?

Ответом была полнейшая тишина. Матильда постучала еще раз, сильней, дернула дверь за ручку — снова никакого ответа. Изменившись в лице, она, не сдерживаясь, забухала кулаком в дверь.

На шум высыпали все — и работники кухни, и танцовщицы. После пятого танца девиц сменил на сцене молодой гитарист. Пестрые, в концертных костюмах, они заполнили весь коридор, тихонько переговариваясь между собой. Матильда быстро навела бы среди них порядок, но теперь ей явно было не до этого.

— Господин Кулешов! — Она била кулаком в дверь изо всех сил. — Что это за шутки? Немедленно открывайте! Публика ждет!

— Так он же ушел, — раздался сзади робкий, тихий голос Танечки Малаховой, после ссоры следившей за любовником. Кто-то из девиц вытолкнул ее вперед.

— Что ты сказала? — Матильда обернулась с такой резвостью, словно услышала выстрел.

— Так ведь он… оделся… — На глазах перепуганной Танечки выступили слезы. — В пальто оделся… И ушел. Я видела, как он уходил. Нету его.

— Русиш швайне! — дико завизжала Матильда и вдруг изо всех сил хлестнула Танечку по щеке, да так, что на нежной коже сразу выступило красное пятно. — Молчать! Не сметь врать, грязная сволочь! Он не смог уходить перед своим выступлением! Никогда! — Дальше последовала сочная немецкая брань.

Охнув и схватившись за щеку, Танечка зарыдала и бросилась прочь. Ее подруга Варвара специально толкнула ее к стене, чтобы спрятать от разъяренной Матильды.

— Позвать Жана! — визжала та.

Появился Жан, уже предупрежденный о страшном скандале. В руке он нес инструменты, которые прихватил по дороге.

— Открывай! — скомандовала Жаба, на лице которой менялись все цвета радуги. — Открыть дверь!

Жан подковырнул замок стамеской, повозился с ним. Раздался хруст. Оттолкнув его, Матильда ворвалась в гримерную. Швейцар стал в дверях, стараясь не пустить девиц внутрь.

Кулешов сидел перед ярко освещенным зеркалом. На нем все еще был шелковый халат, расшитый золотистыми драконами, — он всегда надевал его перед выступлениями, гримируясь.

— Господин Кулешов… — Матильда остановилась за его спиной.

Жан первым все понял. Страшно переменившись в лице, он стремительно вошел, захлопнув дверь прямо перед носом девиц. Затем начал креститься.

Матильда уставилась на отражение в зеркале. А затем, попятившись, обеими руками зажала рот. Красавца артиста больше не было. Было ясно, что Кулешов умер. Но как он умер! В гримерном зеркале отражался мумифицированный труп. Лицо артиста почернело и съежилась, как печеное яблоко. Руки, вцепившиеся в столик, были похожи на птичьи когти. Выпученные глаза вывалились из орбит. Кроме того, от тела шел очень неприятный запах. Этот ужасающий запах гниения заполнил всю комнату и, казалось, даже просачивался сквозь стены.

Ни Матильда, ни Жан за всю свою долгую, богатую приключениями жизнь никогда не видели подобного зрелища. Было в этом что-то мистическое, зловещее — молодой, цветущий, красивый человек, который вдруг превратился в высохший труп…

Будь на месте Матильды женщина с более слабым характером, она тут же упала бы в обморок, и никто не посмел бы в том ее обвинить. Но Матильда только поджала губы, превратившиеся в сплошную белую полосу, и, повернувшись к Жану, процедила:

— Мы пропали.

Запахивая кричаще яркую ливрею дрожащими руками, Жан молчал…

А в зале гитарист выбивался уже из сил, но публика начинала ворчать. Вдруг послышался крик:

— Кулешова давай! Вали со сцены! Уберите эту тоску! Кулешов!.. Кулешов!..

Выкриков из зала с каждой минутой становилось все больше и больше, и, оборвав свое выступление, гитарист со слезами на глазах, под свист, буквально сбежал со сцены.

В ярком круге от софитов появился Жан. Поднял вверх обе руки.

— Дамы и господа! Драгоценная публика! — В зале замолчали, раздались даже овации — все были уверены, что Жан вышел объявить Кулешова.

Подождав, пока аплодисменты утихнут, Жан продолжил:

— К нашему огромному сожалению, Антон Кулешов не сможет выступить сегодня по состоянию здоровья! Администрация кабаре приносит всем свои глубочайшие извинения… — Следом за этим в зале поднялся такой вой, что слов Жана больше нельзя было разобрать.

Впрочем, он ничего и не говорил. Просто молча стоял и смотрел, как в зале бесновались зрители. А затем спокойно ушел со сцены.

В зале действительно стоял бешеный крик. Кто-то ломал стулья, звенели разбитые бутылки. А еще кто-то даже умудрился выстрелить в потолок. Скандал прекратили румынские солдаты, ворвавшиеся в зал с винтовками наперерез.

Перепугавшись вооруженных солдат, публика прекратила бушевать и стала потихоньку расходиться.

В кабинете Матильды расположились агенты сигуранцы и представители военной комендатуры. Кроме них, был еще переводчик и толстенький врач в золотом пенсне.

— Конечно, все подробности покажет вскрытие, — докладывал он, — но уже могу сказать, что артист был убит ядом неизвестного мне происхождения. Этот яд имеет очень интересный эффект. Ткани вместо разложения мумифицируются. Я никогда еще не видел ничего подобного. Как бы мне хотелось узнать его состав…

— Хватит, — представитель военной комендатуры, солидный немец, стукнул ладонью по столу, — нам ясно, что это убийство, и этого достаточно! Партизанен… — Немец поджал губы.

— Господин офицер, — посмела возразить Матильда, — наше заведение всегда было приличным и спокойным. В жизни не было в нем такой нечисти! Вы ошибаетесь. Партизаны сюда и близко не подойдут. К тому же погибший был артист, не военный человек. Какое дело партизанам до артиста?

— Не скажите, — в разговор вмешался агент сигуранцы, когда переводчик перевел ему слова Матильды, — это могла быть акция устрашения. Показательная, так сказать. В зале находилось много немецких и румынских офицеров. Вы понимаете, что все они были под угрозой?

— Пощадите! — Матильда сложила руки на груди.

— Привести тех, кто видел его последним, — распорядился румын.

Солдат втолкнул в кабинет плачущую Танечку.

— Ты сказала хозяйке, что он уходил, — уставился на нее румын, в то время, как переводчик очень старательно переводил его слова.

— Да, мы поссорились. Он выгнал меня из гримерной. А я стояла под дверью и следила за ним. Он схватил пальто. Я стояла в коридоре и видела, как он ушел, — всхлипывала дрожащая Танечка.

— Ты давно его любовница?

— Уже две недели.

— Почему вы поссорились?

— Я не знаю. У него настроение изменилось. Он накричал на меня сразу, как только я вошла.

— Ты знаешь его настоящее имя?

— Ну… Антон Кулешов, — девушка переводила испуганные глаза с одного на другого.

Вопрос агента сигуранцы был не случаен. Дело в том, что в гримерной артиста не было найдено документов. А это было очень странно для военного времени.

Солдат вывел Танечку, и в кабинете появился Жан. Он держался очень свободно — так, словно все происшедшее его развлекало, и он совсем не боялся. Эта уверенность подействовала на всех положительно, и агент сигуранцы даже несколько смягчил тон.

— Вы видели, как уходил Кулешов? Он вышел через служебный вход?

— Простите, господин офицер? — Жан сделал удивленные глаза. — Но он никуда не выходил!

— Что это значит? — Голос румына прозвучал резко. — У нас есть данные, что он вышел из заведения через служебный вход!

— Он не выходил, — повторил Жан. — Я все время стоял на улице, ходил от главного входа к служебному. Из заведения никто не выходил. Да он и не мог выйти. На улице ведь была толпа. Его бы разорвали поклонницы.

— Но показания девушки… — начал было румын, но Жан его перебил:

— Вы про Таньку? Нашли кого слушать! Дурочка она, да и выпить любит. Наверняка хлебнула перед выступлением, вот ей и почудилось. Глупая она, безмозглая. Потому Кулешов ее и прогнал. А вы как думали? Знаменитость все-таки.

Глава 3

Холод. Это было единственное, что ощущалось реальней всего. Холод, проникающий в мельчайшую клетку тела, не покидающий его никогда. Каждое утро приходилось просыпаться с этим ощущением, начинать с него каждый свой день.

Зина даже не предполагала раньше, что такое настоящий кошмар. До тех пор, пока не пришло это дикое, мучительное ощущение того, что тело, постепенно остывая, окончательно превращается в кусок льда. И больше никогда не станет живым, теплым, прежним.

Впрочем, ничего живого и теплого в этом городе больше не было. Вокруг был лед, и виселицы на столбах, и мучительное чувство голода. Голод приходил сразу же, следом за ощущением холода.

Отопления в Одессе не было. Централизованное отопление оставили только в тех домах, где жили румынские и немецкие офицеры. Там на скорую руку соорудили отдельные котельные, из которых тепло поступало в такие здания. Все остальные дома от отопления были отрезаны безжалостно, и обогреваться людям приходилось самостоятельно кто чем мог.

В ход шли старые изразцовые печки — плиты, оставшиеся во многих квартирах. Давно не использовавшиеся, они вдруг стали настоящим спасением! В них сжигали старые газеты, мебель, мусор, только чтобы поддержать хоть какое-то тепло. Эти чудные изразцовые печи, покрытые старинной фарфоровой плиткой, чадили неимоверно и засыпали пол сажей. Но те, у кого они были, буквально молились на них. Ведь эти плиты были единственным шансом пережить бесконечную страшную зиму, которая как мучительная казнь нависала над каждой склоненной в страхе головой.

Еще использовались чадящие буржуйки. Эти «исчадия ада» давали еще меньше тепла, а топлива пожирали намного больше. На черном рынке они моментально взлетели в цене. Чтобы добыть самодельную, вечно чадящую буржуйку, люди расставались с последним, отрывая от сердца фамильные драгоценности — золотую мелочь, часто оставшуюся от умерших родителей.

Раздобыть буржуйку считалось везением. И местные умельцы, быстро просчитавшие выгоду от продажи такого ходового товара, принялись штамповать их и продавать из-под полы.

Зина раздобыла буржуйку на Староконном рынке у взъерошенного, лохматого цыгана в старом тулупе с подбитым глазом. Было сразу понятно, что он ее где-то украл.

Она внимательно осмотрела товар — это была не самопальная подделка из жести, а хорошая, добротная печка. Правда, бывшая в употреблении, но это было не столь важно. Служить верой и правдой добротная буржуйка могла много лет.

Деньги у Зины были. Накануне она, чтобы хоть как-то свести концы с концами, продала старинную икону перекупщику возле Привоза. Другого выхода у нее не было.

В кафе платили мало и нерегулярно. Жадный хозяин скаредничал и очень часто вообще задерживал жалованье всему персоналу, проворачивая какие-то сомнительные денежные операции. Зина подозревала, что он пытается играть на черной бирже, но играет неудачно, очевидно, все время проигрывает.

Оттого и были перебои с зарплатами, и вечное раздражение, выливавшееся в откровенное хамство. Казалось, он ненавидел всех своих работников до такой степени, что с радостью бы их топил. Но сделать это было нельзя. Трус и предатель по натуре, он страшно боялся румын. А потому старался играть по правилам новой власти, скрывая свое гнилое нутро.

И, чтобы выжить, Зине приходилось продавать вещи, которые, к счастью, она захватила с собой. Барыги-перекупщики вовсю наживались на народной беде. И почти по всему городу появились стихийные рынки-скупки, на которых происходил натуральный обмен. Очень часто люди меняли там вещи на продукты.

Большим спросом пользовались золото и серебро. Потом — столовое серебро, старинные иконы. Еще — сервизы, особенно фарфор прежних, еще царских времен. Словом, все то, что было дорогостоящим во все времена.

Кроме спекулянтов-перекупщиков, стояли крестьяне, которые торговали продуктами. Румыны их не трогали, и, жадные по природе, сельские жители получили великолепную возможность за золото отдавать молоко, сливочное масло, кур…

В родные села они возвращались с огромными торбами, в которых было увязано все то, что удавалось выменять. В отличие от барыг, они брали и носильные вещи — теплые пальто, свитера, шубы, сапоги… Все то, что также можно было потом продать.

И очень часто натуральный обмет происходил только таким образом. На тоненькое золотое колечко можно было выменять немного сливочного масла, пшеничного белого хлеба. Иногда — кусок сала или мешочек крупы.

Дешевле всего стоили картофельные очистки. Часто их продавали в большом количестве, потому что сам картофель стоил баснословно дорого, и на него золота уже не хватало. Стоило добавить немного ржаной, низкосортной муки к перемолотым, измельченным картофельным очисткам, и из них можно было приготовить прекрасные, сытные и даже вкусные оладьи.

Зина научилась их готовить, и в последнее время такие оладьи заменяли ей всю остальную еду. Она питалась ими почти каждый день и высохла так, что казалась прозрачной. На ее синем от постоянного голода лице светились и жили только глаза.

Торговля в кафе обстояла плохо, жадный хозяин еще более тщательно пересчитывал продукты, и Михалычу с огромным трудом удавалось урывать то, что Зина потом передавала в партизанский отряд.

В катакомбы шли хлеб, каши, иногда — гнилые овощи. Всего этого было так мало, что Зина просто не могла ничего оставить себе. Ведь еда тоже была оружием, средством выжить и победить врага. А потому у нее ничего не оставалось…

Изредка ее подкармливал Бершадов. Когда отряду удавалось разгромить какой-нибудь склад или магазин, он приносил ей настоящие деликатесы — шпроты, тушенку и даже кофе. Но это бывало очень редко. Каждая такая диверсия против румын была смертельно опасной. И уносила жизни — и с той, и с другой стороны.

А потому эти два чувства — холод и голод — сжились с ней, постепенно вошли в ее кровь. И очень часто у Зины возникало очень странное ощущение. Ей казалось, что если она еще раз увидит перед собой эти оладьи из картофельных очисток, то… умрет. Однако почему-то не умирала. И так продолжалось каждый день…

Хозяин кафе злился еще и потому, что в маленьком заведении катастрофически уменьшилось количество посетителей. Деньги обесценивались с пугающей скоростью, и люди просто не могли ходить в кафе.

Тем более, что появилась большая конкуренция. В Одессе открылись дорогие, модные, престижные заведения с отличной кухней, и клиенты, имеющие деньги, все перешли туда.

А кафе на Староконном рынке было рассчитано на более простую публику. И вот эта публика как раз и страдала больше всего от такого обесценивания денег. И те, кто составлял их постоянную клиентуру, предпочитали готовить дома, а не ходить в кафе.

Выручка падала просто катастрофически! И что делать с этим, хозяин не знал. После установления в городе румынской власти было решено перевести зарплату местного населения на немецкие марки. В декабре 1941 года в хождении были рубли, и зарплаты в марках мэрия не выдавала.

Но наконец начался обмен на марки, и случилось то, что называется экономическим преступлением, иначе и не сказать. Обменивали так: 1 марка — 20 рублей.

С 6 утра и до позднего вечера на морозе стояли очереди по 200–300 человек возле обменных пунктов. А румынские жандармы придумали очень выгодный бизнес: продавали места в очередях.

Люди вынуждены были стоять, потому что на руках курс был еще хуже. На руках 1 марка стоила… 70 рублей.

А еще немецкие солдаты, которые получали зарплату из расчета 1 к 10, приняли активное участие в валютных операциях на черном рынке. Это, кстати, не считалось нарушением дисциплины или преступлением, и командование никак за это не наказывало. Обман населения преступлением не считался, и обманывать на деньги можно было абсолютно законно.

Отсутствие фондов в обменных пунктах и заставляло нуждающихся продавать семейные ценности и золото.

Правительство Румынии продумало операцию, которая была возложена на агентов сигуранцы — румынской полиции, сначала тайно, а затем и в открытую. Агенты должны были скупать золото у местного населения, собирать его как можно больше, а затем переправлять в Румынию.

В конце концов Департамент финансов мэрии Одессы начал открыто скупать золото по ценам черного рынка. Поначалу поток золота был довольно большим, но потом он резко сократился: обедневшие люди продали абсолютно все, и ценностей больше не было. В попытках выжить, не умереть мучительной смертью от голода и холода люди отдавали последнее, что у них было. Их откровенно грабили. Оккупантов интересовало только то, как получить побольше ценностей. Жизни людей ничего не стоили.

Однако товары в городе все-таки были, хоть и в небольшом количестве. Одна часть населения продавала последние вещи, чтобы прокормиться, другая — в основном, сельская часть населения, привозящая продукты, собирала вещи и ценности, чтобы заработать. Коммерция стала катастрофическим обменом.

Но существовало то, что нельзя было продавать. 5 января 1942 года румынские власти издали два указа. Первый — о том, что на улицах нельзя собираться больше трех человек. Исключением были только базары. И второй: на базарах запрещалось продавать в обмен на продукты или за денежные знаки радиоприемники и фотоаппаратуру. Все местные жители, в доме которых было радио либо фотоаппараты, были обязаны отнести их в ближайший полицейский участок и добровольно-принудительно сдать властям. Если в квартире обнаруживали радиоточку либо фотоаппарат, нарушителям грозил расстрел.

Румыны страшно боялись, что, тайком настраивая радио, одесситы получат возможность слушать советские передачи и сводки с фронта. А это уже грозило бунтами.

Насчет фотоаппаратов тоже было понятно — новая власть не хотела задокументированных доказательств своих преступлений, точных свидетельств того, что происходит в городе, не должно было остаться.

Цены на продукты росли с каждым днем, что приводило к тому, что денег у населения катастрофически не хватало. И уже в январе 1942 года власть привела к тому, что все самые лучшие и качественные товары можно было купить только на марки. А постепенно марки заставляли принимать уже во всех магазинах.

Однако на фоне голода, холода, страха, унижения и отчаяния существовала и другая сторона оккупации. Те, кто не имел ни денег, ни ценностей, очень мало знали об этом. Но тот, кто сумел заработать на всеобщей нищете, получал возможность насладиться вовсю. И этот страшный контраст, эти две стороны были правдой, на которую невозможно было закрыть глаза. Они существовали рядом — виселицы, расстрелы и веселые кабаре с шампанским.

В планах Гитлера Одесса всегда считалась румынской территорией. Еще до начала войны с СССР он пообещал своему союзнику Антонеску отдать город Румынии. И новые хозяева радостно объявили Одесскую область своей неприкосновенной территорией. В Румынии даже выпустили специальную географическую карту, на которой Одесса значилась столицей румынской провинции Транснистрия и вторым по величине городом после Бухареста.

Румыны очень хотели, чтобы город с богатой историей, многонациональным населением, крупный культурный центр принадлежал им.

Поэтому, укоренившись в Одессе, как они считали, навсегда, румыны принялись возрождать город не только в экономическом, но и в культурном плане. Для офицеров немецкой и румынской армии требовался культурный досуг. Их было необходимо как-то развлекать и отвлекать от страшных реалий войны. Поэтому первым делом в городе были открыты все театры.

На оккупированных территориях их начали возрождать как индустрию развлечений для нацистской армии. Но сразу так не получилось.

В Украине театры имели ярко выраженный национальный характер. В Одессе ставили национальную украинскую классику, старались знакомить зрителей с мировыми образцами. Театры, которые оккупанты хотели использовать для собственных нужд, были нацелены в первую очередь на общение со своим народом.

По статистике, в начале 1942 года из 56 наименований спектаклей, которые шли в репертуаре театров на оккупированной территории Украины, 45 постановок были из украинской классики. Очень популярны были такие, как «Наталка-Полтавка», «Запорожец за Дунаем», «Сватовство на Гончаровке».

А из 36 наименований мировой оперы и классики балета наиболее востребованы были «Мадам Баттерфляй», «Кармен» и «Травиата».

Оккупанты разрешили театрам оставить часть постановок на родном языке. Поэтому для тех одесситов, которые жили в оккупированном городе, театры стали глотком свежего воздуха, лекарством для души, отдушиной в кошмаре жуткой реальности.

Эвакуация в Одессе, как и во многих других городах, проводилась, если можно так сказать, несправедливо. Эвакуироваться могли далеко не все жители. В первую очередь этим воспользовалась партийная элита, вывозя свои семьи и многочисленных родственников, а простым одесситам часто это было недоступно. Очевидцы вспоминали огромную очередь в порт, которая начиналась от Пушкинской улицы и заканчивалась Таможенным спуском.

В оккупированной Одессе осталось около 300 тысяч жителей. Многие из них были обречены на смерть. Но выжить хотели все. Выжить во что бы то ни стало. А для этого хороши были любые способы, и уж тем более возрожденная культурная жизнь города.

В газетах, которые начали выходить с конца 1941 года, жуткие приказы оккупационного командования, призванные внушать страх перед новым режимом, соседствовали с анонсами спектаклей, фотографиями улыбающихся горожан, информацией о мелких происшествиях в повседневной жизни. Печатались даже… кулинарные рецепты, что выглядело совсем уж чудовищно. И советы для поддержания красоты…

Подвергая строгой цензуре все, что печаталось в газетах, румыны старались создать иллюзию обыкновенной, будничной жизни, в которой ничто не грозит рядовым гражданам и которая станет даже счастливой для тех, кто будет послушен. Поэтому объявления о выставках, премьерах, литературных вечерах, концертах знаменитых артистов, рецензии на спектакли — такие новости и статьи на полосах газет усиленно создавали иллюзию нормальной жизни города.

С 27 октября 1941 года стала выходить издававшаяся ежедневно «Одесская газета» — самая первая городская газета при оккупационном режиме. За ней появились «Молва», «Колокол», «Наши дни», которые освещали светскую жизнь. Также выходил еженедельный юмористический журнал «Смех» и газета для детей «Детский листок». В начале 1942 года в Одессе вышло даже несколько поэтических книжек — Есенина, Гумилева и некоторых одесских поэтов.

Но вернемся к театрам. Вслед за газетами появились и зрелища для развлечения оккупантов. В Одессе было открыто 13 театров, среди них небольшие любительские, часто очень сомнительного характера. Были и театральные объединения, включающие разные жанры — например, цирковой, музыкальный и драматический. Спектакли в них «лепились» самые простые, без слов, чтобы все, происходящее на сцене, было понятно и интересно оккупантам.

13 декабря 1941 года открыл свои двери Одесский оперный театр. Его директором был назначен артист — тенор Селявин. Решение возобновить работу театра приняли на общем собрании труппы, разумеется, после согласования с оккупационной властью. Состав труппы театра насчитывал 100 человек.

Первой постановкой с начала войны стала опера «Евгений Онегин». Все местные газеты писали о том, что зал на премьере был забит до отказа. Причем было понятно, что лучшие места были заняты немецкими и румынскими офицерами.

Следующими спектаклями, которые появились в репертуаре одесской оперы, стали «Риголетто», «Аида», «Тоска».

Театр ставил и произведения румынских авторов — это было обязательно. Однако опера Мушатеску «Сон в зимнюю ночь» и балет Константинеску «Свадьба в Карпатах» никакого успеха не имели. Наверное, потому, что румыны не избегали пропагандистских спектаклей и были намерены жестко диктовать свои правила во всех сферах жизни.

Понятно, что русские и украинские пьесы в репертуаре никогда не стояли первыми: сначала шла немецкая, затем — румынская пьеса. Ну а потом уже украинская или русская.

Весь инвентарь, декорации и костюмы в театрах остались прежними — вывезти до начала оккупации их не успели. В театре происходило по два представления в день — как правило, в 13.00 и в 16.00 или 18.00.

Почти сразу же в город хлынули многочисленные гастролеры — в основном, это были румынские и немецкие театры.

Бухарестский театр «Керебуш» под руководством Тудора Мушатеску установил своеобразный рекорд: только за 1942 год его труппа побывала в Одессе четыре раза! Из Италии приезжал знаменитый дирижер Молинари. Возобновила работу и Одесская консерватория, директором которой была назначена бывшая певица Мариинской императорской оперы в Петербурге хорошо известная Лидия Липковская.

В Одессу в самом начале оккупации начали возвращаться многие артисты, которые по разным причинам были вынуждены бежать из страны.

Кроме Оперного, в городе заработали Театр эстрады, Театр камерной оперетты «Гротеск». Местный опереточный актер Анчаров открыл свою оперетту. Группа актеров, переехавших из Киева, открыла Романтический театр. Зрителей принимали также Театр обозрений, театр «Бомонд» на Куликовом поле, Театр на Слободке, театр «Юность».

На Греческой улице в 20 номере заработал театр «Интим». Как было известно многим, его директор сразу показал себя отъявленным подонком. Когда в конце 1941 года, после взрыва комендатуры на Маразлиевской в городе шли расстрелы, люди погибали сотнями, он обратился с вопросом к оккупационным властям: «Народ возмущается, почему в городе нет танцев?»…

Конечно, большинство зрителей в театрах составляли румынские и немецкие офицеры. У интеллигентной одесской публики на это попросту не хватало денег. Местные жители не знали, как выжить, и очень редко могли платить за билеты в театр. Даже на галерку, на которую, как известно, они были самыми дешевыми.

Еще одним важным развлечением было кино. В городе открылось 15 кинотеатров, в которых крутили немецкие ленты. Фильмы демонстрировались без дубляжа и только из стран — союзников фашистов: Италии, Румынии. Но большую часть репертуара составляли немецкие ленты, носившие откровенно пропагандистский характер.

К примеру, в кинотеатре «Виктория» на бывшей Ришельевской, в советский период — улице Ленина, состоялась премьера фильма «Весь мир танцует» немецкой кинокомпании «Тоблис».

В городе проходили выставки живописи. Правда, местные художники часто отказывались принимать в них участие — не хотели сотрудничать с оккупантами. К удивлению, именно художники оказались более нравственными и идейными — в отличие от актеров, писателей, музыкантов и журналистов.

Но наибольшей популярностью у оккупантов пользовались все-таки рестораны и кабаре. Многие театральные артисты, днем выступавшие в театрах, по вечерам пели и танцевали в кабаре. В эстрадных исполнителей переквалифицировались даже драматические артисты, которые никогда прежде не выступали в музыкальных постановках. Причиной, разумеется, был голод, страшная нужда. И именно поэтому артисты вынужденно шли на сотрудничество с оккупантами.

Несмотря на то что театры были открыты, и заработала даже знаменитая Одесская киностудия, гонорары артистов были весьма скромными. Приходилось выживать любым способом. А вот способ этот каждый определял для себя сам.

Глава 4

Одесса, утро 2 января 1942 года

Кутаясь с головой в рваный пуховый платок, завязанный поверх старенького пальто, Зина быстро шла сквозь серый свет очень раннего утра вниз по улице Франца Меринга, бывшей Нежинской.

Холод обжигал. Еще вчера вечером в городе была плюсовая температура, и снег, выпавший несколько дней назад, превратился в лужи жидкой грязи. К ночи стало стремительно холодать, а к полуночи мороз разбушевался вовсю, превратив лужи с грязью в сплошной каток.

Пальто больше не спасало от холода. И через грудь Зина перевязала большой пуховый платок, который чудом сохранился у нее после всех переездов, больше напоминающих бегство. Собственно, переезды эти и были бегством, настоящим бегством от смерти, которая стремительно следовала за ней по пятам.

Иногда казалось, что она настигала. Особенно сегодня. Несмотря на стакан кипятка, который Зина выпила прямо с утра, чтобы согреться, все ее тело, еще до выхода на улицу, била нервная, тяжелая дрожь.

Крестовская быстро бежала вниз по улице, стараясь не смотреть на уныло чернеющие деревья, торчащие словно кости в светлеющем теле неба. Эти голые черные палки вызывали у нее чувство страшной тоски. В последнее время эта пугающая тоска повторялась все чаще и чаще. Как ни старалась Зина гнать ее прочь, она все равно возвращалась назад. В такие моменты раздражало все. Абсолютно все становилось унылым. Но даже думать нельзя было о том, что однажды эта тоска сумеет ее поработить.

Как бы там ни было, Крестовская не собиралась сдаваться. Она знала, что будет бороться до последнего. Идти напролом, несмотря ни на что. И даже смерть, которая маячила за ее плечами, — не страшно. Зина училась привыкать смотреть смерти прямо в лицо.

Было около 7 утра, но темнота все еще держала город в плену. И Зине думалось, что Одесса очень надолго застряла в плену темноты — даже когда сквозь облака прорезался солнечный свет. Но солнце появлялось все реже и реже. Погода словно носила траур по этому городу, по всем оборванным здесь жизням. И никогда еще больше это унылое ощущение траура не отвечало так тому, что творилось в ее, Зининой, душе.

Несмотря на ранний час, на улице уже появлялись прохожие. Невыспавшиеся, угрюмые, замерзшие, люди бежали по своим делам, не глядя друг на друга и на черные проемы окон, в которых все еще сохранялась светомаскировка. Занавешивать плотно окна по ночам в городе все еще считалось обязательным.

На углу Франца Меринга и улицы Горького виднелось несколько человек. Двое мужчин и женщина в возрасте остановились под фонарным столбом. Зина подошла ближе и тоже с ужасом остановилась.

На фонарном столбе раскачивался труп. Это был совсем еще молоденький мальчишка, лет 16–17, не старше. На его босые ступни страшно было смотреть. Все подошвы были изрезаны, изуродованы, покрыты ошметками окровавленной кожи. Ногтей на пальцах ног не было.

На мальчишке были рваные холщовые штаны и остатки белой рубахи, почти изрезанной на полосы. Вся грудь и спина несчастного представляли собой кровавое месиво. В глубокие раны забилась и осталась там белая ткань. Мальчишку не просто били — с него заживо сдирали кожу… Страшно было представить, какую боль испытывал этот несчастный! Как врач Зина прекрасно могла представить те страдания, которые он испытывал. У нее перехватило дыхание. И, несмотря на холод лютого мороза, ее бросило в жар.

Не в силах отвести глаз, Крестовская все смотрела и смотрела на несчастного. Лицо его было повреждено меньше всего остального тела. У мальчишки были светлые вихрастые волосы и ярко-голубые глаза. Они были открыты. Как ни пыталась Зина прочитать в них страх, леденящий ужас от причиненной ему боли, этого она не увидела. Глаза, уже остекленевшие на ветру, прямо, ясно смотрели перед собой.

А губы — Зина просто не поверила своим глазам, губы кривила ухмылка. Презрительная такая, насмешливая гримаса. Мальчишка усмехался в лицо своим палачам!

Крестовская закусила губу, чтобы не разрыдаться. Руки паренька было туго стянуты веревкой за спиной. И повесили его на такой же тугой, крепкой веревке, которой, сдирая кожу, стянули его руки. Судя по тому, как крепко худенькую шейку охватывала веревочная петля, смерть наступила почти мгновенно. Смерть — освобождение. Зина вдруг поймала себя на жуткой мысли, что даже рада тому, что паренек перестал мучиться. Перестал терпеть боль…

На остатки белой рубахи на груди булавками был пришпилен кусок картона, на котором было что-то написано по-немецки большими черными буквами. Крестовская не знала немецкого. Всё ее катастрофическая неспособность к языкам и в чем-то даже лень! Как бы теперь ей пригодился немецкий язык!

— Что это?… — вырвалось у Зины, поймавшей себя на жуткой мысли, что она произнесла это вслух.

— Здесь написано: «Поджигатель, партизан», — отозвался стоящий рядом с ней высокий мужчина.

— Вы знаете немецкий язык? — Зина обернулась к нему.

— Теперь все его будут знать, — горько усмехнулся он. — А пацана повесили сегодня ночью. Видел из окна.

— Кто он? — Крестовская почему-то спросила шепотом.

— Откуда мне знать? — Мужчина нервно передернул плечами и зачем-то снова повторил: — Здесь написано: «Поджигатель, партизан».

— Не старше 17 лет, — потеряв всякую осторожность, сказала Зина. Дернув плечами снова, мужчина быстро ушел по улице Горького, вниз.

Пожилая женщина в платке вдруг охнула, по-бабьи схватившись за щеки. В ее глазах были видны слезы.

— Дытына же… — слезы потекли по морщинистым щекам, — зовсим дытына…

Зина снова закусила губу. Ей вдруг захотелось крикнуть прямо в этот фонарный столб, да так, чтобы услышали все вокруг: — Нет, он не ребенок, далеко не ребенок! Он мужчина, который не боялся умирать!

Но она уже и так переступила черту. Говорить что-то еще было неблагоразумно. И она продолжала молчать.

Налетевший порыв ветра охватил фонарный столб, согнул в сторону со страшным скрипом. Тело маленького неведомого героя раскачивалось в воздухе — как грозное знамя, как предупреждение о том, что этой жуткой, чудовищной бойне не будет конца.

Зина побежала прочь, оставив за плечами страшную сцену. Дрожь усилилась, заставляя все ее тело содрогаться словно в судорожном, просто эпилептическом припадке. Впрочем, так длилось недолго, потому что она уже добралась до своей цели — маленькой лавчонки сапожника, стоящей буквально в двух шагах от места казни. Низенькая дверь с нарисованным сапогом буквально вросла в стену. Зина громко постучала костяшками обледенелых пальцев.

— Открыто! — раздался из-за двери старческий, хриплый голос, и Крестовская вошла внутрь.

Жарко натопленное помещение было узким и тесным. Потолок буквально нависал над головой. Возле противоположной стенки за небольшим верстаком сидел старик сапожник. Он бил по подошве сапога небольшим молоточком. В углу жарко горела печка. За спиной старика были прибиты полки, на них лежали и стояли сапоги, ботинки, туфли, в общем, всевозможная обувь. Войдя, Зина тщательно заперла за собой дверь. Старик оторвался от работы при ее появлении и, нахмурившись, внимательно посмотрел на нее.

— Еще так рано. Я не думала, что вы работаете, — сказала Зина, пристально глядя в лицо старику.

— Вы у меня сегодня первая посетительница, — отозвался старик, перестав хмуриться. А по его лицу, наоборот, разлилась доброжелательная улыбка.

— У меня прохудились сапоги, в подошве, — продолжала Зина, — можете посмотреть?

— Показывайте, — старик отложил свою работу в сторону.

Крестовская открыла небольшую холщовую сумку, которую принесла с собой. Достала оттуда пару старых сапог с большими широкими каблуками и протянула ему.

Старик взял сапоги, тут же отвинтил оба каблука и отложил в сторону.

— Проблема не в подошве, в каблуках, — сказал он, затем, взяв нож, аккуратно надрезал голенище, — и кожа совсем плохая. Видите, как треснуло?

— Старые сапоги, — вздохнула Крестовская, — думала, дохожу до вечера, а они с утра вышли из строя.

— До вечера? — усмехнулся сапожник. — Вы бы и до обеда не доходили! А вы говорите: вечер.

— Я так думала, — сказала Зина.

— Ну, хорошо, — старик отложил сапоги в сторону. — К вечеру мы вам что-то придумаем. Так вы говорите: вечер?

— Вечер, — уверенно повторила Зина.

— Ладно, — старик кивнул, — займусь ими, когда будет свободная минута.

— Спасибо, — облегченно вздохнула Зина, нервно хрустнув пальцами.

— Вы вся дрожите! Не надо так, — с некоей даже укоризной сказал старик.

— Замерзла очень, — Крестовская вздохнула, — вчера теплей было, намного. А сегодня мороз ударил. Потому и дрожу.

— Хотите, кипятку налью? У меня как раз поспел, — предложил сапожник.

— Нет, спасибо. В другой раз, мне пора идти.

— Берегите себя, — старик внимательно посмотрел на Зину.

— И вы тоже, — вздохнула она.

Затем, не спросив ни когда будут готовы сапоги, ни сколько будет стоить работа, Крестовская быстро вышла из мастерской сапожника.

* * *

Вечер 2 января 1942 года, около 20.00

Дверь ночного заведения распахнулась с резким стуком, выпустив наружу белые хлопья пара. Два немецких офицера высокого ранга появились в проеме.

Они были сильно пьяны, едва держались на ногах, и, чтобы не упасть, одновременно вцепились и в друг друга, и в косяк распахнутой двери. Вместе с белым паром жарко натопленного помещения на мороз вырвался тяжелый запах алкоголя. Он был настолько сильным, что казалось, офицеры просто обливались водкой!

Когда немцы застряли в дверях, к ним тут же подбежал услужливый швейцар заведения.

— Господа, господа… желаете такси?

— Который час? Время! — на ломаном русском рявкнул один из офицеров, схватив старика за грудки и рывком подтянув к себе.

— Восемь вечера, — пробормотал испуганный швейцар.

— Вина! Пойдем еще выпьем! — толкнул немец друга в плечо.

— Будет вам, Франц, — второй, все же более уверенно стоящий на ногах, оторвал его руки от старика-швейцара.

— А почему нет? Сегодня хочу пить, гулять! Такой день!

— Хватит уже. Не орите на всю улицу! Вы забываете, что здесь везде уши, — благоразумно и тихо сказал второй немец.

— Партизаны,……! — грязно выругался на немецком Франц. — Вот где они все у меня будут после сегодняшнего дня! Вот где! — потряс кулаком.

— Завтра вы им обязательно покажете, — сказал благоразумный друг, — а сейчас пора отправляться домой.

— Вы правы, — неожиданно быстро согласился Франц. — Где мой денщик?

— Машину господина офицера! — скомандовал швейцару друг Франца.

— Сию минуту, господа! Секунду, — засуетился старик.

Он выбежал из дверей ресторана в переулок, и буквально через несколько секунд прямо к дверям заведения подъехал большой черный автомобиль. Не заглушив двигателя, остановился возле входа. Дверцы распахнулись.

— Не поеду! — вдруг завозмущался Франц, делая шаг назад. — Я хочу еще выпить! Хочу вина! Не буду уезжать!

— Франц, никто не пьет вино после водки, даже русские! — укоризненно произнес второй офицер.

— А я хочу вина! — снова заупрямился Франц.

Но вместо ответа друг силой запихнул его на заднее сиденье. Затем сел рядом. Дверца захлопнулась. Швейцар скрылся в дверях ресторана. Машина покатила вниз по Дерибасовской.

Но отъехала она недалеко. Взрыв, страшный, жуткий взрыв оглушил ночную улицу, ворвался в небо ярким сполохом жарко-алого пламени и тут же заполнил весь воздух грохотом разбитых стекол, железным скрежетом, людскими воплями…

Автомобиль, в котором ехали немцы, превратился в пылающий факел. Изнутри вдруг вывалилось человеческое тело, охваченное пламенем.

Человек со страшными воплями покатился по мостовой. В воздухе вдруг разлился жуткий запах горящей людской плоти. Было слышно, как в пламени лопается живая человеческая кожа… Вопли человека были страшными. Наконец он затих.

Абсолютно из всех заведений, расположенных на Дерибасовской, вывалились люди. А к месту страшного происшествия со всех ног бежали солдаты. Но было поздно. В темноте догорал остов автомобиля, и было абсолютно понятно, что люди, ехавшие в машине, мертвы. Двое офицеров и водитель-денщик стали пеплом.

Через два часа заведение, из которого вышли офицеры, было полностью оцеплено и обыскано. С особым пристрастием допрашивали швейцара. Избитый старик дрожал в директорском кабинете. Руки его были связаны за спинкой стула. Из разбитых губ сочилась кровь.

— Документы! Спрашиваю в последний раз! — Возвышавшийся над ним офицер закатал рукава мундира по локоть, чтобы было удобнее бить. — У него были в руках документы!

— Никаких документов, ваше благородие… — выл старик. — Богом клянусь, ни у одного, ни у другого никаких документов! Пьяны были очень. Хотели домой. А документов не было.

Размахнувшись, немец снова ударил старика. Голова его мотнулась в сторону, как у недорезанного цыпленка. Старик закричал.

— Не было документов! — повторял он снова и снова. — Не было! Христом-Богом клянусь, не было!

Откатав рукава мундира, офицер стукнул кулаком в дверь. На пороге тут же появились два автоматчика.

— Расстрелять, — кивнул в сторону старика офицер.

Несчастного выволокли. Минут через пять раздался выстрел, затем короткий вскрик. Потом снова выстрел. Офицер вышел из комнаты.

Персонал ресторана был выстроен прямо на Дерибасовской, перед входом. Офицер вышагивал вдоль шеренги дрожащих людей. Около 20 человек — официанты, повара, администратор, музыканты, несколько танцовщиц — стояли на морозе. Их вытолкали на улицу прямо из зала ресторана, не позволив одеться.

— Сегодня ночью погибли два немецких офицера, — на ломаном русском заговорил немец, — пропали важные документы. Офицеров сожгли. Поджигатель в вашем ресторане. Кто подложил взрывчатку? Пусть признается, все остальные будут жить.

Люди молчали. Женщины плакали.

— Расстрелять всех, — офицер кивнул солдатам и отошел в сторону.

Солдаты вскинули ружья. Раздалось несколько залпов. Окровавленные тела никто не стал убирать.

— Сжечь, — махнул рукой офицер.

Солдаты облили вход в ресторан бензином и подожгли. Над зданием вспыхнул оранжевый сноп пламени.

Глава 5

Ночь с 3 на 4 января, 1942 год, Одесса

Загудело, застонало в трубе, и дрова громко треснули. Пламя было жарким, норовило вырваться за пределы буржуйки, однако и оно не могло согреть. Ярко-оранжевые, с желто-красной каймой огненные языки охватывали, брали в плен почерневший металл, стремясь наружу. И казалось: стоит открыть дверцу буржуйки чуть пошире, и пламя вырвется наружу с бешеным воем и заполонит все вокруг.

Однако это было иллюзией. Дров было мало, и угля было мало, чтобы растопить ледяной холод этой застывшей комнаты, окна которой, плотно закрытые черной тканью, напоминали горные провалы в пропасть.

Натянув одеяло до подбородка, Крестовская вытянулась под тонким покровом, стараясь не прижиматься к стене. Ее била нервная дрожь, все тело ходило ходуном. И даже темнота казалась слишком яркой — на фоне мучительных мыслей, которые своими острыми лезвиями заживо сдирали с нее кожу.

Зина закусила губы давно, прикусила их до боли, и тоненькая капля совсем свежей крови скатилась по подбородку, просочилась на жесткую наволочку и застыла там. А за окнами бушевал ветер, и мороз рвал заледеневший, окровавленный город. И казалось, больше ничего нет в целом мире, ничего, кроме клочьев собственных мыслей, рвущихся в ее душе, как бомбы.

Треск раздался снова, дрова зашипели. Наверное, они были слишком сырыми. И поэтому треска, дыма, чада было больше, чем тепла.

Вздохнув, Бершадов встал с кровати — от жуткого холода он спал так же, как и Зина, не раздеваясь, и, присев на корточки, кочергой принялся ворочать дрова. Они рассыпались, продолжая гореть. Зина видела искры, вылетавшие из печки и гаснущие в воздухе прежде, чем долетали до половины. Все это могло бы быть уютным — ночь, мороз, печка, заменяющая камин, любимый мужчина, помешивающий дрова…

Но уюта не было. Над всем этим был только привкус крови и смерти — смесь, которую Зина научилась давно различать.

Помешав дрова, Бершадов поднялся, посмотрел на нее. Брови его сдвинулись, словно бы укоризненно. Затем, не говоря ни слова, подошел к буфету, налил стопку самогона, небольшая бутылка которого пряталась внутри, и резко, решительно протянул Крестовской:

— Пей!

— Я не хочу… — слабо запротестовала она, — я не могу… это не поможет.

— Пей, — Григорий решительно ткнул в нее рюмкой. — Так ты хотя бы сможешь говорить.

Протестовать не было сил. К тому же запах не показался Зине слишком уж отвратительным. Она решительно выпила. И сразу почувствовала, как по телу разлилось приятное тепло. Бершадов налил вторую рюмку, и Зина выпила снова. Тепло усилилось — настолько, что, высвободив руку из-под одеяла, дрожащими пальцами Крестовская провела по стене. Шероховатость бумажных обоев словно вернула ей ощущение реальности. Как в далекой жизни. Как в совсем чужом мире.

С Бершадовым они не виделись уже несколько дней. И Зина очень ждала его — без него она чувствовала себя совсем потерянной.

Постоянно думая о нем, Крестовская вспомнила, что последний раз они виделись еще до Нового года. Для нее это был первый Новый год, который совсем не был праздником. Она встречала его на рабочем месте, в кафе. Для клиентов кафе было закрыто. Но Михалыч накрыл небольшой стол — роскошный по тем временам: вареная картошка, соленые огурцы, свиные шкварки, кислая капуста, вареная курица, крепкий деревенский самогон. И так сидели они всю ночь — она, Михалыч, две сотрудницы кафе, его помощницы, и еще две торговки со Староконки, знакомые Михалыча, которым некуда было идти в эту ночь. Сидели до рассвета, пили самогон, плакали. Говорили о прошлом и снова плакали. Нет, это был не праздник. У всех было одно и то же ощущение — что присутствуют на похоронах. Но кого же они хоронили, по кому устраивали поминки? По прошлому миру, вообще по жизни? Или поминали себя?

А Зина думала о Бершадове. Она все время думала о нем — где он, кто с ним. Представляла его в сырых катакомбах, его внимательные и строгие глаза, блестевшие в полутьме. И оттого плакала гораздо горше, чем все остальные. Плакала, неспособная остановиться, признаться самой себе в том, что испытывает животный страх.

Страх стал неотъемлемой частью ее жизни. Она помнила, как Бершадов предупреждал ее об этом. Страх стал частью ее, такой, как руки, ноги, волосы… И ничего сделать с этим она уже не могла.

А когда Бершадов наконец-то пришел, когда по условленному знаку в секретном месте Зина поняла, что будет свидание, ничего не получилось. В этот раз любви не было. С первого же взгляда Бершадов понял, что Зина больна. Больна не физически — с этим все обстояло в порядке. Больна другим, и это намного страшней.

Крестовская лежала в кровати, по глаза натянув одеяло, и все время дрожала. Едва Бершадов прикоснулся к ней, с Зиной случилась истерика. И он прекрасно понял, что случилось.

Это по его приказу Крестовская передала взрывчатку, при помощи которой взорвали машину с двумя офицерами и денщиком. А потом, так же, как и многие в городе, она узнала, что произошло дальше — как за убийство офицеров были расстреляны 20 человек, весь персонал ресторана.

Бершадов знал, что у Зины очень странный порог душевной чувствительности. Она могла вынести очень многое, что не под силу обыкновенному человеку, тем более женщине, но могла сломаться от мелочи, когда терпение ее истощалось от постоянных битв. Здесь же была не мелочь. Казнь двадцати ни в чем не повинных людей нельзя было назвать мелочью. И психика Крестовской просто не выдержала этого удара.

Григорий дал ей время выплакаться, зная, что после слез она обязательно будет говорить. И что слова станут самым настоящим лечением, даже если вскроют кровавую рану.

— Они расстреляли всех… — Зубы Зины стучали о металлическую стенку чашки с водой, которую дал ей Бершадов, — всех расстреляли, кто работал в этом ресторане! Всех!

— Разумеется, — голос Бершадова звучал абсолютно спокойно, — и дальше будут стрелять. 10 заложников за одного убитого офицера — еще не так много.

— Не так много?! — Зина приподнялась на локте, уставясь на Бершадова расширенными глазами, полными ужаса, — По-твоему, это не так много? 20 жизней ни в чем не повинных людей! И это я убила их! Я!

— Да, ты, — спокойно сказал Бершадов, — и я тоже. Что дальше?

— Как это? — Зина была сбита с толку, чего, собственно, он и добивался — она прекратила плакать. — Что значит: что дальше?

— Дальше ты снова будешь убивать. Да, ты передала взрывчатку, которой убили немцев. И вместе с этим ты сорвала важную операцию по наступлению на участке фронта, а также уничтожила важные документы. Разве ради этого не стоило убить?

— Мирных людей? — Голос Зины сорвался на крик.

— Немцы специально убивают мирных людей, надеясь, что это нас остановит. Да, за каждого убитого врага будет множество других жертв. Но разве есть другой путь?

— Ты о чем? — Зина непонимающе смотрела на него.

— Сдаться и не убивать офицеров? Пойти на их условия? Прекратить сопротивление? Они этого и хотят. Значит, стать такими, как они?

— Но мы и так уже такие, как они, — Крестовская снова начала дрожать. — Так нельзя. На наших руках столько же крови, сколько на руках фашистов!

— Не сметь! — резко подскочив, Бершадов с силой толкнул ее в плечо, опрокинул обратно на кровать. — Не сметь, слышишь!!! Запрещаю тебе так говорить!

— Ты не можешь мне запретить, — голос Зины прозвучал глухо. — Я говорю правду. Мы с такой же легкостью убиваем мирных людей, не считаясь с потерями. Устраиваем диверсии, зная, что они будут убивать людей из-за нас. С такой легкостью распоряжаемся чужими жизнями…

— Это не остановит, — Бершадов пожал плечами, — здесь война. Пойми это. Война. И капитуляции не будет. Мирное население и убивают, чтобы остановить нас, вынудить пойти на капитуляцию. Не бороться. Принять поражение. Мысленно согласиться отступить. И тогда война будет для нас проиграна. Но мы не остановимся. Сопротивление в тылу — это главное. Они должны знать, что сдачи и отступления не будет.

— Это не сопротивление, — Зина отвела глаза, — это попытка играть по их правилам. Убивать.

— Я уже сказал: это война. Другого пути нет. Умрут многие. Но ради чего? Ради моих или твоих амбиций? Подумай об этом.

— Я уже думала, — горько вздохнула Крестовская. — Эта безжалостность… Эта попытка играть чужими жизнями… Чем мы лучше их?

— А почему мы должны быть лучше? Победить врага может только равный ему. Так что действовать придется теми же методами, что и враг. И да, убивать людей.

— А они будут смотреть. Люди, которых мы убили. Так будут стоять и смотреть, как те, из ресторана, — Зина снова принялась дрожать, — смотреть… А мы всегда будем их видеть. И ты, и я, и те, кто подложил взрывчатку, все те, кто участвовал в операции. Мы видеть их будем. Они на нас из-под земли смотреть будут…

После этого у Зины снова началась истерика. Бершадов дал ей выплакаться. Потом Зина заснула. К счастью, нервная система ее была слишком истощена, и никаких сновидений она не видела. Это было ее спасением.

Посреди ночи Крестовская проснулась от дрожи. Бершадов снова отпоил ее самогоном. По телу сразу разлилось тепло. Плакать больше не хотелось. Но и жить — тоже. Зина чувствовала себя совершенно разбитой. Она не знала, что делать. И зачем жить.

Здесь было все не так, как раньше, не так, как то, к чему она привыкла — успела привыкнуть до войны. Тогда было проще. Если произошло убийство — нужно было искать убийцу. Если произошло преступление — следовало искать преступника. Все четко расставлено, от а до я. Точки над всеми нужными буквами. Минус и плюс.

Но здесь была жуткая дилемма, полностью сломавшая ее мозг. Если убивать немецких офицеров — немцы будут расстреливать заложников, мирное население. Причем, расстреливать будут именно немцы, не румыны. Румыны были намного мягче и не участвовали в массовых казнях. Почти добрый народ. Румыны могли обворовать, но не убить. И такого фанатизма у них не было. Но румыны не принимали решения. А потому расстрел заложников никто не мог отменить.

Итак, убивать немцев — значит убивать заложников. Но не убивать немцев — значит не оказывать сопротивление. Сдаться. Собственно, этого от них и хотят. Это озвучивалось не раз оккупационными властями: выдавайте партизан, коммунистов, не воюйте с властью, примите правление Румынии — и будет вам счастье. Мы не станем никого убивать. Но разве так можно выиграть войну?

Партизаны — это тот страх, который доводил оккупантов до белого каления и заставлял делать ошибки. Значит, подобные диверсии были нужны.

Сопротивление необходимо. Но сопротивление — это убийство местных жителей. Конечно, это не может остановить таких, как Бершадов. Он такой же фанатик, как и те, против кого он воевал. Для него ничего не значат людские жизни. Но Зина сходила с ума. Вся ее нравственная сила протестовала против этой чудовищной дилеммы. И она чувствовала, что пока не сможет ее разрешить. Ей было страшно. И оттого она болела. Не телом болела, душой, которая, воспалившись, превратилась в кровоточащий, гнойный нарыв. Вскрыть этот нарыв Крестовская не могла. Она вдруг поняла, что никогда не станет такой, как Бершадов. И впервые в душе ее поселилось сомнение: правильный ли выбор она сделала? Правильным ли было ее решение остаться здесь и, сопротивляясь, стать причиной многих смертей?

Зине вдруг подумалось, что даже если она переживет эту войну, если все они переживут эту ужасную войну, она никогда не сможет об этом говорить. Это будет самым страшным ее проклятием — печать молчания.

— Тебе лучше? — Бершадов заботливо провел рукой по ее волосам. Впервые в жизни она не растаяла от его прикосновения. Оно даже вызвало в ней некоторое раздражение. И Зина просто онемела от этого открытия!

— Я не знаю, — она старалась, чтобы голос ее звучал спокойно, но даже не представляла себе, что это потребует от нее столько усилий.

— Тебе нужно прийти в себя, — мягко произнес он.

— Я поняла, — Крестовская мотнула головой, — ты ведь встретился со мной не просто так. Что на этот раз?

— Пакет от модистки. Со шляпами, — сказал Бершадов.

— Нет, — Зина отстранилась от него так далеко, насколько смогла.

— Да, — мягко, но при этом и очень твердо произнес он. — В этот раз ты купишь себе новую шляпу. Обменяешь на серебряное кольцо. Вот оно.

Бершадов разжал ладонь — на его жесткой коже тускло поблескивал большой серебряный перстень с голубым камнем.

— Это топаз, — сказал Бершадов, как будто Зина спросила его об этом.

— Я не ношу шляп. — Ей хотелось кричать.

— Об этом никто не знает. Да, если честно, на это всем как-то плевать.

Зина молча смотрела в его глаза. Бершадов не отводил взгляд. В этом взгляде читалась его правда. Он пришел к ней с заданием. Не ради любви, не для того, чтобы увидеть ее. Любви не было, и больше ничего не значили человеческие чувства, ведь они оба были на войне. Впервые в жизни Зина подумала, что выйдет с этой войны полным инвалидом, даже если не будет физически ранена.

— А если я не смогу? — Ей хотелось просить его о жалости, но она не могла.

— Ты сможешь. Другого выхода у тебя просто нет, — и, видя, что она молчит, Григорий принялся пояснять: — Ты пойдешь в переулок Маланова возле Нового базара, туда, где сейчас толчок. Там нечто вроде базара, ну, ты знаешь. Найдешь женщину, которая будет стоять с большой широкополой женской шляпой красного цвета. Ты остановишься, примешься рассматривать шляпу. Затем снимешь с руки кольцо и предложишь ей. Произойдет обмен. Надев шляпу на голову, ты вернешься домой и оставишь шляпу в квартире.

— Взрывчатка будет в шляпе? — вздрогнула Зина.

— Нет. В тулье шляпы будет вложен ключ и записка с адресом — это будет то место, из которого мы отгрузим взрывчатку. Она спрятана там. Скажу тебе больше: взрывчатки будет много. Пойдет под откос поезд с оружием. Видишь, я и так сказал тебе больше, чем надо. От тебя зависит вся операция.

— Пошли кого-нибудь другого! — прошептала Крестовская, причем ей казалось, что она кричит.

— Больше никого нет.

— Я не могу… Правда…

— Зинаида Крестовская! Мы с вами не в детском саду в песочнице играем! И вы все еще являетесь сотрудником НКВД! Вспомните, что означает ослушаться приказа вышестоящего по званию, своего командира! — загремел Бершадов.

— Ясно, — голос Зины выровнялся, стал спокойным. — Значит, если я откажусь идти и добывать эту взрывчатку, ты меня убьешь?

— Да, — в лице его не дрогнул ни один мускул. И Зина поняла, что он сказал правду. Убьет. Без колебаний. И впервые в жизни, как и многое в эту страшную ночь, Крестовская вдруг подумала, что совсем не знает этого человека. Потому и смотрела на него, словно видела в первый раз.

* * *

Утро 4 января 1942 года, Одесса, переулок Маланова

Было около 10 утра, когда Крестовская с трудом протиснулась в переулок. Несмотря на достаточно ранний час, здесь было очень много людей. Серебряный перстень она предусмотрительно надела на указательный палец левой руки. Зине было непривычно носить настолько массивное украшение и ей все время казалось, что перстень обжигает ей руку.

Люди на этом стихийном базаре что-то продавали и что-то покупали, но чаще всего здесь происходил натуральный обмен. У одних были продукты — сметана, сливочное масло, крупы, сало, у других — кольца и вазы, спрятанные под вытертыми пальто, фамильные портсигары, часы и многое другое, что должно было уйти из семей, в которых хранилось поколение за поколением, чтобы спасти членов этих семей от голодной смерти.

Это было страшной иллюстрацией войны — голодные глаза тех, кто с кровью отрывал от сердца последнее: память о родителях, о счастливых годовщинах, подарки детям, подарки от детей… Нет, здесь не было излишеств, не было роскоши. Здесь вообще не было богатых. Здесь было отчаяние, которое, как плотная солевая корка, покрыло все и всех. И эту корку разбить было нельзя.

Лишь попав в этот переулок, Зина поняла, что не может идти посреди этого всеобщего горя. Но она шла, раздвигая его. Шла, высоко подняв голову и стараясь смотреть только вперед, а не по сторонам.

Среди этой толпы она не заметила женщину, держащую красную шляпу. Крестовская нахмурилась. Нет, она не боялась Бершадова и тем более не боялась смерти, но… Но это был ее выбор — остаться в Одессе и подчиняться приказам. Значит, поступить по-другому она не могла. Тем более, выполнить свою миссию плохо. Зина замедлила шаг.

Пройдя переулок от начала и до конца, толкаясь между спинами, получая тычки, она развернулась и пошла назад. В этот раз она решила быть более внимательной. И ей повезло.

В середине переулка вдруг мелькнуло что-то ярко-красное. Зина сразу направилась туда. И увидела высокую светловолосую женщину, которая держала в руках ослепительно красную шляпу.

Зина не носила шляп и была абсолютно к ним равнодушна. Но эта шляпа была настоящим произведением искусства. Она моментально вызвала в ее памяти другие времена, пламенея ярким факелом посреди обычной, серой, беспросветной жизни грязного базара.

Роскошные туалеты дам. Драгоценности. Меха. Приемы с шампанским. Элегантность, манеры, улыбки… Зине не пришлось видеть всего этого, но она поняла — шляпа из этого мира. Она вдруг представила, как необычно выглядела бы в ней. Может быть, это оценил бы даже Бершадов… Крестовская ускорила шаг. До женщины со шляпой оставалось шагов десять, как вдруг…

Зина моментально ощутила их приближение, она стала невероятно чувствительной. И интуиция в очередной раз ее не подвела.

В переулке вдруг появились румынские солдаты с оружием и немецкий офицер. Толпа замерла. Зина замедлила шаг.

Прямым, четким шагом солдаты с офицером приблизились к женщине со шляпой. Офицер молча выхватил шляпу у нее из рук. Солдаты заломили ей руки за спину. Один из них ударил женщину прикладом винтовки в лицо, и из ее рассеченной скулы хлынула кровь. Женщину подхватили под заломанные руки и поволокли. Люди в переулке расступались в страшном молчании. Все это произошло за каких-то пару минут…

У Зины перехватило дыхание. Еще несколько мгновений, и ее тоже арестовали бы вместе со связной Бершадова. Развернувшись, она побежала к выходу из переулка. Сердце выскакивало из ее груди…

Глава 6

Ночь с 5 на 6 января 1942 года, Одесса

— Идиотка! — Глаза Бершадова метали молнии. Сжав кулаки, он так стремительно пошел на нее, что Зина не успела отскочить. В первый миг она жутко растерялась — так сильно, что задохнулась. Раньше это уже с ней бывало — она полностью терялась при одном только упоминании о Бершадове. Но потом это прошло.

Несмотря на начало войны и все ужасы оккупации, несмотря на тяжкий крест смертельно опасной подпольной работы, с которой она справлялась не всегда, в отношениях с Бершадовым Зина чувствовала себя удивительно спокойно. Они любили друг друга. Между ними все было определено. Так она думала. Они принадлежали друг другу урывками, в смертельной опасности, что только усиливало остроту ощущений. И Зина уверовала, что так будет всегда. Она была его женщиной, а он — тем мужчиной, к которому шла все эти годы. Единственным мужчиной, который мог разгорячить ее застывшую кровь. Она не просто любила его — она его боготворила, благоговела перед ним, как перед каким-то высшим существом, божеством. И думала, что теперь все всегда будет так. И, главное, — он тоже по-другому станет к ней относиться. Если уж в его жизни она номер один.

Но, как оказалось, Крестовская ошибалась. Номером первым она не была, была лишь одним из многих номеров, составлявших костяк его жизни. Первым номером в жизни Бершадова был его долг, и в этом долге — он сам. И вот теперь Зина увидела его прежнего, и в глазах, сверкающих неподдельной яростью, блеснули отпечатки того самого прошлого, от которого она мечтала избавиться…

Она вдруг увидела перед собой того самого Бершадова, которого боялась до смерти. Того самого, что пытал ее в салотопке и готов был убить. Того самого, который однажды растоптал ее гордость и заставил быть его агентом, лишив последних крох собственного достоинства. Это снова был смертельно ядовитый, опасный, безжалостный Бершадов, а не близкий ей человек.

Куда делся, куда исчез тот мужчина, который спал с ней под одним одеялом, ласкал ее тело, целовал с неподдельной, самой искренней на земле нежностью и смеялся? Тот, который, крепко прижимая к себе, дарил ей надежду и силу крепостью своих объятий и самое невероятное на земле счастье — упиваться любовью, пока огонек его сигареты тихо тлеет в ночи?

Все изменилось, и Крестовская вдруг почувствовала такую потерю, что это разочарование причинило ей просто физическую боль. Лучше бы он ее ударил. Она перенесла бы это легче. А так… Иногда возврат к прошлому несет урон более разрушительный, чем физический удар.

— Идиотка! — Бершадов подступал к ней с кулаками. — Ты поставила под удар всю нашу операцию! Ты едва не сорвала наш план! Все — псу под хвост! Тупая дрянь!

— Я ничего не сделала! — Обида этого обвинения и разочарование заставили Зину сопротивляться. — Не сделала ничего! Ее арестовали. Арестовали до того, как я к ней подошла!

— Ты действительно не понимаешь? — Григорий вдруг сбавил тон и остановился буквально в десятке сантиметров от нее. — Ты не понимаешь, что ты сделала?

— Нет, — лицо Крестовской мертвело на глазах, она это просто сама ощущала.

— Тебя могли арестовать вместе с ней. Я действительно удивляюсь, почему тебя не арестовали. Что ты делала на этом самодельном толчке?

— Как это что? — Зина совсем растерялась. — Ты же меня послал! Я должна была добыть шляпу. Но эту женщину арестовали. Поэтому я сразу ушла.

— Вот именно! — Бершадов всплеснул руками. — Ты ничего не собиралась обменивать или покупать! Ты не смотрела другой товар. Ты ничего не примерила, ни к чему не приценилась. Ты целенаправленно шла, не оглядываясь по сторонам, к женщине, которую арестовала сигуранца! А увидев это, тут же сбежала! И тем подставила себя под удар! Да что себя — всех нас! Разве тебе не хватило мозгов, чтобы просто немного походить по толчку и посмотреть другие вещи? Не выдавать так четко и ясно, зачем ты пришла? Неужели так трудно было подумать об этом? Ты почти выдала всех, и в первую очередь меня!

На глазах Зины навернулись слезы. Только теперь она поняла, какую непростительную оплошность совершила. Всем своим поведением она действительно показала, что связана с арестованной женщиной, что шла именно к ней! Надо было и в самом деле походить по толчку, прицениться к чему-нибудь. А она…

Да, Бершадов был прав. Но для того, чтобы вести себя так, были необходимы стальные нервы. Было необходимо полностью контролировать себя, держать в руках, делать вид, как будто ничего страшного не произошло.

А она не могла. Она была сломана, выжата, нервной системы вообще у нее не было. Поэтому она растерялась и потеряла над собой контроль.

Хотя что там потеряла… Если честно, подобное не пришло Зине в голову! Она так перепугалась ареста, что готова была бежать со всех ног! А конспиративная работа — это прежде всего ясный, логический анализ и стальные нервы. Умение холодным рассудком просчитывать каждый свой шаг наперед. Этого ей не дано.

И, словно прочитав ее мысли, Бершадов, нахмурившись, сказал совершенно другим тоном:

— Ты не подходишь для конспиративной работы. Конспиративная работа не для тебя.

Крестовская молчала. Наверное, это было правдой. Шел только четвертый месяц оккупации, а она была абсолютно сломана. Ее психика просто не выдерживала этого жуткого пресса из страха, отчаяния, голода, холода и постоянной опасности умереть.

Но на самом деле Зина боялась не смерти. И она прекрасно отдавала себе в этом отчет. Она боялась физической боли, мучений, пыток. Она видела трупы казненных и понимала, как их пытали перед смертью. Зина была твердо уверена, что таких мук не перенесет.

Наверное, это понимал и Бершадов. Он быстро подавил свою ярость и с самым равнодушным видом сел на диван.

— Ты сломана, — спокойно сказал он. — Ты всю операцию поставила под удар. В этот раз тебе повезло, но больше не повезет.

— Что с ней будет? — спросила Зина, едва сдерживая слезы. — С этой женщиной?

— Расстреляют, конечно, — Бершадов пожал плечами. — А перед смертью будут пытать.

— Этого я и боюсь, — Зина вздрогнула, отводя глаза.

— А вот этого тебе как раз бояться и не надо! — усмехнулся Григорий. — Ты же ничего не знаешь. Что ты можешь рассказать?

— Если так, почему ты обвиняешь меня в том, что я сорвала всю операцию? — В голосе Зины впервые прозвучала злость. — Я же ничего не знаю!

— Но за тобой стоят другие. Ты не одна в этой войне, — спокойно парировал Бершадов.

— Ты прав, — Зина упорно продолжала смотреть в угол комнаты, избегая глядеть на его лицо, — я не подхожу для конспиративной работы. Я сломана. Что дальше?

— А дальше будешь продолжать с большим разумом, — твердо сказал Бершадов. — Другого выхода у тебя нет. Да и у меня нет людей. Будешь учиться на своих ошибках. Вчера ошибка твоя была страшной. Тебе повезло. Но больше не повезет.

Одинокая слеза скатилась по щеке Зины. Она смахнула ее пальцем. Плакать было бессмысленно. Правильно сказал Бершадов: выбора у нее не было. Она не выбирала все это… И больше не уйти никуда.

За какое-то мгновение в и без того холодной комнате повеяло ледяным холодом. Прямо могильным. Словно они вдруг стали чужими. А может, так все действительно и произошло? На самом деле?

— Через час я должен буду уйти, — сказал Бершадов, — опасно было приходить сюда сегодня. В городе аресты. Но я не мог упустить возможность лично тебя отчитать.

Лицо Зины искривилось. Отчитать… Любимый, вернее, любящий мужчина так не поступает. Может быть, все вернулось на круги своя?

— Я подозреваю, что среди нас есть предатель, — произнес он задумчиво, — слишком много арестов.

— Хорошо, хоть этот предатель не я, — горько усмехнулась Зина.

— Ни в ком нельзя быть уверенным на сто процентов, — в тон ей ответил Бершадов, — я всегда говорил тебе это. Повторю и на этот раз.

— Только четвертый месяц войны, — сказала Зина, — может, кто-то просто напуган, что-то не так сделал. Или просто неприспособлен к конспиративной работе, ну, как я? Почему же сразу предатель?

Бершадов ничего не ответил. Встав с дивана, молча походил по комнате. Затем подошел к буфету, налил рюмку самогона и выпил резко, залпом. Налил вторую, протянул Зине:

— Пей!

Крестовская выпила. От самогона запершило в горле. Бершадов подождал, пока она откашлялась, потом сказал:

— Я дам тебе новое задание.

— Я неспособна к конспиративной работе, — скривилась Зина.

— Будешь учиться! Не хотел я давать тебе именно это задание, но другого выхода у меня нет. Скажи, ты слышала об Антоне Кулешове?

— Что? — Зина была готова к чему угодно, но только не к этому. Впрочем, разговаривать с Бершадовым было все равно, что ступать по тонкому льду или минному полю. — Это артист, кажется, эстрадный?

— Артист.

— Тогда слышала, — Зина поморщилась. — Но я не хожу по ночным кабакам, где поет эта тварь.

— Почему тварь? — Бершадов усмехнулся.

— Потому, что он поет тем, кто пришел в наш город убивать, — со злостью отрезала Зина, — оккупантам. Убийцам. Подонкам. Он немцам и румынам поет! Пули в голову ему было бы недостаточно! Развлекать тех, кто пришел отдыхать после заполненного казнями дня!

— Очень хорошо, что ты так думаешь, — усмехнулся Бершадов.

Крестовская стала вспоминать. Действительно, она достаточно много слышала об Антоне Кулешове, а однажды даже видела его выступление в Летнем театре Горсада. Он пел цыганские романсы, и поклонниц у него была тьма. Зина вспомнила, что он очень красив, однако сама она не любила такую красоту в мужчинах — было в нем что-то скользкое, противное.

— Он цыган, кажется, — сказала Зина, — поет цыганские романсы и какие-то пошлые, дешевые куплеты. Да, цыган. Говорили, что он родился в цыганском таборе. И отбоя от баб у него нет. Мерзкий тип. А теперь вот продался немцам.

— Это хорошо, что ты так много о нем знаешь, — усмехнулся Бершадов, — потому, что твоим заданием будет вступить с ним в тесный контакт.

— Что? — Зина была потрясена. — Но я не в его вкусе! Это невозможно! Зачем мне этот хлыщ? Да он на меня и не взглянет! Понимаю, конечно, что он трется возле немцев, и тебе нужна от него информация, но это не ко мне. Вот это задание я точно провалю.

— Не провалишь, потому что не в том ключе думаешь, — усмехнулся Бершадов, — а в контакт вступить с ним придется. Потому что он мой связной.

— Твой связной? — Зина задохнулась от изумления.

— Именно, — с довольным видом кивнул Бершадов, ему явно понравилась ее реакция. — Хороший связной, правда? Поет романсы, цыганская внешность. На самом деле он никогда не был артистом. Правда, до войны в самодеятельности участвовал. Антон Кулешов — его псевдоним. Кстати, придумал я. И вот видишь, как хорошо прошло! — Григорий громко рассмеялся.

— Но как же… — Зина оборвала себя на полуфразе, ей очень не понравилось, что Бершадов так явно торжествует.

— Настоящее имя его Аарон Файнберг, хотя все звали его Аликом, Алик Файнберг. До войны он работал старшим оперуполномоченным уголовного розыска Ленинского района города, кстати, по особо важным делам. Он один из немногих, кто принял решение остаться в городе для подпольной работы, а не уехать в эвакуацию, так сказать, настоящий патриот. Он еврей, так что для него эта война — личное дело. Все знают, что делают немцы с евреями. И он один из лучших моих людей.

— Но как он стал артистом? И почему его никто не узнал, если он работал в уголовном розыске? — не понимала Крестовская.

— Внешность мы ему изменили. Документы тоже подготовили. А романсы… Он всегда был артистичным. Шутил даже, что если б бандитов не ловил, то пошел бы в артисты и стал знаменитостью.

Зина задумалась. Какие страшные и странные метаморфозы готовила эта война. Подобное ей бы и в голову не пришло! Надо отдать должное Бершадову — отличная маскировка!

— Но если он милиционер, да еще еврей, его положение намного хуже моего, — вздохнула она.

— У всех сейчас плохое положение, — отрезал Григорий. — Итак, тебе придется выйти с ним на связь. Мне не хотелось делать это напрямую, но в последнее время вокруг Алика стало происходить что-то нехорошее. И другого выхода у меня нет. Я не могу отправить к нему других людей. Это слишком опасно.

— Подожди, — у Зины перехватило дыхание. — Слишком опасно для кого? Для них? А для меня нет? То есть меня подставить не жалко? Меня можно и потерять, если что?

— Мы на войне, — голос Бершадова прозвучал жестко, — и личные отношения здесь ничего не значат! В любом опасном задании в первую очередь выбирают агентов, которых не жалко потерять.

— Меня не жалко потерять? — Крестовская повернулась к нему, глядя расширенными глазами.

— Ты плохой агент, — Бершадов не отвел взгляда, — да, тебя не жалко потерять.

Зине вдруг показалось, что весь свет в комнате померк. Словно разом потушили печку и тусклую лампочку возле дивана. Да, ей не показалось, что возвращается прошлое. Все оставалось прежним. Разочарование было болью. И с этой болью ей предстояло жить дальше. Крестовская вдруг поняла, что она готова. Но с одним только условием — пусть война закончится. А потом — больше никогда не видеть его. А еще она поняла, что больше никогда не ляжет в постель с Бершадовым. Умерло.

— Как я должна вступить с ним в контакт? — сухо спросила она.

— Это самый сложный момент, — Бершадов смотрел на нее испытующе. — Антон Кулешов выступает в ресторане «Парадиз» на Ланжероновской улице. Своих людей в этом ресторане у меня нет. Тебе придется думать, как организовать эту встречу. Тут уже придется проявить изобретательность.

— Но это невозможно! — В голосе Зины зазвучала злость. — Как я устрою эту встречу? Как я встречусь со знаменитым артистом?

— Придумай, — Бершадов пожал плечами. — Здесь я ни в чем помочь не смогу.

— А если я провалюсь? — Зина все больше и больше чувствовала ярость. — Ах, ну да, меня ведь не жалко. На опасном задании сначала подставляют агентов, которых не жалко потерять.

— Ты зря злишься, — Григорий был абсолютно спокоен, — я просто сказал тебе правду.

— Это твоя правда, — отрезала Крестовская. — У меня она своя.

— Мы на войне, — повторил Бершадов, и Зина вдруг поняла, что всю свою жизнь он будет носить панцирь, прятаться от нее и от всех. Но тут же ее обожгла ужасная мысль: а вдруг там, под панцирем, ничего нет?

— Когда начать? — спросила.

— Не спеши. Хорошо продумай и ориентируйся по обстановке, — Бершадов сделал очередной круг по комнате, потом подошел к ней. — Мне скоро уходить. Я так соскучился. Больше не будем о делах!

Неторопливо, но властно он положил ей руки на плечи, привлек к себе. Зина резко оторвала его руки от своих плеч, отбросила.

— Что это? — Глаза Бершадова превратились в узкие щели. — Что с тобой?

— Нет, — твердо сказала Крестовская и сама не поняла, откуда в ней эта твердость.

— Ты сошла с ума? — Григорий испытующе смотрел на нее. — Ты забыла, что я могу тебя уничтожить?

— А ты уже уничтожил, — спокойно ответила Зина. — Разве можно уничтожить меня во второй раз? Ведь плохие агенты с опасного задания не возвращаются.

— Как хочешь, — скривил губы Бершадов. Он развернулся и вышел из комнаты. Опустившись на диван, Крестовская закрыла лицо руками.

Она не плакала, просто думала. Бершадов сказал правду — Зина почти ничего не знала о подпольной работе, которая ведется в городе, она могла только подозревать, что та есть.

Зина принялась выстраивать всю информацию, которую она когда-либо слышала, в логическую картинку. Разумеется, она знала, что подпольщики находятся в катакомбах. Иногда об этом проговаривался Бершадов, давая ей редкие обрывки информации, иногда — Михалыч. Пару раз ей приходилось вступать в контакт с подпольщиками из других партизанских отрядов. На самом деле их не так было много в городе. И Зина знала, что большинство подпольных групп разобщены между собой.

Деятельность подпольных, так же, как и партизанских отрядов контролировалась из центра, из Москвы. И все они возглавлялись сотрудниками НКВД — такими, как Бершадов. По большому счету это были фанатики, способные бросить на алтарь свои жизни. Хорошо бы, если б только свои. Но зачастую — и всех остальных людей тоже. Ведь Григорий так и не понял, что растоптал их такое хрупкое, почти невесомое счастье…

Глава 7

«Румынское военное командование сообщает, что утром 13 ноября 1941 года двумя русскими террористами-коммунистами при закрытии входа в катакомбы были убиты два румынских солдата. Доводится до всех, что подобного рода террористические акты беспощадно будут караться румынскими военными.

В случае нападения на румынских офицеров, солдат и гражданских чиновников, а равно офицеров и солдат германцев будет расстреляно по 500 коммунистов за каждый террористический акт.

Все граждане города Одессы, которые знают о местонахождении террористов-коммунистов, скрывающихся в домах, погребах или катакомбах, обязаны немедленно сообщить в районные префектуры полиции».

В ноябре 1941 года это объявление румынской оккупационной военной администрации появилось во всех одесских газетах на нескольких языках. Так началась охота на подполье.

Румыны прекрасно понимали, что большая часть подпольных советских отрядов прячется в катакомбах, под землей. Но отсутствие карт катакомб, неумение ориентироваться на местности делало шансы на борьбу с подпольщиками и партизанами равными нулю.

Беспощадная подпольная война не на жизнь, а на смерть началась с того самого момента, когда румыны захватили Одессу. На самом деле в городе с 300-тысячным населением подпольщиков было очень мало. Но эта горстка храбрецов, боровшихся против огромного румынского гарнизона, оказывала просто отчаянное, порой героическое сопротивление.

Уже 18 ноября 1941 года одна из партизанских групп в районе железнодорожной станции Дачная провела серьезную операцию. Вот как это описывается в книге «Одесская область в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».

«…18 ноября 1941 года партизанская группа под командованием Ивана Ивановича Иванова в районе станции Дачная пустила под откос большой эшелон противника с живой силой. Из-под обломков разрушенного поезда оккупанты извлекли 250 трупов. В тот же день жандармы обнаружили вход в Нерубайские катакомбы и попытались проникнуть в подземелье. В завязавшейся перестрелке командир отряда Иванов погиб».

15 сентября 1941 года в политотделе Приморской армии было создано специальное отделение, которое за месяц успело подготовить 8 разведывательно-диверсионных групп и отрядов общей численностью 469 бойцов. В это же время Наркомат внутренних дел НКВД СССР направил из Москвы для подготовки к подрывной деятельности в Одессе специальную оперативную группу, оставившую в городе на нелегальном положении, помимо отдельных сотрудников, еще два небольших отряда чекистов.

Не оказался в стороне при организации подполья в Одессе и Одесский обком КП(б), актив которого, руководствуясь директивой Сталина от 3 июля 1941 года, начал «активную подготовку партизанского движения на занятых противником территориях».

Под руководством первого коммуниста Одесской области Колыбанова в городе создали 5 подпольных райкомов партии, для работы в которых было выделено 110 коммунистов. Также, согласно архивным документам, партийными функционерами было сформировано 6 партизанских отрядов, в которых общая численность подпольщиков составила 130 человек. Из них было 36 коммунистов, 35 комсомольцев и 59 беспартийных граждан.

Подготовка бойцов «невидимого фронта» проводилась в несколько этапов. Вначале будущие разведчики получали основы теоретических знаний диверсионной работы на пустующих дачах и пионерских лагерях Большого Фонтана. А для отработки практических навыков и закрепления их в боевых условиях этих людей затем обязательно засылали за линию фронта Одесского оборонительного района.

Не все проходили подобные экзамены.

К примеру, группа Цыбульского, в состав которой входили 15 человек, во время задания погибла полностью. А из группы Солдатенко, в которой было 46 диверсантов-разведчиков, живыми вернулись только четверо.

Историю одесского подполья можно условно поделить на два основных хронологических периода. Первый приходится на 1941-й — начало 1942 года.

Именно тогда в катакомбы уходили по приказу. Действия этих отрядов координировали представители разведки армии и сотрудники НКВД. В офицерском составе таких групп было также очень много сотрудников милиции, в частности, уголовного розыска. А общее руководство над всеми осуществляли партийные органы.

В Советском Союзе к подпольной, партизанской войне готовились очень качественно в конце 1920-х и в начале 1930-х годов. Сохранились свидетельства, благодаря которым можно понять, какой грамотный, почти научный подход был к этому виду боевой деятельности.

В стране были специально обучены или переучены сотни партизан закончившейся гражданской войны. Их опыт подпольной войны тщательно изучался, систематизировался и обобщался для создания общей боевой стратегии. Разрабатывались качественно новые диверсионные средства, при этом упор делался на навыках использования подручных материалов. Работа велась очень тщательно и успешно. К сожалению, большинство этих специалистов погибли в самом начале войны, так как были отправлены на фронт…

К концу 1930-х годов сталинское руководство в корне пересмотрело свое отношение к партизанской войне и к ведению других военных действий в целом: воевать решили малой кровью и на чужой территории. При таком новом сценарии партизанам места не находилось.

А значит, к началу войны в 1941 году никто заранее не готовил базы с оружием и продовольствием, никто не подбирал специалистов, никто не создавал конспиративную сеть. Все это пришлось делать наспех, в огромной быстроте в конце лета и начале осени 1941 года. И такая поспешность оказалась пагубной. Печальные, отрицательные результаты не заставили себя ждать.

Партийные органы, которым было поручено руководство партизанским движением, не представляли в полной мере специфики партизанской деятельности и поэтому создавали отряды спешно, не очень качественно подбирая личный состав. Таким образом, туда часто попадали совершенно случайные люди, не подготовленные ни морально, ни физически. Да и вообще смутно представляющие, куда и зачем они попали.

Еще хуже обстояло дело с местами дислокаций в катакомбах. Эти места выбирались просто хаотично, можно сказать, наобум, без предварительной оценки их пригодности, что приводило очень часто к трагическим последствиям: заблудившись в катакомбах, люди погибали от голода.

Вывод получался однозначный: подполье Одессы создавалось партийными органами бестолково, хаотично, в спешке. А всё это означало смертельный риск для партизан и подпольщиков. То есть вместо безопасности и защиты они получили дополнительную степень риска. И, что самое ужасное, часто были предоставлены сами себе.

К началу 1942 года в Одессе и в Одесской области действовали следующие группы:

Партизанская группа в селе Усатово под руководством К. Н. Сербулова в составе 29 человек. Партизанский отряд Ленинского района города Одессы под руководством К. А. Тимофеева — 60 человек. Подпольная организация в Одессе под руководством В. А. Мелотова и С. А. Мосолова — 58 человек.

Подпольная организация им. Свердлова под руководством Ф. П. Щербакова — 37 человек. Партизанская группа под руководством С. Я. Лозинского — 17 человек. Антифашистская группа «Советские патриоты» под руководством Стугарева — 23 человека. Антифашистская группа под руководством Е. В. Костякова — 10 человек. Подпольно-диверсионная группа под руководством И. С. Макушева — 14 человек. Прибугская подпольная организация партизанско-диверсионной направленности — 188 человек.

Партизанский отряд «Буревестник» — 187 человек. Партизанский отряд Каролино-Бугаза — 55 человек. Партизанская группа Беляевского района — 39 человек. Подпольно-партизанская организация Березовского района — 72 человека. Подпольная организация Гайворонского района — 74 человека. Партизанский отряд «Южный» Голованевского района — 44 человека.

Подпольная организация Доманевского района — 24 человека. Подпольно-партизанская организация Овидиопольского района — 28 человек. Партизанский отряд Одесского пригородного района — 82 человека. Партизанский отряд им. Жданова, Песчанский район — 25 человек. Партизанский отряд Красноокнянского района — 27 человек. Подпольно-диверсионная группа под руководством П. Д. Заливчего, действовавшая в порту Одессы, — 15 человек.

Партизанская группа под руководством Соколова — 17 человек. Антифашистская диверсионная группа под руководством М. Г. Чернышева — 10 человек. А также коммунисты, оставленные обкомом и райкомами КП(б)У в тылу врага в Одессе и в Одесской области.

Также были известны имена руководителей партизанских отрядов, оставленных непосредственно в Одессе: А. Ф. Солдатенко — умер голодной смертью в катакомбах; Н. С. Жуков-Орлов — ушел в катакомбы, судьба неизвестна; И. Н. Поддубный — ушел в катакомбы, судьба неизвестна; Рыбчук — ушел в катакомбы, судьба неизвестна; Мельник — расстрелян в 1942 году.

Самым тяжелым, страшным и сокрушительным временем для одесского подполья был конец 1941-го и начало 1942 года. В это время оно едва не погибло.

Провалы, аресты, облавы, казни — все это одно за другим обрушилось на подпольно-партизанские группы, еще нетвердо стоящие на ногах и просто потерявшиеся в первое время под бременем страшной подпольной войны, о которой не имели ни малейшего представления.

И без того сложно было пережить совершенно новые условия жизни: на земле подпольщиков ждал вечный страх провала и понимание того, что роковой может стать любая мелочь, а под землей — холод, темнота катакомб, голод, отсутствие элементарных удобств, непривычность такого подземного существования.

Все это приводило к тому, что подпольная деятельность, лишь появившись, и без того давала сбой. Явочные, конспиративные квартиры проваливались одна за одной. В казалось бы проверенных местах подпольщиков ожидала засада. В подземные ходы катакомб враги бросали бомбы, провоцируя подземные обвалы, погребавшие людей заживо. Складывалось впечатление, что подполье подстерегала жуткая напасть.

Но причину этой напасти выяснили очень скоро — благодаря тому, что под землю ушли не только сотрудники НКВД, но и действительно опытные оперативники, привыкшие вести следствие в любых условиях. И причиной этой оказалась серьезная, роковая ошибка, которую совершило партийное руководство, решив, что во главе подпольно-партизанского движения обязательно должны находиться не военные, не оперативники или энкаведешники, а верхушка партийных органов. Человеческий фактор всегда был самым главным, и именно к нему отнеслись с таким преступным пренебрежением.

Инструкция, важные указания пришли, разумеется, из Москвы. Сразу после того, как город был занят противником, вооруженное подполье должен был возглавить первый секретарь обкома партии. В 1941 году в Одессе эту должность занимал человек по фамилии Колыбанов. Решительный, жесткий, грубый и авторитарный в мирное время в первый же месяц оккупации он растерял весь свой «боевой» пыл и… трусливо сбежал из города, оставив возглавлять партизан двух своих заместителей — Петровского и Сухарева.

Но уже на пятый день после взятия Одессы румыны арестовали Петровского. Все были твердо уверены, что он будет расстрелян. Румынам стала известна его партийная деятельность, а всех партийных работников, так же, как и сотрудников НКВД, расстреливали моментально, без суда и следствия.

Каково же было удивление одесситов, когда 25 октября Петровского выпустили из тюрьмы! Он объяснил это тем, что у румын не было прямых доказательств его партийной деятельности, и он сумел отговориться тем, что с партийцами был связан его однофамилец, а сам он честно работал простым рабочим на заводе.

И ему… поверили. Очень скоро руководители всех подпольных ячеек получили инструкции с указанием: каждый месяц информировать Петровского лично о готовящихся акциях, а также о местах их проведения.

Кроме того Петровский потребовал сообщать ему все личные данные действующих партизан и новых, поступавших в отряды. После этого провалы пошли один за другим.

Буквально все операции партизан были неудачными. Румыны давили одесские подпольные группы как орешки. Уже к январю 1942 года было уничтожено 265 партизан.

Командиры отрядов забили тревогу. За товарищем Петровским было установлена слежка. И выяснилось, что он все партизанские данные переправлял в сигуранцу, румынскую полицию.

В руки румын стекалась самая свежая и достоверная информация: места дислокации отрядов, данные партизан, фамилии связных, адреса явочных квартир… Очевидно, во время ареста Петровского запугали так, что смерти он предпочел работу на румынскую контрразведку.

Не пощадил Петровский и своего бывшего коллегу Сухарева, который, перепугавшись, отошел от партизанского движения, а стал работать сторожем в частном магазине. По доносу Петровского его нашли и расстреляли.

Когда руководству стало известно о предательстве Петровского, пришлось срочно менять все данные, которые уже попали в руки румын. Работа была адской!

А Петровский так и не насладился ценой своего предательства — он был застрелен, и труп его бросили на улице рядом с домом.

После этого румыны начали действовать более тонкими методами. А одесское подполье еще долго приходило в себя после такого удара.

Да, удар действительно был сокрушительный: румынам удалось уничтожить самых опытных партизан, лучших агентов подпольщиков. Постепенно в партизанские отряды стали вливаться новые силы, но не всегда они были достойными. Новоприбывших стали сурово проверять: теперь строгая проверка была обязательной для всех, кто пытался присоединиться к подпольной группе. И если выяснялось, что кандидат в партизаны когда-то был под румынским арестом, такого и близко не подпускали к отрядам.

С каждым днем оккупации нужда в партизанах возрастала. Отрядов требовались сотни, бойцов — тысячи. Но еще нужнее были опытные командиры, способные вести подпольную войну, знакомые с азами военного дела, разведки и контрразведки.

Такие кадры поставляли стране бывшие чекисты. Правда такова: именно органы и войска НКВД сыграли ведущую роль в развертывании партизанского движения, создании отрядов и диверсионных групп на первом этапе партизанской борьбы. С первых дней войны в работу по созданию партизанских формирований включились органы государственной безопасности.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июля 1941 года НКВД и НКГБ были объединены в Народный комиссариат внутренних дел под руководством Лаврентия Берии.

Перед работниками НКГБ, переводившимися полностью на нелегальное положение, ставилась задача организовывать совместно с НКВД партизанские отряды на занятой врагом территории.

Именно с такой целью и остался в Одессе Бершадов. Но Зина даже не знала в точности ни его должности, ни места его в организации этой партизанской войны. Несмотря на их личные отношения, Григорий не был откровенен с нею. И как ни пыталась Крестовская понять чуть больше, у нее все равно не получалось.

Но кое-что ей все же приходило в голову. Так, к примеру, она догадалась, что именно Бершадов придумал разместить партизанские отряды в катакомбах. Зина чувствовала и видела, что к катакомбам он относится как-то по-особенному, они словно притягивали его.

И это оказалось блестящей идеей, ведь Одесса по своей природе обладала таким мощным способом укрытия и маскировки, как катакомбы. Выследить в них партизан было невозможно. Это все равно что выслеживать отряд в горах тем, кто не имеет о них никакого представления. Поэтому практически все подпольное движение Одессы оказалось под землей.

Глава 8

Утро 7 января 1942 года, Одесса

Зина одевалась в полутьме, с тоской глядя на замерзшие окна. Черную ткань она успела отдернуть, и теперь глазам ее открывался кружевной узор, который оставил на стекле мороз.

Холод не спадал. Вот уже несколько дней Одесса замерзала. И не было пытке этой ни конца ни края. В комнате стоял пронизывающий холод, несмотря на то что печка тлела всю ночь. Но особого пламени не было — неоткуда было взяться топливу. Хорошо хоть воздух был терпимым, не сильно заледенел и не царапал до крови горло. А то бывало и такое, когда печку совсем нечем было топить.

Зина старалась одеваться быстро, чтобы не растерять остатки тепла. На работу в кафе ей надо было к восьми. Хотя само кафе открывалось в девять, хозяин требовал, чтобы все работники приходили раньше — приготовить продукты, растопить печи, убрать столы. Уборщицы в кафе не было — для этого хозяин был слишком жадным, поэтому и в зале, и внутри, в служебных помещениях, убирали сами работники кухни. Для этого тоже нужно было приходить заранее, так что работы было очень много.

Бывали дни, когда Зине хотелось все это бросить. Но тогда она вспоминала о людях, которые сидят в катакомбах, под землей. И словно видела их мерцающие под землей глаза. И тогда все испытания в кафе казались ей просто детскими игрушками в песочнице. Она переносила их с такой легкостью, что даже удивлялась сама себе — никогда бы не подумала, что откуда-то у нее возьмутся для этого силы. Зина знала точно: она не выдержала бы жизни в катакомбах, просто сошла бы с ума. А потому и радовалась, что живет не под землей, а на ней.

Просыпаясь по утрам, Крестовская не включала свет, она только отдергивала с окон черную ткань. Ей очень нравилось смотреть, как светлеет небо и на спящий двор падают рваные тени.

К счастью, добираться ей от Ленинградской до Староконного рынка было недолго, и Зина могла позволить себе не вставать чуть свет. Но все равно — была зима, светало поздно, и ей оставалось любоваться тем, как ночная тьма потихоньку превращается в день.

Это утро было не совсем обычным, и не только из-за морозных узоров на окнах, которые всколыхнули в ней давно забытое ощущение детства. Зина вспомнила, что сегодня 7 января, Рождество. Этот светлый праздник ее семья всегда праздновала, с самого ее детства. Правда, в последние, советские, годы тайком.

Когда была жива бабушка, она всегда пекла рождественские сладкие коржики на меду и дарила маленькой Зине подарки. Потом мама унаследовала эту традицию и на каждое Рождество устраивала небольшой праздничный стол.

Для них это был праздник, и Крестовская хорошо помнила знакомое с детства ощущение светлой радости, которое с нежностью охватывало ее душу. И этот свет впоследствии помогал перенести очень много испытаний. Зина любила этот праздник.

И когда мамы не стало, она все равно придерживалась традиции, накрывая для себя маленький праздничный стол в каждое Рождество. Покупала только то, что любит. Даже пыталась готовить. И устраивала себе полный, сладкий отдых от всего.

Зина думала о том, что это будет первое в ее жизни Рождество, когда на столе ее не будет ничего вкусного. Не будет праздника. А чтобы заглушить горечь и отчаяние, есть только принесенный Бершадовым самогон в буфете. Это пойло Зина пила с отвращением, ведь эта бурда ничем не напоминала любимый ею благородный коньяк.

Но оставалось стиснуть зубы и довольствоваться тем, что есть. Самогон хотя бы отключал мозги. Без этого можно было просто сойти с ума.

Рождество… Зина прекрасно знала, что ни немцы, ни румыны его праздновать не будут.

Немцы вообще все праздновали по-своему, во всяком случае те, которых встречала Крестовская, а румыны, похоже, вообще забыли про религию, когда стали союзниками Германии. Зина сомневалась, что эти безалаберные, вороватые румынские вояки, любящие погулять, выпить, потанцевать и украсть все, что плохо лежит, были сильно религиозны до вступления в армию Гитлера.

Конечно, Зина не могла знать про всю Румынию, но то, на что она насмотрелась в оккупированной Одессе… Бесконечно пьяные румынские рожи… Часто румынские солдаты норовили не заплатить по счету, и следить за ними нужно было во все глаза.

Они таскали из кафе стаканы, ложки и вилки. И когда там гуляла румынская солдатня, всегда был недочет столовых приборов. Это страшно бесило жадного хозяина, но жаловаться было нельзя. Поэтому приходилось терпеть.

Значит, сегодняшний день будет совершенно обычным, без праздника. Зина почувствовала приближение тоски. Что ж, придется справиться. Мотнув головой, она решительно вышла из комнаты.

Вот уже некоторое время Крестовская была сама не своя. Задание, полученное от Бершадова, не давало ей спать, и мысли о нем страшно действовали на нервы.

Еще больше бесило ее то, что это задание он дал ей как плохому агенту, которого не жаль. Если провалится, так и будет. Значит, он считал ее настолько беспомощной, что просто не верил в то, что она проникнет в запретную зону, применив все свои силы и способности. Почему он так поступил с ней?

Зине хотелось во что бы то ни стало доказать ему, что он ошибается. Ей во что бы то ни стало было надо попасть в «Парадиз», наладить контакт со звездой Кулешовым и утереть Бершадову нос.

Да, легко мечтать, что прорвешься сквозь туман. Легко сказать «попасть в „Парадиз“». Но как в реальности это сделать? Зину страшно мучил этот вопрос: как?

Просто пойти в ресторан, заказав столик? Даже не смешно. Таких денег у нее не было. Таких денег вообще ни у кого не было из ее окружения.

Изобразить из себя девицу легкого поведения, в надежде на то, что кто-нибудь пригласит ее в дорогой ночной клуб? Это было еще более нелепо. Никак, ни с какой стороны, ни под каким видом Крестовская не могла сойти за девицу легкого поведения, которые стайками вились вокруг румынских офицеров и солдат.

Во-первых, возраст. Тем девицам было лет 17–18, максимум — 20. Сколько же их появилось в Одессе в последнее время! Вчерашние школьницы, сидевшие за партой, с началом оккупации стали заправскими проститутками.

К тому же в город приехало огромное количество сельского населения, спасающегося от близости фронта. Все они теснились в каких-то трущобах и голодали вместе со всеми. Но вот девицы не желали голодать.

Никакой работы в городе не было. А яркая ночная Одесса блестела ослепительными огнями. Вот и потянулись на Дерибасовскую разукрашенные девицы, и отбоя от оккупантов у них не было.

Отношение к одесским женщинам у врагов было особое. Зина слышала много разговоров, анализировала и делала выводы.

Румыны были жуткими бабниками, они страшно любили ярких одесских женщин и таскались по южным проституткам изо всех сил. Им было все равно, какого уровня девицы их развлекают. На них румыны денег не жалели, были щедры, любили попойки в ресторанах и оргии в подпольных борделях, где вино лилось рекой, а вчерашние колхозницы обогащались марками и драгоценностями, отобранными у евреев. Гульки, попойки, шлюхи — именно этим жила доблестная румынская армия во время, свободное от службы, то есть от арестов и грабежей.

У немцев же к славянским и, в частности, к одесским женщинам было особое отношение. Они не были бабниками по своей природе. Германская сдержанность отражалась не только в их пунктуальности и скрупулезности, но и в отношении к противоположному полу.

Все высокие немецкие чины пришли в армию по идейным соображениям и все они разделяли взгляды фюрера на чистоту расы и на деление людей на чистокровных представителей высокого народа и грязных животных.

Славянки в представлении немцев как раз и были грязными животными, и такими женщинами очень многие немцы брезговали. Идейные арийцы считали для себя унизительным совокупляться со славянками и тем подвергать риску свою чистую кровь. Поэтому случаи, когда высокопоставленные немцы вступали в связь во славянками, были очень редки.

Известно, что немецкие офицеры не насиловали пленных женщин, которые попадали в гестапо пусть даже по подозрению в связи с партизанами. Били, пытали, но не насиловали. Для них это было мерзко, все равно, что вступить в связь с животным.

То же самое касалось и евреек. Такая связь вообще была абсолютно недопустима. И секс с еврейкой для высокопоставленного идейного немца был ну как секс с собакой или свиньей, то есть жуткое извращение, зоофилия, от которой невозможно будет отмыться до конца жизни.

Эта брезгливость выражалась в том, что и в концлагерях, и в лагерях смерти евреек немцы не насиловали, настолько сильно была вбита пропаганда в их головы.

А значит, как бы ни пыталась Зина попасть таким образом в «Парадиз», ей ничего не светило. По возрасту она давным-давно не годилась в шлюхи, ведь разменяла четвертый десяток. Она всегда была очень здравомыслящим человеком и понимала, что не сможет соблазнить какого-нибудь немецкого офицера и не представляет никакого интереса рядом с 18-летними юными крестьянками.

Во-вторых, внешность. Крестовская никогда не считала себя красавицей. А во время оккупации она стала выглядеть откровенно плохо. От недоедания страшно похудела, и сквозь тонкую кожу уродливо проступали костлявые ребра.

Что ни говори, а мужчины любят формы. И всегда предпочтут обладательницу округлых форм такой вот тощей замухрышке.

Лицо стало землистого оттенка и казалось прозрачным. Волосы были тонкими и ломкими. А губы постоянно шелушились и трескались.

К тому же Зина давно перестала за собой следить. О какой косметике могла идти речь, если для того, чтобы выжить, она ела картофельные очистки! Не хватало еды — разве можно было думать о чем-то другом?

Крестовская давно забыла, как пользоваться косметикой. Да у нее ничего и не было. При бегстве с Соборной площади она взяла самую мелочь — пудру, какой-то крем… Но пудру у нее украли румыны во время обыска на Градоначальницкой — советской Перекопской Победы. А крем закончился, и Зина забыла о нем.

К тому же ей совершенно не хотелось краситься и мазать лицо кремом. Все это осталось в той, прошлой жизни. В глубине своей души она носила траур и знала, что будет носить его до того момента, пока враг не уберется с ее родной земли.

Мазаться помадой и румянами, когда ее родную Одессу топчет враг, сжигает людей заживо, вешает 16-летних детей, обрекает на мучительную смерть от голода стариков? Красить лицо, когда виселицы расставлены по всему городу, и ни один день не обходится без казней? Пытки, расстрелы, повешения стали обычным делом. Проходить под виселицами с разукрашенным лицом?

Для Зины это было кощунством. Этот душевный траур был ее правом на человеческое достоинство. Нет, она носила его не по Сталину, не по советской стране. Она носила его из-за горя, которое обрушилось на ее родную землю, на людей, которые всегда смеялись в ее городе, а теперь из него исчез смех. И ей было плевать на Сталина и на пропагандистские лозунги о советском будущем. Враг мучил не Сталина и не лозунги, он мучил ее Одессу…

Ну а к тому же, это уже в-третьих, у Зины просто не было подходящего платья, которое она могла бы надеть в такое место, как «Парадиз». Ее платья давно уже вышли из моды. Несколько вечерних, сшитых у дорогой портнихи совсем перед войной, она оставила на Соборной площади, посчитав невозможным брать их с собой. Куда она станет их надевать, зачем? Душа Зины была испепелена, и она не представляла себе, как станет надевать яркие нарядные платья… Это было бы таким же кощунством, как и красить лицо…

Размышляя обо всем этом, Крестовская вдруг подумала: интересно, а знал ли Бершадов все это, обо всех этих причинах, по которым она не сможет проникнуть в «Парадиз» как роскошная женщина? И ехидный внутренний голос подсказывал: конечно знал! На то и был расчет. И Зине стало и обидно, и смешно одновременно.

Она пришла в кафе без пяти восемь и сразу поразилась тому, что в то утро все было не так, как всегда. В тесное помещение зала, в котором стулья еще не сняли со столов, вдруг набились все работники во главе с хозяином, который нервно расхаживал перед ними. Это было очень странно, потому что за все время, сколько Зина помнила, хозяин никогда не приезжал к такому часу.

Она попыталась поймать взгляд Михалыча, но это было бесполезно, ведь все равно не поговоришь при всех. Крестовская тихонько примостилась на краешке стула, который сняла со стола, и стала ждать продолжения. Оно не задержалось.

— Я собрал вас всех, чтобы… В общем, вы все понимаете, что ситуация тяжелая, — начал хозяин, и понеслось… Впрочем, он говорил всё как всегда: мало посетителей, высокие цены на продукты, жесткий контроль за работой со стороны оккупационных властей…

— Короче, все вы теперь будете работать по сменам. И открываться будете не каждый день. Ну и плату получать будете соответственно.

Тут только Зина разглядела в глубине зала каких-то двух теток, которые были ей не знакомы.

— Те из вас, кто не будет работать каждый день, смогут поискать работу в других заведениях города, — сказал хозяин и стал зачитывать фамилии.

— Карелина, ты выходишь на работу 10 числа, — обратился он к Зине. — Сейчас можешь идти домой. Ты свободна.

Но вместо того, чтобы расстроиться, Зина вдруг задохнулась от нахлынувших на нее эмоций. Вот оно, решение! Судьба подкинула ей этот выход, о котором она думала все это бесконечное время! Теперь с чистой совестью она пойдет искать работу в кабаре «Парадиз»! Посудомойкой, официанткой, поваром, кухонной работницей — да кем угодно! Она это будет делать на абсолютно законных основаниях, и ни у кого это не вызовет никаких подозрений!

Крестовская просто вспотела от радости. Ну конечно — раз свободна, то пойдет в кабаре сегодня же вечером. А вдруг ей повезет и ее возьмут?

Но нужно было играть, поэтому Зина изо всех сил постаралась изобразить огорчение.

Когда собрание закончилось, она тихонько проскользнула к Михалычу. Свободно можно было поговорить только в кладовке, поэтому она подождала, пока Михалыч пойдет за крупой.

— Что это было? — шепотом спросила Зина, прекрасно зная, что Михалыч всегда в курсе всего.

— Ходят слухи, что у него кафе хотят отобрать, Кто-то серьезный, — так же шепотом ответил Михалыч, — да и у него самого личные неприятности. Новых двух теток видела, в углу сидели?

— Видела, — ответила Зина.

— Родственницы это его из деревни. В город приехали. Говорят, у них там голод. Зажиточные хозяйства румыны отбирают, работы нет. А детей надо кормить. За наш счет. А нас вон! — Михалыч выругался сквозь зубы. — Как будто нам жить не надо! Одна из этих пойдет поваром. Что она наготовит?

Зина печально вздохнула. Михалычу нельзя было говорить, что для нее все сложилось наилучшим образом. Поэтому она посокрушалась для приличия и ушла.

Крестовская была абсолютно спокойна. Вечером ее ждал «Парадиз».

Глава 9

Вечер 7 января 1942 года, Одесса, кабаре «Парадиз»

Фасад «Парадиза» сверкал яркими электрическими огнями. Несмотря на то что для жилых домов по-прежнему существовало правило затемнять окна черной тканью, ночные заведения сверкали вовсю. На входной двери над двумя уродливыми зелеными пальмами были развешаны гирлянды из разноцветных лампочек, бросавшие красочные отблески на грязный снег. Праздник среди чумы, среди смерти — Зина не могла не признаться самой себе, что никогда не видела более жуткого и жалкого зрелища.

Соваться через главный вход было не только бессмысленно, но и опасно. Наверное, Бершадов думал, что именно так она и сделает, посылая ее на верную смерть.

Однако Зина была не настолько глупа, чтобы играть в игры по правилам Бершадова. Спрятавшись за деревом на противоположной стороне улицы, она внимательно следила.

К яркому входу в «Парадиз» подъехал черный автомобиль, представительный до тошноты, — именно на таких претенциозных машинах ездила новая власть. Задняя дверца хлопнула, выпуская на воздух толстого румына в офицерской форме. На его жирной руке, похожей на окорок, висела девчонка лет 18-ти, крашеная блондинка с перманентной завивкой. Несмотря на отчаянный мороз, девчонка была без головного убора, только в легкой шубке из каракуля. Еще на ней были летние туфли на высоченных каблуках и тонкие чулки.

Зина прекрасно представила, как отчаянно мерзнет эта любительница хорошей жизни. Девица вульгарно хохотала, цепляясь за руку румына. Похоже, она была изрядно пьяна. Мерзкая парочка скрылась в сверкающих дверях «Парадиза».

Пройдя немного вперед, Зина увидела подъезд жилого дома. Внезапно ей в голову пришла одна идея. Быстро перебежав дорогу, она вошла в подъезд. И по кухонным запахам поняла, что ее идея верна — именно в этот двор выходил служебный вход кабаре «Парадиз».

Двор был явно жилым, но слева Крестовская разглядела большую серую дверь, которая была приоткрыта, несмотря на мороз. Именно из нее и вырывались запахи кухни — те самые, которых ни за что не должны учуять посетители. Это про себя Зина деликатно отметила: «запах». Говоря откровенно, это была мерзкая вонь.

Пахло подгоревшим маслом, жареным луком, топленым дешевым свиным салом — нутряком… Слившись воедино, все эти запахи создавали такое плотное амбре, рядом с которым просто невозможно было находиться. Зине вдруг подумалось, как страдает от такого соседства большинство жильцов.

Да, это был служебный вход в «Парадиз» — приоткрытая серая дверь, такая неприглядная с виду. Тыл, который отличался от фасада, как небо от земли.

За дверью слышались голоса, шла какая-то возня, чем-то грохотали, звенела посуда. Зина подошла поближе. Рядом с дверью стояли две большие жестяные бочки — их использовали как мусорник. Бочки доверху были забиты гнилыми овощами и завонявшимися объедками.

Но возле бочек не было ни крыс, ни собак, ни котов. От них не было бы отбоя в той, прошлой жизни. В Одессе всегда любили животных. Коты же составляли настоящий культ — были местными божествами. Но сейчас животных не было, и Крестовская прекрасно знала почему.

Животных ели. От голода люди ловили и ели котов, крыс, собак. Те, у кого дома жили животные, держали их под замком, потому что их нельзя было выпускать — сразу бы поймали. Такими были страшные реалии оккупации — изнанки фасадов сверкающих ночных кабаре. И именно такая вот жуткая реальность давала о войне представление больше, чем любая агитация, любые лозунги, любые слова.

Сама Зина еще не дошла до такой степени голода. И лично для себя предпочла бы смерть, чем жаркое из собаки или кота. Но она понимала тех людей, которые уже стояли на дне пропасти. Людей, которые хотели выжить во что бы то ни стало и сохранить живыми своих детей. Понимала… Но простить не могла. Никого. Ни тех, кто поступал таким образом, — убивал животных, ни тех, кто довел их до этого. И потому в душе ее еще больше усиливался страх.

Вздохнув и собравшись с силами, она вошла в приоткрытую дверь. И тут же оказалась в длинном полутемном коридоре, в конце которого виднелся ярко освещенный проем — кухня. Туда выходили и другие двери, но кухня была видна отчетливей всего. Зина медленно пошла вперед.

Она слышала голоса многих людей. Очевидно, в кухне происходила настоящая запарка. Сейчас было начало восьмого вечера — то есть самое горячее время в кабаре. А зал был полон — Крестовская сама видела, как туда заходили посетители. Все они пришли выпить и поесть, и работники кухни просто сбивались с ног.

Она прошла еще немного по коридору, как вдруг услышала, что сзади нее стукнула какая-то дверь. Зина замерла. Сердце бешено заколотилось. Она услышала позади себя шаги.

Резко обернувшись, Зина увидела за собой белые сверкающие глаза и ярко-красную блестящую ткань. В первый момент ей показалось, что у человека вообще нет лица.

Она отпрянула к стене, едва не издав крик ужаса. Сердце просто выпрыгивало из груди. Но потом, пытаясь взять себя в руки, Крестовская поняла, отчего в слабо освещенном коридоре возникла такая иллюзия. Человек, стоящий за ней, был чернокожим. Это был швейцар Жан.

— Что ты здесь делаешь? — Он выступил вперед и попал в узкую полоску света тусклой коридорной лампочки. Зина увидела, что это пожилой человек, одетый в ярко-красную ливрею с позолотой, и в его пышных волосах уже пробивается седина.

Африканец при этом смотрел недобро, и от него просто волнами шла какая-то странная злость. Казалось, еще мгновение — и он схватит Зину за горло и вытрясет из нее всю душу. Испугавшись, она еще больше отступила к стене.

— Я спросил: что ты здесь делаешь? — Жан говорил совершенно без акцента.

— Простите… — голос ее задрожал, — я зашла спросить.

— Как зашла?

— Дверь была приоткрыта… — Голос продолжал дрожать, и Зине подумалось, что для маскировки это неплохо. Пусть примет ее за обычную дурочку.

— Ну и что, что приоткрыта? — тут же перебил он ее резко. — Разве это значит, что в нее может соваться кто попало? Зачем ты вошла? Воровать?

— Нет! — выкрикнула Зина, демонстрируя страшную обиду. — Я про работу зашла спросить! Вдруг найдется. Я не воровала никогда в жизни! Как вы могли такое подумать!

— Насчет какой работы? — переспросил Жан, словно не понимая, как будто Зина говорила на непонятном языке.

— Ну, может, на кухне. Я работу ищу. Любую. Могу быть посудомойкой, помощником повара, официанткой. Я все, что угодно, делать могу.

— Официанткой?! — Жан вдруг расхохотался и отступил на шаг назад.

Африканец с презрением рассматривал Крестовскую с головы до ног. Вид у нее действительно был не очень. Старое, поношенное пальто, голова перевязана пуховым платком, бледное, изможденное лицо… Весь ее вид говорил о болезненности и глубокой нужде. Зина выглядела так, как большинство женщин в оккупации. Собираясь в «Парадиз», она специально оделась пострашнее, чтобы легенда о поиске работы выглядела правдой.

Однако Жан видел перед собой лишь жалкое, уродливое, истощенное существо, а не женщину. Как не похожа она была на веселых, кокетливых и молодых официанток, на нарядных барышень, проводивших досуг с румынскими офицерами! Не женщина, а жалкая тень. И эта уродина смела еще соваться в приличное заведение, предлагать свои услуги!

Схватив Зину за плечо, он с силой толкнул ее по направлению к двери:

— Пошла вон!

— Подождите! — Крестовская попыталась вырваться и повысила голос. — Подождите, но, может, что-нибудь у вас найдется? Какая угодно работа! Я все делать могу! Могу кастрюли чистить, полы мыть. Мне очень нужна любая работа!

— Нет здесь для тебя никакой работы, побирушка! Убирайся вон!

Вдруг раздался скрип и в коридоре открылась одна из дверей. На пороге возникла очень полная дама зрелых лет, с высокой пышной прической из седых волос. Ее тяжелое платье из черного шелка было заколото у подбородка массивной золотой брошью. Дама выглядела надменной и величественной, как английская королева.

Зина моментально отметила, что при появлении дамы африканец переменился. Он сразу стух, и на его лице появилось заискивающее выражение.

— Пфуй! Вопли, крики! — Дама надула щеки. — Что здесь происходит? Здесь приличное заведение, а не ваш русский бардак!

— Простите, Матильда, — стушевался африканец, — вот эта побирушка вломилась. Сейчас я ее вышвырну.

— Я не вломилась, — тут же вмешалась Зина, понимая, что это ее шанс, — я спросила, нет ли для меня какой работы. У вас много посетителей, может, какая-нибудь работа есть.

— Работа? — Глаза дамы сузились. — Ты ищешь работу? А что ты умеешь делать?

— Я могу работать помощником повара, посудомойкой, официанткой, — заторопилась Зина. — Делать все, что угодно. Я очень аккуратная и исполнительная. На последнем месте работала помощником повара. Но кафе закрылось. Я ищу работу и вот решила зайти к вам. Подумала, может, вам нужны люди?

— Нам действительно не хватает посудомоек. — Матильда кивнула, и было видно, что речь Зины произвела на нее хорошее впечатление. — Две ушли на прошлой неделе. И ты будешь мыть посуду?

— Буду! — горячо отозвалась Крестовская.

— Покажи руки! — скомандовала дама.

— Простите, что? — переспросила Зина.

— Руки, говорю, покажи! Посмотреть хочу, правду ли ты говоришь.

Крестовская протянула руки вперед. Глядя на ее пальцы, можно было поверить в ее рассказ: маникюра не было, ногти были обрезаны коротко, но были чистыми, без грязи под ними.

От работы в кафе руки Зины загрубели, покрылись трещинами и шрамами. Но по старой привычке врача-патологоанатома она всегда обрезала ногти очень коротко и привыкла тщательно мыть руки, постоянно держать их в чистоте.

Матильда удовлетворенно кивнула — было видно, что руки Зины ей понравились.

— Ты куришь? — продолжила она.

— Нет, — мгновенно соврала Зина, сориентировавшись на месте.

— Хорошо. Я не выношу курящих женщин. Работать на кухне курящая женщина у меня не будет. Ладно. Я тебя возьму.

— Но как же… — запротестовал было Жан, однако Матильда бросила на него испепеляющий взгляд:

— Пошел на свое место! Я и без тебя разберусь!

Все знали, что спорить с хозяйкой не только бессмысленно, но и опасно. Поэтому африканец исчез мгновенно, растворился в темноте.

— Иди на кухню, работай, — скомандовала Матильда. — Тебе расскажут и покажут, что делать. Приходить каждый день будешь к четырем часам дня и оставаться еще час после закрытия заведения. Так как будешь нарушать комендантский час, получишь специальный пропуск. Все сотрудники ресторана его имеют. Расчет будет происходить каждые три дня.

— Спасибо! — Все в душе Зины пело, и, подыгрывая сама себе, она показывала это ликование внешне.

— Сильно не радуйся, — Матильда скривилась, — если увижу, что плохо моешь посуду, вышвырну без сожаления. Шутки здесь не пройдут.

Кухня тонула в клубах белого чада. Суетилось на ней человек десять — и женщин, и мужчин. Главным поваром был мужчина лет пятидесяти с добрым, но уставшим лицом. Он выдал Зине белый фартук и указал на длинную мойку с несколькими кранами, за которой стояли две женщины.

— Будешь работать здесь, с ними. Людей нам действительно не хватает.

С удивлением Зина обнаружила, что кухня перегорожена на несколько закутков. Главный повар — представляясь Зине, он сказал, что его зовут Микола, — поймал ее взгляд:

— А это для артистов. Артистки здесь переодеваются.

— Как артистки? — удивилась Зина. — Здесь же кухня!

— А вот так. В ресторане только звезды имеют отдельную гримерку. А все остальные — в кухне, с народом.

— У вас и звезды выступают? А кто, например? — Крестовская выразила всем своим видом горячую заинтересованность.

— Ну, иди работай, — не ответив на ее вопрос, Микола переменился в лице, — некогда нам разговаривать.

— Привет. Меня Людой зовут. — Женщина, стоявшая рядом с Зиной возле мойки, повернулась к ней. Она была молодая, не старше 35 лет, чем-то похожая на нее внешне — такая же бледная, изможденная, как и сама Зина.

— Очень приятно. Вера, — представилась Крестовская конспиративным именем, на которое у нее были официальные документы. — А ты давно здесь работаешь?

— Второй месяц уже. Платят хорошо, только работа адская. Сама узнаешь.

Руки Зины погрузились в мыльную пену. Гора посуды росла с неимоверной скоростью. Казалось, чем больше они моют, тем больше посуды приносят из зала.

От мыльной пены и горячей воды руки Зины стали болеть, а уже через два часа спина ее не разгибалась. Это гораздо хуже, чем делать вскрытие, машинально подумала она. Мытье посуды требовало тяжелого физического труда.

Работы было так много, что Зина не могла даже словом переброситься со своей соседкой. Тем более, время от времени в кухне появлялась Матильда, явно наблюдавшая за работой новенькой. Но, судя по всему, она осталась довольна.

Как оказалось, в работе посудомойки был большой плюс: иногда тарелки приносили почти полными, с нетронутой едой.

— Нам разрешают брать это, — шепотом сказала Люда, сунув в руку Зины небольшую банку, — Матильда не следит, а Микола закрывает глаза. Он добрый. Знает, что мы голодаем.

Очень скоро в баночке Зины уместились две целые котлеты и картофельное пюре — просто царская снедь! Она аккуратно спрятала банку с едой в пальто, висевшее на вешалке, замотав в рукав.

Через три часа было разрешено сделать небольшой перерыв. Третья женщина куда-то ушла, а Люда с Зиной сели на скамейку возле стены.

— Мало работы сегодня, — сказала Люда.

— Как это мало? — поразилась Крестовская, для которой мытье всех этих бесконечных тарелок стало адом.

— Ты не видела, что здесь на концертах делается! Когда знаменитости выступают, Лещенко или Антон Кулешов.

— Я спросила у Миколы, какие знаменитости здесь бывают, но он ничего не сказал.

— А ты больше никогда не спрашивай, — голос Люды понизился до шепота, — здесь это больная тема. За расспросы могут и с работы выгнать.

— За что? — удивилась Зина.

— За расспросы, говорю. Особенно о звездах. Они здесь все не свои после убийства Кулешова.

— Что? — ахнула Зина, никак не ожидавшая такого поворота.

— Ну да, ты же не слышала. Они это тщательно скрывают. Говорят, что Антон Кулешов куда-то уехал. А на самом деле убили его, прямо здесь, в «Парадизе», еще 4 января.

— Да ты что! — Зина всплеснула руками. — Как же это? Антон Кулешов! Такой знаменитый артист! Что же произошло?

— Никто не знает. У нас об этом запрещено говорить. Но так как ты новенькая, тебе расскажу, — убедившись, что поблизости никого нет, Люди зашептала прямо ей на ухо: — Выход его на сцену был. Он опаздывал. Матильда пошла в гримерку. Запертую дверь взломали. А там — он…

— Убит? — Зина насторожилась, чтобы не пропустить ни единого такого ценного слова.

— Еще как! Говорили, что отравили его каким-то ядом. И что самое страшное — он был на мумию похож.

— Как это? — не поняла Крестовская.

— А вот так! Весь черный, сморщенный, высохший, как будто выкопали его из-под земли. Говорят, жуткое было зрелище.

— Так может, он выходил куда из гримерки?

— Никто не знает. Девица его последняя, Танька Малахова, утверждала, что выходил. А Жан, ну негр наш, который вечно у дверей торчит, говорит, что нет.

— А что за девица была у Кулешова?

— Та, — махнула Люда рукой, — актрисулька из кордебалета. Хочешь, я тебе ее покажу?

— Конечно!

— Тогда идем.

Новая подруга подвела Зину к перегородке, за которой переодевались артистки.

— Вот она, справа возле стены, — зашептала. — Видишь? Высокая брюнетка с длинными волосами. Хорошенькая, но дура страшная. Она с Кулешовым всего неделю встречалась.

— Ужас… — содрогнулась Крестовская.

Люда снова увлекла ее к скамейке. Но дорассказать не успела. Появился Микола:

— Работать, девочки. Отдохнули и хватит.

Глава 10

Вопль, резко перешедший в судорожное рыдание, разрезал плотную тишину. Было около четырех часов дня, и персонал «Парадиза» только приступал к работе — кабаре открывалось в шесть. На местах уже были все работники кухни и большинство артистов. В последнее время порядки в клубе ужесточились, артистов собирали тоже к четырем и заставляли репетировать почти до прихода гостей.

Вопль доносился из закутка возле кухни, где переодевались танцовщицы. И почти никого не удивил. В последние дни скандалы, крики, слезы, оскорбления стали обычным делом. Матильда безжалостно вышвыривала артисток за малейшую провинность. А тех, кто оставался работать, доводила до истерики.

Все знали, что это связано со странной и страшной смертью Антона Кулешова, из-за которой руководство кабаре, и в первую очередь Матильду, не оставляли в покое. Доходило до арестов — по малейшему подозрению в неблагонадежности любого из персонала кабаре могли схватить жандармы сигуранцы. Румыны были твердо уверены, что Антона Кулешова убили партизаны — за сотрудничество с оккупантами, для устрашения остальных артистов.

Поэтому они готовы были арестовать кого угодно, чтобы под пытками выбить признание и подтвердить свои подозрения о том, что среди персонала «Парадиза» затесались партизаны. Так были арестованы несчастная посудомойка, на место которой пришла работать Зина, два помощника повара и трое официантов. Все они бесследно исчезли в подвалах пыточной румынской полиции, и об их судьбе боялись говорить вслух.

Поэтому Матильда, практически постоянно находившаяся в состоянии нервного срыва, безжалостно тиранила артистов. Все понимали, что она боится новых арестов. И бедствия на кабаре обрушились именно после смерти Кулешова. Но об этом было не принято говорить вслух.

Поэтому вопль, донесшийся из закутка артисток, был делом привычным. И практически никто на него не отреагировал, кроме Зины. Она пришла на работу раньше всех остальных и уже успела переодеться в униформу, которую сама себе и придумала: большой фартук из жесткой мешковины, защищавший одежду, и косынку, полностью скрывавшую волосы, чтобы они не падали на лицо и не мешали в процессе работы.

Зина работала в «Парадизе» вот уже несколько дней и чувствовала себя так, словно находилась в аду. Работа была чудовищно тяжелой. Катастрофически болела спина и все время трескалась, воспалялась кожа на руках. Особенно печально дело обстояло после мытья кастрюль. Отмывать их, вернее, сдирать с них технический жир, очень плотный и вязкий, было очень тяжело. Этот жир в обычное, мирное время никто не позволил бы использовать на кухне. Но в войну даже этот вонючий нутряк был верхом роскоши, придавая вкус безвкусной ресторанной еде.

Практически все готовилось на подсолнечном масле и некачественном нутряке. И отмывать после этого кастрюли и казаны было смертной мукой, о которой и понятия не имел никто из посетителей ресторана.

После арестов персонала в «Парадизе» привычной атмосферой стал страх. В нем жили абсолютно все — начиная от владельцев и заканчивая самым низшим, техническим персоналом. Поэтому, как ни пыталась Зина выяснить хоть какие-то подробности о смерти Кулешова, ей ничего не удалось.

Все хранили бетонное молчание. Говорить об этом означало подписать себе смертный приговор. А самоубийц не было, поэтому абсолютно все предпочитали молчать.

Крестовская нервничала — дни шли, а новостей не было. Она мучилась на страшной работе без всякого толка. Даже остатки еды, которые удавалось забирать домой, были не в радость. Она, можно сказать, стала очень хорошо питаться. Микола, главный повар и руководитель кухни, был человеком очень добрым и очень жалел весь персонал, поэтому позволял брать столько объедков, кто сколько захочет. К счастью, за этим не следила Матильда, слишком брезгливая, чтобы питаться объедками, ведь у нее с продуктами было все хорошо. Она закрывала на это глаза, считая, что советские ублюдки — то есть низший персонал ресторана — должны питаться объедками.

Рабочий день еще не начался, но Зина, переодевшись, давно уже находилась на рабочем месте. Она была единственной, кто среагировал на крик.

— Что это? — Крестовская замерла посреди кухни. — Неужели никто не слышит?

— Мы не слышим, — третья посудомойка, очень необщительная, сварливая женщина средних лет, имени которой Зина до сих пор не знала, злобно передернула плечами. — Слышать — себе дороже. Здесь дураков нет.

— Но так нельзя… — начала было Зина, но Люда, прервав ее, тут же утащила в угол.

— Не вмешивайся, дура! — зашипела. — Ты хочешь, чтобы нас всех с работы выгнали? Наверняка Матильда с кем-то поскандалила! Она каждый день это устраивает. Вчера отхлестала девчонку одну по щекам.

Вопль перешел в отчаянный женский плач. Какая-то женщина выла, буквально рыдала во весь голос. Слышать это было невозможно. И Зина не выдержала.

— Я так не могу, — резко прервала она Люду, все еще пытавшуюся ее образумить. Затем быстро пошла на плач.

В закутке артисток на полу, прижимая к лицу концертное платье, сидела девушка, о которой Люда рассказала, что она была последней любовницей убитого артиста Кулешова, и безудержно рыдала. Остальные артистки обходили ее стороной.

Судя по залитому слезами лицу, ставшему абсолютно белым, просто алебастровым, горе ее было самым искренним и настоящим. Остановившись на пороге, в дверях, наметанным наблюдательным взглядом Зина тут же охватила всю картину. Больше всего ее поразило поведение других девушек, которые абсолютно игнорировали горе товарки, намеренно проходя мимо нее и демонстративно не обращая никакого внимания.

Увидев и оценив это, Крестовская быстро подошла к девушке и резким жестом оторвала ее руки от лица:

— Посмотри на меня! Что случилось? Ты можешь рассказать?

На Зину уставились залитые слезами оленьи глаза ребенка — артистка была очень молода, лет восемнадцати, не старше, можно сказать, совсем еще дитя.

— Юбка… — прохрипела девушка, от рыданий сорвавшая голос, — юбка… испорчена…

— Что с юбкой? Говори! — Крестовская легонько встряхнула ее за плечи.

— Вот… испортили всю… — Девушка протянула вперед ладони, на которых лежала яркая концертная юбка — вся в уродливых, неопрятных жирных пятнах, да еще и на самых видных местах.

— Ну и что? Возьми другую! — Зина все еще не понимала причины ее горя.

— Нет другой! И никогда не было! Жаба меня выгонит, и я умру с голоду! А то и сдаст в сигуранцу!

Тут Крестовская все поняла. Действительно, артисты сами отвечали за свои концертные костюмы. А потерять работу означало умереть с голоду.

Зина подняла девушку с пола за плечи:

— Идем. Я тебе помогу. Я постараюсь отчистить пятна, время еще есть, все высохнет. Никто и не увидит. Жаба ничего не заметит.

Крестовская уже знала, что весь персонал заведения называл Матильду Жабой и ненавидел ее до полусмерти. Подчиняясь властному тону Зины, девушка перестала плакать и пошла за ней.

На кухне из своей сумочки Крестовская вынула небольшой стеклянный флакон.

— Это нашатырный спирт. Плюс кое-что еще. Это отлично убирает все пятна.

Зина посмотрела юбку на свет. Да, ткань была подпорчена основательно. Принюхавшись, она определила, что юбку измазали техническим жиром, которого было полно на кухне, и смесью из сока фруктов и красного вина.

Крестовская быстро принялась за дело. Она растянула ткань на свободном столе, взяла из сумочки кусок ваты и принялась оттирать пятна. По кухне разлился острый запах аммиака.

— Ты нас всех здесь отравишь! — заворчала третья посудомойка, безымянная.

— Потерпите, — резко перебила ее Зина, и та, словно почувствовав ее властный характер, не решилась возражать.

Пятна исчезали на глазах. Тонкая ткань отлично впитывала эту смесь и очищалась довольно быстро. На лицо девушки вернулись краски.

— Как тебя зовут? — спросила Зина, оттирая пятна.

— Таня. Танечка Малахова, — ответила девушка.

— А чего подруги тебе не помогли?

— Они не подруги, — Танечка нахмурилась, — они завистницы. Кто-то из них это и сделал. Они всегда меня ненавидели, а в последнее время особенно.

— Да за что тебя ненавидеть? — пожала плечами Крестовская.

— Из-за Антона! За то, что он выбрал меня. Как будто теперь это имеет значение, — девушка всхлипнула.

— А, я уже слышала, что ты была девушкой покойного артиста, — сказала Зина. — Сочувствую тебе. Тяжело пришлось. Ну, а я Вера. Совсем недавно тут работаю.

Она подняла юбку вверх:

— Ну, вот и все. Теперь промою водой, а затем высушим. И будет твой костюм как новенький.

На огромной ресторанной плите уже кипела большая кастрюля, в которой варилась картошка — ее поставили одной из первых. Над ней вовсю шел пар. Зина простирнула ткань водой, а затем осторожно поднесла к кастрюле. Несколько минут подержала юбку над паром. Затем встряхнула и протянула девчонке:

— Держи. Готов твой костюм. Сейчас за пару минут высохнет.

— Спасибо! — Танечка бросилась Зине на шею. — Ой, спасибо тебе! Вера, ты мой единственный друг! Будешь моей подругой? — совсем по-детски спросила она.

— Буду конечно! — заулыбалась Зина.

В этот момент издалека донесся голос Матильды. Танечка, прижав к груди юбку, бросилась переодеваться. Зина спрятала нашатырный спирт в сумочку. Рабочий день начался.

В этот день посетителей было мало, и Крестовская устала не так сильно, как накануне. Дела в «Парадизе» после смерти Антона Кулешова вообще шли не очень. Как ни пыталось подняться кабаре на прежний уровень, Кулешова никто не мог заменить.

Приглашали разных артистов. Два раза пел Петр Лещенко, тогда был полный аншлаг. Но он не мог выступать здесь постоянно, у него было собственное кабаре «Норд», в котором он пел каждый вечер. Румынские артисты успехом не пользовались. А среди всех остальных артистов, приехавших в Одессу из разных городов, замену Кулешову найти было невозможно. Поэтому с каждым разом в «Парадизе» было все меньше и меньше посетителей. А владельцы уже всерьез задумывались о том, чтобы закрыть заведение, впрочем, никого не ставя в известность о своих планах.

Около половины десятого вечера, когда работа шла к своему завершению, в кухню заглянула Танечка Малахова — все еще в ярком концертном костюме.

— Вера! Хотела тебя спросить: заглянешь ко мне сегодня вечером? Я из ресторана кое-что прихвачу. Так мне хочется тебя отблагодарить! Если, конечно, тебя дома сильно не ждут.

— Никто не ждет, — Зина вздохнула, — я живу одна.

— Вот и славненько! Так ты не против?

— Нет, конечно. Я с удовольствием!

После работы они встретились у служебного входа.

— Ты у меня ночевать останешься — комендантский час ведь, — сказала Таня.

— Ну понятно, — улыбнулась Зина, — куда в такое время на улицу!

— Я тут неподалеку живу, на Пушкинской, — добавила Малахова, — быстро дойдем.

Она жила в коммунальной квартире в величественном четырехэтажном доме. Этот дом напомнил Зине горделивый корабль. Только теперь этот корабль был подбит в бою. Так он выглядел — красивый дом с черными проемами темных окон, закрытых от света и от мира. И Зине подумалось, что дома, как и все прочие живые существа, имеют свою душу и способны реагировать на внешние обстоятельства совсем как люди.

Дом выглядел печальным. Он склонялся перед железной пятой врага. Но в нем крылась сила, и было ясно, что однажды он снова засверкает ослепительными, светлыми проемами окон и словно распрямится во всю свою высоту, горделиво и величественно подставляя себя солнцу. В это хотелось верить. А пока дом был поникший и грустный. Впрочем, как и всё вокруг.

Танечка Малахова обитала в крошечной комнатушке коммуны, в которой, кроме нее, ютилось еще девять семей. Жила она одна. Где ее родственники, Таня не говорила, а Зина не спрашивала.

Единственное окно комнаты выходило в узкий двор-колодец. А сама комната была более десяти метров. И меблирована была она очень скудно: простая железная кровать, шкаф, стол посередине, два стула. И все.

Танечка принялась выкладывать на стол то, что принесла из ресторана: вареную картошку, жареную печенку, остатки какого-то салата. Из шкафа достала бутыль самогона, напоминавшего самогон Бершадова. Накрыла на стол. Сели, выпили.

— Мне так не хватает Антона, — самогон подействовал на Танечку сразу, — хотя мы и были с ним вроде недолго. Но все равно… Он был не такой, как все остальные артисты. Совсем не такой. Очень отличался от них. Я ведь насмотрелась на эту публику. Оттого и безумно влюбилась в него.

— Кто же мог с ним так? — Зина подлила Танечке самогона.

— Не знаю… Но было кое-что очень странное, — было понятно, что Малахова хочет выговориться.

— Что же? — спросила Зина.

— Прогулки, — ответила Таня.

— Какие прогулки? — Крестовская снова подлила ей самогона.

— Ох… Даже не знаю… Хорошо все-таки, что у меня появилась такая подруга, как ты, — Танечка начала заметно пьянеть. — Столько в себе держала, а теперь тебе расскажу. Не могу молчать больше! Понимаешь, странный он стал в последнее время. Даже пугал меня. И прогулки… Он ходил гулять на кладбище. Представь! На Второе Христианское кладбище, и часто по ночам!

— Зачем? — опешила Зина.

— Не знаю. Однажды я его выследила — утром стала красться за ним. Антон поехал на кладбище и долго ходил среди могил. А когда увидел меня, очень рассердился. Сказал, что любит по кладбищу гулять. Это придает ему вдохновение. Но это же странно, правда?

— Очень странно, — согласилась Крестовская.

— И по ночам после выступлений на кладбище отправлялся. А потом появился у него один друг — всегда в черном ходил, высокий, седой, и лицо страшное, белое-белое. Как этот друг возникал на пороге, Кулешов сразу меня выставлял. И даже имя его мне не сказал. Два раза он к нему приходил. И после этого Антона словно подменяли.

— Он в кабаре тоже приходил? — нахмурилась Зина.

— Нет, только к нему домой. В комнату, где Кулешов жил. Я у него почти каждую ночь ночевала. А вот ко мне он не приходил ни разу.

— А еще что? — Зина продолжала откровенно спаивать Танечку.

— И то, что я нашла у него в квартире… — вздохнула Малахова, — очень странное…

— Что же это было? — насторожилась Крестовская.

— Нет, об этом я пока не могу сказать, — запротестовала Танечка, хотя язык у нее уже заплетался. — Я завтра с одним человеком встречаюсь, хочу у него спросить. Может, это денег стоит. Так продам.

— Это какая-то вещь? — допытывалась Зина.

— Не спрашивай! — замахала руками Малахова. — Я пока не могу говорить. Как узнаю — все тебе расскажу. Обещаю. Все-таки ты моя лучшая подруга теперь!

— Но это связано со смертью Антона? — Крестовская не привыкла так просто отступать.

— Ну конечно! Это ж в его квартире было! А потом я увидела это в его гримерке, когда он умер. Незаметно от всех подняла с пола и спрятала к себе в карман. Никто не увидел. И вовремя. Жаба почти сразу меня выставила. И вот я наконец нашла человека, которому можно это показать. Завтра пойду к нему.

— Хоть намекни, — Зина не сводила с нее глаз.

— Ну хорошо. Там был… череп!

— Череп? — Крестовская подалась вперед.

— Да, череп. И еще…

В этот момент в дверь грохнули кулаком. Таня, пошатываясь, пошла открывать. На пороге появилась танцовщица Варвара из «Парадиза» и с ней еще две артистки.

— Танька! Гуляем! — Варвара плюхнула на стол полную сумку. — А это кто у тебя?

— Вера, моя лучшая подруга, — сказала Таня.

— Ну и отлично! Девки, наливайте! Смотрите, чего мне офицер отвалил!

И началась попойка, после которой Танечка отрубилась очень быстро, за ней — все остальные. Они устроились на полу, расстелив широкое одеяло. Зина пила меньше всех, и едва рассвело, ушла домой вне себя от досады.

Ее план удался на отлично! И вдруг такая помеха в лице этих дурных девиц! Ну ничего, вечером она снова заставит Танечку говорить.

Зина улыбнулась, вспомнив, как тщательно составляла смесь из нашатыря, точно зная пропорцию: столовая ложка — 15 мл, чайная — 7… Как добавляла еще некоторые компоненты в стеклянный пузырек…

Затем, явившись на работу раньше всех и зная, где находится ключ от служебного входа, намеренно испачкала юбку Танечки техническим жиром, фруктами и вином. Ей ведь надо было втереться к ней в доверие. Так и произошло.

Танечка Малахова заговорила, но поди пойми, что она несла! Кладбище, черный друг, череп… Прямо какой-то колдовской ритуал!

Оставалось узнать у Бершадова, использовалось ли кладбище для встреч со связными. Но Зина была практически уверена, что нет, ведь на кладбище румыны постоянно стреляли и хоронили мертвых, а напротив была тюрьма. Так что партизаны не могли так рисковать, маяча перед расстрельными командами…

Значит, Антон Кулешов ходил на кладбище по другой причине. Дело за малым — оставалось ее узнать! Зина усмехнулась: что ж, вечером она снова отправится к Танечке Малаховой. И та точно заговорит!

Глава 11

Ночь с 8 на 9 января 1942 года, Второе Христианское кладбище, Одесса

Выстрелы все еще были слышны. Они звонко звучали в холодном воздухе, наполняя своим звуком все вокруг. Было так холодно, что воздух казался хрустальным. И оттого, как в хрустальном сосуде, в нем отчетливо было слышно все.

Эти двое, остановившись у самой кладбищенской стены, моментально рухнули на землю. Они не знали, что это последние выстрелы. Откатившись в какую-то глубокую рытвину, они там затаились, ожидая очередного залпа. Но его не было.

Мелкие воришки, можно сказать, отбросы уголовного мира, занимавшие в нем самую последнюю ступеньку, лежали в снегу. Грязные, оборванные, они выглядели так отвратительно, что их даже перестали впускать в трамвай, понимая, что они едут без билета. А это было для них весьма даже обидно, так как один из них — тот, что был постарше и повыше, был когда-то известным карманником, заслуженным в своих кругах щипачом. Его так и звали: Щипач. Но пристрастие к морфию погубило его — руки стали дрожать, и с блестящей воровской карьерой пришлось распрощаться.

С тех пор он упражнялся по мелочи. Поэтому его не брали ни в одну приличную банду. И работать Щипачу приходилось среди таких же подонков, каким был он сам.

Второй — какой-то косоватый, худосочный парень с явными признаками придурковатости — и был таким вот подонком. Звали его Чукан. Когда-то, совсем пацаном, он был неплохим вором, и его даже взяли в одну из серьезных банд. Но подлую натуру не спрячешь. И когда однажды он обворовал своих же товарищей, с воровской карьерой в этом приличном обществе для него было покончено. Страшно избитого, спасибо, что не до смерти, его выбросили на ступеньки Еврейской больницы. Врачи Чукана спасли, но с тех пор он был сам не свой.

Он грабил случайных прохожих, подставляя им нож к горлу. Не брезговал даже детьми. Воровал на базарах все, что плохо лежит. И, вдобавок ко всему, тоже пристрастился к морфию — это произошло еще в больнице. С тех пор его жизнь пошла совсем под уклон. На наркотики требовалось много денег, воровство этого не давало. Срочно нужно было искать новые способы обогащения. И однажды в одном из портовых притонов он встретился с будущим своим напарником Щипачом — тем самым, с которым сейчас лез на кладбище.

Щипач предложил Чукану дело, от которого с ужасом бы открестились даже отпетые бандиты, промышлявшие самым отчаянным разбоем. Но наркотики притупляют чувствительность, поэтому Чукан с радостью ухватился за предложение Щипача как за последнюю возможность поправить дела и заработать на наркоту.

Обколовшись в портовом притоне морфием до одури, оба составили план, который и привели в действие пару дней назад.

Все было просто — они полезли на Второе Христианское кладбище снимать все оставшееся с трупов расстрелянных. Ведь на кладбище, напротив тюрьмы, стреляли много. Там даже были вырыты специальные рвы.

Конечно, румыны не оставляли ничего ценного у тех несчастных, которых вели на расстрел. Но они не вынимали золотых зубов. А Чукан со Щипачом занимались именно этим: они осматривали рты трупов, а потом камнем выбивали золотые зубы…

В первый раз им повезло — они разжились не только золотыми зубами, но и армейскими часами, и золотым пенсне, и шерстяным шарфом… Подонки не брезговали ничем, снимая с несчастных убиенных одежду или обувь. Все добытое они потом продавали скупщикам краденого. И за тот первый раз заработали такие деньги, каких никогда еще не держали в руках…

И вот теперь с наступлением ночи они лезли на кладбище во второй раз. Действовать приходилось с огромной осторожностью, они уже поняли, что расстрелы не происходили просто так.

Румыны выставляли охрану по периметру на улице, однако они не охраняли место расстрела со стороны кладбища. Воры это поняли, как и то, что именно со стороны кладбища подобраться им было удобнее всего.

Однако в этот раз они пришли слишком рано и не успели еще перелезть через стену на кладбище, когда услышали звуки выстрелов. Это напугало их до полусмерти. Воры вообще не отличаются особой храбростью, ну а об этих вообще нечего говорить: трусы из трусов. Они даже не стали перелезать на кладбище, а затаились в канаве возле стены, задавив в себе любой звук.

Однако очень скоро выстрелы прекратились. Возможно, добивали раненых. Через какое-то время вдалеке раздалась немецкая речь. Похоже, подумали воры, с кладбища уже уходят. Переглянувшись, они молча полезли через стену и совсем скоро спрыгнули на застывшую от мороза землю среди покосившихся крестов.

— Ушли, — Щипач все время прислушивался, зорко глядя в пустоту. — Подождем еще немного для острастки. Вдруг вернутся, — передернул он плечами.

— Нахрен им возвращаться! — рявкнул Чукан. У него зуб на зуб от холода не попадал, и было слышно, как в темноте он дрожит.

— Пастью не стучи! — зло отозвался Щипач. — Мало ли кто хрень твою способен услышать.

— В прошлый раз мы позже пришли, — буркнул Чукан.

— Ничего, подождем, — сплюнул сквозь зубы Щипач.

— Тебе-то ничего, — отозвался Чукан, — а я замерз как собака. Может, вообще зря пришли, — продолжал он ныть. — Может, голь какую стреляли из тюрьмы?

— Сегодня жидов стреляли, из нескольких домов, — деловито отозвался Щипач, — у меня точные сведения. А жиды — они знаешь, какие богатые? Зубы золотые почти у всех! Нет, чую, сегодня наш день. Чутье у меня есть. Не прогадаем.

Чукан, не переставая дрожать, уселся на какой-то могильный памятник и совсем затосковал. Он и без того был трусливым, а ночная атмосфера кладбища вообще на него подействовала… Тем более мороз, и эти страшные покосившиеся кресты… Щипач тем временем деловито сновал среди могил — он разыскивал обломок камня, подходящий, чтобы выбивать зубы. Он помнил, что в прошлый раз им пришлось потрудиться, вытаскивая трупы из ямы и разбивая челюсти, — с первого раза зубы не хотели обламываться.

В тишине внезапно раздался какой-то странный звук, словно кто-то постучал по камню. Чукан сразу дернулся:

— Тихо ты там! Сам говорил, что ждать надо, а сам стучишь!

— Я не стучал, — перепуганное лицо Щипача появилось внезапно, из ниоткуда.

— Как это… — У Чукана отвисла челюсть, и он даже привстал с памятника, словно собирался бежать. Впрочем, и так было понятно, что убежать ему хочется больше всего на свете.

— Да мало ли кто здесь по ночам шляется, — зло отрезал Щипач. — Вот что — идем. Вдруг еще кто в яму полезет. Может, не одни мы такие умные. Замочу сук, если увижу кого! Наше место!

И он стремительно пошел в темноту вдоль стены, к месту, которое они запомнили в первый раз.

Под ногами хрустели старые ветки, осколки камней, долгое время падавших с кладбищенской стены, поэтому они почти не услышали стука, который повторился снова — в этот раз немного сильней, чем прежде. Все внимание воров направлено было на стену, они боялись проскочить мимо нужного места, особенно в темноте…

Очень скоро стена стала ниже, и вдруг показался просвет — открытая калитка на улице за кладбищем. Именно через эту калитку проводили на расстрел людей.

Калитка была открыта — место казни не охранялось, особенно после того, как казнь была уже завершена.

Вот и ров. В воздухе сразу разлился острый запах гниения — приторный, сладковатый и металлический, солоноватый — запах свежей крови. Было ясно, что ров почти заполнен доверху, и за этот день в нем появилось много свежих трупов.

Щипач достал из кармана огарок свечи, спички. Зажег, вспыхнуло тоненькое пламя, он всунул в руки Чукана горящую свечу, а сам прыгнул в яму. Чукан склонился над краем.

Если бы оба этих вора были людьми, нормальными людьми, они никогда больше не смогли бы заснуть от ужасной картины — окровавленные, оскаленные смертью лица, открытые, неподвижные глаза, смотрящие высоко в небо… А изредка попадались трупы детей, и это было совсем уж страшно — кровь на бархатистой нежной коже, и всегда какое-то непонимание в глазах…

Но этим двум душу давно выжег морфий, а мозга у них и так не было. Оба они превратились в бездушную скотину. И Щипач спокойно рылся в яме, переворачивая трупы расстрелянных.

Наконец он выбросил на поверхность труп молодой черноволосой женщины. Выстрел, очевидно, произведенный в упор, снес ей половину лица. И сквозь страшную рану виднелась золотая коронка на зубе. К тому же на женщине было хорошее пальто с меховым воротником, к удивлению, не запачканное кровью и не поврежденное выстрелом. Уже выпрыгнув из ямы и склонившись над трупом, Щипач вообще издал победный свист — на правой руке женщины виднелось тоненькое золотое колечко. Он тут же попытался его снять. Но кольцо глубоко впилось в палец и не снималось. Недолго думая, Щипач вытащил из кармана перочинный нож, отрезал палец и так стащил кольцо…

В то время, как Щипач резал палец, Чукан ловко снимал с трупа пальто. Оба были так увлечены делом, что не слышали шума приближающихся шагов.

Налетел порыв ветра, и вдруг какая-то сила отбросила Чукана от тела несчастной женщины — причем так, что он даже перевернулся в воздухе. Чукан издал жуткий вопль, ударившись о каменное надгробье головой.

Щипач обернулся. Лицо его исказилось ужасом. Он хотел было бежать, но не успел… Черная тень накрыла его, и в этой тени исчезли все вопли и безумные глаза…

Чукан изо всех сил бежал к калитке в стене, пытаясь выбраться на улицу. Он никогда еще не мчал с такой скоростью, особенно среди препятствий, ударяясь об острые кресты и надгробия могил. От этих ударов все его тело превратилось в сплошную рану, но он совсем не замечал боли в попытках спастись. Легкие его жгло огнем. Он не мог даже кричать — на звуки больше не оставалось воздуха.

Вот и калитка, раскрытая во всю ширь, до нее оставалось всего лишь несколько шагов… Пальцы Чукана вцепились в стену. В этот самый момент неведомая сила вдруг вырвала руку из его тела и подбросила в воздух. Окровавленный кусок плоти с искривленными пальцами, бывший раньше рукой вора Чукана, взметнулся в воздух и перелетел через стену. Затем тело Чукана накрыла темная тень. Раздался страшный звук ломающихся костей.

Потом все смолкло. В морозном воздухе вновь повисла кристальная тишина. Только калитка, издав утробный, пронзительный скрип, чуть-чуть сдвинулась с места. Но причиной этому, скорей всего, был ветер…

* * *

Вечер 9 января 1942 года, Одесса, кабаре «Парадиз»

Зина шла очень быстро по вечернему городу. Она стремилась прийти на работу раньше всех. Лицо ее было нахмуренным. Ее переполняла злость. В это утро к ней домой заявился Михалыч и попросил выйти на работу в кафе как можно раньше. Тетки хозяина из села не справлялись с работой, и в кафе начался откровенный бардак.

Крестовская откровенно разозлилась. Только она вышла на след, только с таким трудом ей удалось устроиться в «Парадиз» и втереться в доверие к главной свидетельнице, как все ее планы ставятся под угрозу! Поэтому, сдерживая себя, она объяснила, что выйдет только до трех часов дня. А после этого пойдет в «Парадиз». И это для нее важнее, потому что она получила новое задание от Бершадова.

В конце концов договорились. А сейчас Зина спешила в «Парадиз», намереваясь именно сегодня разговорить Танечку Малахову. Было ясно, что девушка рассказала ей не все. Если понадобится, она будет спаивать ее снова и снова — до тех пор, пока у нее не развяжется язык и она не начнет выдавать то, что знала про Антона Кулешова.

Танечка была наблюдательной и, по всей видимости, была жутко влюблена в Антона Кулешова. Но ей не хватало ума, чтобы сделать правильные выводы. Что ж, их сделает она, Зина.

С самого начала убийство Антона Кулешова казалось Крестовской очень странным. Разумеется, партизаны и прочий бред исключались сразу же. Не похоже все это было и на расправу немецких или румынских спецслужб, даже если бы те узнали про Кулешова правду. Пуля в голову, даже перерезанное горло — да. Но яд, от которого тело превращается в мумию?

Зина вообще не слышала о таком яде. Это мучило ее больше всего. От этого и следовало отталкиваться — от способа убийства, чтобы понять, какая существовала цель в этом убийстве. Зине не нравилось это. И еще больше не нравилось, что кто-то убил агента Бершадова. Конечно, вывод был притянут за уши, но Зине почему-то казалось, что все агенты Бершадова теперь были под угрозой.

Ей хотелось узнать о Кулешове побольше. Например, какие женщины были в его жизни, кроме Танечки Малаховой, — Зина не сомневалась, что были. Но не Танечку же об этом расспрашивать? И уж тем более не запуганный и забитый персонал «Парадиза».

Хмурясь, Зина быстро шла через Горсад по направлению к Ланжероновской. В советские времена эта улица называлась по-другому, но Зина, как и большинство одесситов, все называла ее по старинке.

Несмотря на то что было только половина четвертого, Крестовская оказалась в «Парадизе» не первой. На кухне уже хлопотали несколько поваров. А в закутке возле кухни переодевались артистки.

Танечки еще не было. Зина покрутилась среди артисток, поздоровалась с Варварой, походила по кухне. Появился Микола и сообщил, что сегодня заведение открывается в пять вечера, раньше обычного. Это означало, что дела в «Парадизе» совсем плохи.

В четыре Зина начала беспокоиться. Танечка не появилась, а до начала работы оставался всего один час. Неужели она так сильно перепила, что не смогла подняться утром? Крестовская беспокоилась. Она знала, что Малахова очень сильно дорожила этой работой и не хотела ее потерять.

Зину терзали мрачные предчувствия — что-то произошло. Потому она не могла стоять на одном месте, а ходила по всем помещениям, заглянула даже в зал ресторана. Там официантки расставляли стулья, накрывали столы, протирали бокалы. Словом, обычная суета перед открытием.

В половине пятого, уже разнервничавшись серьезно, Зина подошла к Варваре.

— Где Таня? Что произошло? — Она говорила шепотом, чтобы их не услышали другие танцовщицы.

— Я не знаю! — Лицо Варвары выражало неподдельную тревогу. — С утра все было в порядке. Она хорошо себя чувствовала и говорила, что придет. Не дай бог, ее не будет! Жаба ее выгонит. Жаба ее точно выгонит! Что теперь будет…

Крестовская не знала. Смутное подозрение закралось в душу — неужели Танечка Малахова поняла, что Зина расспрашивала ее не просто так, и решила сбежать? Или встреча, о которой говорила ночью, закончилась трагически? А может, она продала свою секретную вещь и получила столько денег, что решила больше не возвращаться в «Парадиз»?

Зина не знала, что и думать. Ее подозрения усиливались. Душу грызло гнетущее чувство тревоги.

Вообще в воздухе ощущалась какая-то нервозность. Всегда добрый и спокойный Микола наорал на одну из поварих — та рассыпала пшено, и теперь надо было идти в кладовку за новой порцией крупы.

Вытирая слезы, проштрафившаяся девушка пошла. Это была новенькая. Работала она из рук вон плохо, и все понимали, что рано или поздно ее уволят. Зина сочувствовала ей.

Девушка скрылась в коридоре, направилась к кладовке возле входной двери. Было слышно, как она открывает засов.

Дикий вопль, раздавшийся несколько секунд спустя, заставил всех сорваться с места. Зина прибежала одной из первых. Ей открылось страшное зрелище.

В кладовке, на мешках с крупой, сидела Танечка Малахова. Сразу было видно, что она мертва. На ней был ее яркий концертный костюм. Труп девушки был… мумифицирован.

Зина никогда не видела ничего подобного, не видела такой высохшей, сморщенной кожи, запавших глаз. Словно труп уже находился в стадии разложения. Однако это было невозможно…

Зине удалось подойти к Танечке. Она коснулась кожи, почувствовала сладковатый запах разложения, гниения. Да, ей не показалось — труп начал разлагаться почти сразу, и это было очень нетипичной реакцией.

Крестовская не сомневалась, что девушка была убита точно так же, как Антон Кулешов. Тем же самым ядом.

Глава 12

Утро 10 января 1942 года

Михалыч задвинул щеколду на двери, подпер шаткую дверную раму мешком со ржаной мукой и, страшно вращая глазами, заговорщицки понизил голос:

— Как тебе удалось выбраться?

Зина, с почерневшим от бессонницы лицом, измученно вздохнула:

— Выпрыгнула через окно! Успела…

Михалыч понял, что она имеет в виду. О расправе в «Парадизе» с утра говорил целый город.

Зина вспомнила свое состояние, похожее на настоящую панику, в тот первый момент, когда она увидела тело Танечки Малаховой. Мысли летали в голове, как перепуганные птицы. Зина даже не сообразила сразу, что именно она попадает под подозрение, что самая страшная опасность грозит именно ей. Ведь она провела ночь в комнате убитой. У Малаховой ее видели несколько девушек с работы. И с кого по-настоящему должен был бы начинать допросы следователь, так с нее. С той только разницей, что немцы не допрашивают — они забирают сразу и начинают пытать.

Невероятным усилием воли подавив панику, Крестовская задумалась, и мысль об угрозе моментально пришла в ее голову. Подруги Тани Малаховой укажут на нее — ведь когда они постучались к Танечке, Зина была уже там. Надо бежать. Зина стала пятиться к выходу.

В коридоре под кладовкой толпилось достаточно много людей. Мелькнуло разъяренное красное лицо Матильды, посеревшее лицо Жана, перекошенные любопытством или испугом лица всех остальных… Оставаться в коридоре дольше было опасно. К тому же Зина очень сильно сомневалась, что когда-нибудь вернется в «Парадиз».

Она бросилась на кухню. Оделась, не отвечая на вопросы Миколы, распахнула окно, взобралась на подоконник и… прыгнула вниз. Первый этаж — прыгать было легко. Во внутреннем дворике никого не было. Она бросилась через двор, выбежала на Ланжероновскую и помчалась вниз, к Пушкинской. Ноги сам понесли ее к железнодорожному вокзалу. И вовремя.

Через полчаса после того, как Матильда сообщила о происшествии румынским властям, к «Парадизу» подъехал грузовик с румынскими солдатами. Командовали два немецких офицера.

Ресторан был закрыт, посетителей еще не было. Румыны обыскали зал, все служебные помещения. Тело девушки увезли. Весь персонал заведения согнали во двор, включая Матильду и Жана. Всех выстроили в единую линию. Напрасно Жан пытался протестовать, громко кричал, что всегда был за немцев. Здоровенный солдат двинул его прикладом в лицо, сломал нос, разорвал губы. Скулящего Жана подняли с окровавленного снега, швырнули ко всем остальным.

Появился еще один грузовик — с немецкими солдатами. Ухмыляясь, немецкий офицер на ломаном русском пояснил Жану, что это очень хорошо, что он всегда был за немцев. Значит, ему будет приятно принять смерть от руки дружественного немецкого солдата.

Женщины плакали. Матильда вмиг состарилась, превратившись в обычную испуганную старуху с посеревшим лицом. Лучше всех остальных она знала, чего ждать от своих соотечественников, и давно уже не питала иллюзий.

Солдаты вскинули автоматы. Немецкий офицер резко взмахнул рукой в черной кожаной перчатке. Автоматные очереди пронизали ночь.

Трупы уже лежали на снегу, а солдаты все продолжали и продолжали стрелять, превращая персонал кабаре в кровавую мешанину из лоскутков одежды и ошметков кожи. Все, кто работал в кабаре «Парадиз» — официанты, повара, артисты, уборщицы, включая Матильду и Жана, и добродушного шеф-повара Миколу, — были расстреляны. Немцы не пощадили никого — ни Варвару, подругу Танечки Малаховой, имевшую связь с высокопоставленным немецким офицером, ни других девушек-танцовщиц, с которыми офицеры и солдаты проводили свой досуг. Все они лежали на окровавленном снегу, и яркие лоскутки концертных платьев, отяжелевшие от крови, проваливались в него. Снег стал черным… Цвета застывающей крови, быстро высыхающей на ледяном январском ветру…

— Очистили от очередной партизанской заразы, — шепнул своему напарнику офицер, командовавший расстрелом. — Теперь здесь никого не будут убивать. Персонал будет новый, лучше прежнего.

Напарник равнодушно пожал плечами и предложил поехать выпить. Офицеры уселись в легковой автомобиль. Румынские солдаты, стоящие в оцеплении, принялись забрасывать трупы расстрелянных в грузовик.

Весть о расправе над персоналом «Парадиза» мгновенно облетела весь город. И Крестовская услышала об этом, прохаживаясь по зданию вокзала.

Она не решалась поехать домой. Вокзал охранялся, но румыны всегда относились к своим обязанностям спустя рукава. Поэтому тут легко было затеряться в толпе. В помещении вокзала был небольшой газетный киоск. Устав ходить по перронам и сидеть в зале ожидания, Зина принялась рассматривать иллюстрированные журналы, делая вид, что пришла на вокзал только для того, чтобы их купить.

Именно так, стоя с ярким румынским журналом в руке, она услышала разговор двух теток. Они говорили о том, что немцы вечером в городе расстреляли всех работающих в ресторане. Было сразу понятно, что речь идет о «Парадизе». По позвоночнику Зины потек ледяной пот. Чтобы не было заметно, как трясутся ее руки, она положила журнал обратно на прилавок.

Следовало обо всем доложить Бершадову. Крестовская знала, что делать дальше. Она решительно вышла из здания вокзала и пошла по направлению к Привозу.

Там, недалеко от парка Ильича, находилась небольшая забегаловка. Именно в этой пивной у Бершадова была явка.

Внутри было много людей, дым стоял столбом. Зина подошла к барной стойке. Толстая неопрятная тетка за прилавком окинула ее неодобрительным взглядом. Крестовская назвала пароль, тетка ответила.

Она налила Зине пиво и одновременно незаметно подтолкнула к ней бумажку и огрызок карандаша. Крестовская быстро написала шифровку — составлять их в экстренных случаях еще в ноябре ее научил Бершадов. Зине не приходилось делать это раньше, но теперь наступил именно такой момент.

Она медленно допила пиво, подтолкнула к тетке пустой стакан вместе со сложенной бумажкой, бросила на стойку мелочь и вышла из пивной. Все это прошло абсолютно незамеченным. Посетители были слишком пьяны — не от пива, а от крепкого самогона, чтобы обращать внимание на кого-то еще, кроме себя.

Дома Зина не могла заставить себя лечь в кровать. Она все ходила и ходила по ледяной комнате, заламывая пальцы. И, несмотря на холод, ее бросало в жар.

Раздался условный стук — она бросилась открывать люк в полу. Появился хмурый Бершадов.

— У меня мало времени, — он говорил резко, четко, буквально резал слова. — Завтра идешь обратно в «Луч». Работаешь там. Связь — Михалыч. На след Кулешова и Малаховой пока не выходи. Жди инструкций.

Зине было слишком страшно, поэтому она не сильно стала возражать, когда Бершадов обнял ее и поцеловал. Всхлипывая, прижалась к нему всем своим телом.

— Остаться не могу, — Григорий легко отстранил ее. — Слишком опасно. Появлюсь, как только буду уверен, что нет слежки.

За кем слежка, он не уточнил. Он исчез так же быстро, как и пришел, оставив за собой чувство абсолютной пустоты. До самого рассвета Зина все ходила и ходила по пустой квартире.

Утром стало ясно, что Михалыч ее уже ждет. Очевидно, он тоже получил инструкции. К удивлению Зины, тетки — родственницы хозяина — исчезли. Шепотом Михалыч сообщил, что те слишком много воровали, и их выгнали. Теперь все будут работать по-прежнему, в старом составе.

Все это он прошептал Зине в кладовке — единственном месте, где можно было поговорить без посторонних ушей.

— Что дальше делать? — так же шепотом спросила его Зина.

— Ждем инструкций, — сказал Михалыч, — никакого самоуправства. В городе аресты и облавы.

Чтобы их отсутствие не бросалось в глаза, они быстро вернулись в зал. Там уже появились первые посетители.

Зина как раз шинковала капусту для борща, когда услышала крик. Пронзительный, резкий, он прозвучал с такой силой, что заполнил все вокруг. Ей показалось, что это кричит ребенок. Бросив нож, она поспешила выйти в зал и увидела, что все посетители и выскочивший на крик персонал повернулись к окнам.

Зал постепенно заполнял какой-то странный шум. В нем было всё одновременно — громкие голоса людей, выкрики на румынском, собачий лай, топот множества ног… Этого шума было так много, и звучал он с такой силой, что казалось, весь зал кафе был заполнен им так, как кухонный чад заполняет воздух.

— Что это? — Зина повернулась к Михалычу.

— Не ходи! — Лицо его было белым.

Но было уже поздно. Не снимая кухонного фартука и не надевая пальто, прямо так, как была, Зина выскочила на улицу. И застыла…

По дороге, совсем рядом с их кафе, солдаты гнали колонну людей. Казалось, этой страшной колоне не будет ни конца ни края. По бокам стояли немецкие и румынские солдаты с автоматами. Некоторые держали на цепях разъяренных овчарок, оглушающих всех истошным лаем, с их оскаленных клыков капала слюна.

А в колонне под дулами автоматов, сопровождаемые свирепым лаем, уворачиваясь от собачьих оскаленных клыков, шли люди. Многие из них несли чемоданы или наволочки с вещами, перевязанные стопки книг… В основном это были женщины, старики и дети.

Дети, почти все, прижимали к груди игрушки. Зина случайно встретилась взглядом с маленькой черноволосой девочкой лет пяти. Вцепившись в руку матери, та прижимала к себе что-то вислоухое и лохматое, видимо, это был заяц, но держала она его как-то небрежно — в ее недетских глазах застыл страх. Это не были глаза маленького ребенка.

Зину полоснуло словно по сердцу ножом. Она тут же вспомнила Виктора Барга — как гнали его вместе с другими евреями к месту жуткой казни. Смерть Виктора пекла ее душу кровавой, огненной раной. Иногда Зина даже просыпалась в кошмарах, реально ощущая запах горелого человеческого мяса и слыша страшный треск дров.

Идущие мимо нее люди тоже были евреями. Но куда их гнали теперь? Для казни их было слишком много. Куда? И, главное, за что?!

Словно отвечая на мысли Крестовской, рядом с ней возник торговец со Староконки, всегда обедавший в их кафе.

— Жидов гонят, — прокомментировал он с плохо скрытым злорадством, похлопывая себя по толстому животу. — И правильно, нечего им рядом с нормальными людьми жить!

— Куда гонят? — спросила Крестовская, никак не отреагировав на гнусную тираду негодяя.

— На Слободку. Там для них гетто сделали. Построят стены, оцепят, ну и пусть там живут. Я еще пару дней назад читал везде объявление, что всех жидов на Слободку будут выселять.

Зина отшатнулась от него, как от чумного. Схватилась руками за грудь — ей не хватало воздуха. Не жить их ведут на Слободку! Не жить! Она понимала то, что не знал стоящий рядом негодяй. На Слободку их вели умирать!

Расширенными глазами Крестовская всматривалась в лица этих несчастных людей. В глазах их сквозила обреченность. Зине хотелось закричать.

Закричать и броситься туда, к ним, в эту колонну обреченных на смерть, обращаясь ко всем зевакам, собравшимся поглазеть на людское горе, злорадствующим, кричать изо всех сил, что это не евреев ведут умирать, а их всех, абсолютно всех! Что нельзя равнодушно стоять и смотреть, потому что завтра это тебя поведут!

Но сделать этого было нельзя. Схватившись руками за грудь, расширенными глазами Зина пыталась запечатлеть лица этих людей в своей памяти — так, как когда-то лицо Виктора Барга в его последние мгновения на свете.

Зевак тем временем становилось все больше. По краям, за спинами солдат, столпились все торговки со Староконного рынка. Они злорадно ржали, тыкали пальцами в толпу.

Солдаты стояли неплотно. Внезапно Зина увидела молодую женщину, которая держала за руку мальчика лет семи. Он прижимал к груди футляр со скрипкой. Женщина вдруг пошатнулась и упала на снег.

В тот же самый момент из толпы за спинами солдат вырвалась одна из торговок. Она метнулась к несчастной женщине и… мгновенно сорвала с нее сапоги. Мальчик страшно закричал. Женщина осталась лежать неподвижно.

— Мамочка, вставай! — Мальчик теребил полу пальто матери. — Мамочка, у тебя ножки замерзнут! Мамочка…

Не выдержав, Зина бросилась вперед. Но еще до того, как подбежала, увидела, что женщина мертва.

Крестовская попыталась схватить ребенка, но опоздала: стоящий поблизости румынский солдат подбежал быстрее и изо всех сил пнул сапогом тело несчастной женщины. Мальчик дико закричал, вцепился ему в руку. Скрипка полетела на снег.

Размахнувшись, солдат ударил мальчика прикладом автомата в лицо, затем — изо всей силы — по голове. Мальчик рухнул вниз, обливаясь кровью.

— Это же ребенок! Ребенок!.. — страшно закричала Зина, подхватывая маленькое тельце на лету. Она чувствовала, как из мальчика стремительно уходит жизнь. Его затухающие глаза встретились с глазами Зины.

— Мамочка… Ей холодно лежать на снегу… У нее замерзнут ножки… — прошептал он.

— Нет, малыш… — По лицу Зины градом катились слезы. — Мамочке не холодно, не бойся… Скоро ты увидишь ее…

Тело мальчика выгнулось, мышцы охватила последняя судорога, и, счастливо улыбаясь, все продолжая держаться за руку Зины, он застыл… Она аккуратно положила его рядом с телом матери.

В тот же самый момент резкий удар в лицо сбил Зину с ног. Не сумев сдержать равновесие, она упала в снег. Перед глазами закружились искры.

Рот и нос мгновенно залила кровь, она почувствовала ее солоноватый привкус. Кровь была невероятно горячей и потоком потекла по ее шее.

Крестовская попыталась подняться, но в тот же самый момент почувствовала очередной жуткий удар в живот. Он был такой силы, что ей подумалось, будто все ее внутренности разорвались. Зина вновь опрокинулась на спину, на снег. Ее стало безостановочно рвать.

Прямо над собой увидела она искаженное яростью лицо румынского солдата, который убил ребенка. Именно он ударил Зину сначала кулаком в лицо, а затем — прикладом автомата в живот.

Ругаясь по-румынски, он поднял ногу и кованым сапогом ударил Крестовскую в бок. Тело ее словно подбросило в воздухе. От боли она совсем потеряла чувствительность. Где-то сбоку мелькнули страшные глаза Михалыча.

А солдат продолжал бить Зину ногами — с такой яростью, что при каждом ударе ее тело словно подпрыгивало на снегу. Кто-то попытался его оттащить, но, вырываясь, он все-таки продолжал это жуткое избиение.

Крестовской вдруг показалось, что в толпе людей она видит яркие глаза Виктора Барга. Расталкивая людей, он решительно двигается к ней. Вот он все ближе и ближе… Улыбаясь, Зина потянулась ему навстречу. Но вместо Виктора над ней внезапно склонилось совершенно другое лицо. Крестовская отчетливо различила нашивки немецкой офицерской формы. И этот немец что-то сказал. Затем — повторил на ломаном русском. Но Зина уже не различала слов. Она потеряла сознание.

Крестовская не могла видеть, что когда румынский солдат ее буквально добивал, рядом с колонной остановился легковой автомобиль. Из него вышел немецкий офицер. Немец был рыцарем — он не мог видеть, как избивают женщину. Тем более не еврейку, что легко можно было определить по светлым волосам. Он отшвырнул в сторону солдата, который вытянулся в струнку при виде офицера.

— А она отважная, — сказал немец, с интересом склоняясь над женщиной, — и надо же — живая.

Затем он велел отнести ее в автомобиль.

Зину положили на заднее сиденье. Немец сел спереди. Скомандовал:

— В ближайшую больницу.

Глава 13

Страшное шествие по направлению к Слободке продолжалось до самого вечера. Это была одна из самых жутких, кровавых страниц в истории Одессы. Страница истории, которой было суждено остаться не безжизненными, черными датами — цифрами в пыльных архивных документах, а незаживающими кровавыми ранами в сердцах живых людей.

От таких ужасающих ран не выживают. Но те, кто выжил, навсегда, до самого последнего дня запомнил самое страшное злодейство, которое может породить мир, — чудовищное злодеяние Холокоста.

Черной тенью горя, незаживающим шрамом трагедии стал этот жуткий день, кровавая дата которого позорным клеймом навсегда осталась в истории Одессы — 10 января 1942 года.

Именно в этот день по приказу оккупационной власти города было велено начать переселение всех евреев в специально организованное гетто на Слободке, только с одной целью — рассортировать и планомерно уничтожить.

Это был день воистину Страшного суда для всех евреев. Для тех, кто не погиб в первые дни оккупации и кому удалось спастись.

С раннего утра, с 6 часов, на Слободку под вооруженным конвоем потянулись вереницы людей. В каждом дворе раздавались вопли и плач детей.

Списки жильцов евреев дворниками были составлены заранее. И по этим спискам врывались в каждую указанную квартиру, заставляли людей одеться, взять самые необходимые и ценные вещи и построиться в колонну во дворе. Тех, кто сопротивлялся, расстреливали на месте.

Люди стояли на улицах, не понимая, что происходит, за что изгоняют евреев из Одессы. По всем улицам, ведущим к Слободке, тянулись несчастные — длинной колонной, пешком, со своим грузом на маленьких санках. В этом чудовищном строе было множество еле плетущихся стариков и старух, испуганных, замерзших людей, которые шли по глубокому снегу. Очень многие падали замертво, не в силах подняться. Некоторых солдаты добивали прикладами. Но чаще — оставляли просто так, без помощи, лежать на снегу, зная, что они все равно умрут.

Тех же, кто не просто стоял у обочины и наблюдал ужасающую картину, а пытался хоть чем-то помочь несчастным евреям, безжалостно избивали прикладами либо расстреливали.

Но были и такие, кто быстро подбегал к колонне евреев и выхватывал поклажу из рук обессиленных, несчастных людей, зная, что евреям сказали взять с собой все самое ценное. Либо такие, кто грабил уже упавших на снег, стаскивая с них сапоги, шапки и теплые пальто.

Мародеров солдаты не избивали и не расстреливали, наоборот, они смеялись и словно поощряли подонков наживаться на смерти.

После того, как колонна проходила по улицам, на ней оставались трупы. Замерзшие тела стариков, детей и женщин лежали на каждом углу, посреди каждой мостовой.

Часть людей по Московской улице гнали на железнодорожную станцию Сортировочная такой плотной толпой, что люди поневоле давили друг друга. На станции собрали десятки тысяч человек. После этого в такой же тесноте их заталкивали в товарные вагоны.

Не лучшая судьба ожидала тех, кого гнали на Слободку — в беднейший район Одессы. Стоял сильный мороз, который не могли перенести ни дети, ни старики. Часто родители, которые везли своих детей на саночках, закутанных до глаз, обнаруживали уже застывший труп своего ребенка.

Гетто было организовано на Слободке за железнодорожным мостом, в огромном здании бывшего общежития Водного института и в домах поблизости.

На всем протяжении этой долгой дороги до Слободки горели костры. Возле них грелись румынские солдаты — им разрешалось покинуть конвой и подойти к костру погреться, чтобы не замерзнуть. Остаться в городе, спрятаться никто из обреченных евреев не мог. Все знали, что, выданные соседями или обнаруженные жандармами, они будут расстреляны на месте вместе с теми, кто их спрятал.

Приказ был расклеен по всему городу еще с начала января, он был напечатан абсолютно во всех газетах на нескольких языках. Поэтому евреям оставалось лишь идти на смерть, оставляя на снегу обреченных или уже мертвых.

Дворникам же был выдан особый приказ: на воротах каждого дома, включая частные, должны были белеть кресты. Этот белый крест означал, что здесь живут православные и дом очищен от евреев.

Иногда фанатичные дворники убивали даже домашних животных, принадлежащих евреям, доказывая свою верность оккупантам и делая все, чтобы «жидовским духом в доме не пахло».

Вообще судьба домашних животных была ужасающей. Понятно, что евреям было запрещено брать с собой своих любимцев. И те оставались в квартирах, во дворах либо бежали за страшной колонной, не понимая, почему их бросили и куда уводят их хозяев. Бежали так до тех пор, пока не падали без сил либо пока солдаты ради развлечения не открывали стрельбу по кошкам и собакам…

Дети страшно плакали и не могли понять, что происходит. Находя у ребенка котенка или щенка, солдаты тут же выкидывали их на снег, на мороз либо убивали на месте, прямо на глазах у детей.

В гетто на Слободке были выселены около 40 тысяч оставшихся в Одессе евреев.

Они находились в условиях невероятной скученности, так как жилья на всех не хватало. Люди были вынуждены зимой находиться под открытым небом, и это привело к массовой смертности от переохлаждения.

И все знали, что в гетто люди находятся временно. Они были собраны на Слободке для того, чтобы дальше их отправили в сельские концентрационные лагеря смерти — для полного уничтожения.

Высокая железнодорожная насыпь на Слободке создавала отличную изоляцию. В Одессе ходили слухи, что евреев поселят в частных домах жителей Слободки, а тех переселят в город, в освободившиеся квартиры евреев. Это очень волновало жителей Слободки, которые не намерены были расставаться со своими собственными, уже привычными и часто добротными домами. Конечно, слухи эти были нелепы — уж слишком хорошие условия обещали евреям.

Для того, чтобы жители Слободки и других районов Одессы не вздумали помогать евреям, в город и конкретно на Слободку были выпущены специально обученные провокаторы. Набирали их из местных полицейских агентов. Среди них было много женщин.

Эти агенты на чистейшем русском и украинском языках рассказывали, «ходя в народ», о евреях жуткие, пугающие слухи.

Утверждали, что евреи режут русских и отбирают у них паспорта. Что тех евреев, которых отправили на Сортировочную, держат в вагонах запертыми и они едят друг друга. И еще ходил среди одесситов «правдивый и подробный рассказ» о том, как у еврейки купили сахар. А он был отравлен, и несколько человек от него умерли…

Наконец, самый гнусный и нелепый слух был о том, что до вступления румын в Одессу евреи собирались перерезать всех славян — русских и украинцев, но благодаря появлению румын эта Варфоломеевская ночь не состоялась…

Многие одесситы понимали, что эти гнусные слухи — легенды, выдуманные жандармами сигуранцы, но были и такие, которые принимали их за чистую монету. Оккупационные спецслужбы много сил положили на разжигание межнациональной розни. Однако они не учли специфики южного города.

В Одессе с самого возникновения города мирно, бок о бок жили люди всех национальностей — украинцы, русские, поляки, греки, немцы, евреи, армяне, грузины и прочие народы. Одесситы были представителями всех национальностей. Здесь абсолютно спокойно заключались межнациональные браки. А потому большинство одесситов понимали, что гнусные слухи о евреях — всего лишь преступная ложь убийц.

На самом деле жителей Слободки никто не выгонял из их домов. Вопрос был решен по-другому. Слободка была огорожена от Одессы железнодорожной насыпью. Попасть в город можно было лишь через несколько железнодорожных мостов. У каждого из них стояли патрули и тщательно проверяли документы у любого, кто пытался выйти.

Слободка превратилась в охраняемый лагерь, покинуть который без пропуска было невозможно.

А высланных из города евреев разместили в нескольких местах — как уже упоминалось, в огромном пустующем общежитии Водного института, на пустыре за ним и на квартирах у местных жителей, за что тем платили одну марку в сутки за каждого человека.

Ежедневно немцы окружали несколько таких домов, выгоняли на улицу поселившихся там евреев и отводили в помещение школы, где комплектовалась очередная партия для отправки.

Людей гнали к железнодорожной станции и заталкивали в уже подготовленные товарные вагоны. Больше они не возвращались.

С каждым днем евреев оставалось все меньше. Немцам стало труднее собирать и укомплектовывать очередную партию для отправки. Люди прятались, как могли, но это было практически невозможно. От жуткой смерти не было спасения, была лишь отсрочка.

С 12 января по 20 февраля 1942 года оставшихся 19 тысяч евреев депортировали в Березовский район Одесской области. Их перевозили в неотапливаемых товарных вагонах, в жуткой скученности и антисанитарии. Многие погибли в дороге.

В Березовке составляли партии, которые пешком отправляли в Сиротское, Доманёвку, Голту, Богдановку и другие концентрационные лагеря.

Много евреев, не добравшихся туда, умирало от холода и голода по дороге. Охрана, состоявшая из румынских солдат и немецких, местных колонистов, устраивала во время пути массовые расстрелы. Через 18 месяцев почти все узники лагерей смерти погибли. Выжили немногие.

Концентрационные лагеря в Одесской области, те места, куда везли евреев, стали также особой трагической страницей в истории.

Сортировочная, Березовка, Сиротское, Доманёвка, Богдановка, Голта, Ставки — исторические точки трагедии. Здесь были устроены лагеря смерти, уничтожались десятки тысяч ни в чем не повинных людей. И самым крупным лагерем была Доманёвка.

Доманёвка — это районный центр, небольшое местечко в Одесской области. С двух сторон оно окружено холмами. Вокруг тянутся поля, также есть небольшой красивый лесок.

Именно здесь, в этом леске, почти на каждой ветке, на каждом кустарнике зимой 1942 года висели лохмотья, кровавые клочки одежды. Здесь под каждым деревом находилась могила. В специально вырытые рвы были сброшены тысячи людей.

В Доманёвке издавна существовало старинное кладбище животных. Местные жители хоронили там лошадей, коров, кошек, собак. Именно в этом месте и был вырыт огромный ров — могила для тысяч евреев, которые были расстреляны, а затем зарыты среди костей животных.

Сам концлагерь был устроен в большом разрушенном здании бывшего клуба. Люди находились там в большой скученности, здание не отапливалось. Суровые морозы и голод словно помогали фашистам уничтожать евреев.

Доманёвка стала центром всех убийств и смертей. Сюда пригоняли на смерть тысячные партии людей. Этапы следовали один за другим непрерывно. В этом месте не предполагалось длительное содержание людей — узников не кормили. Из тех, кто попадал в Доманёвку, не спасся практически никто.

Еще одним страшным местом смерти стала Богдановка, расположенная на берегу реки Буг, в 25 километрах от Доманёвки. Раньше в этом поселке был крупный свиносовхоз, от него сохранились множественные бараки. В них и сгоняли евреев.

На окраине села был небольшой лесок — вернее, парк, как называли его местные жители раньше. Его аллеи вели к знаменитой Богдановской яме.

В Богдановку со всех сторон — не только из Одессы, но и из Бессарабии, Кишинева, Аккермана, Буковины, Тирасполя, из различных украинских и молдавских городов и деревень было согнано 100 000 ни в чем не повинных, мирных людей. Их отправляли в этот лагерь смерти для того, чтобы потом уничтожить.

Убийствами руководили немцы, а начальником жандармерии был румын Малинеску. Начальниками полиции были украинцы — предатели Сливенко и Кравец. Украинские полицаи также принимали участие в расстрелах, которые продолжались с утра до позднего вечера. И также с утра до позднего вечера прибывали партии евреев. У них отбирали все самое ценное, порой — даже хорошую одежду, а затем запирали в бараках. Потом выводили партиями — на расстрел.

Многие пытались бежать из бараков. Внутри бараков часто были гнилые доски, их выламывали и пытались выбраться наружу. Но бараки были окружены вооруженной охраной. Поймав беглецов, их тут же убивали на месте.

Массовые расстрелы начались в Богдановке 21 декабря 1941 года. Несчастных подводили к уже вырытому рву. Затем заставляли раздеться догола. Тут же работала «специальная бригада сортировщиков», которая собирала одежду, обувь, белье. Все это потом тщательно сортировалось. Негодные вещи сжигались, ценные — шли на продажу.

После этого голых людей ставили на колени, лицом к реке Буг. И стреляли…

Рядом с ямой стояла бочка вина. Убийцы его пили и в пьяном виде прицеливались. Стреляли разрывными пулями и только в затылок. Трупы сбрасывали вниз, в яму. Подводами от рва увозили все снятое с погибших. К концу дня трупы сжигались. И так происходило каждый день…

Из всех узников, попавших в Богдановку, осталось в живых всего несколько человек. Это как раз те, которых заставили работать на сортировке одежды, — их просто не успели расстрелять.

В «Неизвестной Черной книге свидетельства очевидцев о катастрофе советских евреев 1941–1944 годов» описывается, что над знаменитой Богдановской ямой воздвигнут памятник несчастным жертвам злобы, ненависти, преступления.

После организации гетто на Слободке в Одессе оставалось совсем мало евреев — буквально несколько десятков человек. Были те, кто прятался в катакомбах.

Многие дворы, особенно в центре города и ближе к морю, имели входы в катакомбы, о которых не знали румыны.

Катакомбы представляли собой сводчатые коридоры, расположенные на глубине пяти-шести метров, стены и своды которых были из желтого камня — известняка. Примерно на расстоянии тридцати метров от входа коридор преграждался каменной стеной.

Когда-то катакомбы связывали с морем подвалы многих домов, и изначально они были излюбленным убежищем контрабандистов и всех тех, кто спасался от закона. Но со временем многие ходы закрыли, многие — просто обвалились и пришли в негодность.

Там, где можно было уйти под землю, евреи и прятались. И для них катакомбы были идеальным убежищем — от нападения они преграждались прочными стенами, которые существовали в каждом укрытии.

Румыны ничего не знали о катакомбах и не понимали, как ориентироваться в подземных ходах, поэтому для некоторых одесских евреев катакомбы стали настоящим спасением.

Люди, видевшие массовые сожжения и казни в первые месяцы оккупации, как только румыны взяли Одессу, догадывались, к чему все идет, и прекрасно понимали, что переселение на Слободку для евреев не несет в себе ничего хорошего. Не будет жизни. Ничего не будет. Поэтому были и такие, кто готовил в катакомбах припасы, чтобы можно было спуститься под землю в любой момент.

Жизнь под землей оказалась ужасной. В катакомбах было очень холодно. К тому же там был вечный полумрак. Свечи, фонари зажигать было нельзя — свет из-под земли мог привлечь внимание, и тогда подземное убежище было бы обнаружено. Поэтому сидеть и лежать предстояло в холоде и в темноте.

Еда была на вес золота. Если во дворе дома жили порядочные, добрые соседи, то они носили еду и воду подземным узникам. Если таких не было, приходилось выкручиваться самостоятельно.

Известны случаи, когда самые отчаянные, выбравшись из убежища под покровом ночи, в приличной одежде шли на рынок, чтобы выменять вещи и принести всем продукты. Чаще всего такими отчаянными оказывались женщины, надеясь, что смогут как-то уболтать румын, отвлечь внимание, если их остановят.

Но если еду еще как-то можно было достать, то вода была на вес золота. Воды в катакомбах не было вообще никакой, а носить воду в большом количестве из дворового колодца было очень опасно. Поэтому ее приходилось экономить — так, чтобы каждому, сидевшему под землей, доставалось в сутки по одному стакану… К мукам от холода, темноты, голода прибавилась еще одна страшная мука — жажда.

Кроме того, постоянно присутствовал страх. В любой момент подземные узники могли быть обнаружены, а это означало верную смерть. Парадокс, но для того, чтобы прятаться так, требовалось невероятное мужество.

Известны случаи, когда люди, прятавшиеся в катакомбах, сходили с ума, кончали с собой или умирали голодной смертью. Выдержать испытание подземельем было не под силу многим.

Если у партизан еще был шанс оказаться на поверхности — хотя бы участвуя в боевых операциях, то у евреев такого шанса не было. Оставалось только полагаться на свою волю и ждать, когда все преследования евреев утихнут. Но так могло быть только в самом конце войны.

А пока оставалось прятаться и выживать под землей любым способом. Собственной судьбой понимая страшное правило: подземный мир не любит живых.

Глава 14

1 февраля 1942 года, Одесса, Еврейская больница

Зина проснулась около пяти утра, прислушалась к слабым звукам в больничном коридоре. В это время больница начинала оживать. Санитарки мыли полы, хлопали двери, звучали приглушенные голоса. Где-то в больничном дворе заурчал двигатель автомобиля.

Крестовская находилась в Еврейской больнице вот уже 21 день. Состояние ее значительно улучшилось. А роскошная палата, в которой она находилась — отдельная, с личным умывальником, в котором даже была горячая вода, с централизованным отоплением, мягкой послеоперационной кроватью, — поражала ее саму. Зина прекрасно понимала, как за это ее все ненавидят.

Не больные — она находилась в палате одна, а медицинский персонал, особенно младший — санитарки, медсестры. Крестовская это чувствовала, потому что сама когда-то была врачом и хорошо изучила их психологию. Поэтому все получаемые продукты и деньги она раздавала — и день за днем отношение к ней постепенно стало меняться. Конечно, ее ненавидели, но по крайней мере перед ней заискивали. А это было лучше, чем холодное равнодушие, ненависть и злость.

Лечащий врач Зины — звали его Алексей Синенко — был ее однокурсником по медицинскому институту. Он был очень хорошим, порядочным человеком, и когда узнал Зину, не подал и вида. В больнице она была записана под конспиративным именем Вера Карелина, потому что документы на это имя находились в кармане ее юбки.

Позже, когда Зина уже смогла говорить, она призналась:

— Моя жизнь в твоих руках.

— Да я это сразу понял, — кивнул Леша, — но я не выдам тебя. Кто мне дороже — ты или эти твари? Запомни — здесь, в больнице, ты в полной безопасности.

— Никто не должен знать, что это ненастоящее имя и что у меня фальшивые документы, — Зина сразу ему все сказала и только теперь, придя в себя, поняла, в какую смертельную игру она ввязалась.

— Хорошо, — Синенко снова кивнул. — Если у тебя документы на другое имя, ну, значит, для этого есть очень серьезная причина. Знать ее мне не нужно. Да и я не хочу. Достаточно того, что об этом никто от меня не узнает.

Крестовская полностью была в его руках. Но понимала, что выдавать ее Алексею смысла не было. К счастью, он оказался единственным человеком в больнице, который знал Зину.

Саша Цимарис, ее драгоценный друг, которого она когда-то мечтала свести со своей покойной подругой Машей Игнатенко, был арестован почти сразу, как только румыны вошли в город, — он был евреем. Цимарис сгорел заживо вместе с другими несчастными в пороховых складах в районе порта… До гетто на Слободке он не дожил…

Об этом, и о многом другом Зине сказал Леша, по ночам, во время своих дежурств, тайком приходя в ее палату. Узнав о смерти доброго, умного Саши Цимариса, Зина разрыдалась и плакала очень долго, и долго потом его вспоминала.

Такая же судьба, как и у Саши Цимариса, была и у других евреев — докторов, медсестер, работавших в Еврейской больнице. Здесь было много однокурсников Зины и Леши, и почти все они были евреями, так как очень много из них были представителями докторских династий. Все они погибли — кого-то расстреляли, кто-то был сожжен заживо, кто-то — угнан в гетто на Слободке, из которого не было возвращения…

Поэтому, кроме Леши, никто больше не мог опознать Зину. В Еврейской больнице, работавшей во время оккупации, евреев больше не осталось. И их, погибших мучительной, страшной смертью, умных, интеллигентных, талантливых, знающих и любящих свое дело грамотных врачей, не мог заменить никто…

У Алексея Зина попыталась выяснить и судьбу Тараса. Она знала, что Тарас, ее талантливый ученый друг, возглавлял одну из лабораторий именно в Еврейской больнице. Но Леша сказал, что Тарас исчез.

— Как это — исчез? — не поняла Зина. — Может, арестован? Хотя тоже странно… За что его могли арестовать? Тарас не еврей, да и вряд ли связался бы с партизанами… Воинское дело — явно не его…

— Нет, никто его не арестовывал, — покачал головой Алексей.

По словам Леши, все время с начала оккупации Тарас исправно ходил на работу. Война, а затем осадное положение города полностью сорвали его планы отъезда в Киев. Он остался в Одессе, на фронт не пошел и продолжал возглавлять лабораторию в Еврейской больнице.

Когда румыны заняли Одессу, Тарас все еще продолжал ходить на работу. По словам Алексея, аресты в больнице были страшные. Очень тщательно изучали личное дело каждого из сотрудников. Всех евреев забрали почти сразу.

Но документы Тараса были чисты. Как и всех, его допрашивали. И его никто не тронул. А потом в один прекрасный день Тарас исчез. Просто не пришел на работу.

Конечно, кто-то из сотрудников больницы был отправлен к Тарасу домой, на Пироговскую. Но там его не было. Комната его была заперта на ключ, и, по словам соседей, он не появлялся на Пироговской несколько недель. Значит, тогда, когда он продолжал ходить на работу в больницу, он жил где-то в другом месте. И все — больше Тарас не вернулся.

— Когда же он исчез? — нахмурилась Зина, которую этот рассказ очень расстроил.

— В самом начале месяца, 2 или 3 декабря, точно не помню, — вздохнул Алексей, — а сейчас уже начался февраль. То есть два месяца уже прошло.

— Ужасно… Он мог сбежать из города, а мог и умереть. С ним могло произойти все что угодно, — Зина просто размышляла вслух.

— Я все еще надеюсь, что он вернется, — искренне вздохнул Алексей, — но с каждым днем надежды на это все меньше и меньше.

От Алеши Зина узнала также о том, что с ней произошло. Сама она помнила это смутно. Очень мало осталось в памяти.

Алексей рассказал, что она находилась без сознания несколько дней. У нее была тяжелейшая черепно-мозговая травма, а побои чуть не спровоцировали разрывы внутренних органов. Ее прооперировали — он сам делал операцию. К ее счастью, Алексей оказался очень хорошим хирургом — селезенку и желчный пузырь удалось спасти. Но лечение требовалось длительное, и Зина должна была еще довольно долго находиться в больнице.

— Ты была на волосок от смерти, — похоже, Алексей действительно был рад, что спас Зину, он улыбался. — Еще бы один час… Если бы мы опоздали всего на один час, тебе бы не выжить… — Он наконец стал серьезным.

И, конечно, именно с ним Зина могла обсудить и узнать все подробности вопроса, который очень ее волновал: немец, кто был этот немец?

Все знали, что в больницу он ее привез в штабном офицерском автомобиле. И был этот немец высоким офицерским чином, занимавшим высокое положение в оккупационном штабе. Звали его Генрих фон Майнц.

Именно он заставил предоставить Крестовской отдельную палату. Он же привозил редкие, дорогостоящие медикаменты, которые были только у оккупантов, и о них даже не знали в больнице, и продукты, которые тоже были невиданной роскошью… Все это привело к тому, что Зина быстро пошла на поправку.

— Ты не поверишь, но медикаменты эти были американскими, — усмехнулся Алексей.

— Вот суки! — рассердилась Зина. — Значит, и нашим, и вашим.

Он показал ей некоторые упаковки — действительно, это были американские антибиотики. Как и некоторые плитки шоколада, которые немец приносил. Это означало, что в оккупационном штабе есть доступ к хорошим американским продуктам.

Зина помнила свое чувство, когда, раскрыв глаза, увидела, что возле ее кровати сидит незнакомый мужчина. Он не был врачом — к тому времени Крестовская уже пришла в себя и знала всех врачей в отделении, так как они постоянно делали обход, а Зина считалась здесь самой тяжелой.

— Добрый день, — приятным голосом, по-русски, но с акцентом, произнес мужчина. — Мне сказали, что вы пришли в себя, и вас можно навестить. Как вы себя чувствуете?

Все внутри Зины оборвалось. Ее не обманул ни штатский костюм посетителя, ни его вкрадчивые манеры — она мгновенно поняла, кто сидит перед ней. И не столько по акценту, который выдавал его с головой, но и по пристальным, проницательным зеленым глазам.

У этого мужчины были яркие, просто какие-то изумрудные глаза невероятно сочного оттенка. Зина никогда еще не видела таких глаз. Этот цвет больше подошел бы женщине — поймала она себя на неожиданной мысли. Ей было странно видеть такие необычные глаза на мужском лице. Все же остальное не было таким примечательным.

У него было несколько тяжеловатое лицо с неправильными чертами лица — массивным подбородком, мясистым носом, слишком полными губами. Светлые, чуть рыжеватые волосы, коротко подстриженные, на военный манер. Фигура его была коренастой, даже когда он сидел, можно было предположить, что он не очень высокого роста, скорей, среднего.

Зина даже рассердилась на себя — какого черта она так пристально его рассматривает? Не замуж же за него выходить! Нашла кого так рассматривать — обыкновенный палач, убийца. А то, что он ее спас… Собственно, вот то, что он ее спас, немного ее смущало. Это как-то не вписывалось в общую схему портрета палача и убийцы, вылезало за рамки ее представления о врагах. И Зина пока не знала, как это туда запихнуть. А оттого сердилась на себя еще больше.

— Благодарю, хорошо, — наконец произнесла она. — Можно спросить: вы кто?

— Меня зовут Генрих фон Майнц, — сухо сказал немец, — и это я привез вас в больницу.

— Что ж, я, очевидно, должна вас поблагодарить, — парировала Зина.

— Не стоит, — спокойно возразил немец. — Так поступил бы каждый порядочный человек. А тевтонцы всегда были рыцарями.

Рыцарями? У Зины даже перехватило горло от возмущения! Она сжала под одеялом кулаки. Какова наглость! Что этот проклятый фашист себе позволяет? Но… необходимо было молчать. Просто молчать. И, изо всех сил заставив себя заткнуться, Зина пробормотала:

— Меня зовут Вера Карелина.

— Я знаю, — кивнул немец, — я видел ваши документы.

«Ну конечно, — промелькнуло в голове у Зины, — проверил уже, сволочь!» Но, сдерживая себя, вслух она произнесла:

— Вы очень хорошо говорите по-русски. Откуда вы так хорошо знаете русский язык?

— Это просто, — немец улыбнулся, и улыбка его оказалась на удивление приятной. — Мой отец был кораблестроителем, корабельным офицером. И в 1932 году его пригласили в СССР для того, чтобы организовать производство на верфи в Ленинграде. Он взял меня с собой как своего помощника. Мне было 22 года, и я с радостью ухватился за эту возможность. Мы прожили в Ленинграде четыре года — с 1932-го по 1936-й. Ваш Сталин просто бредил идей создать великие корабли, поэтому со всей Европы он приглашал многих специалистов. И я выучил русский язык. У меня всегда были способности к языкам. Мне было интересно освоить такой трудный язык.

— Вам это блестяще удалось, и особенно хорошо вы произносите числительные, — искренне сказала Зина, а про себя подумала: «Родился в 1910 году, значит, теперь ему 32 года. Он младше меня…» И удивилась тому, что ее почему-то задела эта мысль.

Она нахмурилась. Немец испытующе посмотрел на нее, затем произнес — и Зине показалось, с некоторой долей горечи:

— Не вы и не я начали эту войну.

— Но мы по разные стороны баррикады, — не выдержала она.

— Возможно, — видно было, что немец чувствует себя неуютно. — Однако то, что я здесь увидел… К такой войне я был не готов. Я шел в великую армию, чтобы воевать против врагов моей страны на поле боя, с оружием в руке. А не истязать стариков и детей, не издеваться над женщинами.

— Почему вы говорите мне это? — опешила Зина. Она действительно его не понимала.

— Потому, что вы меня поразили. Вы совершили такой странный поступок, с моей точки зрения — с точки зрения прагматичного человека. Вы бросились помогать тем, кому никак и ничем нельзя было уже помочь. Ни вы, ни я, даже если бы мы очень сильно хотели, ничего бы уже не смогли сделать. А вы взяли и бросили на кон свою собственную жизнь… И я все думаю, и… я не понимаю зачем. И это произвело на меня такое серьезное впечатление, что вот уже несколько дней мои мысли заняты только этим…

— Что ж, поздравляю вас, — язвительно заметила Зина, — у вас действительно живое воображение.

Немец между тем был очень серьезным.

— Я рад, что оказался рядом и смог помочь. Но скажите, правда скажите: зачем вы это сделали?

— Я… не знаю, — честно призналась Зина. Она действительно не знала. — Не знаю, что вам сказать. Я не знаю, зачем это сделала.

— Тем более странно, — немец во все глаза смотрел на нее.

— Наверное, потому, — медленно начала говорить Зина, — потому, что это был ребенок. И еще потому, что он переживал, что у мамы замерзнут ножки. А мама его уже была мертва…

— Это я могу понять, — кивнул немец.

— Но… — очнулась она, — ведь вы были там и, конечно, знали лучше меня, что помочь уже нельзя. Вы же руководили… операцией, — едко произнесла Крестовская.

— Нет, — немец покачал головой, — не руководил. Я штабной офицер. Накануне вечером я приехал в Одессу из Полтавы, из штаба командования Южной армии, привез документы, подписанные лично фюрером. И мой автомобиль с денщиком совершенно случайно оказался этой на улице.

— И вы спасли меня, женщину, которая пыталась помочь евреям? — едко усмехнулась Зина. — Ни за что не поверю!

— Я не привык, чтобы солдат избивал беззащитную женщину. Я мужчина и я военный. Я знаю, что такое честь офицера. Поступить по-другому означало запятнать мою собственную совесть. У меня тоже есть человеческое достоинство.

— Странный вы, — выдохнула Зина, у которой от всех этих противоречий начала болеть голова.

— Да, вы правы, — неожиданно согласился немец. — Многие мои товарищи тоже так говорят. Наверное, у меня слишком устаревшие понятия о жизни.

— И что ж вы, сын корабельного инженера, оказались в этой армии? — спросила Зина, смотря на него во все глаза, как на какое-то невиданное, ископаемое насекомое.

— О, это долгая история. Я сменил много профессий. Работал в фирме отца. Был актером, репортером уголовной хроники. Затем — прельстился воинской романтикой возрождения великой Германии, зова предков и прочего… Увлекся политикой, поступил в офицерскую школу… Я принадлежу к старинному дворянскому роду тевтонских рыцарей, — вдруг совсем некстати сказал он. Как школьник, который захотел похвалиться своими оценками.

— Да, вы далеко ушли от своих благородных предков, — не выдержала Зина.

— Я понимаю, что вы меня ненавидите. Но хочу повторить: не вы и не я начали эту войну…

И Зина промолчала. Ей нечего было ответить.

С тех пор немец начал приходить к ней почти каждый день. И Крестовская не понимала, что его к ней влечет: может, просто скука, тоска по дому, желание с кем-то поговорить, страшное разочарование в войне, которая оказалась совсем не такой, как он представлял.

А может, за яркостью изумрудных глаз таилось гестаповское коварство, и, понимая, что Зина ведет двойную игру, он пытался запудрить ей мозги и выйти на партизанский отряд через нее, связную партизан?

— Да что там думать! Втюрился он в тебя, ясен пень! — прокомментировал Алексей, когда они заговорили о немце. — Втюрился по уши, как пить дать! Ты всегда мужиков с ума сводила, вертела ими, как хотела. А этот хоть и немец, но тоже мужчина. Вот и втюрился в тебя!

Но Зину трясло от такого объяснения, и изо всех сил она гнала его из своей головы. А немец — она так и называла его про себя: «немец» — никогда не приходил с пустыми руками. Не говоря о лекарствах, он всегда приносил какую-то еду и обязательно лакомства — конфеты с марципаном, шоколад, пряники… Несмотря на то что все это выглядело невероятно соблазнительно, Зина не могла ни кусочка откусить. Одна мысль: «немец» отбивала у нее охоту ко всем этим лакомствам. Поэтому все угощения она раздавала нянечкам, санитаркам, медсестрам в отделении… Надо было видеть их глаза, когда Зина совала им в руки давно забытый, драгоценный шоколад, который стоил баснословных денег! Но ее эти сласти не радовали. Она очень хорошо знала подлую натуру людей. Но вот… Но вот только этот немец как-то выбивался из общей, выстроенной ею схемы. И ей было необходимо его разгадать.

Глава 15

1 февраля 1942 года, Одесса, Еврейская больница. Продолжение

Во дворе послышался шум автомобильного двигателя. Больница оживала. Зина подошла к окну. Сквозь запотевшее стекло были видны обледеневшие ветви деревьев больничного двора. Время от времени кто-то из персонала пересекал двор — при этом пробегал быстро, потому что холод стоял невыносимый. В общем, больница начинала жить…

Сейчас Зина чувствовала себя совсем хорошо. Вот уже несколько дней ее не мучили боли. Появился даже аппетит, и она с удовольствием глотала жидкую больничную овсянку. Вчера, впрочем, совершила большой грех — съела две пастилки фруктового мармелада из нарядной, красочной коробки, которую принес немец. Как-то постепенно в мыслях Зина начала называть его по имени — Генрих. Но тут же устыдившись, она отдала весь остальной мармелад дежурной нянечке. Та благодарила со слезами на глазах. Нянечке было все равно, откуда этот мармелад, а Зине нет.

Немец снова приходил вчера с очередными гостинцами. И после его визита Зина наконец могла успокоиться: если он пришел вчера, это означало, что не появится в ближайшие два-три дня.

Однажды она напрямик спросила его об этом.

— К сожалению, очень много работы, — Генрих погрустнел. — Меня прислали из штаба командования курировать деятельность одного отдела. Поэтому работы невпроворот.

— Работы… — вспыхнула Зина, тут же представив себе массовые казни. Он словно прочитал ее мысли — так, будто она высказала их вслух:

— Нет, нет! Это не то, что ты думаешь! Мой отдел не убивает людей. Это совсем другое, штабная работа.

«Но ты убивал», — подумала Зина, глядя прямо ему в лицо, не отводя глаз.

— Я солдат, офицер, — в глазах Генриха появилась тоска. — Да, я убивал. Но я убивал с оружием в руке — врага, на поле боя, который тоже был с оружием. Но никогда не убивал женщин и детей…

«Заливай больше, лживая сволочь, — думала Зина, не отводя глаз, — так и придушила бы своими собственными руками!»

— Я не вру, — вздохнул немец. — Я понимаю, что ты ненавидишь меня так, что хотела бы убить. Но когда-нибудь я докажу тебе правду.

Только к середине вчерашней беседы Зина вдруг поняла, что он читает ее мысли в точности так, как и она — его. Это открытие ее поразило. Как могло возникнуть такое взаимопонимание с врагом? Это и ужасало, и одновременно… радовало. Потому что это был очень интересный человеческий эксперимент. В жизни Зины никогда не было ничего подобного.

В молодости она сходила с ума от Андрея Угарова. Потом по уши влюбилась в Виктора Барга. Она благоговела перед Бершадовым и трепетала перед ним. Но никто никогда не читал ее мысли.

Бершадов пытался, но он делал это только ради себя, тогда, когда ему было выгодно. А вот так, ради нее…

То, что Зина дружески общается с немцем, знали уже все в больнице. Они давно перешли на «ты» и болтали, как заправские друзья. И Зина даже скучала, когда он не приходил несколько дней.

Этой ночью ей не спалось. Крестовской не давали покоя тревожные мысли, и она ворочалась с боку на бок, мучаясь бессонницей.

Как там Бершадов, что происходит с его отрядом под землей? Зину давно мучил один вопрос. Она знала, что есть много партизанских, подпольных групп, но Бершадов никогда не рассказывал ей об этом, однако у нее создавалось впечатление, что эти отряды совершенно не координируют деятельность между собой. Группы были разобщены, и это очень мешало общему делу, Зина понимала это и без объяснений Бершадова.

И еще одно. Что должен был сделать Антон Кулешов? Зина не сомневалась, что у него было какое-то задание, он выполнял для Бершадова важную работу. Но что именно он должен был узнать, по какому следу шел?

Поразмыслив, Зина пришла к выводу, что со стороны Бершадова было подлостью отправлять ее на задание, но не говорить ей всю правду. Она попадала просто как кур в ощип, как в старой сказке: пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что. И при этом рискуй своей собственной жизнью. Но она четко поняла, что при первой же возможности припрет Бершадова к стенке и заставит его говорить. Все эмоции прошли.

Еще ее очень мучило то, как воспримет Бершадов ее поступок. Да, это было импульсивно, она сделала это под наплывом эмоций… Рискнула своей жизнью не раздумывая… Подобные поступки не имеет права совершать человек, связанный конспиративной работой. Но то, что она не подходит для конспиративной работы, Зина поняла уже давно.

Холодного сердца у нее нет и не будет! Да и с холодным разумом тоже проблема. Оказывается, она женщина больше, чем сама думала. Не очень приятное открытие для разведчика. И Зина боялась, что снова от Бершадова выслушает все это и даже больше.

А вот дружбу с немцем Бершадов очень даже одобрит, Зина не сомневалась. Посчитает это призом — еще бы, штабной офицер, прибыл из самого центра гитлеровской армии по спецзаданием. Просто подарок!

Бершадов будет так думать. Но он ни за что не поймет, как это — смотреть в глаза человеку, который спас твою жизнь, и при этом выискивать слабое место, чтобы его предать. Зина очень сомневалась, что сумеет это сделать. Даже если этот человек — враг.

Крестовская точно знала, что не сумеет разговорить этого немца. Ну не рождена она для подобной работы! И вот тут ее снова преследовало видение Бершадова — того самого, которого она знала по работе. Того Бершадова, который с легкостью влепит ей пулю в лоб.

Все эти мысли мучили Зину, мешали ей спать. Оттого она поднялась в половине шестого утра и подошла к окну.

Но стоять возле окна было скучно. Крестовская стала ходить от стены к стене. Именно в этот самый момент послышался шум. Он был какой-то необычный. Пока Зина лежала в больнице, она успела изучить здесь все звуки. Как правило, после пяти утра санитарки начинали мыть в коридорах полы, тихо ходили медсестры. И всё.

Людей в больнице было мало — чтобы положить пациента в палату, требовалось специальное разрешение от оккупационных властей. Санитарки точно знали, что в это время больные еще спят, и старались шуровать своими швабрами тихо.

Сначала в коридоре действительно мыли пол. Но потом и этот звук стих. Зина услышала, будто швабру просто бросили. Затем раздался приглушенный всхлип. И шаги. И шепот. И тишина…

Разнообразие! Крестовской стало так интересно, что она мгновенно выскользнула из палаты и едва не попала ногой в ведро с грязной водой. На полу действительно лежала швабра с мокрой тряпкой. А вот санитарки не было.

Приглушенный шепот доносился из-за угла. Зина осторожно прокралась, придерживаясь стены. За поворотом открывалось нечто вроде холла — большая комната с балконом посреди коридора. Вдоль стен стояли лавки.

Зина выглянула — на лавке, близко к входу, сидели две старушки-санитарки. Обе были так поглощены разговором, что Крестовскую не увидели.

Зина прижалась к стене, прислушиваясь. В коридоре была полная тишина, поэтому отчетливо был различим их шепот.

— Он же ребенок совсем! Ребенок, — плакала первая санитарка, опустив лицо в морщинистые ладони. — Я так и выскочила на них в прошлый раз: оставьте его в покое, он же еще ребенок! А сучонок этот, Яшка, прямо смеется мне в лицо: тетя Нюра, он ненамного младше меня! Себе он уже не принадлежит, мол. А этот мой внучок безголовый тоже засмеялся и с ним ушел! Беда! Погубят они его! Чует сердце, погубят! Вот чую всей душой!

— Ну погоди рыдать-то, — вторая санитарка гладила плачущую по руке, успокаивая. — Ему же всего 15 годков! Кто ж его в партизанский отряд возьмет?

— Так Яшка этот с ума его и сбил! Он же учился с ним в 121 школе, как только ее построили! А Яшка сам в подпольщики подался! Мне внучок сразу сказал, что он в катакомбы ходит! А теперь увязался за ним!

— Так подожди! Это какой Яшка?

— Гордиенко! На два класса старше. Шпана была вороватая, все учителя знали. А как румыны вошли, так на вокзал чистильщиком обуви подался, стал им прислуживать. А мать его комнаты сдает. И оказалось, что сдала комнату офицеру — чекисту из Москвы. Тот ему голову и свернул!

— Погоди… Какому такому офицеру? Да ни один опытный чекист мальчишек на такое дело не возьмет! Это же дети, просто дети! Ну разве можно детей на войну посылать? Они ж там такого понаделают, что их всех в катакомбах этих перестреляют!

— Вот я и говорю, гад этот офицер! Правда, я краем уха слышала, что в чекисты он подался только перед самой войной, когда жареным запахло. Выслужиться хотел, пайком соблазнился. А до того был простым шахтером. И у него приказ из Москвы — людей побольше набрать. А кто к бывшему шахтеру пойдет? Вот он и завербовал мальчишек, чтобы создать видимость большого партизанского отряда. А на самом-то деле… Ох, беда какая!

Зина похолодела. В коридоре больницы две старые женщины так открыто говорили о подпольщиках, ушедших под землю! Она сразу поняла, что речь идет о совершенно другом отряде.

Бершадов как-то упоминал, что устраивать партизанское движение в Одессе послали совершенно неподходящих для этого людей. И даже с иронией поминал какого-то бывшего шахтера, который переквалифицировался в чекисты. Но не назвал фамилии.

А вот то, что этот командир набирал в подпольщики детей, Зина услышала впервые. С ее точки зрения, это было отвратительно. Если уж она, взрослая женщина с высшим образованием, врач, никак не годится в подпольщики, то что говорить о 15-17-летних мальчишках, у которых ветер в голове? Они такого натворят, в юношеском максимализме строя из себя героев, что потом костей их не соберешь!

Зина была абсолютно согласна со старой женщиной — нельзя, ну никак нельзя отправлять детей на такую тайную, подземную войну. Они не смогут понять весь ужас происходящего и будут играть в героев — в пиратов, в рыцарей, в детскую войнушку, не понимая, что происходит, и совершая такие ошибки, от которых пострадает огромное количество взрослых. Дети не могут быть подпольщиками. Ну никак, ни при каких обстоятельствах!

Крестовская решила серьезно поговорить с Бершадовым, чтобы он надавил на этого новоиспеченного чекиста и велел ему оставить в покое детей. Пусть взрослых мужиков набирает! Зина вполне разделяла горе и отчаяние старой женщины, у которой в подобное был втянут внук. Да, нужно поговорить с Бершадовым!

Она отошла от своего угла, как вдруг увидела в окне, что прямо по направлению к их корпусу идут два румынских офицера в сопровождении конвоя из четырех вооруженных солдат!

Неужели они идут за бабушкой этого самодельного партизана? Что же делать? Зина стиснула кулаки, рванулась вперед и так неожиданно появилась перед женщинами, что те аж охнули от испуга.

— Тетя Нюра, а я вас везде ищу! — Она схватила за руку бабушку глупого мальчишки, которую хорошо знала, ведь именно ей вчера отдала мармелад, да и другие припасы отдавала тоже. — Пойдемте ко мне! Срочно!

— Ох, Верочка! Как вы напугали! Что случилось-то?

— Ах, пойдемте скорей! — Зина вцепилась в ее руку.

— Валюш, домоешь в коридоре? — Санитарка Нюра не могла отказать Крестовской.

— Да куда я денусь! — улыбнулась та. — Иди, конечно.

Зина была особым, привилегированным пациентом. И отношение к ней было особое. Она затолкнула к себе в палату бабу Нюру, и в этот момент румыны как раз появились в начале коридора. Санитарка Нюра успела их заметить. У нее от страха, дикого, первобытного страха, стали совсем больные глаза.

— Посидите у меня, отдохните, — Зина толкнула старушку в палату. — Нечего вам по коридору ходить! И выходить никуда не смейте, пока я не приду!

Баба Нюра совсем без сил упала на табуретку у окна. Она была в таком состоянии, что не могла даже разговаривать. Зина быстро вышла из палаты.

И почти лицом к лицу столкнулась с румынами, которые бодро маршировали по коридору. Они скользнули по лицу Зины пустым, ничего не выражающим взглядом и пошли дальше.

Крестовская вошла в холл, согнувшись в три погибели, словно послеоперационная больная. Она изо всех сил сделала вид, что прогуливается. Однако румыны шли в самый конец коридора. Зина видела, как они вошли в кабинет заведующего отделением.

Крестовская вернулась в палату. Пытаясь успокоить санитарку, налила ей воды, дала печенье, которое не успела раздать. Затем, переждав немного, снова, так же согнувшись, вышла из палаты.

Коридор заполнился людьми. Санитарка Валя домывала пол. Когда Зина поравнялась с ней, она бросила на нее взгляд, исполненный благодарности. Крестовская легонько улыбнулась краем губ.

Она с трудом, согнувшись, прогуливалась по коридору, когда румыны вышли из кабинета заведующего и так же бодро промаршировали к выходу. Крестовская вернулась к себе и выпустила санитарку Нюру. Было уже понятно, что оккупанты приходили не за ней.

Около 10 утра в палате Зины появился Леша Синенко. Но она моментально прервала его расспросы дежурного врача, спросив в лоб:

— Зачем приходили румыны? Да еще в такую рань?

— Какие румыны? — удивился Леша.

— Такие. Минут сорок сидели в кабинете заведующего. Два офицера и куча солдат.

— А, это. Так это же из-за профессора! Мы еще прозвали его чокнутым.

— Какого профессора? Расскажи!

— Слушай, у меня обход сейчас. Я так долго говорить не могу. К вечеру, часов после шести, зайду.

Целый день Зина была как на иголках. Леша Синенко появился в начале седьмого. Принес две кружки с горячим чаем, бутерброды с колбасой.

— Так запарился сегодня — даже перекусить не было времени. Вот хоть чаю с тобой попью.

Зина с огромным удовольствием впилась в бутерброд с сомнительной колбасой. В прежние времена она бы и не посмотрела в его сторону, но теперь времена были другие.

— Так что за чокнутый профессор? — спросила Зина с набитым ртом.

— Ты его не знаешь. Он появился в нашей больнице перед самой войной. Переехал в Одессу из Киева. Всем говорил, что по семейным обстоятельствам. И с коллективом сразу не сошелся. Невзлюбили его у нас.

— За что? — Зина слушала очень внимательно.

— Он нарушал протоколы лечения. Выписывал разную ерунду. Был случай, когда из-за лекарства, которое он выписал, умер пациент — у него была аллергия на компоненты этого препарата, а он не удосужился проверить. Тогда скандал еле замяли, вмешались высшие партийные чины. Как я понял, у него были связи на самом высоком уровне — в партийных органах. Ты же знаешь, что такое связи. Корни шли прямиком в Москву, в Политбюро. Тогда его отмазали. Но это был не один случай. Он очень странно лечил. Конечно, были примеры, когда от его нестандартных методов люди выздоравливали. Но это было скорее исключением, чем правилом. А не любили его за склочный характер. Во все вмешивался, всем указывал и хамил. Я назвал его чокнутым профессором.

— Как его звали?

— Аркадий Вениаминович Панфилов. Имя-то какое вычурное.

— Еврей?

— Вроде нет. Думаю, точно нет, судя по тому, что дальше произошло.

— А что произошло?

— Когда Одессу заняли румыны, он моментально предложил им свои услуги. Не знаю, с кем он вел переговоры, но только перевели его в румынский высший офицерский состав, в медицинскую службу их, мать их за ногу, сигуранцы. Из больницы он, конечно, ушел.

— Когда это было? — Зина старалась запомнить каждое слово.

— В начале декабря 1941 года. Да, как сейчас помню — 1 декабря. Была у нас планерка, и он заявил, что переходит в медицинскую службу сигуранцы.

— А что произошло потом? — Зина нахмурилась, прекрасно понимая, что это не конец рассказа Алексея.

— Потом его убили. Труп нашли 3 января 1942 года на Втором Христианском кладбище. И ты не поверишь…

— Что? — Зина затаила дыхание.

— Он был полностью мумифицирован. Как показало вскрытие, убили его инъекцией яда, который мгновенно вызывает такую степень разложения, что кажется, будто труп превращается в мумию! Ходили слухи, что такой яд было одним из его странных открытий. Но никто ничего не говорил конкретно. Вот румыны сюда и шастают. Убийцу ведь не нашли.

Крестовская не верила своим ушам! Такое совпадение было просто рукой судьбы. Второе Христианское кладбище. Мумифицированные трупы Антона Кулешова и Танечки Малаховой. И вот, наконец, зацепка — ученый, погибший такой же смертью…

И Зина неожиданно даже для себя вдруг выдала:

— Ты его видел, ты его знал. У него было что-нибудь с изображением черепа?

— Портсигар был, — Алексей удивленно смотрел на нее во все глаза. — С черепом на крышке. Золотой. А почему ты спрашиваешь?

Глава 16

5 февраля 1942 года, Одесса, Еврейская больница

Вот уже несколько дней Зина сопоставляла в уме странные совпадения и приходила к четкому выводу, что случайностью все это быть просто не может.

Профессор, который был найден убитым на Втором Христианском кладбище, там, где проходили массовые расстрелы… Прогулки по кладбищу Антона Кулешова… Крестовская чувствовала, что кладбище играет во всей этой истории какую-то важную роль. Но пока не могла понять какую.

Больше всего ее действительно интересовал этот загадочный профессор, умерший от рук неизвестных убийц. Причем точно так, как Антон Кулешов — в миру звезда эстрады, а на деле — тайный подпольщик, разведчик из отряда Бершадова, выполнявший какую-то важную функцию. Да совпадение ли это?

Леша Синенко назвал этого профессора, Аркадия Панфилова, странным. Вот уже несколько дней Зина думала почему. Если бы узнать, какими разработками занимался Панфилов! Посмотреть хоть какие-то записи, результаты лабораторных исследований. Ей, врачу, сразу бы стало понятно очень многое. Но как это сделать?

Она спросила Лешу, вел ли убитый профессор какие-то записи, которые могли остаться в больнице.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю! — пожал плечами Алексей. — Никогда не задумывался об этом.

— Но теоретически они могут существовать? — допытывалась Крестовская.

— Теоретически может существовать все, что угодно! — усмехнулся Алексей. — Но это не значит, что я должен обо всем знать.

— Резонно, — вздохнула Зина. — А где был его кабинет?

— Ну здрасьте! — развел руками Леша. — Да там уже давным-давно другие люди. И не осталось от него там никаких бумаг.

— Куда же могли вынести его записи? — Зина никогда не сдавалась просто так.

— Наверняка в архив. Да, точно! Я сам слышал, что внизу, на первом этаже, рядом со складом, выделили отдельную комнату, в которую сносят все бумаги. Если что-то и оставалось от него, то это там. Если, конечно, жандармы не забрали. Но им-то зачем научные записи?

Архив на первом этаже! В один из дней Зина намеренно прогулялась на первый этаж, дошла до конца коридора и сразу увидела то, что ей было надо. На последней двери справа висела большая табличка с крупными металлическими буквами «СКЛАД». Дверь напротив была заперта на обычный замок. А на нее кто-то пришпилил обычной канцелярской кнопкой бумажку с корявой надписью «Архив».

На следующую ночь, после того, как пробило полночь, Зина тихонечко вышла из палаты. Вооружена она была, как сама иронизировала над собой, «до зубов»: небольшим фонариком и длинной шпилькой для волос.

И то и другое ей доставил немец. Зина сказала, что по ночам ей очень тревожно, больница не освещена, страшно ходить по коридору, вот если бы у нее был маленький фонарик… И еще как было бы хорошо, чтобы у нее были длинные шпильки, чтобы заколоть волосы. Волосы отросли и совсем не слушаются…

И в тот же день ей передали посылку. В ней лежал небольшой, но очень ярко горящий фонарик, шпильки для волос, роговая расческа и крем для лица. Крем! В первый момент Зина даже не поняла, что это такое.

Но потом… Что-то дрогнуло в ее лице, и все это Зина решила не отдавать. А укладываясь в постель, даже намазалась кремом, наслаждаясь давно забытыми ощущениями. Крем был очень мягкий, легко впитывался и оставлял на коже тонкий, приятный аромат — настоящее блаженство! Зина наслаждалась всем этим, словно давно забытой сказкой, возвращающей ее в совершенно другой мир. Как будто все было спокойно, надежно и мирно, а за окнами не бушевала жестокая война.

Около 9 часов вечера, сразу после вечернего обхода, Зина легла и притворилась, что собирается спать. Впрочем, после медсестры, которая принесла таблетки, к ней никто в палату больше не заходил.

Сна у Крестовской не было ни в одном глазу. Она следила за часами на руке, беспокойно ворочаясь в постели. И когда стрелки показали без десяти минут полночь, осторожно встала с кровати.

Коридор был темным и пустым. Только в самой глубине его, возле ординаторской, был освещенный яркой настольной лампой пост медсестры. Но Зина уже имела возможность за ней проследить. Медсестра находилась на своем посту не все время. Чаще всего она была в ординаторской, где пила чай и болтала со своими товарками.

Дождавшись, пока медсестра уйдет с поста, Зина выскользнула в коридор. На первом этаже поста не было, поскольку там не было палат больных, а находились технические помещения, операционные, смотровые кабинеты. Поэтому Зина абсолютно незаметно прокралась в конец коридора, туда, где находился архив.

Включив фонарик и зажав его в зубах, она опустилась на колени перед замочной скважиной и всунула внутрь длинную шпильку. Тут ей очень пригодился опыт, который она приобрела прежде, в той, довоенной жизни, — опыт по работе с отмычками и взламыванием замков.

Здесь замок оказался простейшим. Действуя шпилькой как рычагом, Зина аккуратно поддела язычок замка. Щелчок — и дверь открылась. Крестовская могла праздновать свою первую победу.

Она вошла внутрь. Комната была уставлена железными полками-стендами, на которых лежали папки с бумагами.

Очевидно, этим архивом кто-то занимался, потому что к полкам были прикреплены бумажки с указанием месяца и года. Зина без труда нашла декабрь 1941 года. На этой полке было достаточно много папок и коробок из картона, словно из-под обуви. Крестовская с тоской подумала, что у нее есть время только до 4 утра — до того момента, как ночная больница станет оживать. Времени было совсем мало. Как тут хоть что-то найти?

Вздохнув, Зина положила фонарик на полку и взялась за бумаги. Истории болезней, протоколы партсобраний, списки инвентаря и закончившихся лекарств — чего только не было во всем этом бумажном мусоре, который нагромоздили здесь за все прошедшие годы!

Она перебирала и перебирала папки — до тех пор, пока не дошла до картонной коробки коричневого цвета. Увидев, что на ней написано, Крестовская поняла, что выиграла приз.

Красивым почерком было выведено от руки: «А. Панфилов». Зина сразу поняла, что здесь хранится архив записей убитого ученого. Коробка была заклеена. Крестовская аккуратно разрезала место склейки шпилькой. Открыла коробку. И тут резкий вздох вырвался из ее груди. Коробка была… пуста! Весь архив ученого был похищен. Кто-то изъял все бумаги, которые были связаны со странным профессором. А это означало, что дело совершенно серьезно.

Зина аккуратно поставила коробку на место. На всякий случай принялась перебирать дальше, но ничего интересного больше не обнаружила. Это было единственное упоминание о Панфилове.

Очевидно, кто-то старательно собрал все его записи в одну коробку. И именно эти записи забрали. Кто забрал? Зина попыталась сообразить. Это могли быть как румыны, так и партизаны. В архив больницы слишком легко было проникнуть. Крестовская даже не сомневалась в том, что к исчезновению архива профессора приложили руку спецслужбы — либо одних, либо других…

Пора было возвращаться. Зина осторожно выбралась обратно в пустой полутемный коридор. Защелкнуть дверь не удалось, язычок замка заскочил. Она не стала его поправлять, а бегом поднялась по лестнице. Ей повезло — медсестры на месте не было. Зина беспрепятственно вернулась в свою палату. Было уже около трех часов ночи. Она рухнула в постель и забылась тяжелым сном.

Через день, 5 февраля, Алексей сообщил, что Зину выписывают. Эта новость ее и обрадовала, и опечалила одновременно. Было странно возвращаться в обычный мир после всего того, через что она прошла. И было страшно снова встречаться с Бершадовым, вести двойную игру, где больше не будет визитов Генриха, к которым она так привыкла.

Впервые Зина назвала про себя своего необычного друга не немцем, а Генрихом, и это поразило ее саму. Она привыкла к нему больше, чем могла себе представить. Это и пугало, и радовало. И эта вот двойственность разрывала ее на части. Зина не понимала, как могло такое произойти. Как враг превратился в того, кого она не хотела потерять, и что теперь с этим делать.

Генрих появился днем:

— Я слышал, тебя выписывают. Мне позвонил твой лечащий врач.

Зина удивилась. Оказывается, Алексей докладывал немцу обо всем, что было связано с ней! Вот шкура двуличная! А еще друг называется!

— Приехал за тобой, чтобы отвезти.

— Да мне недалеко. Могу и сама дойти, — буркнула она в полной растерянности, не понимая, как поведет она немца в свое логово партизан, где под полом в кухне находится люк.

Однако повести придется. Иначе это покажется ему странным. И квартира ее должна быть настоящей, где находятся ее личные вещи. Значит, придется рисковать.

Зина принялась собирать свои вещи, их было не очень много. Наконец собралась. Повернулась к немцу:

— Пойдем.

И в машине решительно назвала свой настоящий адрес — номер дома на Ленинградской улице.

— Зайдешь? — Она посмотрела на Генриха, когда автомобиль остановился у ворот.

— В другой раз, — покачал он головой. — Мне нужно в штаб. Очень много работы. Я еле-еле вырвался на час, чтобы тебя отвезти. Но я обязательно зайду к тебе в гости, обещаю.

— Ловлю на слове, — вздохнула Зина.

— Постарайся больше лежать, никуда не выходи. Вот, — он вручил ей большую матерчатую сумку и небольшую картонную коробку.

Зина вышла. Заурчав двигателем, автомобиль умчался. Несколько минут она стояла и смотрела ему вслед.

В комнате было душно и воняло плесенью, сыростью. Зина распахнула окна. В помещение ворвался свежий воздух. Стало легче дышать. Везде на мебели и на полу лежал плотный слой пыли. Как же давно Зина не была здесь!

В буфете оставалась бутылка с самогоном, принесенная Бершадовым. И Крестовская не отказала себе в удовольствии налить и залпом опрокинуть рюмку. Крепкий алкоголь обжег внутренности. Зина немного успокоилась.

Затем она открыла бумажный пакет. Там были продукты: крупы, масло, хлеб, колбаса, консервы, чай… Все, что было необходимо.

Крестовская отнесла продукты на кухню, предательски чувствуя, что больше не сможет отказаться от всего этого — очень сильно хотелось жить.

Вернулась в комнату, открыла коробку, которую вручил ей Генрих. Ей на колени, шурша, выпало платье из черного шелка. Настоящее вечернее платье из невероятно красивой ткани, переливающейся на свету!

На глаза Зины навернулись слезы. Что же все это такое? Это же просто какой-то кошмар! Зачем он это делает, для чего он все это делает, и как теперь она сможет без него?

Недолго думая, она надела платье. Оно сидело так, словно было сшито на нее. Распустила волосы. Из зеркала на нее смотрела загадочная красавица, которой Зина никогда прежде не видела.

Это было невероятно — то, как преображает женщину красивое платье! Делает совершенно другой! И Крестовская наслаждалась этим преображением, не понимая, что происходит с ней.

— Прекрасна! — Голос, раздавшийся сзади, заставил ее вздрогнуть. В дверном проеме кухни стоял Бершадов и иронично разглядывал ее.

Сказка кончилась, иллюзия рухнула. Бессильно опустив руки вдоль тела, Зина стояла и смотрела на него. В душе у нее появилось отчаяние. Затем — злость. Как же это было похоже на Григория! Явиться вот так, тайком, незваным, нежданным, и разрушить абсолютно все! Откуда в нем это идиотское стремление чувствовать себя везде самым главным, царем?

Крестовская сжала кулаки. Ей хотелось закричать, заплакать, прогнать его в конце концов. Но она продолжала молчать и так, молча, смотреть на него.

— Да уж… Вижу, как ты рада меня видеть! — жестко усмехнулся Бершадов.

— Я просто еще не совсем здорова, — выдавила из себя Зина.

— Ну, это понятно, — Григорий по-хозяйски прошелся по комнате. — Знаешь, у меня есть все основания для того, чтобы в мирное время отправить тебя под трибунал!

— За еврейского мальчика или за немца? — спросила Крестовская.

— За то и за другое. Хотя немец — очень большой плюс. И, возможно, твоя медаль в будущем. Так что насчет немца я могу тебя только похвалить.

Зина все это предвидела. И почти безошибочно определила его реакцию. Она знала, что все это он обязательно скажет.

Однако это был Бершадов, и он требовал такого же деликатного обращения, как и мешок, полный гремучих змей. Поэтому Крестовская проговорила со злобой:

— Как он мне надоел, этот тупой каратель! Видеть его не могу!

— Тут ты ошибаешься, — Бершадов уселся на диван. — Это не каратель. Он сказал тебе правду — он никогда не участвовал в казнях евреев и расправах над партизанами и коммунистами. Генрих фон Майнц — штабной офицер старой закалки, несмотря на свою молодость, и из очень благородной семьи. Тевтонский рыцарь, что сказать. Повезло тебе, Крестовская! Настоящий рыцарь, аристократ, голубая кровь. Не общалась, небось, никогда с особой столь голубых кровей? — ухмыльнулся он.

— Будь моя воля, ни за что на свете не общалась бы! — в сердцах буркнула Зина.

— А вот это ты зря! — Григорий усмехнулся краешком губ, так, как умел только он и больше никто. — Этого Генриха фон Майнца послали тебе высшие силы. Потому что я очень хочу знать, почему его отправили сюда.

— Можно подумать, ты не знаешь, — усмехнулась и Зина.

— Знаю, конечно, — Бершадов пожал плечами. — Но это официальная версия. И она жива. По этой официальной версии, его прислали координировать, налаживать связь между командованием вермахта и румынской оккупационной администрацией. Но это чушь.

— А что же правда? — вздохнула Крестовская.

— У меня есть версия, что прислали его из-за разработки какого-то сверхсекретного проекта, который осуществляется именно здесь. И этим проектом очень интересуется Гитлер, — продолжил Бершадов. — И вот ты поможешь мне выяснить, что это за проект.

— Откуда такие выводы? — удивилась Зина.

— Данные разведки. Из-за административной ерунды нет и быть не может прямого канала связи твоего воздыхателя с Герингом и Гиммлером, причем в любое время суток! А Гиммлер и Геринг — это почти Гитлер. О чем он должен им докладывать? Это важный вопрос. От ответа на него зависит не одна жизнь. И это теперь предстоит выяснить тебе…

Глава 17

5 февраля 1942 года, Одесса. Продолжение

Зина так и не поняла, как это произошло. Наверное, сказался страх последних дней, та атмосфера ужаса, в которой она жила и до больницы, и потом. Нервное напряжение, бьющее через край. Желание чувствовать родное и надежное плечо. Теплый колодец рук, утонуть в котором было так просто и так сложно.

Да, она так и не поняла, как это произошло. Просто одно неуловимое движение — и она оказалась в объятиях Бершадова, чтобы слиться с ним, влиться в него всем своим телом, каждым миллиметром кожи, целуя — как последнюю возможность спасения — воспаленными губами.

На этом клочке земли — а эта замкнутая комната и была таким клочком земли, удаленным от всего мира, — не было никого, кроме них двоих. И эта завеса нежности и тайны плотной защитой скрыла обоих от всех ужасов этой ночи, и не было ничего, кроме покидающего Зину сознания, уплывающего к спасительным берегам, где памяти нет, где можно жить только одним днем и ничего не помнить — самое недоступное счастье на свете.

Зина просто пила его дыхание, ощущая его как животворящий бальзам, и прикосновения к его коже действительно возрождали ее к жизни. Она и сама не понимала, как могла столько времени жить без них, без этих прикосновений, разрушительных и невероятно счастливых, где уже больше и не разобрать, когда он злейший враг, а когда — лучший друг. Просто тайный приговор, отменяющий смертную казнь и заменяющий ее на пожизненное заключение в воронку этой странной судьбы, не похожей вообще ни на что.

Наверное, Зина все-таки любила его, безумно любила всем своим сердцем, сколько бы зла и разочарований не принес он ей, сколько бы калечащих, равнодушных слов не произнес и сколько бы пренебрежения не таилось в темных закоулках его души — самом непроходимом из всех существующих лабиринтов.

Кем бы он ни был, как бы ни относился к ней, но для Зины он был воздухом — целительным и удушающим одновременно. И времени больше не существовало там, где израненный комок ее сердца был заключен хоть на короткий фрагмент времени и жизни в цепкое, ранящее, но спасительное кольцо его рук.

Зина и сама не предполагала, что достаточно будет лишь одного его взгляда, одного случайного жеста, и с такой силой она бросится к нему, упадет в его темную бездну с такой тоской и радостью, что забудет не только свое собственное имя, но и все существующие на свете слова.

То, как она упала в его жизнь, то, как бросила свою жизнь в его руки, доказывало только одно: Бершадов был ее приговором, и ничего поделать с этим было уже нельзя. Это было невозможно изменить, потому что он существовал как наркотик, как просвет в тех темных глубинах и на тропинках развилок дорог, которые и составляли его душу…

…Позже, обессиленные, они лежали под плотным одеялом, так тесно прижавшись друг к другу, что почти не ощущали холода бесконечной ночи, подступающей к ним со всех сторон. Зина прятала свое лицо на его груди, чтобы он не видел, как одинокая слезинка, похожая на потерявшуюся жемчужину, скатившись из уголка ее глаза, оставляет выжженную борозду на ее коже.

Сознание работало плохо, но кое-что Крестовская могла понимать — например, то, что это не слезы, а ее кровь вытекает из глаз, смешиваясь с воздухом, чтобы подписать и навсегда скрепить окончательность этого приговора: быть в его судьбе тем, чего нельзя избежать, навсегда оставаясь следом или шрамом, светом или тенью, прощением или казнью посреди его бесконечных мыслей, которых она никогда не узнает и не сможет никогда прочесть.

Осторожно, аккуратно, едва уловимо Бершадов погладил ее по голове, с нежностью прикасаясь к ее волосам.

— Я не знаю, что делать с тобой, — в тихом голосе его слышались горечь и насмешка одновременно.

Зина хмыкнула что-то неопределенное, пряча лицо на его груди, боясь поднять глаза вверх, боясь разрушить ту иллюзию, которой на самом деле никогда не существовало.

— Я боялся больше тебя не увидеть, правда, — сказал Бершадов и вдруг усмехнулся: — Я и не думал, что могу чего-то в жизни бояться! А оказалось…

Крестовской хотелось усмехнуться ему в ответ и сказать, что это неправда и что она прекрасно знает, что это неправда, но она молчала, потому что это была такая игра — говорить о том, чего не может быть.

Поэтому она лишь молча слегка отстранилась, вдыхая раскаленный холодом воздух. И в тот же миг почувствовала, как исчезла его рука, прикасавшаяся к ее волосам.

— Я больше не смогу вернуться в «Парадиз», — сказала Зина, — из-за немца.

Любовь закончилась. Бершадов потянулся за папиросами к тумбочке возле кровати, сел. Раскурил две, протянул одну Зине. Алая точка его горящей папиросы описала в темноте полукруг.

Зина жадно затянулась папиросным дымом. В больнице она покуривала тайком, но как же ей не хватало вот этих ночных огоньков в темноте!

— Возвращаться никуда не надо, — спокойно ответил он, — ты и так сделала больше, чем я ожидал.

— А что я сделала? — с запалом ответила Зина. — Добилась того, что глупую девчонку отравили так же, как и ее любовника? Она была такая безмозглая, ничего в жизни не понимала. И за что поплатилась?

— Этого следовало ожидать, — Григорий пожал плечами, и папироса снова описала полукруг. — Она спала с Антоном Кулешовым, была в его квартире, ночевала там. Немудрено, что она увидела и подслушала то, чего не должна была узнать и услышать. Но к черту девчонку! Ситуация сейчас изменилась. Бедного Файнберга придется оставить в покое.

— Нет, — Зина резко села, докурила папиросу и взяла новую из пачки. — Нет, так не пойдет. Я не смогу. Уже слишком далеко зашла.

— Ты вообще никуда не зашла, — Бершадов передернул плечами, и Зина знала, что теперь в этом жесте было не презрение, а раздражение.

— Ты должен сказать мне одну вещь. Ты просто обязан это сделать. Тогда я смогу пойти вперед.

— Что именно? — Зина сразу почувствовала, как насторожился Бершадов.

— Я хочу знать, какое задание было у Антона Кулешова. Над каким заданием он работал, когда его настигли убийцы.

— Это уже не важно, — насупился Бершадов.

— На самом деле это важнее всего, — парировала Зина. — Ты послал меня на смерть, а сам даже не сказал правды, над чем работал Кулешов и что он должен был для тебя сделать.

— Ну, правду говоря, смерть почти настигла тебя не на моем задание, а из-за твоей собственной глупости, — усмехнулся Бершадов.

— Пусть так. Пусть моя глупость. Но я не умерла. А вот в «Парадизе» могла умереть. Что должен был узнать для тебя Антон Кулешов?

— Не для меня, — Григорий немного помолчал, потом продолжил каким-то странным тоном: — Кулешов связывался с другим отрядом. Не с моими людьми. А тот отряд… Я подозреваю, что в нем есть предатели. И даже несколько, не один.

Зина каким-то шестым чувством мгновенно поняла, что он лжет. Отправляя ее к Кулешову, Бершадов говорил совсем другое. Она прекрасно помнила, как он утверждал, что бывший сотрудник уголовного розыска — один из лучших его людей. Его, Бершадова! Он либо сам забыл, либо ее считал дурой. Но Григорий никогда ничего не забывал. Да и насчет ее дурости — она ведь уже не раз доказывала ему, что совсем не глупа. Уж по крайней мере важные детали задания вполне запомнить в состоянии.

Поэтому Крестовская решила сделать ответный ход. Она прищурилась и выдала:

— Это тот самый отряд, куда в смертники принимают 16-летних детей, а возглавляет его бывший шахтер, резко переквалифицировавшийся в чекиста?

Реакции, последовавшей за этим, она не ожидала. Бершадов резко схватил ее за руку и встряхнул с такой силой, что Зина вскрикнула.

— Что ты знаешь об этом отряде? Кто сказал? Говори!

— Да пусти ты! Мне больно! — Зина со злостью вырвала руку. — Что за припадок? Да про шахтера ты же сам мне рассказывал, забыл уже? Мол, в катакомбы ушли люди, совсем не подготовленные для конспиративной работы! А про мальчишку я услышала совершенно случайно, когда еще в больнице была! Да и не я одна это слышала.

— Плохо, — вздохнул Бершадов, — очень плохо. Как раз то, чего я боялся: о них слышат слишком много людей. А в этом уже потенциальная опасность.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Зина.

— Этот отряд… Я пытался… Но… От него слишком много проблем. Дети не годятся в подпольщики. А бывшие шахтеры никогда не смогут вникнуть во все тонкости оперативной работы. Очень плохо. От них одни неприятности. Они создают их мне и даже сами не понимают, что делают.

— И это с ними связывался Кулешов? — не поверила Зина.

— В общем, да. Есть агенты, работающие наверху. Кулешов связывался с их связным, который тоже работал на земле, на поверхности. Он добывал информацию у немцев, был дружен с немецкими офицерами. А потом эту информацию через связного отряда передавал под землю.

— Это неправда, — даже не задумываясь, отрезала Зина. — Никто из немцев не стал бы дружить и откровенничать с артистом из ресторана. Да и ты не позволил бы, чтобы один из твоих лучших людей связывался с отрядом, состоящим из мальчишек под руководством бывшего шахтера. Так что это неправда.

— Умная! — хмыкнул Бершадов. — Всегда хорошо соображала.

— Знаю, — сказала Зина. — И ты это знаешь. Зачем же тогда мне врешь?

— Ну, это просто. Очевидно, потому, что не могу сказать больше.

— Ты говоришь, что в этом отряде есть предатели. По их наводке могли убить Кулешова? — предположила Крестовская.

— Да, вполне возможно, — кивнул Григорий. — Я же сказал тебе, что с этим отрядом сплошные проблемы. Придется принимать меры.

— Что ты имеешь в виду? — похолодела Зина.

— Профилактическая работа. Может, расформирование. Ничего больше, — пожал плечами Бершадов.

— Расформирование? — Зина повторила это слово, словно оно звучало на непонятном языке. — Отправь детей домой! Просто выгони их из отряда! Дети должны играть в войну, а не участвовать в ней!

— Это не так просто сделать, как тебе думается, — усмехнулся Бершадов. — Да и не дети они уже, если полезли в катакомбы с партизанами. Это не игрушки в песочнице.

— А с кем связывался Кулешов? Может, я смогу выйти на след этого человека? — снова повторила Зина, не собираясь отказываться от расследования убийства артиста.

— И не вздумай! — прикрикнул на нее Бершадов. — Этот тип… Его фамилия Садовой, и он… он мертв. Так что все равно у тебя ничего не получится. Он был убит потому, что его подозревали в предательстве.

— И были доказательства? — уточнила Крестовская.

— Кое-что было. Похоже, он был причастен к смерти Кулешова. А вот как именно, я пока не могу понять. Поэтому ты туда даже не суйся.

— Да я и не знаю куда, — вздохнула Зина.

— Вот и хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. Поэтому дело Антона Кулешова пока придется оставить в покое, — сказал Бершадов.

— Что же мне делать? — с раздражением спросила Зина, устав играть в игры Бершадова: откровения, чередующиеся с тоннами лжи.

— Делать то же, что и раньше. Работать в кафе у Михалыча. Выполнять мои поручения. И — немец. Постарайся с ним подружиться и разговорить его. Это, пожалуй, сейчас самое важное. Несмотря на наши успехи, обстановка на фронте очень тяжелая. И мы должны воспользоваться любой возможностью, чтобы помочь нашим. Сейчас плохо всем, но особенно тем, кто на фронте. Их жизнь зависит от многого — в том числе и от нас с тобой.

Под утро Бершадов ушел. Зина растянулась в постели, все еще хранящей тепло его тела. Накрылась одеялом с головой. Да, Григорий в чем-то был прав. Было лишь начало 1942 года, а ее страна, казалось, уже вечность вела страшную кровопролитную войну. Обстановка была настолько тяжелой, что даже думать не хотелось о том, что ждет всех дальше.

Однако уже на следующий день, когда Зина попросила Михалыча достать ей советские газеты, она просто поразилась словам Бершадова о тяжести обстановки, несмотря на успехи!

На самом деле речь в советских газетах шла совсем о другом. Впервые за все время фашистской агрессии советским войскам удалось потеснить противника.

А битва под Москвой в начале 1942 года стала причиной настоящего головокружения от успехов! Газеты трубили так, словно СССР уже выиграл войну. И Зина поняла, что именно сказал ей Бершадов.

Эйфория на фоне погибших солдат — неподготовленных, без оружия, эйфория на фоне сданных, оккупированных городов, эйфория армии, не готовой к встрече с таким мощным противником, как фашистская Германия, — все это грозило поражением. Ведь в любой войне самое опасное — поверить в свою победу. Это может стать источником поражения.

И, несмотря на битву под Москвой, ситуация была крайне тяжелой. Зина внимательно изучала каждую статью в каждой газете, пытаясь читать между строк.

К 1941 году территория СССР составляла 22,1 миллиона квадратных километров, население — 194 миллиона человек. Среднегодовой выпуск промышленной продукции в СССР за три предвоенных года вырос на 13 %, оборонной — на 39 %. По выпуску продукции машиностроения, добычи нефти и угля, производству тракторов, электроэнергии, чугуна, стали и цемента Советский Союз вошел в число ведущих стран мира с развитой экономикой.

Однако советское правительство не принимало почти никаких мер по укреплению обороноспособности СССР, не учитывало особенностей международной обстановки. Тем не менее были и важные моменты.

Вхождение в состав СССР в 1939–1940 годах Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии, Северной Буковины, прибалтийских республик, присоединение Карельского перешейка и некоторых территорий на северо-западе после «зимней» войны с Финляндией имели исключительно важное военно-стратегическое значение. Это позволило значительно сократить западную границу СССР, отодвинуть государственную границу от жизненно важных центров — Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Одессы, Мурманска в случае вторжения германских войск.

СССР получил также незамерзающие порты в Балтийском море, что безусловно укрепило силы военно-морского флота.

К середине 1941 года СССР располагал материально-технической базой, обеспечивавшей массовое производство военной техники, вообще вооружения. Осуществлялась перестройка работы промышленности и транспорта, создавалась оборонная промышленность. Происходило техническое перевооружение вооруженных сил. Усиливалась подготовка военных кадров и увеличивалось финансирование на военные нужды.

К июню 1941 года советские вооруженные силы насчитывали около 5,7 миллиона человек и состояли из сухопутных войск, ВВС, ВМФ, войск ПВО и войск НКВД (пограничные и внутренние войска). На вооружении сухопутных войск находилось свыше 110 тысяч орудий и минометов, свыше 23 тысяч танков, из них в полной боевой готовности — 18 тысяч.

В войсках ПВО было 4,5 тысяч зенитных орудий, в ВВС — 13 тысяч исправных боевых самолетов. ВМФ имел в своем составе 276 боевых кораблей основных военных классов, в том числе 211 подводных лодок.

Тем не менее экономические возможности СССР не позволяли в сжатые сроки оснастить вооруженные силы новым стрелковым, артиллерийским, танковым и авиационным оружием и боевой техникой и завершить строительство оборонительных рубежей на новых границах.

В Красной армии после репрессий конца 1930 годов просто не хватало опытных командных кадров, особенно от командиров дивизий и выше. На очень низком уровне находилась подготовка младших офицеров. Чтобы возместить потери в кадрах и обеспечить потребность в них в связи с ростом вооруженных сил, была расширена сеть военных училищ, курсов, академий. Из запаса вызывались командиры. Однако все равно полностью поправить положение с кадрами до начала войны не удалось. Некомплект командного состава составлял около 25 %.

Германия и ее союзники направили против СССР 182 дивизии, в том числе 19 танковых и 14 моторизированных (это было свыше 5 миллионов человек) и около 4 тысяч танков и штурмовых орудий, 28 тысяч орудий и минометов, 4,5 тысячи боевых самолетов и свыше 190 боевых кораблей.

К лету 1941 года германское командование завершило стратегическое развертывание войск вдоль западных границ СССР на трех основных стратегических направлениях.

Следуя плану «Барбаросса», предусматривалось нанести поражение СССР в быстрой, стремительной войне: сразу же уничтожить основные силы Красной армии западнее линии Днепра, не допустив их отхода в глубь страны.

Важнейшими стратегическими объектами считались Москва, Ленинград, Киев, Донбасс. При этом особая роль отводилась Москве. Было понятно, что ее захват будет иметь решающее значение для исхода всей войны.

Глава 18

Немцы создали три группы войск.

Группа армий «Север», развернутая в Восточной Пруссии, получила задание разгромить советские войска в Прибалтике и захватить порты на Балтийском море, включая Ленинград и Кронштадт.

Группа армий «Центр», сосредоточенная на главном, московском, направлении, должна была рассечь стратегический фронт обороны, окружить и уничтожить войска Красной армии в Белоруссии, а также развивать наступление на Москву.

На киевском направлении была развернута группа армий «Юг», которая должна была уничтожить советские войска в Правобережной Украине, выйти на Днепр и развивать наступление на восток.

На территории Норвегии и Финляндии были развернуты германская армия «Норвегия» и две финские армии. У армии «Норвегия» была задача захватить Мурманск и Полярное, а у финских войск — содействовать группе армий «Север» в захвате и удержании Ленинграда.

В резерве главного командования немецких сухопутных войск находилось 24 дивизии. В войне против СССР руководители Германии планировали поработить и физически истребить миллионы советских людей, что предусматривалось генеральным планом «Ост» — осуществлять безжалостную эксплуатацию уцелевшего населения и природных и производственных ресурсов на всех захваченных территориях.

Поскольку с февраля 1941 года немецкие войска сосредотачивались у западных границ СССР, в мае для доукомплектования ряда соединений Красной армии были призваны на учебные сборы около 800 тысяч резервистов. Однако к 22 июня 1941 года было уже понятно — Красная армия не успела завершить мобилизационные мероприятия, и все планы прикрытия государственных границ полностью провалились.

На рассвете 22 июня 1941 года Германия напала на СССР. На ее стороне выступили Италия, Румыния, Финляндия, Венгрия и Словакия. Авиация противника нанесла массированные удары по советским аэродромам, железнодорожным узлам, военно-морским базам, местам постоянной дислокации войск и многим городам, находящимся в 250–300 километрах от государственной границы.

Началась война с СССР, и советско-германский фронт стал главным фронтом Второй мировой войны. Первыми в бой вступили пограничные войска и дивизии Красной армии, располагавшиеся вблизи государственной границы.

Мощный удар противника и быстрое продвижение его танковых, моторизованных соединений нарушили управление советскими войсками, которые с тяжелыми и проигранными боями были вынуждены отступать в глубь страны.

Правительство СССР и ЦК ВКП(б) приняли ряд чрезвычайных мер по мобилизации всех ресурсов государства для того, чтобы перестроить жизнь страны, промышленность и всю деятельность на военный лад.

Президиум Верховного Совета СССР объявил о мобилизации всех военнообязанных 1905–1918 годов рождения. На базе управлений и войск приграничных военных округов были созданы Северный, Северо-Западный, Западный, Юго-Западный и Южный фронты. В дальнейшем создавались другие фронты, их число постоянно менялось.

Морские рубежи защищали Северный, Балтийский и Черноморские флоты. Для стратегического руководства вооруженными силами 23 июня 1941 года была создана Ставка Главнокомандования, или Ставка Верховного Главнокомандования. Ее рабочим органом стал Генеральный штаб.

Исходя из сложившейся обстановки, советское командование в конце июня приняло решение о переходе на всем советско-германском фронте к стратегической обороне. Перед войсками Первого стратегического эшелона была поставлена задача — подготовить на направлениях главных ударов противника систему эшелонированных оборонительных полос и рубежей и, опираясь на них, остановить врага и выиграть время для подготовки контрнаступления.

В первые дни войны руководство СССР выработало программу полной перестройки деятельности партийных и государственных органов в соответствии с задачами по мобилизации всех сил на борьбу с врагом, которая была изложена в Директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года партийным и советским организациям прифронтовых областей. В целях усиления фронта и тыла вся полнота власти в стране сосредотачивалась в руках образованного 30 июня 1941 года Государственного Комитета Обороны (ГКО) в составе: И. В. Сталина (председатель), В. М. Молотова (заместитель председателя), К. Е. Ворошилова, Г. М. Маленкова, Л. П. Берии. В феврале 1942 года в ГКО дополнительно были введены А. И. Микоян, И. А. Вознесенский, Л. М. Каганович.

Положения Директивы были изложены в выступлении Сталина по радио 3 июля 1941 года. Постановления ГКО были обязательными для партийных, советских, профсоюзных, комсомольских организаций и военных органов. И конечно для всех граждан СССР.

23 июня был введен в действие мобилизационный план по производству боеприпасов, 30 июня утвержден мобилизационный народно-хозяйственный план на III квартал 1941 года. В связи с угрозой важным экономическим районам на западе и юге страны потребовалось немедленно переместить промышленные предприятия на Урал, в Сибирь, Поволжье, Среднюю Азию. 24 июня был образован Совет по эвакуации при СНК СССР во главе с Н. М. Шверником.

В восточные районы во второй половине 1941 года было перебазировано оборудование около 2,6 тысяч промышленных предприятий. В том числе — 1,5 тысячи очень крупных. Эвакуировано около 30 % рабочих, инженеров и техников.

Одновременно в тыл вывезли запасы зерна и продовольствия, десятки тысяч тракторов, сельхозмашин и прочей техники.

Колхозы и совхозы восточных районов страны во втором полугодии 1941 года приняли около 2,4 миллиона голов скота, перемещенного из прифронтовой полосы. В глубь страны были эвакуированы сотни научных институтов, лабораторий, школ, библиотек, а также уникальные произведения искусства из музеев Москвы, Ленинграда, Киева и других городов. Организовывалось народное ополчение.

В тылу развернулось формирование новых соединений. 10 июля в целях приближения стратегического руководства к войскам были созданы Главнокомандования войск Северо-Западного, Западного и Юго-Западного направлений. Для улучшения материального обеспечения войск действующей армии решением ГКО от 28 июля 1941 года учреждены Главное управление тыла и должность начальника тыла Красной армии (генерал-лейтенант А. В. Хрулёв).

В конце июня 1941 года было принято решение о массовой мобилизации коммунистов и комсомольцев на фронт. На основании решения Политбюро ЦК ВКП(б) Президиум ВС СССР 16 июля 1941 года принял постановление «О реорганизации органов политической пропаганды и введении института военных комиссаров в Рабоче-Крестьянской Красной армии», которое 20 июля было распространено и на ВМФ.

18 июля ЦК ВКП(б) принял постановление «Об организации борьбы в тылу германских войск». Оно обязывало республиканские, областные и районные комитеты партии развернуть в тылу врага сеть подпольных партийных организаций, возглавить действия партизанских отрядов, диверсионных групп, боевых дружин. С 17 сентября 1941 года было введено всеобщее обязательное обучение населения военному делу, которым было охвачено свыше 9,8 миллионов человек.

Летом и осенью 1941 года на фронтах шли ожесточенные бои. На северо-западном направлении противнику удалось выйти на ближние подступы к Ленинграду и перерезать сухопутные коммуникации, связывавшие город со страной.

На московском направлении в Смоленском сражении 1941 года, развернувшемся на фронте до 650 км и в глубину до 250 км, советские войска контрударами вынудили немцев впервые за время Второй мировой войны перейти на главном направлении к обороне.

В июле впервые было применено новое советское оружие — реактивные минометы «катюши». В июле-сентябре шли ожесточенные бои на юго-западном направлении, где противник рвался к Киеву.

И в августе советские войска вынуждены были отойти к Одессе, в середине сентября оставили Киев, в октябре-ноябре 1941 года — западные районы Донбасса. Немцы прорвались в Крым, началась героическая оборона Севастополя… А в ноябре 1941 года они овладели Ростовом.

В летне-осеннюю кампанию 1941 года советские вооруженные силы понесли самые тяжелые потери за всю войну: безвозвратные — свыше 2,5 миллиона человек, санитарные — свыше 1,1 миллиона человек, пленными и пропавшими без вести — свыше 2,2 миллиона человек…

Смоленское сражение и оборона Ленинграда, Киева, Одессы, Севастополя способствовали срыву германского плана «блицкрига». Но в конце сентября — начале октября противник возобновил наступление на московском направлении и вплотную приблизился к столице, в которой 20 октября было объявлено осадное положение.

Часть правительственных учреждений была эвакуирована, здания в Кремле укрыли маскировочной сеткой. Успеху битвы под Москвой способствовали оборона Тулы, Тихвинская наступательная операция 1941 года и Ростовская операция 1941 года.

В начале декабря началось контрнаступление советских войск под Москвой, которое переросло в общее наступление, и впервые с начала Второй мировой войны германские войска потерпели крупное поражение. Победа Красной армии под Москвой окончательно сорвала план «блицкрига» и развеяла миф о непобедимости германской армии. Войска противника перешли к обороне на всем советско-германском фронте. Это позволило выиграть время для формирования новых советских частей и соединений, для перестройки народного хозяйства на военный лад.

Однако военное руководство СССР переоценило свои силы и развернуло зимнее наступление на трех стратегических направлениях. Неудачные операции в Крыму, по деблокированию Ленинграда (окружение 2-й ударной армии Волховского фронта) и особенно под Харьковом летом 1942 года вновь создали крайне тяжелую обстановку на советско-германском фронте.

Усилия советской внешней политики летом и осенью 1941 года были направлены на создание антигитлеровской коалиции. В июле 1941 года советское правительство подписало соглашение о совместных действиях в войне против Германии с правительствами Великобритании, Чехословакии и Польши. Значительную роль в развитии союзнических отношений между тремя державами сыграла Московская конференция 1941 года представителей СССР, Великобритании и США по вопросу о военных поставках СССР (так называемый ленд-лиз), состоявшаяся 29 сентября — 1 октября 1941 года.

Конечно, первый период войны был самым тяжелым для народа и вооруженных сил СССР. Войска Германии захватили часть территории, на которой до войны проживало около 42 % населения, где производилась почти половина продукции промышленности СССР и значительная часть продовольствия.

Однако руководство Германии поставленных целей в войне с СССР не добилось. Зимой 1941–1942 года на советско-германском фронте германские войска впервые потерпели поражение.

Как уже упоминалось, одним из важнейших событий войны стала битва под Москвой, которая развернулась осенью 1941 года и в первые месяцы 1942 года на дальних и ближних подступах к столице СССР.

Гитлеровское командование, признавая огромное политическое и военно-стратегическое положение Москвы, связывало судьбу войны с ее взятием. После провала захвата столицы в первые недели войны оно подготовило крупную наступательную операцию под кодовым названием «Тайфун». План предусматривал тремя мощными ударами танковых группировок из районов Духовщины, Рославля и Шостки в восточном и северо-восточном направлении расчленить оборону войск Красной армии, окружить и уничтожить войска Западного, Резервного и Брянского фронтов в районе Вязьмы и Брянска, после чего сильными подвижными ударами охватить Москву с севера и юга, и одновременно с фронтальным наступлением пехотных соединений овладеть столицей.

Московская битва делится на два этапа: оборонительный — 30 сентября по 5 декабря 1941 года и наступательный — с 6 декабря 1941 года.

Для осуществления этого плана немецкое командование привлекло три полевых армии, 3 танковых группы и 2-й воздушный флот. Всего в группе армий «Центр» на 1 октября 1941 года было 1 миллион 800 тысяч человек, 1700 танков, свыше 14 тысяч орудий и минометов, 1500 самолетов. Им противостояли войска трех фронтов Красной армии — это 1 миллион 250 тысяч человек, 990 танков, 7600 орудий и минометов, 677 самолетов.

Генеральное наступление началось 30 сентября. В специальном обращении к войскам Восточного фронта Гитлер говорил: «Солдаты! Перед вами Москва! За два года все столицы континента склонились перед вами, вы прошагали по улицам многих городов. Осталась Москва. Заставьте ее склониться, покажите ей силу вашего оружия, пройдите по ее площадям. Москва — это конец войне. Москва — это отпуск. Вперед!»

Нанеся мощные удары, противник сумел прорвать оборону советских войск, окружить значительные силы Красной армии в районе Вязьмы и вышел на ближайшие подступы к Москве. В этих условиях воины Красной армии упорно отстаивали каждый оборонительный рубеж, нанося противнику большие потери в живой силе и технике.

Героическое сопротивление врагу оказывали и окруженные части, сковывая значительные силы немцев. Несмотря на это, враг продолжал рваться к Москве, пытаясь охватить ее с севера и юга танковыми клещами. К 17 октября он захватил Калинин, 18 октября — Можайск, на окраинах Малоярославца Тарусы шли кровопролитные бои.

Над Москвой нависла серьезная опасность, и, как уже упоминалось, с 20 октября в столице и прилегающих к ней районах было введено осадное положение.

Вокруг Москвы создавались оборонительные линии. 450 тысяч москвичей и жителей Подмосковья в период осенней распутицы возвели более 5500 огневых точек, отрыли 1350 км противотанковых рвов и заграждений.

В первых числах ноября фронт стабилизировался на ближних подступах к столице.

Однако враг не оставил намерения овладеть Москвой. В первой половине ноября немецкое командование перебросило в этот район из резерва до 10 дивизий. Приближение зимы вынуждало противника торопиться с осуществлением плана операции «Тайфун».

Наступление готовилось в глубокой тайне, однако советская разведка в первой половине ноября раскрыла сосредоточение войск противника. Поэтому когда 15–16 ноября они начали наступать, то встретили ожесточенное сопротивление.

В конце ноября немцам вновь удалось продвинуться к Москве. Враг захватил Клин, Солнечногорск, Яхрому, Красную Поляну, однако принятые советским командованием энергичные меры позволили остановить продвижение противника. Назревал кризис немецкого наступления на Москву. Враг уже не располагал резервами для наращивания ударов.

Второе генеральное наступление немцев на Москву к 4 декабря было остановлено. За период с 16 ноября по 5 декабря гитлеровцы потеряли 155 тысяч убитыми, ранеными и обмороженными, около 800 танков, 300 орудий и минометов, до 1500 самолетов.

Тщательно проанализировав обстановку, сложившуюся на советско-германском фронте к началу декабря 1941 года, Ставка ВГК пришла к выводу о необходимости предпринять решительные меры, чтобы вырвать у врага стратегическую инициативу, нанести поражение его группировкам.

Главный удар было решено нанести на Западном направлении. Здесь Ставка и сосредоточила большую часть своих резервов. Намечая срок перехода в наступление, советское командование стремилось использовать сложности немецких войск, не успевших еще перегруппироваться для обороны и вынужденных противостоять ударам на неподготовленных позициях. Это было связано с известным риском, так как наступательную операцию приходилось начинать без необходимой паузы после оборонительного сражения. По данным разведки выяснилось, что никаких войск в тылу немцев нет. Все резервы были исчерпаны и втянуты в сражение. Солдаты противника устали, их воинский дух упал.

Начиная контрнаступление под Москвой, советское командование имело в своем распоряжении 1 миллион 100 тысяч бойцов и командиров, 7650 орудий и минометов, 774 танка, 1000 самолетов. Немецкая армия насчитывала 1 миллион 700 тысяч солдат и офицеров, 13 500 орудий и минометов, 1170 танков и 615 самолетов.

Контрнаступление советских войск началось 5 декабря ударами Калининского фронта. Днем позже перешли в наступление войска Западного фронта и оперативная группа Юго-Западного фронта. Советские войска нанесли крупное поражение отборным соединениям противника.

Основные события развернулись северо-западнее Москвы и в районе Тулы. Гитлеровцы оказали здесь ожесточенное сопротивление. Преодолев его, войска Калининского фронта 16 декабря освободили Калинин, а 1 января 1942 года овладели городом Старица и вышли на подступы к Ржеву с севера.

Войска правого крыла Западного фронта, развивая наступление, 20 декабря освободили Волоколамск, вышли на рубеж рек Лама и Руза. Оперативная группа Юго-Западного фронта добилась успеха в районе Ельца. Надо отметить, что успехи воинов Красной армии рождали массовый героизм. Страницы истории контрнаступления под Москвой полны примеров величайшего мужества, бесстрашия, верности своему воинскому долгу советских солдат и офицеров.

Под ударами советских войск немецко-фашистские части и соединения сначала медленно, а затем все поспешнее откатывались на запад, в спешке бросая боевую технику, транспортные средства, склады с боеприпасами, снаряжением и продовольствием. Вдоль дорог, по которым отступала от Москвы немецкая армия, появлялось все больше немецких могил.

Но в начале 1942 года контрнаступление советских войск закончилось.

Основные задачи, поставленные Верховным Главнокомандованием, были выполнены: враг был отброшен от стен столицы СССР на 100–250 километров. Непосредственная угроза Москве и всему Московскому промышленному району миновала. Красная армия перешла в общее наступление, продолжавшееся до апреля 1942 года.

В ходе контрнаступления советские войска разгромили 38 вражеских дивизий, в том числе 11 танковых и 4 моторизованные.

За период битвы под Москвой немецкая армия потеряла до полумиллиона человек убитыми и взятыми в плен, 1300 танков, 2500 орудий и минометов, более 15 000 автомашин. Поля Подмосковья были усеяны разбитой и сожженной боевой техникой. За время контрнаступления советские войска освободили свыше одиннадцати тысяч населенных пунктов.

Важнейшим итогом битвы под Москвой явилось крупное поражение одной из самых мощных группировок немецких войск — группы армий «Центр». Операция «Тайфун» потерпела сокрушительный провал. Угроза столице была ликвидирована.

Победа Красной армии явилась решающим военным событием первого года войны советского народа и первым крупным поражением Германии в ходе всей Второй мировой войны. Она свидетельствовала о провале широко разрекламированной доктрины «блицкрига» и развеяла миф о непобедимости немецко-фашистской армии, способствовала укреплению антигитлеровской коалиции и ослаблению блока фашистских государств, заставила правящие круги Японии и Турции воздержаться от выступления на стороне Германии, активизировала освободительное движение народов Европы против гитлеровской агрессии.

В ходе битвы возросло военное искусство командующих войсками Красной армии. Ставка Верховного Главнокомандования и Генеральный штаб в сложных условиях сумели подготовить и скрытно сосредоточить резервы для разгрома врага, организовать взаимодействие между фронтами и стратегическими направлениями, направить усилия сухопутных войск, авиации и партизан на разгром группы армий «Центр».

Когда осуществлялся замысел битвы, совершенствовались методы организации обороны и наступления, более целесообразного боевого применения артиллерии, танков и авиации. Накапливался опыт массированного использования всех родов войск, получивший широкое распространение в последующие периоды войны.

В сражениях за Москву около 40 частям и соединениям, в том числе 14 стрелковым дивизиям, 3 кавалерийским корпусам, 2 бригадам морской пехоты, 5 танковым бригадам, 9 артиллерийским и 6 авиационным полкам, были присвоены гвардейские звания, 110 человек удостоены звания Героя Советского Союза. Медалью «За оборону Москвы» было награждено более 1 миллиона защитников столицы.

После разгрома немцев под Москвой Сталин впал в головокружение от успехов. Он находил аналогии с 1812 годом и считал войну практически выигранной.

Ну а высшие военачальники не пытались вывести его из этого состояния — себе было дороже. На совещании 5 января 1942 года командующие фронтами как один докладывали о грандиозных успехах и просили резервов, обещая немедленно кого-нибудь разбить. Результатом стало директивное письмо от 10 января, в котором ставилась задача «обеспечить полный разгром гитлеровских войск в 1942 году».

Этим восторженным настроениям способствовали фантастические и фальшивые данные ГРУ, оценившего потери вермахта к 1 марта 1942 года в 6,5 миллиона человек, тогда как на самом деле они едва превысили миллион.

«Инициатива теперь в наших руках. Потуги разболтанной ржавой машины Гитлера не могут сдержать напора Красной армии», — заявил Сталин в феврале 1942 года.

В Ставке критическое отношение к обстановке исчезло — многие события представлялись в розовом цвете. Разрабатывая гигантские планы, Сталин никак не учитывал реальную действительность. Настроение у многих было такое, что Красная армия уже в состоянии немедленно выбросить захватчиков с территории СССР.

«Точно так же, как Гитлер при нападении на Советский Союз, теперь русское командование переоценило свои силы», — писал германский генерал Курт фон Типпельскирх.

Британский министр иностранных дел Энтони Иден 16–20 декабря 1941 года находился в Москве, чтобы подписать официальный договор о союзе в войне против Германии и послевоенном сотрудничестве. К его удивлению, Сталин практически не интересовался открытием второго фронта, а всецело сосредоточился на вопросе о признании Лондоном территориальных приобретений СССР по пакту Молотова — Риббентропа. В результате Иден уехал ни с чем.

20 января 1942 года советский полпред в Вашингтоне Максим Литвинов запросил Москву: не следует ли, в связи со вступлением США в войну, поднять вопрос о втором фронте перед Рузвельтом? Молотов ответил: «Подождем момента, когда, может быть, сами союзники поставят этот вопрос перед нами». На переоценку своих сил наложился крупный стратегический просчет.

После поражения под Москвой и вступления в войну США Германия оказалась перед лицом затяжной войны, в которой решающую роль играли материальные ресурсы — главной целью Гитлера стали кубанская пшеница и кавказская нефть.

«Москва как цель наступления совершенно отпадает», — записал после совещания в ставке фюрера 28 марта генерал Вальтер Варлимонт.

Сталин не сомневался, что немцы повторят попытку захватить Москву, и считал южное направление второстепенным и отвлекающим. Основные силы Красной армии были брошены на то, чтобы оттеснить подальше от столицы группу армий «Центр», и германское командование перемалывало их, уйдя на этом участке фронта в глухую оборону.

«Наступательными действиями мы изматывали свои войска во много раз больше, чем вражеские. Это изматывание было выгодно противнику, а не нам», — написал значительно позже в своих мемуарах маршал Рокоссовский. Фраза эта была вычеркнута цензурой и впервые вошла в издание 1990 года…

22 января был освобожден последний занятый немцами населенный пункт на территории Московской области — деревня Уваровка.

Общие потери Западного и Калининского фронтов Жукова и Конева с 8 января по 20 апреля 1942 года, когда наступление окончательно выдохлось, составило 776 889 человек.

Тимошенко, Хрущев и Баграмян, докладывая о тяжелой обстановке, тоже не решились произнести главные слова: «Остановить наступление».

С одной стороны, Сталин возглавил вооруженные силы воюющей страны, будучи гражданским человеком, притом давно уверовав в собственную непогрешимость и внушив всем, а маршалам и генералам больше, чем кому-либо, что противоречить ему смертельно опасно. С другой — подавляющее большинство выдвинутых им военачальников имели за плечами лишь начальную школу да различные краткосрочные курсы. В результате Большого террора крупными соединениями командовали люди, недавно пришедшие, в лучшем случае, с дивизионного уровня.

«Мы не имели заранее подобранных и хорошо обученных командующих фронтами, армиями, корпусами и дивизиями. Во главе фронтов встали люди, которые проваливали одно дело за другим. Все эти командиры учились войне на войне, расплачиваясь за это кровью наших людей», — указывал Жуков в письме начальнику Главного управления кадров наркомата обороны.

Сталин в форме приказов направлял командующим фронтами и армиями пространные инструкции и, по их собственным словам, «открывал глаза» на вещи, которые обязан знать любой курсант, — вроде необходимости концентрации сил на решающих участках и артиллерийской поддержки наступления, использования радиосвязи и инженерных заграждений.

27 мая 1942 года Сталин ответил Тимошенко и Хрущеву на просьбу о дополнительных резервах: «Не пора ли вам научиться воевать малой кровью, как это делают немцы? Если вы не научитесь получше управлять войсками, вам не хватит всего вооружения, производимого в стране. Учтите все это, если вы хотите когда-либо научиться побеждать врага, а не доставлять ему легкую победу. В противном случае вооружение, получаемое вами от Ставки, будет переходить в руки врага, как это происходит теперь».

«Тот факт, что мы отступили далеко от границы и дали противнику возможность занять и разорить Украину, Белоруссию, часть Российской Федерации, явился результатом просчетов и неумелого руководства. Многие люди, которым доверили дело, были достаточно примитивны», — утверждал впоследствии Хрущев.

Конечно, Зина не могла знать всего этого. Но, читая статьи в газетах, пробираясь сквозь правду, смешанную со словесной шелухой, она знала одно: враг здесь, в ее городе, на пороге ее дома, и с ним надо бороться. И она будет бороться.

Глава 19

9 февраля 1942 года, Одесса

— Верочка, милая! Дорогая моя! Как я рад! — С елейной, невероятно слащавой улыбкой к Зине, раскинув руки, спешил владелец кафе, и на его тупой, лоснящейся морде проступало льстивое самодовольство — да такой степени, что Зина в первый момент просто опешила! Неужели все это предназначалось ей? Она не поверила! Уж очень был странным такой прием от человека, никогда не снисходившего даже поздороваться с низшим техническим персоналом. Крестовскую он не видел в упор. И вот теперь такое!

Зина поразилась. Она стояла и молча смотрела, как, сияя, словно начищенная кастрюля Михалыча, через весь зал несется к ней владелец. После этого ее едва не стошнило. Впрочем, Зина давно уже научилась не показывать своих настоящих чувств. Поэтому она даже мило улыбнулась в ответ.

— Верочка, вы прекрасно выглядите! Как я рад, что вы вернулись к нам, — схватив ее руку, хозяин кафе затряс ее так энергично, что Зине подумалось, будто он хочет ее оторвать. Это льстивое лицемерие было чрезвычайно мерзким.

Она не успела и рта раскрыть, как он снова вылил на нее новый словесный поток:

— Дорогая моя, вам больше не надо возвращаться на вашу ужасную грязную кухню! Такая девушка, как вы, достойна лучшей должности. Предлагаю вам быть администратором. Будете встречать посетителей, смотреть, чтобы все было в порядке в зале, следить за работой кухни. Словом, ответственное лицо! Ну, что скажете? Конечно, вы соглашаетесь?

— Да, — только и успела выдавить из себя Зина.

— Отлично, отлично! — Хозяин почти подпрыгивал на месте, от восторга потирая руки. — Как замечательно! Я вот сейчас все расскажу вам… А потом еще поможет Михалыч.

Только через час Зина освободилась и от него, и от его пустопорожней болтовни. По сравнению с предыдущими обязанностями на кухне, эта работа показалась Крестовской просто даром Господним! Никаких физических усилий! Впрочем, она все равно была настороже. Уж слишком приторно-противным было поведение хозяина. Особенно по сравнению с тем, как он вел себя раньше.

Зина чувствовала себя не очень хорошо, но тем не менее в это утро она впервые решила пойти на работу. Она понимала, что уже пора это сделать. Да и Бершадов намекал несколько раз, что нужно вернуться в строй.

Крестовская была готова ко всему. Даже к тому, что ее место занято — не будет же Михалыч столько времени обходиться без помощницы на кухне. Только вот того, что произошло, она не ожидала.

— Он в курсе, какой у тебя высокий покровитель, — шепнул ей Михалыч, когда Зина наконец-то дошла до кухни. — Генрих фон Майнц — огромная шишка в городе. Он — это власть, причем власть немецкая. Не то что эти вороватые румыны, которые швырнули с барского плеча нашему толстому предателю это кафе. Вот он и будет теперь заискивать перед тобой изо всех сил, чтобы к немцам подлизаться. Ты для него теперь все!

— Как противно, — вздохнула Зина.

— Глупости! — отрезал Михалыч. — Ты подумай только, как с этим немцем ты сможешь помочь своим!

— Да понимаю я… — огрызнулась Зина, — не тупая. Но… противно-то как! Он же немец, фашист. Меня либо немцы расстреляют, либо наши, когда обратно вернут город, ведь мы победим рано или поздно. Вот меня и расстреляют в нашем НКВД как предательницу — шалаву, что с немцем путалась…

— Ни один волос не упадет с твоей головы, когда наши придут! — веско отрезал Михалыч. — Все будут знать, что ты — партизанка-подпольщица и выполняла партийное задание. Ты Героем Советского Союза станешь за то, сколько ты сделала во время войны!

— Ох, Михалыч, твоими бы устами да мед пить! — рассмеялась Крестовская. — Тоже мне героиня. Ничего особенного я не сделала. Вот те, кто в катакомбах, они делают. Они герои! Ты только подумай, Михалыч, каково это — жить под землей! А я так…

Михалыч одобряюще похлопал ее по руке и прервал разговор, потому что на кухне появилась его новая помощница, взятая на место Зины, — чумазая девчонка лет 18-ти, такая страшная, запуганная и забитая, что напомнила Зине трясущегося, вечно пугливого зайца.

— Еврейка она, — шепнул Михалыч, — я ее спрятал. В гетто на Слободку отправили всю ее семью. А эта — шмыг в кладовку. И тряслась там. Не выдавать же ребенка на расправу! Я хозяину наплел, что молдаванка она, из молдавского села приехала да семью потеряла, куда делись те в Одессе, неизвестно. И он взял ее на твое место работать за еду. Да и спит она здесь же, в кладовке. Значит, и охрана бесплатная, продукты по ночам охраняет. Только с головой у нее что-то. Почти не говорит. И все время трясется, особенно, если в зал выходит. Адой зовут.

Девушка поставила на стол миску с крупой, скользнула взглядом по Зине. Крестовская одобряюще улыбнулась ей. Но девчонка затряслась, словно в нервном припадке, и тут же снова убежала в кладовку.

— Видишь? — Михалыч пожал плечами. — Я ее в зал не выпускаю совсем. Тут еще одна есть, она и обслуживает. А историю девчонки не знает никто. Вот только тебе рассказал.

— Правильно ты сделал, Михалыч, — Зина тяжело вздохнула. — Воздастся тебе там, на небесах. А здесь ее точно никто не тронет.

После обеда, когда в зале уже было довольно много клиентов, раздался автомобильный гудок. Зина выглянула из окна. Перед входом остановился уже знакомый ей автомобиль, из которого выходил Генрих фон Майнц. Выглядел он очень солидно — в полной воинской форме. При его появлении шок случился у всех посетителей кафе. Хозяин вообще вытянулся по стойке смирно. Но немец не обратил на него никакого внимания. Он приветливо помахал рукой Зине, увидев ее в окне. Она тут же, не надевая пальто, выбежала к нему. Генрих открыл дверцу автомобиля, и Крестовская забралась внутрь.

— Ты не рано вышла на работу? — нахмурился он. — Тебя ведь только выписали из больницы.

— Меня назначили администратором! — похвасталась Зина.

— Знаю, — кивнул немец. — Хозяину кафе объяснили, что нехорошо, если после болезни ты будешь работать на кухне.

— Ну да… — нахмурилась Крестовская.

— Не сердись. Я твой друг, и я хотел помочь.

— Вообще-то это правда хорошо! — Зина улыбнулась. — Работа на кухне была ужасной. Теперь намного легче. Да и чувствую я себя замечательно!

— Да? Это отличная новость! Что ж, тогда хочу пригласить тебя на ужин. Надеюсь, ты не против поужинать со мной?

— Поужинать? — Глаза Зины расширились, она лихорадочно думала, что ответить.

— Ну да! Куда бы ты хотела пойти?

— В «Парадиз», — очень быстро сообразила она. — Я никогда не была, но, говорят, там очень красиво. Я, честно сказать, вообще нигде не была.

— Хорошо, — кивнул Генрих. — А теперь иди и скажи хозяину, что ты уходишь, что устала. Я отвезу тебя домой.

Хозяин едва не раскланялся с Зиной, отпуская ее домой. Крестовская с трудом сдерживала смех.

Когда автомобиль остановился, она решилась. Повернулась к немцу:

— Зайдешь?

— С удовольствием. Но минут на 10, не больше. Тем более, у меня есть для тебя небольшой сюрприз.

Шофер открыл багажник, и Генрих вытащил большую черную картонную коробку. Занес ее в квартиру Зины.

Крестовская была спокойна — она была уверена, что в комнате все чисто, убрано, и нет никаких следов Бершадова.

Генрих открыл черную коробку и достал… патефон!

— Вот, это тебе. Будешь музыку слушать, чтобы не скучать в одиночестве. А это — моя любимая пластинка.

— Поставь! — попросила Зина.

Он включил патефон, и комнату заполнили звуки нежной, чувственной баллады. Бархатный голос пел по-немецки.

— Я не знаю языка, — вздохнула Зина, — жаль.

— Я переведу тебе, — улыбнулся Генрих. — Это красивая старинная песня. Мне она очень нравится. Я часто слушал ее. В мирное время… Не могу сказать, что очень люблю музыку, но эта песня особенная. Она о любви. А слова такие: «Тайна в глазах. Любовь хранится в глазах. Это великая победа женского сердца. Сохрани в своем сердце мои глаза, и тогда — я воскресну».

— Как красиво, — Крестовская смотрела на его лицо, не в силах отвести взгляд.

— Я тоже считаю, что любовь хранится в глазах. И пока твое отражение будет храниться в глазах любящего человека, ты будешь жить вечно.

— Жить вечно? — неожиданно для себя воскликнула Зина, сердце которой вдруг пронзила острая боль. — Здесь?

— Здесь, — он кивнул без тени улыбки. — Любовь и смерть всегда идут рука об руку. Они неразлучны. И я буду жить вечно, если останусь в твоих глазах.

Зина так и не поняла, как это произошло, но только его губы касались ее губ с такой удивительной нежностью, что все ее тело словно стало невесомым, и, воспарив на крыльях, она вдруг поднялась из этой комнаты к небу. Зина чувствовала такую пугающую нежность, что все ее тело горело, словно его обожгла кислота. И она понимала: это неправильно, страшно, преступно… Но все целовала и целовала его, не в силах оторваться от его дыхания, насыщающего ее новой силой. А в голосе все билась и билась страшная, давно услышанная мысль о том, что самый большой ужас всегда происходит во имя любви.

— Мне пора, — он мягко отстранился, держа в своих ладонях ее лицо. — Теперь я буду жить в твоих глазах.

Зина задыхалась. Потрясение было настолько сильным, что она ничего не могла сказать.

— Я заеду за тобой в пять часов. Если ты захочешь, надень красивое платье. Только если ты сама этого захочешь.

И он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Крестовская рухнула на стул как подкошенная. А пластинка на патефоне все продолжала и продолжала крутиться по кругу, разрывая ее душу… «Тайна в глазах. Любовь хранится в глазах. Это великая победа женского сердца. Сохрани в своем сердце мои глаза, и тогда — я воскресну».

Только когда пластинка крутилась уже в пятый или шестой раз — Зина запускала ее снова и снова, — она вдруг почувствовала, что скатерть на столе стала мокрой. Не замечая этого, она горько плакала. Слезы все продолжали и продолжали течь из ее глаз…

Несмотря на ранний час, в «Парадизе» было полно народу. Расправив складки своего шелкового нарядного черного платья, Зина грациозно опустилась на бархатный стул. Их столик находился возле самой эстрады, в центре зала, и Крестовская поняла, что это почетное место.

На Генрихе снова была парадная офицерская форма, но Зина больше не чувствовала неловкости. Здесь форма казалась уместной, так как большинство посетителей кабаре составляли военные.

Внутри «Парадиза» действительно было роскошно! Крестовская думала о том, какой ужасный контраст представлял этот зал по сравнению с тесной, угарной кухней! Здесь все было богато — бархатная мебель, сверкающий паркет, хрустальные светильники, занавеси с позолотой, зеркала… И нарядная публика — как будто нет и никогда не было никакой войны.

В ведерке со льдом принесли шампанское. Зина обратила внимание на то, как обхаживают официанты ее спутника. Он действительно был важной персоной. Крестовская усмехнулась про себя — какой парадокс! Еще совсем недавно, прикидывая, как выполнить задание Бершадова, она думала, что увлечь вражеского офицера и явиться с ним в ресторан для нее будет совершенно невозможно и недостижимо. А теперь — какая ирония судьбы! Она сидит с немецким офицером, в красивом платье, пьет шампанское, и этот офицер по уши в нее влюблен! Да, это был шаг вперед, действительно стоило себя поздравить!

Впрочем, Крестовская недолго об этом думала и переключила внимание на зал. На эстраде танцевал цыганский ансамбль, затем его сменил инструментальный квартет.

Официанты принесли еду. Им подали картофельное пюре, на котором горкой было выложено поджаренное мясо, щедро посыпанное сыром и зеленью. Порции при этом (Зина все отметила) были маленькие — они давали понять, что финансовые дела «Парадиза» оставляют желать лучшего и в заведении не хватает продуктов. Впрочем, на фоне того голода, который царил в Одессе, эта еда была отличной.

На эстраду вышел какой-то молодой шансонье, запел на ломаном немецком. Крестовская, демонстративно закрыв руками уши, произнесла, засмеявшись:

— А мне рассказывали, что здесь выступает просто замечательный артист, Антон Кулешов! А это что такое? — пристально глядя на немца, произнесла она.

— Да, я о нем слышал. Один из моих друзей очень хорошо с ним знаком, они даже дружат.

— Правда? А как они познакомились? — совершенно естественно удивилась Зина.

— Их познакомил лечащий врач Кулешова, который работает в нашем военном управлении. Оказывается, этот Кулешов был долгое время его пациентом. У нас этот врач возглавляет секретный медицинский отдел.

— Как интересно! — насторожилась Крестовская, стараясь не упустить ни единого слова.

— Да, кстати, вот и он сам! Увидел нас и идет ко мне поздороваться!

Зина не поверила своим глазам! К ним через весь зал шел высокий седой человек во всем черном, невероятно худой, и с таким неестественно белым лицом, что оно казалось испачканным мелом или гипсом.

Зина тут же вспомнила покойную Танечку Малахову и вполне точное ее описание, подходившее к этому человеку. От него действительно веяло каким-то первобытным ужасом. Он вызывал ощущение страха. И если бы Зина не знала, что этот человек врач, она приняла бы его за колдуна.

«Колдун» приблизился к их столику, обменялся рукопожатием с Генрихом. Тот представил:

— Моя спутница — Вера Карелина. А это Герман Мельк. — Врач присел за их столик. Генрих предложил ему шампанское.

— Моя спутница интересуется вашим артистом, Антоном Кулешовым, — сказал. — Кажется, вы дружили?

— Да, Антон был моим близким другом, — произнес Мельк противным, дребезжащим голосом. — Но он не скоро будет выступать.

— Почему? С ним что-то произошло? — спросила небрежно Зина.

— Он уехал… Путешествовать. Знаете, как это бывает у творческих людей? Душит атмосфера, хочется новых впечатлений, и все такое. Вот Антон и уехал. Теперь шлет мне восторженные письма.

Крестовская постаралась, чтобы на ее лице не дрогнул ни один мускул. Шестым чувством она моментально поняла, что этот человек не только знает о смерти Антона Кулешова, но и причастен к ней, поэтому так тщательно ее скрывает.

— С удовольствием посидел бы с вами еще, — сказал странный врач, поднимаясь, — но мне пора. Буду счастлив, если вы посетите мой скромный дом. Я живу на Маразлиевской, бывшей Энгельса. Дом 5, скромная мансарда. Буду рад видеть вас и вашу спутницу! — с эти словами Мельк их покинул.

— Вот уж куда мы точно не пойдем! — рассмеялся Генрих.

— Почему? — не поняла Зина. — Он так любезно пригласил!

— Так он же проводит спиритические сеансы. Он всех на них приглашает. А у меня от этого общения с мертвыми просто дрожь! Не хочу портить себе настроение такой гадостью!

— Спиритические сеансы? Но это же, наверное, интересно! — воскликнула Крестовская.

— Уверяю тебя, ничего интересного, — Генрих галантно поцеловал ей руку. — От него так и веет всей этой мертвечиной, могильным холодом. А я люблю жизнь. Он вообще странный человек. Я слышал, что он по ночам гуляет по кладбищам. Бр-р-р… Лучше держаться подальше от таких, как он!

«Маразлиевская, 5, мансарда» — адрес горел в голове Зины пламенеющими, алыми буквами. Это ведь след, настоящий след!

Она уставилась на высокую черную фигуру, медленно бредущую через зал к выходу. Но Герман Мельк уйти не успел. В зал как раз вваливалась шумная компания — несколько румынских офицеров и мужчины в штатском. Кто-то из румын оказался знакомым Мелька, и он тут же зацепился за них, сел с ними за столик.

— Он действительно активно ищет публику для своих спиритических сеансов! — рассмеялась Зина, наблюдавшая всю эту сцену.

— Сеансы платные. Этим и зарабатывает. Хотя в нашей лаборатории он получает очень даже неплохую зарплату. Но слишком уж любит деньги, — пожал плечами Генрих. — Непонятно, зачем ему это! Странный тип. А в этих, похоже, нашел долгожданных слушателей.

Компания была громогласной, и, похоже, они выпили уже до прихода в «Парадиз». Особенно сильно шумел коренастый крепыш в штатском — он был заметно пьян, больше остальных. Рядом с ним сидел румынский офицер, лица которого Зина не видела.

Но когда крепыш уж совсем сильно расшумелся, она услышала громкий голос офицера, который на ломаном русском произнес:

— Придурок! Успокойся! Кончишь, как Садовой! — Затем последовала длинная тирада на румынском.

Офицер обернулся, и Зина застыла с вилкой в руке! В форме румынского офицера был… Григорий Бершадов! Бершадов! И он свободно говорил на румынском! Откуда у него офицерская форма? Откуда он знает румынский?

Бершадов равнодушным, абсолютно ничего не выражающим взглядом скользнул по соседнему столику, где сидела Зина с немцем, и повернулся к своей компании. Крестовская с трудом удалось сдержать себя в руках.

Из ресторана Зина и Генрих вышли в половине девятого вечера. Компания румын вместе с Германом Мельком все еще оставались в ресторане. К их столику беспрерывно подносили вино.

Автомобиль Генриха привез их на Ленинградскую.

— Снова не могу зайти, — немец выглядел грустным. — Сейчас совещание в штабе, я должен на нем быть. Перенесем наше общение на другой раз.

— Хорошо. Благодарю за прекрасный вечер, — вежливо отозвалась Зина.

Генрих поцеловал ей руку — не больше. Урча двигателем, автомобиль умчался в темноту.

Глава 20

Герман Мельк кокетничал. Крестовской стало это понятно, едва она подошла к дому на Маразлиевской. «Скромная мансарда» оказалась большим верхним этажом, окна которого покрывали резные решетки. На воротах, с обратной их стороны, в подъезде, Зина обнаружила табличку с указанием номера квартиры и фамилией жильца. Табличка была старая, явно довоенная. На верхнем этаже была только одна квартира. Фамилия жильца — Шварцман.

Ей все стало ясно. Приспешник фашистов занял еврейскую квартиру. Страшно было представить, что стало с несчастной еврейской семьей. Мельк занял хорошее место, ничего не скажешь.

С улицы Зина увидела, что окна все еще закрыты шторами, хотя было уже начало одиннадцатого утра. Очевидно, Мельк не был ранней птичкой. Проникать в квартиру прямо сейчас было опасно. Оставалось наблюдать.

Рядом был парк. Крестовская отправилась туда, заняла лавочку на аллее прямо напротив дома и принялась наблюдать. Для полного антуража открыла книжку, которую захватила с собой. Мол, просто сидит женщина в парке на лавочке, читает. Сама же она не сводила глаз с ворот дома напротив, внимательно наблюдая и за воротами, и за окнами квартиры Мелька.

Час назад Зина появилась в кафе. Затем, сославшись на плохое самочувствие, ушла с работы. Было ясно, что хозяин люто ее ненавидит, однако и пикнуть не смеет. Уж слишком сильным и опасным становилось теперь влияние Зины. Поэтому, скрипя зубами, он отпустил ее поправлять здоровье. Крестовская же побежала со Староконки на Маразлиевскую.

План ее был прост: наблюдать за домом. И, когда Мельк выйдет из квартиры, зайти туда и как следует обыскать. Может, обнаружится что-нибудь интересное. Пусть Бершадов и сказал, чтобы она прекратила заниматься убийством Антона Кулешова. Мало ли что он сказал… Пусть командует у себя в подземелье. А она здесь, на земле. И сама решит, что ей следует делать.

Постепенно парк стал заполняться людьми. Прошел румынский патруль, не обратив никакого внимания на Зину. Появились женщины с колясками. Какая-то старушка в шляпке села на скамейку напротив и достала вязание. Со своей книгой Зина выглядела вполне органично.

Ждать пришлось долго — Мельк все не появлялся, окна были зашторены. Зину стало терзать смутное подозрение: может, он вообще не ночевал дома? Может, после вчерашней попойки отправился ночевать к кому-то из друзей? Такое вполне могло быть. Но она помнила слова Генриха, что Мельк состоял на службе, а сейчас был будний день. И еще он проводил спиритические сеансы, явно по вечерам. Значит, не мог надолго уходить из квартиры. Рано или поздно он появится. Если надо, Зина просидит на этой чертовой лавочке до вечера!

К счастью, немного потеплело. Впервые за столько дней в городе выглянуло пусть холодное, но так всех обрадовавшее солнце.

Около двенадцати Зина встала с лавки — она все же замерзла — и немного прошлась по аллее. Она не отрывала глаз от ворот. Немного размявшись и согревшись, Крестовская снова вернулась к своей лавочке.

Наконец, около часа дня, возле дома возникло небольшое движение. Подъехал автомобиль — черный, явно казенный, по виду чем-то очень похожий на машину, на которой ездил Генрих фон Майнц. Водитель остановился возле ворот и заглушил двигатель. Прошло минут десять. И Зина наконец дождалась.

Из дома вышел Герман Мельк собственной персоной. Остановился, щурясь и всматриваясь куда-то вдаль так пристально, что Зина прямо ощутила мурашки по коже, как будто он мог увидеть ее или тем более узнать.

Вид у него был совсем помятый. Под глазами пролегли фиолетовые круги. Лицо выглядело еще более изможденным и бледным. И во всей его фигуре было что-то неопрятное, хотя внешне он выглядел так же, как в ресторане, и был одет в то же самое длинное черное пальто.

Очевидно, Мельк пил вчера в кабаре «Парадиз» до последнего. Возможно, потом попойка переместилась к кому-то на квартиру. Однако ночевал он дома — как и предполагала Зина. С его местом службы комендантский час он вполне мог не соблюдать.

Постояв несколько минут и словно принюхавшись к дневному свежему воздуху, Мельк уселся в автомобиль. Взревел двигатель, и автомобиль, урча, поехал вверх по Маразлиевской. Зина поняла, что врач отправился на службу. Нельзя было терять ни минуты. Она быстро пошла по направлению к дому.

Парадная, где находилась квартира Мелька, не была заперта на ключ, в этом Крестовской повезло. Она буквально взлетела по роскошной мраморной лестнице. Стены в парадной были покрыты еще дореволюционной лепкой. И было сразу понятно, что здесь находится дорогое жилье.

Единственная дверь — дубовая, просто произведение искусства — находилась посередине лестничной площадки. Это была квартира Мелька. Достав отмычки, Зина склонилась над замком.

Это был первый случай, когда ей пришлось серьезно потрудиться. Все в этом доме было роскошным и добротным. Не пожалели денег бывшие хозяева и на замок.

Он был немецким, отличного качества, и совершенно не поддавался отмычке. И в какой-то момент Крестовская вдруг усомнилась в том, что сможет его открыть.

Два раза она пережила моменты смертельного ужаса. Первые раз — внизу громко хлопнула дверь, громко залаяла собака, и кто-то стал подниматься наверх. Зина отскочила от двери, прижалась к стене, вся дрожа. Однако спрятаться здесь было некуда. К счастью, собачий лай и шаги затихли на нижнем этаже.

И второй раз, когда раздались громкие мужские голоса. Двое мужчин устроили спор на лестничной площадке. Нужно ли подниматься на пролет выше — то есть туда, где находилась квартира Мелька. В конце концов они нашли нужную квартиру на своем этаже и не стали подниматься наверх.

От всего этого Зина просто истекала потом, несмотря на мороз. Но очень скоро пытка ее закончилась удачей — раздался победный щелчок, и дверь медленно, грациозно поплыла в сторону, словно приглашая войти.

В квартире было семь комнат, причем одна из них — роскошный зал с тремя окнами и балконом. Посередине стоял большой круглый стол, покрытый черной скатертью. Крестовская сразу поняла, что именно здесь проводятся знаменитые спиритические сеансы. Но кроме стола больше ничего примечательного в этой комнате не было.

Несмотря на такое количество комнат, меблированы они были достаточно скудно. Очевидно, мебель прежних хозяев успели разворовать до того момента, как сюда вселился Герман Мельк. Две или три комнаты стояли совсем пустые. Кроме зала с круглым столом, оказалась еще одна гостиная с мягкими плюшевыми диванами и коврами. Так, изучая квартиру, Зина нашла и спальню Мелька.

Шторы были задвинуты, отчего здесь царил полумрак. Сама же комната представляла собой настоящий хлев, в котором воняло перегаром и табаком. От разобранной постели шел кисловатый запах несвежего белья. На полу валялись какие-то вещи, в кресле громоздились пустые бутылки из-под спиртного…

В ящике тумбочки возле кровати Зина обнаружила резную шкатулку красного дерева, не запертую на замок. Там лежали два шприца и несколько ампул морфина, а еще резиновый жгут для внутривенных инъекций… Вот и раскрылся секрет худобы и бледности этого странного человека — он был наркоманом, морфинистом, и, похоже, уже давно сидел на наркотиках.

В комоде Зине обнаружила не менее интересные вещи. В нижнем ящике лежало женское кружевное белье и туфли на каблуках. Еще — наручники и плеть из полосок кожи. Какие-то странные резиновые предметы — Зина никогда не видела таких и даже не понимала, для чего они предназначены. И тут она догадалась…

Очевидно, Мельк был не только наркоманом, но и извращенцем. Крестовскую очень смущало такое количество нижнего женского белья в квартире, где не было женщины… До тех пор, пока каким-то смутным чутьем она не поняла, что Мельк носит это белье… сам. Очевидно, это был действительно больной человек.

Но кроме этих находок, говорящих о сексуальных извращениях хозяина, больше ничего интересного она не нашла. Ни одной личной фотографии. Никаких записей или документов. Ничего, что обычно хранится в личном архиве и может дать хоть какой-то ключ к пониманию жизни человека.

Кроме того, было и еще одно странное обстоятельство. Мельк был врачом, занимался своей работой, научной деятельностью. Но никакого кабинета в его квартире не было! Не было ни библиотеки с книгами, ни даже письменного стола!

Все это выглядело очень странно. Возможно, Мельку было запрещено хранить в квартире какие-то бумаги и записи, связанные с его работой? Все хранилось под контролем и, возможно, под вооруженной охраной? Чем же таким серьезным он занимался?

Зина остановилась в растерянности посреди спальни. Но такого же просто не может быть, чтобы Мельк не сохранил никаких записей о своих открытиях и работах! Что-то обязательно должно быть! Чтобы эта огромная квартира использовалась только для спиритических сеансов и сексуальных оргий? Нет! Значит, надо искать. Зина задумалась.

Где может находиться тайник? Только там, где больше всего личного. А это — спальня. В спальне человек предстает таким, какой он есть, без прикрас. И если именно в спальне он хранит наркотики и женское белье, значит, и вся остальная личная информация тоже находится в спальне.

Она вернулась к комоду. Принялась выдвигать ящики, исследуя сантиметр за сантиметром. Ничего. Подошла к постели.

Противно было копаться в несвежем белье, от которого воняло, как от мусорного бака, но Зина преодолела в себе отвращение. Сантиметр за сантиметром она прощупала матрас, сетку кровати — снова никаких открытий.

Оставалась тумбочка. Кроме шкатулки с наркотиками, в ней хранились драгоценности — золотые цепочки, перстни. Много часов. Очевидно, это были ценности, отобранные у евреев. Немного денег — немецкие марки. И ничего больше. Тайников в тумбочке не было.

Зина опустилась на кровать в глубоких раздумьях. Глупо вот так уйти отсюда, ничего не найдя. Надо думать! Машинально она вертела в руках шкатулку с наркотиками. И вдруг… на обратной стороне крышки ее пальцы нащупали какую-то шероховатость. Это было очень странно, ведь крышка шкатулки должна быть гладкой! Пальцы Зины быстро бегали по всей поверхности. Стоп! Шов. Пальцы уперлись в небольшой шов. Отставив шкатулку, Зина метнулась на кухню за ножом.

Вставила нож в шов. Раздался сильный треск. Крышка шкатулки распалась на две половинки. Одна отвалилась. Это и был тайник. Внутри лежала какая-то свернутая бумажка.

Зина развернула бумажку, которая с такими предосторожностями хранилась в тайнике. И не поверила своим глазам! Она была абсолютно чистой! За исключением штампа на румынском вверху — это было название госпиталя — так прежде называлась Еврейская больница. И внизу в правом нижнем углу — печать. Печать лаборатории, где работал Тарас…

Кроме двух этих знаков — названия больницы на румынском и печати лаборатории, на бумажке ничего не было.

Крестовская могла просидеть еще долго, как вдруг… она услышала скрежет ключа в замке. Это было как выстрел в упор. Зина испытала такой ужас, что чуть не потеряла сознание. Но затем к ней вернулась способность быстро соображать.

В коридоре раздались шаги, и юношеский голос громко крикнул:

— Вольдемар, вы дома? Я пришел, как мы с вами договаривались!

Шаги стали приближаться к спальне. Зина схватила небольшую вазочку с комода и спряталась за дверью. Шаги затихли у порога. В спальню вошел паренек лет 16–17. Размахнувшись, Зина ударила его вазой по голове. Охнув, паренек рухнул вниз…

Удар не был сильным, однако Крестовская знала, куда бить. Юноша потерял сознание. Зина пощупала пульс на шее — жив, и через некоторое время придет в себя. Не теряя ни секунды, она схватила драгоценную бумажку и ни жива ни мертва помчалась прочь из квартиры. Она была настолько испугана и измучена, что побежала к себе на Ленинградскую, заперлась и больше никуда не выходила. Этот визит отнял у нее слишком много сил.

* * *

12 февраля 1942 года, Одесса, Еврейская больница

Лишь через день Зина смогла добраться до Еврейской больницы. Пришла она туда очень рано, к шести утра. Зная распорядок дня, Крестовская старалась подгадать момент, когда Алексей будет заканчивать свое ночное дежурство.

Зина рассчитала правильно. Алексей был в своем кабинете и даже успел переодеться в обычную одежду, сняв медицинский халат.

— Ты? Не ожидал! Но сюрприз приятный, — вроде бы обрадовался он.

— Посмотри, что это такое. Что это может быть? — Зина протянула ему драгоценный листок, найденный у Мелька.

— Обычный бланк из лаборатории, — Алексей повертел в руках эту бумажку. — Да там таких полно! Что не так?

— Ты не понял, — Зина и сама не могла сформулировать, что хочет ему сказать. — Что это может быть?

— Я же тебе сказал: обычный бланк из нашей лаборатории. Там на столе лежит их целая стопка. Хочешь, принесу еще?

— Это лаборатория, где работал Тарас, так? — нахмурилась Зина.

— Она самая, — на лице Алексея выражалось искреннее непонимание.

— Тогда почему на этом бланке ничего не написано?

— Зина, ты хорошо себя чувствуешь? — Алексей усмехнулся. — Голова не болит? Какие-то странные вопросы ты задаешь. Обычный бланк! Что на нем должны были написать?

— Хорошо, сформулирую вопрос по-другому, — Зина стала очень серьезной. — Почему этот листок хранился в тайнике с такими предосторожностями, как будто это драгоценность? Ты можешь объяснить?

— Нет, — Алексей покачал головой, — не понимаю. А у кого он был?

— У подозреваемого в убийстве, — усмехнулась Зина. — Не забывай: я все еще сотрудник НКВД.

— Пойдем, угощу тебя чаем. Здесь поблизости есть хорошая столовая, там все и расскажешь — улыбнулся Алексей, и они вместе вышли в коридор.

Там намывала пол незнакомая Зине санитарка.

— А где тетя Нюра? — удивилась Крестовская. — Она же всегда была на твоей смене?

— Нюра у нас больше не работает. Уволили ее вчера.

— За что? — не поняла Зина.

— Ты разве ничего не знаешь? — Алексей понизил голос: — Арестовали ее внука вместе с подпольщиками. В городе большие аресты. Вчера многих задержали.

Зина ахнула.

Столовая, о которой говорил Алексей, находилась за углом, на Богдана Хмельницкого. И в этот ранний час там почти никого не было. Алексей взял два стакана чая, пирожки с повидлом. Но у Зины совершенно пропал аппетит.

— Расскажи про Нюру все, что ты знаешь, — понизив голос, попросила она.

— Немногое. Внук ее связался с партизанами. У него друг был, на класс старше, Яша. Вот этот Яша его к партизанам и привел. Тетя Нюра все время плакала. А вчера арестовали их всех. Но самое плохое даже не это. Этого самого Яшу арестовали не как партизана-подпольщика, а за убийство!

— Что? — Для Зины это был неожиданный поворот.

— Да какого-то мужика убили. Кажется, Садовой его фамилия, он на Кузнечной жил. Этот Яша и убил. А в отряде у них был предатель. Он всех и выдал — и в том числе внука тети Нюры. Мне это вчера следователь румын рассказал, он к нам приходил. Тетю Нюру наш главный сразу уволил. Хорошо, хоть не арестовали ее. Говорят, большие аресты в городе.

Зина сидела онемев. Перед глазами стояла вчерашняя сцена: Бершадов в форме румынского офицера, фамилия, которую он выкрикнул как предупреждение: Садовой…

Выходит, он выполнил свою угрозу, другой отряд ликвидирован. Но зачем?

Глава 21

Зина старалась работать, но все у нее валилось из рук. Она совершала ошибку за ошибкой — до тех пор, пока хозяин кафе, сдерживаясь изо всех сил, снова не отпустил ее домой.

С Крестовской он по-прежнему держался заискивающе, даже подобострастно — еще бы, такие страшные связи! Но за два дня она натворила столько всего, что даже его манера заискивать, похоже, закончилась — достаточно строго он предложил Зине пойти домой, отдохнуть, потому что с головой у нее явно что-то не то.

А Крестовская и рада была! Она чувствовала себя совершенно запутавшейся во всем происходящем и потому почти больной. Зине хотелось спокойно разобраться в том потоке информации, что обрушился на нее в последние дни. Поэтому то, что ее отправили домой, было как нельзя кстати.

Дома Зина закрыла окна светомаскировкой, несмотря на то что было всего три часа дня, выпила залпом две рюмки коньяка — к счастью, Генрих приносил ей теперь хороший коньяк, и времена вонючего сивушного самогона закончились, и села в кресло — думать, разбираться в том, что узнала, пытаясь как-то систематизировать полученную информацию.

Все ее мысли вращались вокруг Германа Мелька — центральной фигуры расследования смерти Антона Кулешова. Этот врач — странная, темная личность. Он увлекался спиритизмом, вызывал духов, имея при этом медицинское образование. Откуда он взялся в Одессе, было совершенно непонятно. Крестовская могла поклясться, что до войны ничего не слышала о нем в медицинских кругах. Он не учился в Одесском медицинском институте и не работал ни в одной из больниц города. Во время работы в морге Зина узнала очень много о врачах одесских больниц, часто смеялась над их безграмотными заключениями причин смерти. Про Мелька она никогда не слышала. Это означало, что он появился в Одессе вместе с румынами, как только те заняли город.

Герман Мельк сразу возглавил секретную медицинскую лабораторию, которую курировали непосредственно немцы, не доверяя этого румынам и не подпуская их близко. Зина могла поклясться, что деятельность этой лаборатории возглавлял и курировал лично Генрих фон Майнц. Очевидно, именно для того, чтобы он следил за этой лабораторией, его и направили из Полтавы в Одессу.

Герман Мельк подружился с Антоном Кулешовым. Зина была уверена, что эту дружбу инициировал сам Кулешов, потому что выполнял задание Бершадова. Логически следовало, что Бершадов интересовался именно деятельностью этой секретной лаборатории, поэтому заданием Кулешова было втереться в доверие к Герману Мельку — наркоману и извращенцу — и собирать информацию о лаборатории.

Зина была твердо уверена, что именно такое задание выполнял Антон Кулешов. Страшный друг постоянно бывал у него дома.

Очевидно, в знак дружбы он подарил золотой портсигар с изображением черепа — именно этот портсигар собиралась продать после смерти Кулешова Танечка Малахова, успевшая наложить на драгоценность руку. Германа Мелька Танечка боялась до полусмерти, поэтому, когда он появлялся у Кулешова, артист быстро выпроваживал свою случайную любовницу. Но несмотря на это кое-что Танечке Малаховой все-таки удавалось подслушать и подсмотреть.

Антон Кулешов был убит, ну а потом была убита и его любовница Танечка.

Тут на сцене появляется чокнутый профессор Аркадий Панфилов, убитый точно таким же образом, как и Малахова, и Кулешов, но только немного раньше.

Панфилов — тоже врач, однако он числился в медицинской службе какого-то воинского румынского подразделения. Но так значилось только на бумаге. Логично было предположить, что Аркадий Панфилов работал в той самой секретной лаборатории, которую возглавлял Герман Мельк.

Это следовало из способа убийства Панфилова. Применение неизученного секретного яда означало, что он был тесно связан с лабораторией. Зина была уверена в этом на все сто. Причина убийства чокнутого профессора крылась тоже в деятельности лаборатории.

И вот тут внезапно возникает самое интересное: фамилия Садовой, которую произносил Бершадов, переодетый в румынскую офицерскую форму! Задание Бершадова было более-менее понятно — это деятельность лаборатории. Очевидно, в этом задании Садовой тоже играл какую-то роль.

Герман Мельк знал Бершадова. Поэтому он спокойно присоединился к компании и продолжать пить всю ночь, когда все перебрались из ресторана к кому-то на квартиру. Значит, Мельк чувствовал себя весьма свободно, гулял с ними не впервой.

А вот дальше — головоломка: убийство этого самого Садового, но не просто убийство. Его убийцей оказываются партизаны-подпольщики из того самого отряда, который мешал Бершадову! В чем мешал? Логично предположить, что в получении разгадки секретной медицинской лаборатории они приблизились слишком близко к тому, к чему вообще не должны были приближаться! Из этого вытекал вывод: убийство Садового мог спровоцировать Бершадов, чтобы избавиться от незадачливых горе-подпольщиков. Подобные извращенные штучки были вполне в его духе.

Эта догадка была более чем смелой. И от нее у Зины шли мурашки по коже. Она чувствовала, что вступила в какое-то страшное болото. И выход из этого болота не пройдет для нее без последствий.

Неясными оставались еще два важных момента. Первый: почему Мельк с такими предосторожностями хранил пустую бумажку со штампом больницы? Причем в тайнике — чистую бумажку, на которой ничего не было написано? И второе: кто убил Антона Кулешова, Таню Малахову, Аркадия Панфилова? И заодно — агента Садового, который мешал Бершадову?…

С Садовым все обстояло более-менее понятно — неудачная, непонятная операция подпольщиков. К которой, конечно же, мог приложить руку Бершадов.

А вот с тремя остальными… Ответ напрашивался только один. Вернее, вывод, хотя он и не был подкреплен доказательствами: убийцей всех троих являлся Герман Мельк.

Ему это было сделать проще всего. Он был другом Антона Кулешова, постоянно входил в его гримерку и прекрасно знал все расположение «закулисья» «Парадиза».

Именно по этой причине — то, что он так легко ориентировался в служебных ходах кабаре-ресторана, — ему было легко убить Танечку Малахову, перед работой заманив ее под каким-нибудь предлогом в кладовку и сделав там смертельную инъекцию.

Так же легко ему было убить и Аркадия Панфилова. Спириты часто посещают кладбища и прочие места, связанные с мертвыми. В повседневной жизни ведут себя странно. Мельк мог выманить Аркадия Панфилова на ночную прогулку по кладбищу и там сделать смертельный укол.

Выглядело все это очень просто. Действительно, Герман Мельк мог убить всех троих. Оставалось найти ответ на главный вопрос: зачем? За что убивать?

Допустим, в Кулешове он разгадал агента партизан и убил его за предательство. Малахову убил потому, что она увидела и подслушала кое-что лишнее. А вот за что он убил Аркадия Панфилова — человека, который уж никак не был связан с партизанами?

Украл открытие, не справлялся с работой, выдал это открытие Садовому, который явно был связан с партизанами? За что? Оставалось найти ответы на все эти вопросы. Но… Но Зину серьезно смущало лишь одно.

Неужели все так просто? Неужели убийца именно тот, кто так явно бросается в глаза?

Зина чувствовала во всем этом какой-то ужасный подвох, но пока не могла его объяснить. Что-то здесь было очень фальшивым, очень неправильным — но вот что именно?

Зина не знала. Она правда чувствовала, что во всех этих размышлениях кроется что-то не то, но пока не способна была этого понять. И от этого у нее раскалывалась голова.

Интересно, зачем Бершадов решил послать ее на это задание — установить подпольную связь с Антоном Кулешовым? Может быть, хотел его подстраховать? Догадывался, что за Кулешовым следят и его раскроют со дня на день?

Зина не могла найти ответа и на этот вопрос. И это тоже ее мучило. Оттого она чувствовала себя совершенно больной. Неужели Бершадов так плохо представлял себе ее характер, что рассчитывал на то, будто она остановится на полпути?

Крестовскую страшно мучила и ситуация с подпольщиками. Если Бершадов приложил руку к разгрому отряда, то с каким фанатизмом он избавился от своих! Зная его характер, Зина понимала, что для таких людей, как Бершадов, на первом месте — служение Родине, долгу, своей цели. Для него не существуют обычных человеческих чувств. Ради служения долгу он способен растоптать кого угодно, в том числе и самого себя. И, уж конечно, ее, Зину. Перед этим он точно не остановится. И поэтому на душе у нее было хмуро, пасмурно, как в дождливый осенний день. И от безысходности ситуации ей хотелось выть волком.

Зина не помнила, сколько часов так просидела. Свет она не включала, и в комнате давным-давно наступила полная темнота. Светомаскировка делала эту темноту такой густой, что невозможно было ничего разглядеть.

Но Зина не испытывала страха. Казалось, темнота укутывает ее, укачивает в своих мягких объятиях, позволяет спрятать собственные страшные мысли. Темнота прячет. В ней можно находиться в безопасности. А ведь именно в безопасности Зина нуждалась больше всего…

Она не знала, сколько часов провела в кресле, укутавшись пледом, в темноте. Она сидела так до тех пор, пока резкий стук не прервал ее мысли.

Это был условный стук. Ей очень хотелось не открывать, но она не могла. Встав со своего кресла, Крестовская поплелась в кухню.

— Почему здесь у тебя такая темнота? — нервно спросил Бершадов, заходя в комнату. — Что-то случилось?

— Случилось, — сказала Зина. — Пожалуйста, не включай свет.

— Вот уж глупости! — фыркнул Григорий, нажимая выключатель. Вспыхнула яркая лампочка в матерчатом абажуре под потолком. — Так и с ума сойти недолго! Рассказывай, что случилось.

— Я боюсь, — Зина сказала почти правду.

— Чего боишься? — Бершадов нахмурился, опускаясь в кресло.

— Ареста. В городе происходят аресты. Разгром подпольщиков.

— Ах, это… — хмыкнул он. — Как ты узнала?

— Услышала разговоры на Староконке, — солгала Зина.

— Да, это правда. Один из отрядов разгромлен полностью. Многие арестованы. В отряде оказался предатель.

— Садовой? — не выдержала Крестовская.

— И этот тоже, — мрачно процедил сквозь зубы Бершадов. — Значит, все-таки ресторан. Что тебя удивило больше всего?

— То, как хорошо ты говоришь на румынском, — снова не выдержала Зина.

— Да, я говорю хорошо. Я знал этот язык в детстве. А потом немного подзабыл. Но теперь восстановил в памяти. Я же вырос в Кишиневе. Рядом жили румынские семьи. А после… смерти родителей, — Бершадов как-то странно запнулся, — я попал в цыганский табор. Там многие говорили по-румынски. Мы даже кочевали по Румынии.

— В цыганский табор? — Зина задохнулась от удивления, ведь о таком Бершадов не рассказывал ей никогда.

— Это не самые лучшие воспоминания из моего детства… Избитого до полусмерти, меня забрал от цыган приходский священник. Он вылечил меня, дал образование и вывел в люди. Благодаря ему я стал человеком, — горько, с непонятной иронией усмехнулся Бершадов.

— Так ты — цыган? — улыбнулась Зина, думая, что это может многое объяснить в характере Бершадова.

— Нет! — воскликнул Бершадов. — Но, как и многие цыгане, я ребенок дороги и тьмы. Впрочем, хватит об этом.

— Послушай, я хочу понять что произошло с этим отрядом, пожалуйста, — попросила Зина, — это сильно меня мучает.

— Это вообще мучить тебя не должно, — резко отозвался Бершадов. — Ни к тебе, ни ко мне это не имеет никакого отношения. Но если ты так хочешь, я расскажу.

Сухим, казенным языком он принялся излагать факты.

В июле 1941 года в Одессу из Москвы прислали специально подготовленных сотрудников НКВД, которые должны были стать у руля партизанского движения в городе. Операция по диверсионной работе в тылу врага называлась «ФОРТ». Как бы красиво это ни звучало, к войне на своей территории советские военные не были готовы.

Репрессии 1930-х годов полностью вычистили из армии профессиональных военных. То же самое касалось и милицейских, оперативных кадров.

Начальник 2-го отделения 7-го отдела внешней разведки Владимир Молодцов, который должен был создать один из отрядов одесского подполья, всю свою жизнь был малограмотным шахтером, а работать в НКВД пошел буквально перед началом войны.

Понятно, что в таком отряде не было никакой подготовки к подрывной деятельности. Поэтому быстрое уничтожение этого отряда и большей части партизанского сопротивления в Одессе было логичным и прогнозируемым итогом.

Партизаны ушла под землю в тот самый день, когда в Одессу вошли немецкие и румынские войска — 16 октября 1941 года. Располагались они в 12 километрах от Одессы в катакомбах села Нерубайское. Все, кто ушел под землю, оказались «слепыми и глухими» — им крайне необходимы были свои агенты в городе.

Искали таких агентов в спешке и часто брали совершенно неподходящих для этого людей. А уже завербованным наземным агентам приходилось доставлять информацию в катакомбы пешим путем. Ночью, зимой, постоянно прячась от патрулей… Именно таким агентом был 16-летний одесский паренек Яша Гордиенко.

В Одессе он работал под прикрытием — чистил обувь на железнодорожном вокзале и чинил примусы с братом на конспиративной квартире. Вскоре Яша стал командиром молодежной подпольной группы, куда, кроме него, входили его брат Алексей и друзья по школе — Саша Чиков, Саша Хорошенко, Фима Бомм.

Надо ли говорить, что все члены этой группы изначально были обречены на смерть…

Глава 22

Подпольную группу Яши Гордиенко раскрыл украинский разведчик Николау Аргир — звали его также или Николаем Галушко, или Николаем Кочубеем. Он служил еще у Деникина и покинул Российскую империю в 1918 году. В 1941 году вернулся в Одессу уже как румынский сотрудник тайной полиции сигуранцы.

Именно он и раскрыл убийство Алексея Садового, которое совершил Яша Гордиенко вместе со своим товарищем по подполью Сашей Чиковым. Впрочем, обо всем по порядку.

Несмотря на все усилия оккупантов, отряд партизан продолжал борьбу. Ни газы, ни голодная блокада, ни террор не могли заставить их выйти из катакомб и сложить оружие.

Наземная, или городская, часть отряда состояла из 5–6 боевых агентурных групп численностью от 6 до 10 человек каждая. Кроме того, в городе находились агенты-одиночки, они держали конспиративные квартиры, отдельные склады с оружием, со взрывчаткой, а также была запасная агентура, которой пользовались время от времени. Наземный отряд резидентуры Молодцова возглавлял партийный активист Антон Брониславович Федорович — агентурный псевдоним Петр Иванович Бойко.

До войны Федорович работал на очень хлебном поприще — в сфере торговли. Да и попал он в руководство подпольщиков совершенно случайно — когда-то немного поработал в сфере снабжения НКВД. В тот момент корочка сотрудника органов добавляла ему престижа, однако с началом войны сослужила плохую службу.

Федоровича-Бойко оставили в Одессе руководить агентами, работающими наверху, в городе.

Однако мало кто знал правду о его прошлом. Всем остальным, в том числе и своему начальнику Молодцову, он представлялся старым чекистом, оперативным комиссаром, а также помощником уполномоченного в особом отделе Одесской ЧК. Все это было чистой воды липой — потому что из правоохранительных органов, в которых работал в отделе снабжения, Федорович был уволен в 1922 году.

В самом начале войны он со своей женой Евгенией поселился в комнате в квартире семьи Гордиенко — на улице Франца Меринга, бывшей Нежинской, в номере 75. Там же, на первом этаже, была открыта слесарная мастерская, которая стала местом для конспиративных встреч. В ней работали сам Федорович и два брата Гордиенко — Яков и Алексей.

Через свою наземную агентуру Молодцов получал ценнейшие разведывательные данные, легальные румынские документы, продукты, связывался с другими диверсионно-разведывательными группами.

Связь с катакомбами осуществляла так называемая молодежная десятка наземного отряда, состоящая из 15–17 летних подростков во главе с Яковом Гордиенко. Они же занимались получением разведывательных данных и подрывной работой.

Одним из самых активных и ярких бойцов группы Гордиенко был Ефим Кац, его называли Фима-электротехник. У румын он значился как «секретный информатор полиции» Николай Баков и был тесно связан с оккупационным комиссаром 1-го отделения полиции Одессы Борисовым. Это дало Кацу возможность получать ценнейшие сведения и добывать для партизан легальные документы румынских властей.

Несмотря на достаточно большую численность — около 60–70 человек, — наружный отряд Федоровича каких-либо организованных акций не совершал. В основном он занимался сбором разведывательных данных и информированием населения с помощью листовок. В связи с этим в декабре 1941 года Молодцов дважды вызывал Федоровича к себе в катакомбы и требовал активизировать проведение необходимой работы.

Однако ситуация к лучшему так и не изменилась. Поняв, что все останется по-прежнему, Молодцов стал сам уходить в город и давать там указания по организации работы. При этом он даже в центр постоянно жаловался на низкую активность группы Федоровича.

К январю 1942 года Молодцов самостоятельно совершил четыре выхода в город. Это был абсолютно неоправданный риск, хотя у него были легальные румынские документы на имя Сергея Ивановича Носова.

8 февраля 1942 года вместе со связной Тамарой Межигурской Молодцов снова ушел в город, но обратно в катакомбы не вернулся. Для выяснения причин его невозвращения через четыре дня, 12 февраля в город отправилась его вторая связная — Тамара Шестакова. Обратно она тоже не возвратилась.

Но до этого прошла уже целая череда событий, о которых в катакомбах никто не знал.

Все началось с того, что Федорович получил информацию о том, что его заместителя Алексея Садового видели пьяным в компании румынских офицеров в увеселительных заведениях Одессы. Кроме того, по какой-то причине Садовой не выполнил приказ Молодцова ликвидировать комиссара 6-го отделения сигуранцы Андрееску. Его поведение показалось непонятным. И Молодцов не придумал ничего лучше, чем принять решение избавиться от Садового — то есть убить его. Это задание Молодцов возложил на 16-летнего паренька Яшу Гордиенко.

19 января по приказу Молодцова Яша и Саша Чиков пришли на квартиру Садового на Кузнечной улице, 30, и Яша его застрелил.

Самый верный источник информации о том, что произошло на Кузнечной, это показания самого Яши Гордиенко. Вот их перевод с румынского:

«Когда я был в предпоследний раз в катакомбах, дней за 15–20 до своего ареста, то получил от Бадаева[1], приказ расстрелять Садового за пьянство, неподчинение приказам и за связи с полицией. Этот приказ я лично получил непосредственно от Бадаева, который дал мне понять, что в случае невыполнения приказа при следующем моем посещении катакомб я не выйду оттуда живым.

Добравшись домой, я сообщил об этом приказе Бойко, который сказал мне, что необходимо пойти вечером и выполнить приказ.

Вечером мы пошли к Садовому — я, Шура Чиков и мой брат, но нашли запертыми ворота, так как было поздно. Мы вернулись домой ни с чем. На следующий день, около 5 вечера, я пошел с Шурой Чиковым. Мы застали Садового в трезвом состоянии. Я сказал ему, что видел Бадаева, который спрашивает, что делал Садовой все это время.

Садовой ответил, чтобы я передал Бадаеву, что на следующий день в 11 утра он будет на улице Нежинской, угол улицы Горького, и что доложит лично Бадаеву о своей деятельности. Так как Садовой настоятельно требовал, чтобы мы ушли от него, мы направились к выходу.

Я шел впереди, Садовой за мной, а Чиков шел последним. Возле двери я обернулся и выстрелил два раза в Садового. Что касается Чикова, думаю, что он совсем не стрелял.

После этого мы вышли и пошли домой. Я доложил Бойко о происшедшем, а когда был в катакомбах, доложил Бадаеву. Пистолет, которым я стрелял, а также и тот, что я дал на время этой операции, я почистил и снова спрятал».

Румыны начали оперативное расследование этого убийства. 30 января полиция арестовала дворника двора Михаила Слятова и Григория Козубенко — родственника и ближайшего приятеля Садового. Козубенко через несколько дней уже дал первые показания, из которых румыны узнали о связях Садового и о его причастности к подполью. Сразу же после этого начались первые аресты.

Складывалось несколько версий происходящего. По первой — в результате допроса Козубенко румыны получили фамилии всех членов группы, которые часто посещали Садового. Среди них всплыла фамилия Бойко. Первый же визит к нему закончился тем, что командир Федорович, морально уже готовый к предательству, начал добровольно выдавать румынам всю информацию о своем отряде.

По второй версии, в результате слежки за выходами из Нерубайских катакомб румынами было установлено наблюдение за двумя женщинами — Межигурской и Шестаковой, которые выходили из катакомб и направлялись в город.

Проследив за ними несколько раз, агенты сигуранцы установили слежку за квартирой Федоровича. За его домом было установлено наружное наблюдение.

По словам агента сигуранцы Иоана Курэрару, арестованного уже после войны, они дождались, когда в квартиру зашел неизвестный человек, и только после этого заявились в первый раз в дом к Бойко.

При обыске на его квартире были обнаружены Бадаев и одна из женщин, которая вышла из катакомб. Они были арестованы вместе с Бойко. После ареста Бойко сообщил, кто такой Бадаев и арестованная у него на квартире женщина, рассказал все, что ему было известно об отряде Бадаева и о своей группе. Он же помогал оккупантам при аресте этой группы и обнаружении склада вооружения, а также всех боеприпасов отряда Бадаева. После этого Бойко был завербован в качестве тайного агента.

Судя по документам, получается, что при первом же контакте румынской контрразведки с Бойко тот заговорил сам. И сам же сдал румынам сначала свою часть отряда, а потом, уже под их руководством, будучи тайным агентом, выманил под каким-то предлогом Молодцова наверх, в уже проваленную явочную квартиру.

В результате предательства Козубенко и Федоровича сигуранца получила возможность провести аресты большинства наземных подпольщиков.

Как уже упоминалось, с арестом Молодцова тоже все было достаточно туманно и неясно.

19 июля 1941 года лейтенант госбезопасности Молодцов, что приравнивалось тогда к званию армейского капитана, во главе разведывательно-диверсионной группы из 10 человек прибыл в Одессу в рамках спецоперации по организации партизанского подполья «Форт». У него были новые документы на имя Павла Владимировича Бадаева. Перед группой стояла задача создать подпольную резидентуру и партизанскую базу в подземельях одесских катакомб. А в случае эвакуации советских войск из Одессы остаться в городе и начать диверсионные операции.

В июле 1940 года Молодцов был назначен заместителем начальника отделения, а с 1 марта 1941 года — начальником 2-го отделения 7-го отдела 1-го разведывательного управления НКГБ СССР. При этом никто из членов его группы, в том числе и Яша Гордиенко, не знал, что Молодцов — это чекист, сотрудник НКГБ.

В начале июля он был переведен в Одессу в распоряжение Особой группы при НКВД в качестве резидента. Центр настаивал на том, чтобы Молодцов остался в оккупированном городе и информировал о своей деятельности в Москву.

В Одессе к группе присоединились 13 сотрудников областного УНКВД под командованием лейтенанта госбезопасности В. А. Кузнецова.

5 августа линия фронта вплотную приблизилась к Одессе. Пока 4-я румынская армия при поддержке немецких частей атаковала город, в катакомбах шло формирование партизанских баз. Отряд Молодцова разместился на глубине 25–30 метров под пригородными селами Куяльницкого лимана. Здесь были оборудованы помещения для штаба, склады продовольствия, рассчитанного на то, чтобы продержаться 5–6 месяцев, и арсеналы оружия: 7 пулеметов, 60 винтовок, 200 гранат, около тонны тола и радиосредства для связи с Москвой.

Вечером 5 октября 1941 года отряд Молодцова и группа лейтенанта госбезопасности Кузнецова провели партийно-комсомольское собрание перед спуском в катакомбы для создания базы. Если же говорить честно: на самом деле это был шумный ужин с большим количеством выпивки, который закончился дракой между московским и одесским отрядами. Свидетельство об этом хранится в многотомном деле, находящемся в архивах одесского КГБ.

На следующий день чекисты, настроенные весьма враждебно друг к другу, спустились в обширные одесские катакомбы.

При резидентуре Молодцова было создано три партизанских отряда.

Первый, под командованием одесского горного инженера Афанасия Клименко, в составе 33-х бойцов — добровольцев из местного населения — должен был постоянно находиться в пригородных подземных катакомбах и периодически совершать боевые вылазки на поверхность.

Второй отряд, возглавляемый партийным активистом, бывшим председателем сельсовета и работником торговли Антоном Федоровичем — псевдоним Бойко, состоял из нескольких боевых и агентурных групп. Ему предстояло действовать в самой Одессе. Бойцы обоих отрядов были снабжены личным оружием. В городе на конспиративных квартирах были созданы тайные склады с вооружением и взрывчаткой.

Третий отряд, состоящий из 19 чекистов, был центром разведывательной сети и являл собой самостоятельную боевую группу, которая разместилась на отдельной базе, взяв полугодовой запас продуктов, а также снаряжения в расчете на 20 человек. Никто не предполагал, что оккупация затянется надолго.

Одесские пригородные катакомбы, располагавшиеся в окрестностях сел Нерубайское, Куяльник и Усатово, представляли собой один большой общий лабиринт с огромным количеством внутренних проходов и сотнями выходов наружу. Расстояние между проходами по ходам сообщения достигало порой 15 километров.

Место для дислокации партизанского отряда и резидентуры было выбрано удачно, так как наличие большого числа выходов давало возможность скрытно от наружного наблюдения противника устанавливать регулярную связь с партизанской группой, действовавшей в самом городе, и с оставленной там агентурой. А также совершать диверсионные акты на железнодорожной магистрали и на промышленных предприятиях. Кроме того, катакомбы являлись хорошим прикрытием при вооруженном столкновении партизан с карательными отрядами противника.

В возглавляемую Бадаевым нелегальную резидентуру в Одессе вошли и местные работники органов госбезопасности. В группу связных при командире отряда были включены оперуполномоченная 4-го отдела одесского управления НКВД Тамара Межигурская и оперуполномоченный транспортного отделения НКВД станции Гайворонская Петр Болонин, а также чекисты Николай Шевченко и Павел Шевченко — для выполнения особых заданий и связи с остальными подпольными группами. Всего же в резидентуре и отрядах Молодцова было до 80 человек.

В это время в городе существовали и другие партизанские отряды, но они действовали разобщенно.

О том, что в оккупированной Одессе остался мощный очаг сопротивления, сигуранце — румынской контрразведке — было известно с самого начала. В одном из ее документов о борьбе с партизанским движением говорилось: «Советское правительство организовало и хорошо снабдило действия партизан на потерянных территориях. Партизаны составляют невидимую армию коммунистов на этих территориях и действуют со всем упорством, прибегая к самым изощренным методам выполнения заданий, ради которых они оставлены. Вообще все население, одни сознательно, другие несознательно, помогают действиям партизан».

Перед уходом под землю партизаны Клименко дали оккупантам бой. В результате длительной перестрелки с только что вошедшими в город румынскими войсками были убиты и ранены до 50 вражеских солдат и офицеров. Партизаны же потерь не имели вообще. Отдельный чекистский отряд, в силу своей удаленности, в открытый бой с захватчиками не вступил. Но в течение последующих месяцев москвичи и одесситы сочетали операции против немцев и румын с жестокими разборками между собой.

В первой половине ноября 1941 года по заданию Молодцова партизаны подорвали полотно железной дороги между станциями Дачная и 2-я Застава. В результате движение на дороге было приостановлено на сутки. Затем была взорвана городская комендатура, под обломками которой погибли около 140 офицеров противника, в том числе два генерала. Вскоре последовал взрыв плотины Хаджибейского лимана и нескольких военных складов.

17 ноября группой Кузнецова в районе станции Застава был пущен под откос воинский эшелон с боеприпасами и живой силой противника. Из-под обломков разрушенного поезда румыны извлекли около 250 трупов своих солдат и офицеров. Затем чекисты поумерили активность — им стало не до врага: вынужденные не только воевать плечом к плечу, но и жить бок о бок, они не прекращали грызню между собой, поводом для которой становились просто бытовые мелочи. При этом и Молодцов, и Кузнецов продолжали претендовать на единоначальное командование, что также не вносило дружелюбия в ряды подчиненных.

За три месяца 1941 года бадаевцы провели шесть боевых операций. Так, 9 декабря 1941 года нарком внутренних дел Лаврентий Берия докладывал в ГКО: «По сообщению нелегального резидента в Одессе, в ночь на 12 ноября партизанский отряд НКВД, руководимый тов. Бадаевым, разрушил в районе села Нерубайское Одесской области полотно единственной введенной в эксплуатацию железной дороги на Одессу. В результате произошло крушение двух воинских эшелонов. В связи с этим немцы объявили село Нерубайское на военном положении и предложили населению ликвидировать партизанский отряд».

Наземные партизаны собирали данные о дислокации румынских и немецких воинских частей и военных объектов и через своих связных передавали эти сведения в катакомбы, откуда ежедневно — как правило, в половине одиннадцатого вечера — по рации информация передавалась в Центр. В результате этого советская авиация дальнего действия сумела нанести точные удары по румынской мотоколонне, по скоплениям боевой техники, а также уничтожить склады горючего под Первомайском. За этой радиостанцией, получившей название «Корреспондент-12», долго охотились и немецкие, и румынские контрразведчики.

Была у бадаевцев еще одна, пусть и не такая важная, функция — распространение среди населения сводок Совинформбюро и листовок против оккупационного режима. Партизаны, действовавшие в катакомбах, отвлекали на себя тысячи румынских и немецких солдат, офицеров и полицейских, вынужденных охранять несколько сотен ходов в катакомбы в радиусе 40 километров от Аркадии до Хаджибейского лимана.

Молодцов также пытался наладить контакты с чекистской агентурой и за пределами Одесской области. Так, Центр ориентировал его на установление связи с киевской резидентурой, возглавляемой «Максимом» (Иваном Даниловичем Кудрей). Для этой цели на февраль планировалась командировка в Киев якобы для поисков сырья для пивоваренного завода подпольщиков Петра Милана и Петра Моисеевича Вишневского — хозяина примусной мастерской, которая использовалась связными Молодцова для встреч с агентурой.

«Морской берег в районе с. Дофиновка обносится проволочным заграждением, — сообщал Молодцов в начале февраля 1942 года. — На берегу моря у с. Сычавка установлено 30 дальнобойных орудий, в этом же селе расквартировано 200 немецких артиллеристов. В г. Одессе в Дюковском саду установлено 18 12-дюймовых орудий. Берег моря от Лузановки до Люстдорфа укреплен 102 тяжелыми орудиями, 320 минометами и пулеметами. На этом же протяжении возводятся блиндажи и земляные валы. 3000 румынских солдат в пешем порядке днями проследовали в г. Николаев, в результате 22-градусного мороза много солдат отстало и замерзло. Проходившие мимо немецкие части румынским солдатам помощи не оказывали»…

Но собственная агентурная сеть информации давала немного, не говоря уж о боевой работе. Наружный партизанский отряд Федоровича — по сути, самостоятельная резидентура оставленных на, так сказать, глубинное оседание агентов-разведчиков и диверсантов, с начала оккупации находившийся в городе, тоже никаких организованных акций не совершал.

Вот что докладывал сотрудник сигуранцы в Бухарест: «Многочисленные, с хорошо подобранными кадрами и хорошо оснащенные организации те, что оставлены НКВД. Организация Бадаева связана системой катакомб, протянувшихся на десятки километров, с другими организациями. Она оснащена всем современным оборудованием и вооружением и представляет большую опасность и постоянную угрозу властям. Особенно необходимо отметить тот тревожный факт, что агенты Бадаева завербованы из числа тех лиц, на которых новый режим возлагал надежды в деле преобразования моральной, культурной и экономической жизни на новых территориях и которым удалось проникнуть в доверие к администрации. По своей социальной и профессиональной принадлежности они состоят из всех слоев населения. Благодаря им Бадаев был постоянно в курсе всех событий и мог сообщать Москве точные сведения в отношении дислокации войск, об экономическом положении, враждебном повсеместно настроении населения к властям, о руководителях администрации, сведения на которых запрашивала Москва и которых он мог в любое время уничтожить».

Забегая немного вперед, отметим, что Молодцова расстреляли по приговору румынского суда 3 июля 1942 года. В течение лета были казнены Межигурская, Гордиенко, Болонин, Вишневский, братья Миланы и многие другие разведчики.

Румыны сработали аккуратно, переловив всех партизан и при этом не раскрыв имени осведомителя. За февраль и март 1942 года они арестовали весь личный состав наружного отряда, а также нескольких проникших в город партизан из отряда Клименко и связных. Инициатива предателя простерлась настолько, что он лично вел допросы арестованных и применял по отношению к ним пытки. По приговору военно-полевого суда 18 партизан были вскоре расстреляны.

Деморализованный плохими новостями с поверхности, партизанский отряд Клименко практически бездействовал, проведя в новом году всего одну перестрелку с румынами. В ответ сигуранца, получившая исчерпывающие сведения о подземном отряде, заминировала и завалила выходы из катакомб. Одновременно румыны ужесточили террор среди населения сел Нерубайское, Куяльники и Усатово, в окрестностях которых располагались основные выходы на поверхность.

К концу мая 1942 года продовольственные запасы в катакомбах закончились, а добывать их было затруднительно — румыны со всех сторон блокировали входы.

Тогда совет отряда принял решение о выходе на поверхность и перебазировании в Савранские леса для дальнейшей работы. В начале июня партизаны небольшими группами стали выбираться из катакомб через Нерубайские шахты, но в лес не ушел никто — сигуранца вылавливала растерянных мужиков и отправляла в тюрьму, где их уже ждал предатель Антон Федорович. Взятые с оружием в руках и придавленные свидетельскими показаниями, они признавались во всем, давая свежую информацию об обстановке в отряде. Силы партизан таяли. Последними 16 июля вышел Афанасий Клименко и его брат Иван. 27 июля они были арестованы…

Горный инженер Афанасий Клименко не был рожден для подвига. На допросах он дал признательные показания и стал осведомителем. Во время нахождения под стражей Клименко совершил несколько спусков под землю, показывая сотрудникам сигуранцы место расположения отряда и участки минирования, выдал тайники с оружием и сейф с партизанскими документами. Убедившись в том, что пленный командир повязан по рукам и ногам сотрудничеством с органами, контрразведка инсценировала его побег из тюрьмы. Впоследствии Клименко использовали как информатора для выявления коммунистов и остатков нелегальной агентурной сети НКВД.

Согласились работать с сигуранцей еще несколько арестованных подпольщиков, в том числе и радист отряда Евгений Глушков. Он сам явился в немецкую полицию безопасности и предложил свои услуги. По заданию немецких спецслужб с августа 1942-го по ноябрь 1943-го он поддерживал по рации связь с Москвой, дезинформируя о партизанском отряде и требуя прислать помощь людьми и материальными средствами. Однако уже в сентябре 1942 года на Лубянке пришли в выводу, что Глушков работает под контролем и включились во встречную дезинформационную радиоигру с противником.

А теперь снова вернемся назад. 25 мая 1942 года румынские оккупационные власти устроили показательный судебный процесс над сотрудниками НКВД Молодцовым, Межигурской и Шестаковой. При этом Молодцов поставил трибунал в тупик, потребовав присутствия на скамье подсудимых Антона Федоровича, на квартире которого были арестованы все трое и который являлся очевидным пособником партизан. Требование было обоснованным, и заседание суда отложили на три дня. 28 мая судья зачитал справку сигуранцы, согласно которой Федорович присутствовать на процессе не может, поскольку бежал из-под стражи и скрывается в катакомбах. Формальности были выполнены, и начался суд. 29 мая во дворе городской тюрьмы Молодцову, Межигурской и Шестаковой в присутствии других заключенных был зачитан приговор, по которому все трое приговаривались к расстрелу. На предложение подать прошение на имя румынского короля о помиловании резидент НКВД категорически отказался, заявив: «Мы на своей земле и у врага помилования не просим».

И, как уже упоминалось, ночью 3 июля 1942 года капитан госбезопасности Владимир Молодцов и сержант госбезопасности Тамара Межигурская были расстреляны и закопаны в безымянной могиле…

Не избежал пыток и отважный молодой паренек Яков Гордиенко. Он был схвачен в феврале и провел в застенках полгода, прежде чем его расстреляли. Из тюрьмы ему удалось передать письмо.

«Дорогие родители!

Пишу вам последнюю мою записку. 27.7.1942 г. исполнился месяц со дня зачтения приговора. Мой срок истекает, и я, может быть, не доживу до следующей передачи. Помилования я не ожидаю. Эти турки отлично знают, что я из себя представляю. (Это благодаря провокаторам: старику и Козубенко.)

На следствии я вел себя спокойно. Мне сразу дали очную ставку с Козубенко. Он меня продал с головы до ног. Я отнекивался. Меня повели бить, три раза водили и били на протяжении 4–5 часов. За это время три раза терял память и один раз притворился, что потерял сознание… Били резиною, опутанной тонкой проволокой, грабовой палкой, по жилам, по рукам железной палочкой 2x2, длиной 70 см… Остались следы шрамов на ногах и повыше. После избиения я стал плохо слышать… Я жалею, что не успел обеспечить вас материально. Но не унывайте. Наше дело все равно победит. Советы этой зимой стряхнут с нашей земли немцев… Я не боюсь смерти. Я умру, как подобает патриотам Родины. Прощайте, дорогие. Пусть батько выздоравливает, этого я хочу. Прошу только, не забывайте про нас и отомстите провокаторам. Крепитесь. Привет всем родственникам.

Победа будет за нами.

Должны ухлопать старика предателя».

По доносам предателей из бойцов партизанского отряда было расстреляно 11 человек, включая Ивана Клименко. Остальных военный трибунал приговорил к различным срокам лишения свободы.

В марте 1944 года чекистское руководство в Москве, еще не имея достоверных данных о гибели Молодцова — точно это было установлено лишь после освобождения Одессы в апреле 1944 года, — зачислило его в особый резерв 4-го Управления НКГБ (бывшей Особой группы НКВД) и переаттестовало на звание капитана госбезопасности как живого…

Глава 23

Собственно, Зина никогда не запоминала эти моменты — как они появлялись, откуда, почему вдруг после трагически пронзительного рассказа наступала вдруг тишина. Она была похожа на облако, вдруг нависшее прямо над головой и закрывшее своим мягким, тяжелым, непробиваемым пухом не только мысли и слова, но и черты лица.

Молчание. Бершадов замолчал. Все точки были расставлены. Ровно столько точек, сколько было нужно, ни больше и ни меньше. Зачем же пришла тишина? Почему эта тишина, это молчание, в плен которого попали они оба, стало более трагическим, чем рассыпавшиеся в пространстве и уже ушедшие слова?

Прерываемое только треском дров, громко разгоравшихся в буржуйке, это молчание было третьим действующим лицом, неслучайно возникшим между ними. И Зина не выдержала. Собственно, она никогда не выдерживала, особенно в последнее время — нервы стали совсем ни к черту, и еще раз она убедилась, что для оперативно-подпольной работы она не подходила со всех сторон.

Зина прервала это молчание, она просто не могла больше молчать, ведь понимала, что молчание может быть пострашней, чем слова.

— Это ты сделал? — Не мигая, Крестовская смотрела на лицо Бершадова, похожее на безжизненную античную маску. — Это ты сделал? Ты их уничтожил? На твоих руках эта кровь? Ты уничтожил этот отряд, преследуя какую-то свою собственную цель? Отряд, полностью состоявший из предателей?

— Ну не полностью, — усмехнулся он, — но что-то в твоих словах есть.

— Значит, ты… — Зина задохнулась, словно поплыла в облаке, в котором больше не было устрашающего сомнения, ничего не было, кроме кристально-чистого холода, способного навсегда заморозить ее грудь.

— Я же ничего не сделал, — Григорий снова усмехнулся, и Зине показалось, что античная маска пошла трещинами. — Я дал свободу выбора. Все остальное они сделали сами.

— Не понимаю, — она сглотнула комок горькой слюны.

— Все ты понимаешь, — глаза Бершадова сверкнули озорным блеском. — Я провел несколько наглядных демонстраций. Почти таких, как тогда, в «Парадизе». Ты же знаешь, что я умею их проводить. Я сказал Молодцову, что Садовой — предатель, и его нужно уничтожить. Все остальное сделал он сам.

— Что сделал? — Зина задохнулась от возмущения. Она никогда не могла переносить лицемерие просто так, как сквозняк. — Дал убить мальчишке? Неподготовленному? Имея опытных чекистов под рукой? Да так убить, чтобы всех поймали сразу после этого убийства? Как это было: пришел в дом среди бела дня, назвал дворнику свое имя, выстрелил, не скрываясь, не пытаясь замести следы, — это было убийство? Да к концу дня после такого убийства он же сдал всех…

— Верно, — кивнул Бершадов. — Это был выбор Молодцова — сделать глупость и послать мальчишку, ничего не соображающего в подпольной диверсионной работе, на смерть. Он сделал такой выбор. И то, что так произошло, целиком и полностью его вина. Не моя.

— Тебе нужно было просто ликвидировать Садового? — поняла Зина.

— Верно, — снова кивнул Бершадов. — Мне нужно было ликвидировать Садового. Для этого были свои причины. И если бы этот глупый шахтер послал опытных людей, которые грохнули бы Садового на ночной улице без всяких свидетелей, или хитро подстроил самоубийство, или что-то подобное, на что способен логически мыслящий чекист, это устроило бы меня целиком и полностью. Но этот дурак послал глупого мальчишку, играющего в героя. Мальчишку семнадцати лет, который наделал кучу ошибок. Посылать такого мальчишку уже было страшной ошибкой. В результате оказался уничтоженным целый отряд. Это то, что я всегда тебе говорил и буду говорить дальше. Кадры, именно кадры, люди решают все. Удачно подобранные исполнители — половина дела. Но, к сожалению, подбирать людей умеет не каждый. Этот отряд был слабым звеном. Хорошо, что он перестал существовать.

— Тебе совершенно не жаль их? — У Зины запершило в горле.

— Мы на войне. Это не развлекательная прогулка и не экскурсия, — строго произнес Бершадов, — и не игра в героев. У нас нет другого выхода, кроме безжалостности. Иногда ради высшей цели надо уметь жертвовать своими же людьми.

— Что это за высшая цель такая, — снова не выдержала Зина, — ради которой на смерть надо посылать детей?

— Они станут героями, — едко усмехнулся Бершадов. — Ты даже не представляешь себе, какими героями они станут. Детали уйдут в прошлое. Никто не станет их помнить. А история о подвиге останется.

— Но это не подвиг, — Крестовская упрямо стояла на своем.

— Я уже сказал: детали останутся в прошлом. Все остальное — не важно. Самое главное, что цель оказывается доступной, после того, как я расчистил путь.

— Это было связано с Антоном Кулешовым? — догадалась Зина. — Садовой мешал в связи с этим делом?

— Возможно, — Бершадов сурово сжал губы. — Скажем так: Садовой влез туда, куда ему не следовало лезть, и здорово мне мешал. Я принял решение прекратить его деятельность.

— А заодно прекратил деятельность очень многих людей, — не сдавалась Зина.

— Да, это так. К чему отрицать очевидное? Но это мелочи. Есть вещи более важные. И сейчас тебе лучше об этом не знать.

Зине очень хотелось возразить, что она и так знает достаточно много, а скоро совсем разберется в убийстве Кулешова, но она предпочла промолчать.

Бершадов между тем подошел к печке, открыл дверцу и принялся мешать пылающие дрова кочергой. От печки шло успокаивающее тепло — и оно было похоже на домашнее, способное обогреть не только тело, но и душу.

Зина молчала. Собственно, все было теперь ясно, и не о чем было говорить. Ее не покидало ощущение горечи, разлитое в воздухе. Но это было уже привычное ощущение, особенно в последние дни.

— Надеюсь, эту тему мы уже обсудили и больше не будем к ней возвращаться, — Бершадов закрыл дверцу буржуйки, прошелся по комнате и сел рядом с Зиной. — Теперь о другом. Поговорим о твоем задании.

Из кармана он достал небольшой стеклянный пузырек, наполненный прозрачной жидкостью.

— Это снотворное, — сказал. — Ты прекрасно знаешь его формулу. Безвредное.

— Зачем? — От неприятного предчувствия Зина вдруг почувствовала тяжесть в груди.

— Это и есть твое задание. Слушай очень внимательно. Два раза повторять не буду. Завтра ты позвонишь фон Майнцу… У тебя ведь есть его телефон, так?

— Есть, — машинально кивнула Зина.

— Позвонишь из кафе и пригласишь его на романтический ужин к себе домой. Еду ты возьмешь из кафе, а бутылку вина я тебе дам. Разольешь вино по бокалам, в бокал немца добавишь снотворное. Когда он заснет, я приду и сфотографирую все документы, которые он постоянно носит в своем планшете, с собой. Среди этих документов есть один очень важный — накладная с датой и временем отправки важного поезда. Мы должны это знать, чтобы поезд до места назначения не доехал. Потом я помогу тебе раздеть немца, уложить в постель. Утром ты разыграешь сцену, словно провела с ним романтическую ночь, и страшно оскорбишься, что он ничего не помнит. Чтобы тебя не обидеть, немец отбросит все подозрения. Тут уж все зависит от твоей игры. Думаю, ты сыграешь убедительно, чтобы выжить. Ты все поняла?

Крестовская смотрела на него во все глаза. Вот оно — то, чего она так ждала и так боялась. Задание Бершадова. Обыкновенная актерская игра. Для него — плевое дело. А для нее? Для нее, если это страшно ранит всю душу? И не залечить потом эти шрамы, не забыть?

— Я поняла, — она кивнула, пытаясь говорить спокойно. — А если в планшете не окажется нужного тебе документа?

— Не беспокойся, он есть. По моим данным, немец постоянно таскает его с собой.

— А если он заметит, что к документам кто-то прикасался?

— С чего вдруг? — Бершадов пожал плечами. — Я ничего не заберу, просто сфотографирую. Он и не поймет.

— А если…

— Послушай, Крестовская, — глаза Бершадова сузились, как у хищного зверя перед прыжком, — мне не нравятся твои вопросы. Это твое партийное партизанское задание. Отставить разговоры. Я пока еще твой командир.

— Да, я знаю, — Зина кивнула, — но ты… Скажи, неужели ты совсем меня не ревнуешь? Тебе не противно?

— Ты о чем? — Бершадов либо удивился искренне, либо очень мастерски играл удивление. — Это твое задание! При чем тут наши личные отношения?

— Ну все-таки играть в постель… — пробормотала Зина, чувствуя себя последней идиоткой.

— Понятно. — Глаза Бершадова снова стали напоминать прищур дикого зверя, полный животной ярости. — Вот что, Крестовская, я тебе скажу. Если ты влюбилась в этого немца и если посмеешь вставить в задание свои личные чувства, то в ближайшем же будущем ты получишь пулю в голову. И это я тебе гарантирую. Агент, неспособный держать себя в руках и подмешивающий личные чувства в спецоперацию — серьезная помеха для всего дела. Такие не выживают. И я, лично я ликвидирую подобного агента без всяких сожалений.

Зина чувствовала себя так, словно Бершадов вылил на нее ушат ледяной воды. Стиснув зубы, она постаралась придать своему голосу возмущение:

— Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Да я ненавижу эту фашистскую сволочь! Если было бы можно, пристрелила бы своими собственными руками палача!

— Тем лучше, — не мигая, Бершадов вперил в нее тяжелый взгляд, при этом на его бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. — Тем лучше.

Перед уходом он оставил на столе бутылку каберне.

— Скажешь, что взяла вино в своем кафе ради романтического ужина, — бросил. — И все хорошо продумай. Ошибки исключаются. На ошибки нет ни времени, ни твоей жизни.

Когда Бершадов ушел, Зина, как делала всегда, тщательно заперев люк в полу и закрыв его ковром, опустилась на диван и закрыла лицо руками. Ей хотелось плакать, но слез не было. Эти непролитые слезы выжигали всю ее душу.

Посидев так недолго, она поднялась, умылась холодной водой и легла под уже остывшее одеяло.

Было уже темно, когда Зина вышла из кафе. Однако домой она не пошла. Романтический ужин с фон Майнцем был назначен на завтрашний вечер.

Генрих так обрадовался ее звонку, что у нее поневоле сжалось сердце. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько паршиво. Было необходимо отвлечься. Поэтому Зина решила заняться другим.

Собственно, она думала об этом давно. Она уже успела составить приблизительный план действий, приближающий ее к разгадке убийства Антона Кулешова. Теперь предстояло воплотить его в жизнь. Поэтому быстрым шагом Зина шла по направлению к Еврейской больнице.

Увидев ее вновь, Леша Синенко удивился, но от расспросов удержался. Для посещения Зина выбрала хороший момент — Леша был на дежурстве, но больничный обход давно был закончен. Поэтому они вполне могли поговорить.

— Понимаю, что я надоела, — вздохнула Крестовская, — но на самом деле это очень, очень важно. Адрес Аркадия Панфилова! Пожалуйста, постарайся узнать.

— Я постараюсь, но ты меня беспокоишь, — вздохнул Леша. — Разве ты не знаешь, что происходит в городе? Столько арестов. Ты напоминаешь мне человека, который добровольно готов опустить руки в кипяток и не понимает, что от ожогов их придется ампутировать.

— Типичный врачебный юмор, — хмыкнула Зина.

— Это не юмор. Просто ты так себя ведешь.

— А я и не отрицаю. Только я уже не могу вести себя по-другому. Поэтому, пожалуйста, Леша, узнай.

— Нечего тут узнавать, я и так знаю, — Синенко, улыбнувшись, покосился на нее: — Панфилов жил на Комсомольской улице, в высоком 4-этажном доме на углу 1905 года, бывшей Тираспольской. В квартире на втором этаже. Номера не помню, но точно помню, что на лестничной площадке вторая дверь налево. Входишь в подъезд, и первая парадная налево. По лестнице поднимаешься на второй этаж. Я однажды относил ему какие-то бумаги, поэтому все хорошо запомнил.

— Мне действительно повезло, — усмехнулась Зина. — Скажи, а ты не знаешь, кто живет в этой квартире сейчас? У него была семья, жена?

— Нет, жены у него точно не было. А кто сейчас живет — понятия не имею. Он тогда меня даже в квартиру не впустил, документы на лестничной клетке забрал. Но я запомнил, что квартира вроде не коммунальная. Там у двери был только один звонок.

На следующее утро Зина быстро шла по Комсомольской. На работу в кафе решила немного опоздать. Вот и нужный дом — величественный, четырехэтажный, старинный, солидный, словно символ незыблемости веков. Великолепный, даже во мраке окружающей войны.

Зина без труда нашла нужный подъезд и по широкой мраморной лестнице поднялась на второй этаж. На двери, которую описал ее друг Алексей, Зину ждал приятный сюрприз — латунная табличка с надписью «А. К. Панфилов». Звонок был один. Это означало, что в квартиру пока не вселили посторонних жильцов.

Зина вздохнула и решительно нажала кнопку звонка. За дверью послышались шаги, и вскоре на пороге появился мужчина лет пятидесяти, с добрым внимательным лицом.

— Здравствуйте! Я ищу родственников профессора Панфилова, который когда-то жил в этой квартире, — бодро отрапортовала Крестовская заранее приготовленный текст.

— Простите, а вы кто? И с какой целью? — Мужчина смотрел на нее очень внимательно, но Зина не чувствовала в нем ни агрессии, ни злобы. Опасности он не представлял, об этом говорило внутреннее чутье, а она привыкла к нему прислушиваться.

— Я журналистка из газеты. Мне поручено написать статью о профессоре Панфилове. Он был выдающимся человеком. Сейчас много дискуссий о его нестандартных методах лечения, которые помогли многим больным… — Зина тараторила и старалась не сбиваться с текста.

— Простите, как вас зовут?

— Тамара Черныш, — она назвала имя, которое вычитала в нескольких публикациях.

— Очень приятно. Меня зовут Вениамин. Я младший брат Аркадия. Но я недолго живу здесь. Что ж, проходите, побеседуем.

Вениамин провел Крестовскую в гостиную. Она увидела, что в квартире много комнат. Вспомнились хоромы на Энгельса — Маразлиевской, в которых обитал Герман Мельк. Да, нацисты умели озолотить своих прислужников, позволяли им занимать отобранные у евреев квартиры.

Гостиная была роскошной: бархатные диваны, стол из красного дерева, хрустальная люстра, ковры… Чокнутый профессор жил, похоже, в роскоши.

Вениамин усадил Зину на диван, а сам сел напротив в кресло.

— Признаться честно, я мало знал своего брата. Мы были не очень дружны. Я ничего не знаю о его открытиях, так что вряд ли я смогу что-нибудь вам рассказать. Я переехал в Одессу из Киева сразу после известия о смерти брата. И, честно говоря, думаю уехать обратно.

— Расскажите, как вы узнали о его смерти, — Зина изо всех сил пыталась изображать журналистку.

— Мне позвонили из полиции, из сигуранцы. И следователь сказал, что на Втором Христианском кладбище найдено тело Аркадия и его… друга.

— Друга? — удивилась Зина.

— Да. Аркадий на кладбище был не один, а вместе со своим бессменным ассистентом, Эдиком. Эдуардом Матвеевым. Он… был с ним неразлучен.

По интонации, с которой Вениамин это произнес, Крестовская все поняла. Это тоже как-то укладывалось в странную схему. Герман Мельк был извращенцем, а Панфилов, похоже…

— У них была связь, так? — спросила она в лоб Вениамина.

— Не вздумайте ничего писать об этом! — воскликнул он.

— Ни в коем случае, обещаю вам! Но я для себя разобраться хочу, что произошло. — Крестовская играла так, что поверить ей было невозможно.

— В общем… да. У Аркадия были особые наклонности. А этот Эдуард был намного моложе его. Кстати, Эдуарда нашли еще живым и отвезли в больницу. Он даже говорил.

— Что же он сказал?

— Бред нес какой-то. Что их убил ночной сторож. Но полиция проверила — никаких ночных сторожей на кладбище в ту ночь не было. И на теле Эдуарда были ножевые раны, а у брата — нет…

— Где похоронили брата?

— Его пока не похоронили. Насколько я знаю, тело до сих пор находится в морге. Нет у него никаких родственников. А я не захотел… этого… хоронить…

После таких откровений Вениамин скомкал беседу и выпроводил Зину из дома. Но она все равно ушла окрыленной. Любовник — ассистент. Непохороненное тело. Морг. Можно сказать, что ей повезло…

Глава 24

Звонок в дверь раздался на десять минут раньше условленного времени. Зина двигалась так медленно, словно у нее была сломан позвоночник. Идти не хотелось. Ноги стали деревянными. Ей бы сбежать отсюда через подземный люк! Пусть даже в катакомбы, все равно куда! Но нет. Нужно идти, если даже исчезнут последние силы.

Отмытые до блеска бокалы для вина стояли на столе. Их принес ей Бершадов. Где он взял эту красоту, Зина не знала, да и не хотела знать. Она всегда любила изящные, красивые вещи. Но смотреть на эти бокалы ей было невыносимо страшно. Сквозь призму тонкого стекла Зине чудилась смерть.

Бокалы наверняка были из какого-то богатого дома. Таились, наверное, там за стеклом, в ожидании редкого праздничного дня. Ждали, когда в семейном кругу их наполнят счастьем и радостью. В другое время Зина порадовалась бы им, но только не теперь. Теперь ей было страшно. Так и возвышались эти бокалы на столе — символом ее казни, которую невозможно ни отменить, ни смягчить…

Крестовская действовала дерзко. Снотворное было бесцветным и абсолютно без запаха. Поэтому она специально налила его в бокал как воду и просто поставила на стол с остальными столовыми приборами. И села ждать.

Утром позвонила из кафе. Сколько Зина себя помнила, хозяин никогда не разрешал пользоваться его телефоном. А тут: да прошу, да пожалуйста! Расшаркивался так, что было тошно смотреть. Она быстро зашла в кабинет и захлопнула дверь прямо перед его носом.

— Ты помнишь, что я тебя жду?

— Ну конечно. Это так замечательно! Я сегодня как раз взял выходной, — Генрих явно обрадовался ее звонку. — Я только на минутку заскочил в штаб. Ты просто чудом застала меня здесь!

— Я чувствовала, — Зине хотелось провалиться сквозь землю.

— Я так рад, что ты думаешь обо мне, правда, — в его голосе звучала такая неподдельная радость, что у Зины защемила душа.

Романтический ужин. Какая мука…

— Ты выглядишь мрачнее тучи, — сказал Михалыч, как только Зина вернулась в зал. — Что-то случилось?

— Случилось. — Она отвела глаза в сторону. — Война.

— Ты плохо себя чувствуешь? — встревожился Михалыч. — Уж слишком хмурый и бледный был у Зины вид.

— Плохо, — кивнула она, говоря правду.

Михалыч попытался ее отпустить домой, но Крестовская не ушла. Это напряжение — сидеть одной в ожидании в молчащих четырех стенах — было бы невыносимым.

Зина честно отбыла трудовую повинность — до самого конца рабочего дня. Прихватила кое-какую еду из кафе — это ей разрешалось. И около шести вечера пошла домой, стараясь идти осторожно, потому что было темно, а дорога была очень скользкой.

Дома Крестовская разложила принесенную еду по тарелкам: рыба под томатным соусом, гречневая каша, салат из мерзлой капусты, белый хлеб… Глядя со стороны, она не могла не признать для себя, что стол райский. Времени оставалось только на то, чтобы быстро надеть свое роскошное шелковое платье.

Условным стуком она постучала в крышку люка. Ей ответили. Значит, Бершадов был готов. Это не радовало, скорее, пугало, означая, что каждое ее слово будет под контролем. Едва Зина закончила одеваться, раздался звонок в дверь.

Генрих пришел на 10 минут раньше. В штатском он выглядел совершенно другим — более человечным, открытым, доступным. Зина привыкла видеть его именно таким. И от радости, сверкавшей в его глазах, у нее мучительно, щемяще сжалось сердце.

В руках он держал увесистый бумажный пакет.

— Я захватил кое-что к ужину, — улыбнулся.

Передал пакет в руки, расстегнул пальто. Протянул Зине три замерзшие розовые розы.

Розы в этой бесконечной, страшной войне! Несмотря на то что был уже март, Крестовской в этом году еще не доводилось видеть цветов. Они исчезли с улиц. Вокруг бушевала война, и Одессе было не до цветов.

Может, где-то они и были. Может, где-то и высаживались клумбы — для благоухания в теплом южном апреле. Но Зина этого не видела. В том мире, в котором она жила, не было цветов. Холод был, отчаяние, кровь, смерть…

На фоне страха и отупляющего молчания она давно забыла о существовании цветов. К чему цветы, если вокруг бесконечный, непрерываемый танец смерти?

Но сейчас тонкие лепестки дрожали в ее руках. А едва уловимый нежный аромат вызвал на глазах слезы. Зина прижала цветы к лицу, закрыла глаза, застыла так, не чувствуя, что по ее лицу, из-под опущенных век, текут самые настоящие слезы.

Она почувствовала нежные, однако решительные прикосновения чужих пальцев к щеке.

— Ты плачешь? — В словах немца звучало удивление.

— Потому, что это цветы. Тебе не понять.

— Ты ошибаешься. Я понимаю.

Зина вскинула глаза вверх, беззвучно взмолилась всей своей израненной душой, бьющейся в клетке, словно умирающая птица: «Уходи, ради всего святого для тебя, уходи! Зачем ты пришел? Я не хочу! Избавь меня от этой мучительной казни!»

— Я так рад, что ты меня позвала, — Генрих все еще продолжал гладить ее щеки, не отрывая глаз от ее лица. — Мне так одиноко в этом враждебном мире. Порой бывает так страшно. А когда я вижу тебя, то чувствую себя так, словно там, где ты, — мой дом. Ты не поверишь, сколько значит для меня это чувство… здесь.

«Не будет дома. Ничего для нас больше не будет, — бились мысли внутри, разрывая мозг. — Не будет дома. Будущего не будет. Ничего не будет — ни тебя, ни меня… Мы есть. Но нас уже нет».

— Я понимаю, — кивнул Генрих. — Ты думаешь о том, что у нас никогда не будет дома. Я знаю. Но давай не будем об этом теперь?

— А что изменится? — вырвалось у Зины.

— Я не знаю, — в голосе его зазвучала глубокая печаль. — Но помнишь ту песню? Я хочу жить в твоих глазах.

— Пойдем на кухню, отнесем пакет, — улыбнулась Зина.

Генрих принес много всякой еды: колбасу и шоколад, масло и мармелад, апельсины и какие-то консервы. Среди всей этой разноцветной груды, вываленной на стол, мелькнула бутылка французского шампанского.

— Роскошь! — улыбнулась Зина.

— У нас сегодня незабываемый вечер, — улыбнулся Генрих в ответ, и получилось так, словно они улыбаются вместе. И добавил: — И ночь.

— И ночь, — улыбка исчезла из ее глаз.

Крестовская взяла бутылку шампанского и пошла в комнату. Села к столу. Генрих сел напротив — как раз туда, где стоял чисто вымытый бокал с водой… Открыл шампанское. С пробкой метнулся фейерверк ослепительных золотисто-белых искр. Зина засмеялась. Генрих разлил шампанское.

— За нас? — спросила Зина, поднимая бокал.

— За нас, — согласился он с ней.

— Тогда до дна, — она залпом опустошила бокал. Генрих сделал то же самое.

У Зины совершенно не было аппетита, к тому же сказывалось нервное напряжение, так что ей казалось, что она жует прогорклую бумагу.

— Мне хочется рассказать тебе кое-что, — начал Генрих, — и хочется, чтобы ты поняла. Я скучаю по своим родителям, братьям и сестрам. Мне очень одиноко здесь. Я никогда не был так надолго отрезан от дома. А когда появилась ты, вся эта тоска ушла. Я просто счастлив, что тебя встретил.

— У меня нет родных… — задумчиво проговорила Зина.

Он снова налил шампанское. Выпили. Воды на дне бокала больше не было. Снотворное начало действовать — речь Генриха стала вялой.

— Я полюбил твою страну. Это правда, — начал было он, но Зина перебила его:

— Очень странной любовью, выходит.

— Нет, это правда. Я полюбил твою страну. Я думал, как и многие, что мы придем вас освободить. Спасти от страшных коммунистов, от советского строя. Но то, что я увидел здесь… К этому я не был готов.

— Я понимаю, — горько прошептала Зина.

— Память будет долгой и не всегда ровной, — вздохнул Генрих, — потому что… потому…

Голова его свесилась на грудь, и, как-то сразу обмякнув, он упал на пол и так остался лежать на боку, немного подогнув ноги, в нелепой позе человеческого эмбриона.

Крестовская наклонилась, перевернула его на спину. Он был жив. Очень тихо, но спокойно дышал. Кожа была на ощупь холодной.

Зина пошла на кухню, постучала в люк. Почти сразу появился Бершадов.

— Не теряем времени, — стремительно ворвался он в комнату и скомандовал: — Быстро расстели постель!

— Зачем? — не поняла Крестовская.

— Разговоры в сторону!

В голосе его звучал такой металл, что она решила молча повиноваться. Бершадов бросился в прихожую и вернулся с кожаным планшетом в руке.

— Положил на тумбочке! Никогда с ними не расстается. Я знал, — губы его искривила тонкая, самодовольная улыбка.

— Убери посуду со стола, — продолжал он командовать, — а я его пока раздену.

Зина вынесла еду на кухню. Бершадов ловко раздел немца до нижнего белья, затем с трудом перетащил в растеленную кровать.

— Ляжешь рядом в ночной сорочке и сделаешь вид, что вы провели ночь вместе, — скомандовал совсем по-хозяйски.

— Успеется, — буркнула Зина, наливая себе шампанского. Этой радости она не хотела себя лишить.

Бершадов принялся вынимать из планшета различные бумаги, раскладывал их на столе. Защелкал затвор миниатюрного фотоаппарата. Зине было плевать на бумаги. Ей совсем не хотелось даже смотреть в эту сторону. Отвернувшись от стола с бумагами, она подошла к кровати и села рядом с Генрихом.

Сон разгладил его лицо, сделал совсем детским. Над верхней губой Крестовская разглядела едва видимые веснушки. Это было так трогательно… Хотелось поцеловать эти солнечные отметины. Сердце в груди выскакивало, но Зина старалась себя контролировать.

За ее спиной фотографировал документы Бершадов. Крестовская чуть наклонилась над немцем. От его кожи шло тепло, и Зине хотелось обнять его обеими руками, прижаться к его мускулистому телу. Нежность, ничего, кроме нежности, не вызывало у нее это тело врага. Щемящую, мучительную нежность… И Зина еще раз поразилась масштабам происшедшей с ней катастрофы.

Как же так, как это произошло, почему ее так тянуло к этому чужому, враждебному человеку, что она просто не могла отвести глаз от его лица! Что это было — наваждение, погибель?

Больше всего на свете Зина боялась, что Бершадов догадается об охвативших ее чувствах. Но ему явно было не до нее — документы были важнее, и Крестовская почувствовала огромное облегчение.

Губы Генриха легонько подрагивали во сне. Зина знала, что от этого снотворного нет сновидений, и он ничего не видит за той темной стеной, где стирается грань между несколькими мирами. Но все-таки…

А мучительная песня, просто выжигая мозг, все крутилась и крутилась в ее голове. «Тайна в глазах. Любовь хранится в глазах. Это великая победа женского сердца. Сохрани в своем сердце мои глаза, и тогда — я воскресну…»

— Закончил, — Бершадов легонько тронул ее за плечо, — мне пора уходить. Не поверишь, мне повезло даже больше, чем я думал!

— Сколько он будет спать? — Зина резко поднялась с края постели, так, словно Григорий застал ее за каким-то постыдным занятием или преступлением.

— Должен проспать до утра. Но все равно нельзя рисковать. Чем скорее я исчезну, тем лучше.

— Не уходи, — Зина резко, порывисто обняла его, — мне страшно.

— Не глупи, — Бершадов решительно отстранил ее с самым холодным выражением лица. — Все будет хорошо. Помни, что я тебе говорил.

— Я помню, — вздохнула она.

— Теперь раздевайся и быстро ложись к нему в постель, чтобы не вызвать никаких подозрений. Документы я отнес в прихожую, он ничего не заметит.

На языке Зины вертелся вопрос: думает ли Бершадов, что делает, отправляя ее в постель к другому мужчине? Но лицо его было настолько решительным и серьезным, что она ничего не посмела сказать. Вопрос просто застыл у нее на губах. Ей вдруг показалось кощунством думать о таких пустяках, если на кону человеческие жизни.

— Не бойся, — Бершадов легонько потрепал ее по плечу и ушел на кухню. Хлопнула крышка люка. Зина аккуратно расправила на полу ковер, потушила везде свет и вернулась в комнату.

В темноте она разделась догола и быстро юркнула под одеяло, хранящее тепло человеческого тела. Зина заснула невероятно быстро, она просто провалилась в глубокий сон. Мертвый и черный, как окна ее квартиры. Без сновидений…

Это была тонкая полоска рассвета в окне. Все вдруг посерело, когда Зина почувствовала на своем теле чужую руку. Нежно лаская ее, рука двигалась по плечу.

— Ты спишь? — чуть приподнявшись с подушки, Генрих почти не мигая смотрел на Зину.

Она решительно встретила его взгляд и затем обеими руками обвила его шею, из последних сил прижалась к губам. Это было ее протестом.

Беззвучным, страшным протестом, бунтом против Бершадова, против чудовищности происходящих событий, против того, что давным-давно позабыла о том, что она человек, и больше не хочет видеть этой войны, ничего вообще не хочет видеть… И, растворяясь в сладостности этой мести, Зина была похожа на отважного моряка, сражающегося с океанской волной. Захлебываясь в этой волне, она точно так же пыталась уйти от стихии, но… тщетно…

Потом они лежали тихо, крепко-крепко обнявшись, пытаясь вжаться друг в друга. Внутри Зины пульсировала мысль: она изменила Бершадову. Но эта мысль не вызывала у нее сожалений. Наоборот. Только вот немного страшно было видеть рядом с собой зеленые глаза. Совсем чужие, но при этом совсем не чужие…

— Я люблю тебя, — произнес Генрих.

— Молчи, — Крестовская прикрыла ему рот ладонью, — молчи сейчас, я прошу…

— Я хочу, чтобы…

— Нет, — Зина резко перебила его, — я ничего не хочу слышать. Не хочу и не буду. Просто молчи…

И они молчали. Обнявшись тесно-тесно, молча лежали. А за окнами давно бушевал новый день. И никто не знал, каким будет этот день — горьким проклятием или вечным спасением…

Глава 25

Весна наступала стремительно. Несмотря на самое начало марта, погода была достаточно теплой. Март принес и другие изменения в жизни Одессы. Особенно они стали ощущаться после кровавого февраля, когда по городу прокатились масштабные аресты подпольщиков.

Весной 1942 года жизнь в Одессе, рассматриваемой оккупантами как часть Румынского королевства, разительно изменилась: значительно снизилось количество репрессий против мирного населения, а «новые власти» стали стремительно восстанавливать работу транспорта, заводов, фабрик, магазинов, театров и учебных заведений.

Мирные жители все еще продолжали надеяться, что Красная армия выполнит приказ товарища Сталина о полном разгроме фашистских войск в 1942 году: советские дивизии, освободив Украину, деблокируют героический регион Севастополя, а оттуда уже недалеко и до Одессы.

В те дни весны в городе появились слухи о возможных советских морских десантах, которые принесут освобождение Одессы.

Этим слухам поверили даже румыны, которые начали на побережье, от Аркадии до Лузановки, строительство долговременных огневых точек, таких исполинских железобетонных грибов с большим количеством бойниц.

Однако слухи оказались только слухами. Они заставили одесситов усомниться, что долгожданная свобода придет в ближайшее время.

Городу оставалось только жить, развиваться, несмотря на советскую пропаганду, утверждавшую, что оккупированной Одессе с ее разрушенным городским хозяйством и экономикой при румынском правлении никогда уже не восстановиться.

Заводы и фабрики продолжали выпускать продукцию, работали театры, магазины, базары. Ходил транспорт. Но в витринах крупных магазинов в центре города портреты короля Михая Первого и Антонеску мирно соседствовали с фотографиями западных кинозвезд и некоторых советских артистов…

Жизнь оккупированной Одессы практически ничем не напоминала тогда о близкой войне. В марте сократился комендантский час. Мирному населению теперь разрешалось свободное перемещение по городу с 5 утра и до 23.00. Кафе и рестораны стали закрываться в 22.30, а театральные спектакли начинались в 18.00.

На центральных улицах шло активное восстановление разрушенных домов. Продолжалось асфальтирование мостовых и тротуаров. На это с жителей города взимался подоходный налог, но только у тех, у кого ежемесячный доход превышал 30 марок. Тогда же распоряжением губернатора Алексяну на территории Транснистрии было окончательно запрещено хождение других валют, кроме немецкой марки.

Общее настроение одесситов было выражено приказом № 12, подписанным корпусным генералом Петром Димитреску: «Запрещается на территории Губернаторства после 23.00 громко и публично распевать песни, особенно имеющие характер коммунистической пропаганды. Виновные будут подвергнуты принудительным работам».

Город стал понемногу преображаться. По докладам районных префектов были приведены в порядок улицы Ланжероновская, Короля Михая Первого (Преображенская), Прохоровская, Софиевская, Тираспольская, Херсонская, Белинского, Московская, Адольфа Гитлера (Екатерининская), Дерибасовская.

На Николаевской дороге были восстановлены два моста.

Дорожные службы успели заасфальтировать тротуары Дерибасовской и улиц Адольфа Гитлера (Екатерининскую), а также произвести ремонт Сабанеева моста.

Городская трамвайная сеть в то время насчитывала 9 трамвайных линий. Ежедневно на улицы выходило 60 трамвайных вагонов, выручка от перевозки пассажиров в сутки составляла около 12 000 марок. Билет на трамвай стоил 25 пфеннигов, а за провоз груза нужно было заплатить 1 марку.

На подъеме находилась и промышленность. Так, только за сутки консервный завод № 1 наладил выпуск 30 тысяч банок консервированных овощей и фруктов. Консервный завод № 2 выпустил 20 тысяч банок баклажанной икры, маринованного перца, фруктовых компотов, повидла. Колбасная фабрика «Берлин» производила 13 тонн продукции девяти сортов.

Всего же в Одессе в 1942 году работало 26 крупных пищевых предприятий, которые за месяц в общей сложности выпускали продукции на сумму в 1 миллион 663 тысячи марок.

Широкое развитие получил и частный бизнес. Румынскими властями было выдано 5282 авторизации, разрешений на открытие в Одессе частных коммерческих предприятий, а именно: 560 ресторанов, кафе, столовых и закусочных, 414 продовольственных магазинов, 68 булочных и кондитерских, 87 пекарен, 86 универсальных, комиссионных и галантерейных магазинов, 16 строительных магазинов, 385 мастерских (из них 11 топливных), 15 кожевенных, 37 часовых, 9 авторемонтных, 27 слесарно-механических, 218 сапожных, 26 портняжных, 14 музыкальных, 1251 парикмахерских, 21 гостиницы и постоялых дворов.

Продажа хлеба велась в расположенных во всех районах Одессы 88 специализированных хлебных будках. В них ежедневно реализовывалось населению по карточкам 85 тонн хлеба, цена которого составляла 90 пфеннигов за килограмм. Однако на городских рынках этот же хлеб продавался спекулянтами уже за 2 марки 75 пфеннигов.

Случались и забавные вещи. Так, один из приказов городского головы Германа Пынти гласил: «Окончательно запретить продажу и употребление семечек в центре города, а также во всех публичных местах — садах, парках, пляжах, стадионах». Также существовало распоряжение оккупационных властей о запрете ездить горожанам в центре Одессы на велосипедах. Можно подумать, что кто-то из одесситов воспринял это всерьез… Ну, прятались, ну так и что?…

В городе очень быстро развивалась сеть объектов общественного питания. Открылся целый ряд закусочных и ресторанов. Одним из первых начал работу ресторан «Карпаты», находящийся рядом с Пассажем, и таверна возле Горсада.

На углу Дерибасовской и Короля Михая Первого (Преображенской) открылся легендарный «Гамбринус». А в управлении железных дорог на Новорыбной улице было открыто первое в городе казино.

Продолжали работу университет, консерватория. Открывались детские сады и дома для инвалидов, приюты для бездомных и бесплатные столовые. На Дерибасовской начал работать большой книжный магазин. На полках рядом с речами Геббельса можно было найти редкие в СССР произведения Гумилева, Есенина и других поэтов. Заработала городская библиотека на Троицкой улице.

Работали 15 кинотеатров и цирк. Днем в цирке шла развлекательная программа, а вечером там проходили бои между боксерами-профессионалами.

На Привокзальной площади открылся Зоологический сад. Во всех одесских газетах было размещено объявление о том, что «Ежедневно с 8 часов утра и до 6 часов вечера посетители смогут увидеть львов, гибрид тигро-льва, полярного медведя, сибирского и тибетского медведей, шакалов, волков, лисиц, барсуков, енотов, дикобразов, зубробизона, индийского зебу, африканских буйволов, яка, верблюда, австралийских страусов и птиц. При зоосаде работает буфет». В общем, жизнь в Одессе казалась бурлящей. Именно так все это представало со страниц газет. Но под всей этой пестрой суетой у жителей города существовала только одна мысль: мысль об освобождении. Ждать которого, очевидно, приходилось не скоро…

* * *

14 марта 1942 года, Одесса

На часах было около трех часов ночи, когда Зина, с головой укутавшись в теплый пуховый платок, тихонько выскользнула из дома. Одесса спала, и этот тягучий сон чем-то был похож на настоящую смерть.

Черные улицы, словно ржавыми цепями скованные ночным морозом, застыли в молчании, страшные в своей немоте. И каждый, самый легкий шаг по ним казался оглушительным криком, разрывающим город на части.

Зина старалась ступать быстро и легко, но время от времени, когда она наступала на покрытую норкой льда ночную лужу, раздавался оглушительный хруст. И она замирала от ужаса, словно вокруг нее взрывался целый мир. Но ничего не происходило, и, переждав несколько минут, Крестовская продолжала бежать дальше, с тревогой вглядываясь в черноту тихих улиц.

Самое страшное было избегать ночных патрулей. Комендантский час… Появление на улице в это время грозило самыми серьезными неприятностями, вплоть до расстрела. Появившись в три часа ночи на улице, Зина рисковала жизнью. Но другого выхода у нее не было.

На Ленинградской патрулей не было. Больше всего патрулировали район Староконного рынка и низ Балковской, и Зина старательно избегала этих мест, составив свой маршрут так, чтобы пройти его незамеченной.

Получился этот маршрут немного длинней, приходилось петлять, но жизнь того стоила. В целом удача хранила ее, словно уважая то мужество, с которым Зина решилась на этот рискованный шаг. Ей почти благополучно удалось пройти большую часть маршрута.

Только однажды она увидела издалека костер, возле которого грелись румынские солдаты. И, замерев от ужаса, тут же юркнула в ближайшую подворотню. Однако до костра было слишком далеко. И румыны, занятый игрой в карты и вином, ее не заметили.

Вообще, как настала весна, патрулировать улицы стали кое-как, словно с наступлением тепла одесситам решили подарить иллюзию долгожданной свободы. И горожане вздохнули с облегчением.

Пробежав по Комсомольской, бывшей Старопортофранковской, Зина вышла на Торговую. Быстро миновала несколько кварталов вниз — к счастью, ей снова повезло: между закрытыми воротами Нового рынка и цирком не было патрулей — и вышла на Пастера.

Патруль находился на углу Конной и Пастера, недалеко от украинского театра. И, судя по голосам, которые донеслись до нее за квартал, достаточно многочисленный.

Она замерла на углу, затем ринулась вниз, по Щепкина выбралась на Софиевскую и заспешила вперед. До ее цели оставалось совсем близко.

Вот и окончание Софиевской. Крестовская юркнула в знакомый до боли переулок, где высились величественные родные корпуса медицинского института. Вот и Валиховский переулок, морг. Место, где она провела самые запоминающиеся и интересные годы своей жизни, как бы смешно это ни звучало сейчас.

Как проникнуть в морг незамеченной, Зина знала — недаром столько часов провела здесь по ночам. Она изучила морг досконально — все ходы, выходы, тайные калитки, как закрывается каждое окно и каждая дверная щеколда…

Поэтому, не теряя времени, она быстро прошла в калитку в воротах со стороны забора, о которой знал мало кто из посетителей, поддела щеколду ржавым гвоздем, валявшимся поблизости, и оказалась во дворе морга.

Морг не охранялся никогда, и тем более — во времена румынской оккупации. В это страшное время он вообще играл словно бы декоративную функцию. Когда расстрелы и казни проводились каждый день, и людей убивали тысячами, кому нужны были вскрытия этой бесконечной горы трупов? Их закапывали в специально вырытых рвах в разных районах города без всяких вскрытий, заключений и свидетельств о смерти.

Поэтому в морг помещали только тела умерших немецких и румынских военных, которые заслуживали особого внимания, иногда — редко — умерших в больницах и трупы, чья насильственная смерть выглядела необычной, загадочной и произошла при странных обстоятельствах.

Зина не сомневалась, что тело Эдуарда Матвеева, ассистента и любовника Аркадия Панфилова, до сих пор хранится в морге. И в эту ночь она собиралась пробраться туда, чтобы сделать вскрытие Матвеева и постараться определить причину его смерти. Это могло стать ключом к решению всей загадки.

Попав во двор, она легко нашла заднее окно, почти упиравшееся в стену, поддела щеколду перочинным ножом и оказалась в начале коридора.

Знакомый запах дезинфекции — формальдегида — встревожил ее душу, вызвав ностальгические воспоминания. Где теперь ее друг, Валерий Кобылянский, что с ним сталось? Зина ничего не знала, поскольку намеренно оборвала все контакты.

Вздохнув, она пошла вдоль коридора. Вот и открытая дверь кабинета главного патологоанатома. У нее мелькнула мысль заглянуть туда и посмотреть документы. Вдруг обнаружится кое-что интересное?

Недолго думая, Крестовская вошла в открытую дверь, сделала несколько шагов вперед… И тут она почувствовала, как в спину ей уперся жесткий ствол револьвера и услышала хриплый голос:

— Руки над головой! Лицом к стене! Стреляю без предупреждения!

Зина медленно подняла руки вверх, обернулась, чтобы подойти к стене. И уже через миг… бросилась на шею своего друга, из руки которого от неожиданности с грохотом выпал револьвер.

— Боже мой… Я столько раз думал, что с тобой произошло! — воскликнул Кобылянский, когда первый порыв обоюдного восторга прошел.

— Жива, как видишь! — улыбнулась Зина. — Боже, как я рада, что ты остался в городе. А что это ты с пистолетом бросаешься на людей?

— Я боюсь, — Кобылянский запер дверь на все замки, проверил закрытое светомаскировкой запертое окно. — Повадились таскать наркотики. Все эти немцы и румыны просто напичканы первитином, морфием и всякой гадостью. Поступают с пачками этого добра в карманах. Вот разная дрянь и повадилась по ночам шастать в морг, чтобы таскать медицинские наркотические препараты… У меня все ящики забиты наркотиками. А один знакомый румын принес мне вальтер. — Кобылянский болтал не умолкая.

Потом они сидели за столом, разговаривали по душам. Кобылянский, верный своему делу, никуда не уехал, остался работать в морге. Оккупационные власти ценили его за высокий профессионализм.

— Я думал, ты давно в эвакуации, всех же сотрудников НКВД в первую очередь эвакуировали, — удивился он.

— Я осталась, — Зина отвела глаза в сторону.

— Ох, нет… — Кобылянский мгновенно все понял. — Нет, только не ты.

— Ну кто-то же должен, — Зина смело встретила его взгляд. И, не теряя больше времени, рассказала о том, с какой целью оказалась в морге.

— Труп Матвеева, как же, помню, — кивнул патологоанатом. — Я проводил вскрытие, у меня сохранился протокол. Но ты опоздала — вчера ночью его вывезли.

— Что? — От неожиданности Зина чуть не свалилась со стула.

— Вчера ночью явилась специальная команда из сигуранцы. Было не мое дежурство, и меня специально привезли из дома, подняли с постели. Сказали, что забирают труп для захоронения. И увезли. К счастью, они не вспомнили, что у меня остается протокол вскрытия, — Кобылянский порылся в ящике стола и протянул Зине исписанные листки: — Вот.

Она внимательно принялась читать:

— Первитин, морфий, барбитураты… Полный набор!

— Он был законченным наркоманом, — сказал Кобылянский. — В карманах у него были таблетки первитина. Ты знаешь этот немецкий препарат.

— Знаю, — кивнула Зина. — Причина смерти — передозировка морфия? Но это же не дает эффекта мумифицирования!

— Верно, — согласился Кобылянский. — Потому что смерть наступила не от передозировки морфия, а от вещества, которое невозможно определить. Это яд, но не химического, а органического происхождения. По составу чем-то похож на трупный, который выделяется при разложении органического тела. Его компоненты трудно обнаружить при химическом анализе, и что это такое, я не знаю. Единственное, что удалось отметить — это эффект сжатия нервных волокон и клеток, возникающий после его применения. Поэтому он вполне может вызвать эффект мумифицирования. Принцип воздействия этого яда чем-то похож на наркотические стероиды. Но что именно это за вещество, определить мне не удалось.

— Кое-кто мог бы определить. Как жаль… — вслух подумала Зина о Тарасе, для которого разгадывание подобных загадок было смыслом жизни. Он бы точно определил происхождение и состав этого вещества. Но что произошло с Тарасом, где он находится, жив ли он, Крестовская не знала.

— Но у меня есть для тебя сюрприз! — улыбнулся Кобылянский. — Еще один труп с подобными признаками и тем же составом неизвестного яда.

— Кто? — Зина задохнулась от предвкушения.

— Я перевез его сюда, ну попросил перевезти. У меня есть друг, врач в больнице на Слободке. И когда у него появился такой умерший, он позвонил мне, так как знает, что я люблю подобные загадки. Пойдем.

Кобылянский провел ее в самый дальний отсек, открыл холодильник. Зина внимательно рассматривала мумифицированное тело молодого мужчины. Оно было в таком состоянии, что черты лица удавалось разглядеть с трудом.

— Ты знаешь, кто он? — спросила.

— Знаю, — кивнул Кобылянский, — вор. Его нашли в районе Второго Христианского кладбища еще живым и отправили в больницу на Слободке. Он попал к моему другу. Был напичкан морфием и еще какой-то гадостью. Умер в течение суток. Но до этого был в полном сознании. Он попросил моего друга позвонить какому-то его корешу по кличке Кругляк. Тот позвонил. Кореш явился в больницу и рассказал, что умерший — вор с Привоза, был раньше карманником. Его так и называли — Щипач.

— Вор с Привоза Кругляк, — задумчиво повторила Зина. — А этот Кругляк не сказал, что Щипач делал на кладбище? Кстати, он был там ночью?

— Был, — подтвердил Кобылянский. — Его обнаружил на рассвете кладбищенский сторож, который делал обход. Лежал этот Кругляк возле стены, почти возле выхода. Но что он там делал, не сказал.

— Как интересно… А что нашли при нем, ну что было в его карманах, например?

— Стандартный набор, — хмыкнул Валерий. — Ампулы морфия и таблетки с первитином. Он тоже был наркоманом, причем законченным. Судя по состоянию его внутренних органов, жить ему оставалось всего несколько лет.

— Можно? — Зина подняла на Кобылянского тоскующие глаза.

— Ну конечно! Давай развлекаться.

Снова вскрытие! Зина с восторгом окунулась с головой в прежде знакомый мир. Но, несмотря на то что прошло время, навыки не были утеряны. Вскрытие длилось часа два, но ничего нового обнаружено не было.

Потом Зина и Кобылянский сидели в кабинете. На столе традиционно возвышалась бутылка коньяка.

— Ничего не изменилось, — улыбнулась Зина, посмотрев на нее.

— Румыны снабжают исправно, — ухмыльнулся в ответ Кобылянский.

Выпили, закусили хлебом с брынзой.

Зина спросила:

— Матвеева, который тоже был найден на кладбище, доставили в больницу еще живым. И он сказал, что его убил ночной сторож. Ты знаешь что-нибудь об этом? Что это может означать?

— Конечно знаю, — кивнул, прожевав, Кобылянский. — Это старинная легенда о ночном стороже, который обитает на Втором Христианском кладбище. Он появляется только по ночам. Это дух первого похороненного на кладбище, умершего насильственной смертью, и он убивает тех живых, которые осмеливаются бродить по кладбищу по ночам и тревожат покой мертвых.

— Тревожат покой мертвых, — задумчиво повторила Зина. — Красивая легенда.

— Это всего лишь легенда, — Кобылянский пожал плечами. — О Втором кладбище ходит много легенд. А сейчас, когда там проходят массовые расстрелы и вырыли новые рвы, и подавно.

— Массовые расстрелы? — Крестовская нахмурилась, словно эти слова натолкнули ее на какую-то мысль. — И все, абсолютно все мои трупы были связаны с этим кладбищем… И по ночам…

— Странно, правда? — улыбнулся Валерий.

— Можешь мне дать эти ампулы с морфием, найденные в кармане вора? Хочу глянуть, — попросила Зина.

— Та ради бога! — Кобылянский порылся в столе, дал ей две ампулы, на которых было написано «Морфин». Зина спрятала их в карман.

На часах было уже 7 утра. Комендантский час закончился. Теперь можно было идти домой совершенно спокойно.

Глава 26

16 марта 1942 года, Одесса

Зина толкнула тяжелую дверь, вросшую в землю. В лицо сразу, с порога, ударила тяжелая волна запахов — смесь сивухи и табачного дыма, жареного лука и прогорклого сала, а главное, — приторного запаха давно не мытых человеческих тел.

Зина мало знала таких кабаков. Но время от времени, уходя с головой в очередное расследование, она погружалась в эту неповторимую атмосферу одесского прошлого. Тех самых кабачков в дебрях города, где встречались легендарные одесские бандиты. И все эти притоны были как две капли воды похожи один на другой.

Это был уже второй кабак, куда она пришла в поисках Кругляка. Когда-то у нее был роман с капитаном уголовного розыска — грязноватый, надо признать, роман. Но из того прошлого остались разговоры об этих одесских притонах. И теперь Зина отправилась в них, чтобы найти Кругляка.

Первый притон находился недалеко от вокзала, и Кругляка в нем не было. Зина заплатила марку толстой тетке за стойкой бара и все у нее узнала. Та даже описала ей Кругляка: толстый, лысый, морщинистый, похож на сдувшийся шарик. Собственно, это почти все, что Крестовской надо было узнать. Среди посетителей не было подходящих под такое описание. И Зина пошла дальше, твердо решив довести свои поиски до конца.

Второй притон — кабачок в подвале — находился на Новорыбной улице. Ступив на порог, Зина сразу увидела, что здесь совсем не много людей. В глаза ей бросился толстяк, сидевший в самом дальнем углу за кружкой пива и воблой, разложенной на газете. Он был один.

Подойдя, Зина решительно уселась за его столик. Толстяк вскинул на нее уже осоловевшие глаза.

— Ты Кругляк? — сразу спросила она.

— Тебе-то чего? — лениво отозвался тот.

— Заработаешь пару монет, если будешь мне отвечать.

— Смотря чего отвечать, — уклончиво протянул толстяк.

— Ты знал Щипача?

— Щипач умер. Почему я должен о нем говорить? — Кругляк, похоже, даже не удивился.

— Ну хотя бы, чтобы заработать марку, — Зина показала деньги.

— Ладно, — толстяк быстро выхватил марку из ее рук, — я Кругляк. И что?

— Я хочу услышать о Щипаче.

— Умер он, — вздохнул он. — Зря вот только деньги платишь. Пришибли его какие-то суки. Сейчас, видишь, сколько делов… Со всеми плохо. Пришибают почем зря. Так пришибли и его…

— Ты хорошо его знал?

— Ну как хорошо… — Кругляк отхлебнул пива. — Из наших никто с ним не водился. Честно скажу: сука он был конченая. Но по старой дружбе — да, кое-что знал.

— Чем занимался Щипач, что он делал на кладбище? — наступала Крестовская.

— Э, нет, — Кругляк опасливо покосился по сторонам. — Этого я тебе не скажу. Мало ли, кто ты.

— Скажешь, — Зина достала вторую марку.

— Эх, была не была! — хлопнул себя по колену толстяк. — Такие деньги с неба не падают… Щипач, в общем, он… Он лазил ночью на кладбище, в те места, где стреляли днем, и… Короче, обносил трупы расстрелянных, что там осталось. И еще выбивал у них золотые зубы. Если румыны грабили перед расстрелом, отбирали все ценные вещи, то зубы — кто их возьмет? Вот он камнем зубы и выбивал.

У Зины потемнело в глазах. Выбивать золотые зубы изо ртов расстрелянных людей! До какой только подлости не дойдет человек!

— Но он не один был, — продолжал Кругляк, — с ним еще кто-то ходил. Кто точно, я не знаю, но в больницу его отправили одного.

— А ты почему с ним не ходил? — прямо спросила Зина.

— Я что, совсем конченый? — возмутился Кругляк. — Это ж какой сукой надо быть, чтобы с людьми такое делать? И так ни за что постреляли их… Нет, я бы никак на такое не пошел!

Зина усмехнулась. Вор с понятиями — ей было удивительно слышать это…

И, распрощавшись с Кругляком, она поспешила уйти из этого места, такого странного и страшного.

Трупы на кладбище — все вокруг этого вертелось. Зина чувствовала, что от Кругляка получила какую-то важную информацию, но пока не могла разобраться, насколько это ей поможет…

* * *

Ночь с 17 на 18 марта 1942 года, Одесса

— Нам придется расстаться на несколько дней, — очень тихо, словно уговаривая, произнес Генрих, и Зина тут же почувствовала, как напряглась его рука.

Они лежали в сплошной темноте, тесно прижавшись друг к другу, и только отблески из приоткрытой дверцы буржуйки оранжевыми сполохами падали на пол. И Зине подумалось, что так, наверное, выглядят языки адского пламени. Иногда ей казалось, что она уже умерла и находится в аду. Может, так и было на самом деле. Только этот ад она ни за что не поменяла бы ни на какой другой. Даже если б в оплату за него пришлось заложить свою собственную душу.

— Почему? — Голос ее дрогнул.

Чего-то подобного она ждала вот уже несколько дней, потому что все, происходящее с ней, было слишком хорошим, чтобы быть правдой. Прикосновения его рук. Застывшая мука в глазах. И родство душ, благодаря которому они становились одним целым. Настоящим целым, слепленным из покоя и света, и умиротворения души…

Зина знала, что подобного с ней больше не повторится. Поэтому она все время ждала, что эта иллюзия исчезнет. Будущего в их любви не существовало. Прошлого — тоже. И она готова была его отпустить, а заодно и себя. Себя — в ад… Его — к чистому свету… Он заслуживал покоя. И ради него Зина хотела научиться быть светлой…

— Не волнуйся, это всего на несколько дней. Меня отправляют сопровождать эшелон. Потом я вернусь обратно, — улыбнулся грустно Генрих.

— А не поехать нельзя? — спросила Зина.

— К сожалению, нет. Именно я должен отвезти важные документы. Но ты не волнуйся — я уже много раз ездил в такие поездки. Ничего страшного нет.

Не отвечая, Зина спрятала лицо на его груди. Жаль, что его дыхание нельзя было выпить как воду и оставить в себе навечно…

Она почувствовала, с какой хрупкой нежностью он прикасается к ее волосам, от выпавших на ее долю испытаний ставшими жесткими, как проволока.

— Я хотел поговорить с тобой еще кое о чем… Рано или поздно война закончится…

— Знаю, — Зина сглотнула горький комок, — и мы расстанемся. Надо готовиться.

— Я не хочу расставаться. Я хочу провести с тобой всю свою жизнь.

— Невозможно, — Крестовская покачала головой, — никак не возможно. Ты должен быть со своей армией. А я… Я запомню…

— Возможно, — перебил ее Генрих, — все это возможно… Я уже думал об этом. Я хочу сбежать из армии и забрать тебя вместе с собой…

— Куда? — В голосе Зины прозвучала горькая ирония. — Разве существует место, способное принять такого, как ты? И как я?

— Я думал об этом, — повторил Генрих. — У моего отца есть двоюродный брат, который живет в Чили, в Южной Америке. Мы можем уехать к нему. Перебраться кораблем в Америку из Европы. Я давно хотел бежать из армии, еще до того, как встретил тебя. Писал отцу. Брат готов помочь. Главное — добраться до Америки, и это почти возможно. Мы сможем начать новую жизнь в другой стране — ты и я. Что ты думаешь? Ты поедешь со мной?

Зина резко поднялась в кровати. Что-то мучительно заныло в ее груди. Что же она делает? И действительно — что держит ее здесь? Проклятие службы в НКВД, Бершадов, жуткие воспоминания? Ну да, когда в Одессу вернутся советские войска, удастся ли Бершадову ее защитить, а главное — захочет ли он ее защищать? И что будет дальше?…

Шанс жить с любимым человеком счастливой семьей… Шанс начать все с нуля — как часто выпадает подобное? И что держит ее здесь?

— Да, — эти слова прозвучали раньше, чем Зина приняла решение их произнести. — Да, я уеду с тобой.

И облегчение, сразу — огромное облегчение, словно мягкое облако опустилось, над всем миром покрыв его…

Генрих встал с кровати и стал одеваться. Зина с тревогой следила за ним. Он обернулся к ней, держа что-то в руках:

— Включи свет. Вот, возьми это.

В его ладони лежал золотой медальон — большой, украшенный красными и зелеными камнями.

— Что это? — Зина боялась прикоснуться к нему. Щелкнула крышка, и медальон открылся. Внутри крышки были герб и вензель, выгравированный прямо на металле.

— Это старинный медальон моей семьи, — улыбнулся Генрих. — Таких всего два — один у отца, другой — у меня. Я никогда с ним не расставался. По традиции, этот медальон нужно подарить невесте — с тем, чтобы потом она передала его старшему сыну, и он остался в семье. Ты — моя невеста, и я хочу подарить его тебе.

— Я не могу это принять, — на глаза Зины навернулись слезы.

— Ты моя невеста. Ты имеешь на него полное право. Я очень тебя прошу.

Крестовская взяла медальон. Золото неприятно холодило напряженные пальцы.

— Сохрани.

Возле двери он обнял ее за плечи, заглянул в глаза. Она все еще держала медальон в руке.

— Когда я вернусь, мы обсудим план нашего бегства, — улыбнулся Генрих. — Ты сделала меня очень счастливым! Если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю!

— Я тоже люблю тебя, — ответила Зина.

Он поцеловал ее в щеку:

— Мне пора. Моя…

Дверь захлопнулась. Крестовская еще несколько минут стояла под дверью, словно ждала, что он вернется. Но он не вернулся…

В комнате как-то моментально она почувствовала холод. Ее стало сильно знобить, но, отбросив теплую шаль, Зина решила сначала спрятать медальон.

Над буржуйкой была полка, где стояла шкатулка с самыми ценными ее вещами.

Встав на цыпочки, она попыталась достать шкатулку, но не удержала равновесие. Шкатулка, до которой Зина уже успела дотянуться, упала на пол, раскрылась, и прямо на верх буржуйки выпал чистый листок со штампом Еврейской больницы — тот самый, который Зина нашла в тайнике Германа Мелька…

Бумага легла на раскаленную поверхность буржуйки, Зина потянулась за ней… и застыла, не веря своим глазам! Сняв листок с углей Зина увидела текст…

На бланке отчетливо стали проступать буквы и цифры. Это была секретная запись. Оказывается, листок нужно было просто нагреть, подержать над огнем. Запись на русском и формула с цифрами и надписями на латыни проступили отчетливо. Не веря своим глазам, Зина вглядывалась в секретную формулу изобретения и разгадку убийства Антона Кулешова.

Но не это ее шокировало — Зина узнала почерк человека, который сделал эту запись… Поверить до конца в это она все еще не могла…

* * *

18 марта 1942 года, Одесса, день

Содрогаясь от холода, Зина сидела в библиотеке медицинского института над увесистым справочником. Здесь работали новые люди, которые не знали ее. За одну марку старушка-библиотекарь нашла для нее нужную книгу. Зина выписывала в блокнот все данные о наркотических препаратах — тех самых наркотиках, на которых сидела почти вся гитлеровская армия.

Историки писали о пагубной зависимости рейхсмаршала Германа Геринга: тот пристрастился к обезболивающим наркотикам еще в 1923 году, когда получил пулю в пах во время провалившегося «пивного путча» в Мюнхене. И ко времени прихода нацистов к власти превратился в настоящего морфиниста.

После Первой мировой войны побежденная Веймарская республика стала «глобальным торговцем» кокаином и героином. Правда, в 1924 году кокаин в Германии был запрещен, но это только подстегнуло спрос на него. Уже три года спустя употребление кокаина достигло невиданных масштабов. Причем фармацевты вполне законно прописывали опиоиды для лечения несерьезных заболеваний, а наркодилеры поддерживали низкие цены: доза кокаина в пересчете на доллар стоила около десяти центов. Именно в тот период писатель Клаус Манн с горечью констатировал: «У нас была великая армия, теперь у нас великие извращения». А в 1936 году доктор Фриц Хаушильд из компании Temmler понял, что успеху американцев на берлинской Олимпиаде способствовал амфетамин бензедрина. Немецкий химик начал разрабатывать собственный препарат, год спустя запатентовал уже упомянутый первитин. Он продавался в Германии так же свободно, как хлеб.

Употребление первитина обосновывалось тем, что он якобы придает «многим гражданам энергию и выносливость, позволяя им быстро восстановить страну, которая борется за выживание». Препарат содержался даже в шоколадных конфетах. Студенты принимали его перед экзаменами, домохозяйки употребляли, чтобы снять депрессию. А с началом Второй мировой войны он нашел активное применение в армии. Так, новобранец Генрих Бёлль писал родителям: «Вы должны понимать, что в будущем я буду писать вам только каждые 2–4 дня. Сегодня я пишу, чтобы попросить вас выслать мне первитин!»…

Немецкое высшее командование восприняло наркотик как неотъемлемую часть военных действий, ведь этот препарат делал ненужным сон. Доктор Ранке, директор Института общей и оборонной физиологии, тоже получивший зависимость от препарата, говорил, что мог работать на первитине в течение 50 часов, не чувствуя усталости. Разумеется, официальная пропаганда молчала о том, что первитин вызывает сильнейшую зависимость и, как следствие, психические расстройства, галлюцинации, нарушение сна, рвоту, язвенные болезни. Для руководства Третьего рейха солдаты были всего лишь пушечным мясом.

Наркотики делали их более агрессивными в бою и, самое главное, лишали страха — естественного механизма самозащиты. Некоторые солдаты, ощущая перевозбуждение, волновались, что больше никогда не смогут заснуть. Однако в перерывах между приемом препарата у них начиналась мучительная ломка. Даже нацистские медицинские чиновники все больше со временем стали осознавать риски первитина — тесты показали, что навыки критического мышления солдат снижались тем сильнее, чем дольше они бодрствовали. Но и после того, как в апреле 1940 года широкая продажа наркотиков была ограничена, верховное командование немецкой армии издало так называемый «указ о стимуляторах», приказав произвести 35 миллионов таблеток для военного использования.

Действие наркотиков испытывалось на заключенных в концлагерях. Нацисты пичкали узников таблетками, заставляя их носить мешки с камнями, и наблюдали, как долго несчастные смогут работать под воздействием отравы…

Многие воспоминания принадлежат перу доктора Теодора Морелла.

Прежде чем стать в 1936 году личным врачом фюрера, он специализировался на дерматологии и лечении венерических заболеваний. Но преуспел на ином поприще, крепко подсадив своего пациента на наркотики. По его свидетельствам, во время войны он регулярно вводил Гитлеру метамфетамин. Пристрастился фюрер и к инъекциям с оксикодоном, которые получал несколько раз в день. Один из обнародованных документов свидетельствует, что с июля по октябрь 1944 года Гитлер 50 раз употреблял кокаин. И перестал принимать его после передозировки…

Доктор Морелл давал фюреру и стероиды, которые производились на фармацевтических заводах Германии из туш убитых животных. В течение девяти лет «лечения» Гитлера он, как полагают, давал своему пациенту от 28 до 90 различных лекарств. При этом мало кто в Германии догадывался, что вождь злоупотребляет наркотиками. В Третьем рейхе его воспринимали как «эталон здорового арийца». Подробные отчеты Морелла о медицинских процедурах фюрера убедительно опровергают этот миф. Очевидно, доктор подстраховывался на случай, если с «пациентом А» что-то случится…

Исторические факты свидетельствуют, что с годами фюрер все больше полагался на уколы Морелла. Однажды ночью 1943 года Гитлер проснулся от сильных болей в желудке. Зная, что на следующий день фюрер должен встречаться с итальянским диктатором Муссолини, Морелл дал ему первую дозу лекарства, которое было вдвое сильнее морфина…

Этот разработанный им препарат Морелл продавал по всей Европе. Сотни миллионов таблеток заказало СС, почти миллиард — нацистские профсоюзы. К 1943 году Морелл стал монополистом по производству наркотика, и никто не мог остановить его. «Фюрер разрешил мне делать все, — писал он в управление здравоохранения Третьего рейха. — Если я возьму и опробую лекарство, а затем применю его в штаб-квартире фюрера и сделаю это успешно, оно может быть применено в другом месте в Германии и больше не нуждается в разрешении».

Современники Гитлера вспоминали, как он, часто покидая комнату для совещаний измученным и изможденным, через несколько минут возвращался бодрым и свежим. Будто заново родился…

Две трети тех, кто принимал кристаллический метамфетамин в течение трех лет, впоследствии страдали от психоза. У солдат появлялись психотические побочные эффекты, необходимость постоянно увеличивать дозировку. Даже подросткам-новобранцам вводили амфетамины и отправляли на фронт. Опасные смеси фармакологи люфтваффе испытывали на летчиках. А в самом конце войны германский флот разработал подводную лодку, рассчитанную на одного человека. Фантастический замысел нацистов заключался в том, что такие лодки проберутся к устью Темзы. Их можно было использовать только в том случае, если моряки смогут бодрствовать несколько суток подряд. Поэтому доктор Герхард Ожеховский, главный фармаколог высшего военно-морского командования на Балтике, начал разработку нового препарата — кокаиновой жевательной резинки.

Источник из подразделения бывшего нацистского военно-морского флота признавался, как в последние месяцы войны члены гитлерюгенд («Гитлеровской молодежи») загружались в такие мини-субмарины и отправлялись в море с пакетами кокаиновой жевательной резинки.

«Это было безумно и ужасно, — пишет Олер. — Даже Мореллл был шокирован этим. Он никогда не слышал об этом раньше». Молодые морские пехотинцы, запертые в металлических ящиках и отрезанные от внешнего мира, находясь без сна до семи дней, страдали психопатией, зарабатывали неизлечимые заболевания.

«Жвачка» стала самым тяжелым наркотиком, который когда-либо принимали немецкие солдаты. Его действие испытывали в концентрационном лагере Заксенхаузен: заключенные должны были ходить и жевать резинку, пока не падали.

В общем, поначалу первитин работал потрясающе: в ходе нападения на Польшу и особенно при проведении блицкрига на западном фронте, против французов и британцев.

Известно, что накануне решающего наступления на Францию 10 мая 1940 года солдатам вермахта было выдано 35 миллионов доз первитина.

А в медикаментозной истории Гитлера удалось выделить три периода. В период с 1936 по 1941 год он в основном принимал витамины и глюкозу, они вводились ему внутривенно и в больших дозах.

Когда в октябре 1941 года война с Россией стала затягиваться, Гитлер перешел на гормоны и стероиды: ему делали внутривенные вливания вытяжки из свиной печени и прочих довольно неприятных препаратов. А уже к 1943-му и особенно к 1944 году Гитлер стал пользоваться опиатами.

Наиболее часто принимаемым средством у него стал юкодал (оксикодон), который с фармакологической точки зрения близок героину.

Использовались наркотики, или их заменители, и в других армиях. Британские солдаты и моряки королевского флота ежедневно получали порцию рома, в Германии — шнапс, а русские — порцию водки.

В августе 1941 года вышло постановление Государственного комитета обороны СССР: «Установить выдачу водки в количестве 100 г в день на человека красноармейцам и начальствующему составу войск первой линии действующей армии». Однако с 6 июня 1942 года новым постановлением Верховного главнокомандующего массовая выдача водки в Красной армии была прекращена. Теперь водку получали только те, кто участвовал в наступательных операциях. Остальным она полагалась только по праздникам.

Федор Ильченко, старший лейтенант, арестовавший фельдмаршала Паулюса во время Сталинградской битвы, вспоминал: «Без спиртного невозможно было победить… мороз. Фронтовые 100 грамм стали дороже снарядов и спасали солдат от обморожения, так как многие ночи они проводили в чистом поле на голой земле».

На передовой появлялся бак со спиртом, и кому — 100 грамм, кому — 150. Те бойцы, кто постарше, не пили. Они знали, что от водки добра ждать не приходится. Не случайно Георгий Жуков приказывал взрывать оставленные немцами цистерны со спиртом. Пьяная армия становилась небоеспособной…

Но все это стало известно позже. Пока же Зинаида Крестовская сидела в библиотеке…

* * *

Ночь с 18 на 19 марта 1942 года, Одесса, Второе Христианское кладбище

Зина осторожно двигалась среди темнеющих крестов, крепко сжав рукоятку пистолета. Это был тот самый пистолет, из которого она застрелила фанатичную поклонницу культа Святой Смерти, совершившую ритуальные убийства. Среди всех своих переездов Крестовская сумела его сохранить.

Сталь пистолета холодила руку, действуя на Зину как успокоительное. Она двигалась к кладбищенской стене, туда, где были свежевырытые рвы, в которые сбрасывали трупы расстрелянных.

Теперь Крестовская знала все. Оставалось только познакомиться с «Ночным сторожем», роющимся в свежих могилах. До последнего момента, до самого выхода из дома она все еще не верила, что осмелится на такой шаг. Но Зина не привыкла останавливаться на половине пути, поэтому ноги сами вынесли ее из квартиры.

На кладбище Крестовская добралась к полуночи и легко проскользнула внутрь через разлом в стене, так как главные ворота были уже закрыты. В первые же минуты ее охватил ужас. Было до дрожи невероятно пугающее в темном безмолвии молчащих крестов. До того момента Зина никогда не была на кладбище ночью и даже не предполагала, насколько это будет страшно.

Однако невероятным усилием воли она заставила себя идти вперед несмотря ни на что. Вот и стена. Повеяло запахом гнили.

Возле рва что-то двигалось, пробивался даже лучик света. Направив в ту сторону пистолет, Зина крикнула в темноту:

— Выходи, иначе буду стрелять!

Движение стихло. Сбоку метнулась темная тень. И Крестовская выстрелила. Грохот прорезал ночную тьму. В тот же самый момент что-то мягкое прижали к ее лицу, и она полетела вниз, в беззвучную пропасть…

Глава 27

19 марта 1942 года, Одесса

Запах сырости шел отовсюду. Судя по всему, это был подвал. Зина пошевелилась, не решаясь пока открыть глаза. Почувствовала, что руки и ноги ее были свободны.

Наконец, вздохнув и сделав усилие над собой, она размежила веки. Сырое помещение без окон, освещенное навешенной на стену керосиновой лампой… Зина лежала на сыром земляном полу, прислоненная к глинистой стене. Поза была неудобной, все ее тело затекло.

Крестовская постаралась выровняться, но мышцы ее тут же пронзила острая боль. К тому же ее тошнило — судя по всему, Зину усыпили хлороформом. Но она была не связана и жива, что вполне можно было воспринимать как подарок.

Она распрямила затекшие ноги, пошевелила руками, чтобы разогнать кровь, и тут увидела, что в подвале она не одна. Недалеко сидел какой-то мужчина. Голова его низко клонилась на грудь.

— Вы меня слышите? — громко произнесла Зина. Но он не ответил. Крестовская поползла по стене, прикоснулась к нему рукой.

Мужчина от прикосновения завалился набок. Зина вздрогнула: на сыром полу подвала лежал труп Германа Мелька. Горло его было перерезано, вся одежда пропиталась кровью. Судя по тому, что кровь успела свернуться, мертв он был уже давно…

Потрясение было таким сильным, что Зина вскочила на ноги. Тут раздался скрежет двери. В помещение ктото вошел. Высоко подняв керосиновую лампу, он осветил лицо Зины.

— Надо полагать, я следующая? — нервно выкрикнула она.

Тарас — а это был он — опустил лампу на пол. Тут только Зина разглядела, что во второй руке у него ее пистолет.

— Нет, — сказал Тарас, как бы отвечая на свои мысли, — нет, убить тебя я не смог. Впрочем, это уже не имеет никакого значения.

— Я должна поздравить тебя, — Зина внимательно вглядывалась в лицо своего бывшего друга. — Твое открытие делать стероиды не из животных, а из мертвых людей было гениальным. Хотя и абсолютно лишенным морали. Только почему ты сделал его для немцев?

— Ты прекрасно знаешь почему, — поморщился он. — Для этой страны я всегда был психически больным.

— Тебя никто не преследовал.

— Да? Только потому, что ты меня спасла. Что делали в СССР с гомосексуалистами?

— Ты думаешь, Гитлер относится к ним лучше?

— По крайней мере у меня был шанс доказать свою нормальность и спастись, — как-то неуверенно пробормотал Тарас.

— Это ложь, — холодно отрезала Зина. — Жаль. Ты был моим другом…

Все оказалось очень просто. Мучаясь из-за того, что он не похож на других, Тарас мечтал сбежать и из Одессы, и от действительности… Уже давно он экспериментировал с различными наркотиками, но держал свои открытия в тайне.

Все изменилось, когда в больнице появился Аркадий Панфилов — яркая, нестандартная личность, к тому же гомосексуалист, как и Тарас. Однажды, оказавшись на одной из сексуальных оргий в доме Мелька, Тарас разговорился с хозяином. И Мельк уговорил его перейти в секретную лабораторию, работать на немцев.

Соблазнившись новыми перспективами и давно ненавидя советскую власть, Тарас бросил Еврейскую больницу и ушел к немцам. И сразу сделал новое открытие — стероиды из людей, дающие невероятный эффект! Но в чрезмерно большой дозе действующие как яд, вызывающий мумифицирование.

Открытие было таким уникальным, что Мельк записал его формулу и решил присвоить себе. Именно он доложил об этом в Берлин Гиммлеру. Тот собирался презентовать новый препарат Гитлеру, помешанному на наркотиках.

Так как деятельность лаборатории стала сверхважной, из штаба командования армий «Юг» в Одессу специально был направлен Генрих фон Майнц, чтобы охранять открытие и лично сообщать о процессе в Берлин. И все шло хорошо до того момента, пока Герман Мельк не влюбился безумно в артиста Антона Кулешова.

Он не мог знать, что Кулешов был партизанским агентом. Антон заставил Мелька подменить формулу препарата. Новый состав разработали в секретной лаборатории в Москве, и Кулешову передал эту формулу Бершадов. Когда это обнаружил Панфилов, тоже работавший в лаборатории, Мельк его убил. Сделал он это в тот самый момент, когда Панфилов вместе со своим ассистентом Матвеевым отправились на кладбище брать свежий материал из трупов расстрелянных…

— Мельк убил Панфилова? — удивилась Зина. — А кто же убил Кулешова?

— Кулешова убил я. И девку его, которая стащила портсигар Кулешова, подаренный ему Мельком. Ее я тоже убил, — ответил Тарас даже с некоторой гордостью. — В портсигаре Кулешов хранил ампулы с ядом. Такие, как эти.

На ладони его лежали ампулы — точь-в-точь такие, какие были в кармане вора. По какому-то наитию Зина забрала их из морга.

— В них не морфин, — уточнил Тарас. — Видишь, «Морфин» написано от руки. В них яд.

— Ты убил воров? — спросила Зина.

— Конечно. Щипач обворовал антиквара, которому любовница Кулешова Малахова продала портсигар с содержимым. Я следил за ним и убил, когда он полез на кладбище грабить трупы. А заодно и его подельника.

— Что означал череп на портсигаре?

— Принадлежность к оккультному рыцарскому ордену. Подробности тебе знать не обязательно.

— Ты стал убийцей, — вздохнула Зина. — Но зачем?

— Я хотел сохранить свое открытие. Но я тогда не знал, что уже слишком поздно, — сокрушенно ответил Тарас. — Слишком поздно…

Убивая Кулешова, он не знал о том, что информацией о лаборатории уже владеет другой отряд, со связным которого — Садовым — Кулешов поддерживал связь. Этот отряд даже пытался передавать сведения в Москву, ставя под удар всю секретную информацию, разработанную Бершадовым. Тарас пытался забрать и уничтожить препарат, который получился в результате измененной формулы. Вместо наркотика он превратился в сильнодействующий яд. Затем Тарас подкупил Садового, который часто ошивался в кабаках с румынскими офицерами, и тот выболтал всю информацию об отряде.

Но воспользоваться этой информацией Тарас не успел, потому что Садовой был убит, а отряд разгромлен. Тарас не понимал, что произошло. Но он был спокоен — о существовании группы Бершадова он не знал. Но так было до того момента, пока Тарас не получил срочный приказ перевести все образцы препарата из Одессы в Берлин.

Зина все поняла: с отрядом расправился Бершадов за то, что из-за некоординированных действий был сорван его секретный план. Какой был план у Бершадова и его руководства в Москве, Зина могла только догадываться.

Также она догадывалась, что приказ отвезти препарат в Берлин был отдан не без нажатия на агентов советской разведки, которые работали на более высоком уровне.

— Сейчас, именно в эти часы, в этот день препарат везут в Берлин, — сказал торжественно Тарас. — Настоящий, который мне удалось спасти. А меня арестуют, как только я появлюсь в лаборатории. Мельк проболтался под наркотиком о том, что немцы приняли решение меня уничтожить. За мной будет охота. Меня предали. Я пожалел, что уничтожил яд, получившийся после изменения формул. И еще: я убил Мелька, чтобы он не присвоил мое открытие.

— Ты правильно сказал: все поздно, — Зина внезапно поняла, как устала от всего этого, и почувствовала такой леденящий холод, что у нее подкосились ноги. — Препарат не доедет до Берлина. И никто уже не присвоит твое открытие.

— Доедет, — разозлился Тарас. — Что ты несешь?

— Поезд будет взорван.

— Ты врешь!

— Нет. Документы Майнца об отправке поезда у партизан. И это я передала их. Стероид не доедет в Берлин.

— Я… чувствовал это… — раздраженно кивнул Тарас.

— Что теперь ты будешь делать? Куда дальше? Лаборатория уничтожена. Нацисты станут охотиться за тобой. Хочешь, я помогу тебе спастись? Я смогу. Если ты хочешь.

Внезапно Тарас поднял пистолет. Зина отшатнулась к стене. Но он повернул руку, и тут раздался выстрел. С простреленной головой Тарас рухнул к ногам Зины. Дрожащее пламя лампы освещало страшную картину…

Переступив через его труп, Зина ринулась в раскрытую дверь. Подвал находился в доме возле самого кладбища. Крестовская бежала вперед, к железнодорожному переезду, который проходил за кладбищем. Но, не добежав, увидела оцепление из румынских солдат. Она резко остановилась.

Издали был виден черный дым. Встав на цыпочки, Зина разглядела искореженный остов поезда, сошедшего с рельсов, который лизали рыжие языки пламени. В воздухе пахло мазутом и гарью.

Возле заграждения из солдат собиралась толпа.

— Поезд взорвали, — комментировали, — партизаны. Всех солдат и офицеров взорвали. Говорят, какая-то гитлеровская шишка там ехала… Его и хотели партизаны взорвать…

Зина сидела в пустой комнате в темноте. Закурив папиросу, Бершадов опустился в кресло напротив.

— Ты молодец, — безразлично бросил он, — конечно, операция прошла не так успешно, как я планировал…

— Ну да, ты планировал убить Гитлера, — усмехнулась Зина.

— Верно, — серьезно кивнул Бершадов. — Если бы отравленный препарат доехал до Берлина… Но в последний момент перед отправкой поезда этот сумасшедший, твой друг, уничтожил всю отравленную партию. Мне пришлось срочно менять план и взрывать поезд.

— Ты послал меня к Кулешову, уже зная, что он мертв, чтобы я заменила его? — спросила устало Крестовская.

— Я надеялся на это. Ты врач, и могла сориентироваться в деятельности лаборатории. Но когда ты познакомилась с немцем, мои планы изменились. Кстати, я доложил в Москву о твоем участии в операции. Ты получишь награду.

— Уходи, — Зина сжала кулаки. — Пожалуйста, оставь меня одну.

— Тебе не о чем жалеть. Все равно у вас ничего бы не получилось. Но, если это немного тебя успокоит, скажу, что он не мучился. Он умер почти сразу. Офицерское купе находилось там, где раздался взрыв.

Когда Бершадов ушел, Зина включила патефон, поставила пластинку. Хрипловатый голос пел на немецком о любви, о неземной, великой любви…

О той любви, что выше любых документов, в искореженном остове сошедшего с рельсов поезда, который лизали огненно-рыжие языки пламени…

Закрыв руками лицо, Зина раскачивалась в такт песни. «Тайна в глазах. Любовь хранится в глазах. Это великая победа женского сердца. Сохрани в своем сердце мои глаза, и тогда — я воскресну».

«Я никогда не воскресну, — думала Зина, — потому что самый страшный кошмар чаще всего происходит во имя любви. Воскрешения не существует».

А старенькая пластинка все кружилась со скрипом, разрывая и без того мертвую душу…

Эпилог

Окружение в мае 1942 года частей Красной армии под Харьковом, поражение под Керчью резко ухудшили обстановку на всем южном крыле советско-германского фронта.

Но впереди был самый серьезный и важный этап 1942 года — Сталинградская битва. Двести дней и ночей на берегах Дона и Волги, а затем у стен Сталинграда и непосредственно в самом городе продолжалась эта ожесточенная бойня. Она развернулась на огромной территории площадью около 100 тысяч квадратных километров при протяженности фронта от 400 до 850 км. Участвовало в этой грандиозной битве с обеих сторон на разных этапах боевых действий свыше 2,1 млн человек. По целям, размаху и напряженности боевых действий Сталинградская битва превзошла все предшествующие ей сражения мировой истории.

Немецкое верховное командование, планируя операции на лето и осень 1942 года, руководствовалось подписанной Гитлером 5 апреля 1942 г. директивой № 41, в которой изложенные военно-политические цели были фактически развитием идей плана «Барбаросса». Основными условиями окончательного разгрома СССР, по мнению высших руководителей вермахта, являлись захват Кавказа с его мощными источниками нефти, плодородных сельскохозяйственных районов Дона, Кубани, Северного Кавказа и Нижнего Поволжья, а также захват водной артерии — реки Волги.

К концу июня 1942 года противник сосредоточил в полосе от Курска до Таганрога на фронте 600–650 км около 900 тысяч солдат и офицеров, 1260 танков, 17 тысяч орудий и минометов, 1640 боевых самолетов. В составе этой группировки находилось до 35 % пехотных, свыше 50 % танковых и моторизованных дивизий от общего количества войск на советско-германском фронте.

В соответствии с директивой главного командования вермахта № 45 от 23 июля 1942 г. группа армий «Юг» при подготовке к наступлению была разделена на две группы: группу армий «А» и группу армий «Б».

Группе армий «А» (командующий — генерал-фельдмаршал В. Лист) была поставлена задача захватить Кавказ. Как предписывалось директивой, «…на долю группы армий „Б“ выпадает задача наряду с оборудованием оборонительных рубежей на реке Дон нанести удар по Сталинграду и разгромить сосредоточившуюся там группировку противника, захватить город, а также перерезать перешеек между Доном и Волгой и нарушить перевозки по реке. Вслед за этим танковые и механизированные войска должны нанести удар вдоль Волги с задачей выйти к Астрахани и там также парализовать движение по главному руслу Волги…»

В состав группы армий «Б» (командующий — генерал-полковник, с 1.02.1943 г. генерал-фельдмаршал М. Вейхс) входили: немецкие 4-я танковая, 2-я и 6-я армии, 8-я итальянская и 2-я венгерская армии.

Из состава войск группы армий «Б» для захвата Сталинграда была выделена 6-я армия (командующий — генерал-полковник Ф. Паулюс). Немецкое командование было настолько уверено в быстром захвате Сталинграда, что с 1 по 16 июля сократило состав 6-й армии с 20 до 14 дивизий. Всего в 6-й армии к началу наступления насчитывалось 270 тысяч солдат и офицеров, около 3 тысяч орудий и минометов, около 500 танков, а с воздуха ее поддерживали 1200 боевых самолетов 4-го воздушного флота.

В результате неудачного для советских войск исхода операций под Харьковом на Воронежском направлении и в Донбассе, а также выдвижения крупных сил противника в большую излучину Дона создалась реальная угроза прорыва врага к Волге. Это могло привести к разрыву фронта советских войск и потере коммуникаций, связывавших центральные области страны с Кавказом.

Войска Юго-Западного фронта понесли большие потери и не могли остановить продвижение немецко-фашистских войск на восток. Войска Южного фронта, отражая атаки соединений немецких 1-й танковой и 17-й армий группы армий «А» с востока, севера и запада, с тяжелыми боями отходили к Ростовскому оборонительному району. Требовались срочные, решительные меры, чтобы организовать отпор противнику на Сталинградском и Кавказском направлениях.

С этой целью решением Ставки Верховного Главнокомандования (ВГК) в тылу Юго-Западного и Южного фронтов были развернуты 62-я, 63-я и 64-я армии. 12 июля был образован новый Сталинградский фронт (командующий — Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко), в состав которого, кроме указанных армий, вошли из расформированного Юго-Западного фронта 21-я и 8-я воздушная армии.

Сталинградский фронт получил задачу создать прочную оборону по левому берегу Дона в полосе от Павловска до Клетской и далее по линии Клетская — Суровикино — Верхне-Курмоярская. На участок от Верхне-Курмоярской до Азова (протяженностью свыше 300 км) по левому берегу Дона была выдвинута 51-я армия Северо-Кавказского фронта. Вместе с отходившими войсками Южного фронта она должна была прикрывать Кавказское направление. Вскоре в состав Сталинградского фронта Ставка дополнительно включила отошедшие с большими потерями 28-ю, 38-ю и 57-ю армии. На усиление 8-й воздушной армии в район Сталинграда были направлены десять авиационных полков (всего 200 самолетов).

Необходимо отметить, что несвоевременное определение намерений противника по захвату Сталинграда летом 1942 года привело к тому, что Ставка ВГК не успела вовремя перебросить резервы для создания нового фронта обороны. В середине июля врагу на Сталинградском направлении реально могли противостоять 12 дивизий 63-й и 62-й армий (166 тысяч человек, 2,2 тысяч орудий и минометов, около 400 танков). Авиация фронта насчитывала около 600 самолетов, в том числе 150–200 бомбардировщиков дальней авиации и 60 истребителей противовоздушной обороны (ПВО).

На подступах к Сталинграду строились четыре оборонительных обвода: внешний, средний, внутренний и городской. Хотя к началу оборонительной операции оборудовать их полностью не удалось, они сыграли немалую роль в обороне города. Из числа жителей Сталинграда формировались батальоны народного ополчения.

Общее руководство и координацию действий фронтов под Сталинградом по поручению Ставки ВГК осуществляли заместитель Верховного Главнокомандующего генерал армии Г. К. Жуков и начальник Генерального штаба генерал-полковник A. M. Василевский.

Если учитывать решаемые задачи, особенности ведения боевых действий обеими сторонами, пространственный и временной масштаб, а также результаты, то Сталинградскую битву можно разделить на два периода: оборонительный — с 17 июля по 18 ноября 1942 г. и наступательный — с 19 ноября 1942 г. по 2 февраля 1943 г.

Стратегическая оборонительная операция на Сталинградском направлении продолжалась 125 дней и ночей и включала два этапа. Первый — ведение оборонительных боевых действий войсками фронтов на дальних подступах к Сталинграду (17 июля — 12 сентября), второй — ведение оборонительных действий по удержанию Сталинграда (13 сентября — 18 ноября 1942 г.).

Немецкое командование наносило главный удар силами 6-й армии в направлении на Сталинград по кратчайшему пути через большую излучину Дона с запада и юго-запада, как раз в полосах обороны 62-й (командующий — генерал-майор В. Я. Колпакчи, с 3 августа — генерал-лейтенант А. И. Лопатин, с 6 сентября — генерал-майор Н. И. Крылов, с 10 сентября — генерал-лейтенант В. И. Чуйков) и 64-й (командующий — генерал-лейтенант В. И. Чуйков, с 4 августа — генерал-лейтенант М. С. Шумилов) армий. Оперативная инициатива находилась в руках немецкого командования при почти двойном превосходстве в силах и средствах.

Первый этап операции начался 17 июля 1942 года в большой излучине Дона — части 62-й армии столкнулись с передовыми отрядами немецких войск. Завязались ожесточенные бои. Противнику пришлось развернуть пять дивизий из четырнадцати и затратить шесть суток, чтобы подойти к главной полосе обороны войск Сталинградского фронта. Однако под натиском превосходивших сил противника советские войска были вынуждены отходить на новые, слабо оборудованные или даже вовсе необорудованные рубежи. Но и в этих условиях они наносили врагу ощутимые потери.

К концу июля обстановка на Сталинградском направлении продолжала оставаться очень напряженной. Немецкие войска глубоко охватили оба фланга 62-й армии, вышли к Дону в районе Нижне-Чирской, где держала оборону 64-я армия, и создали угрозу прорыва к Сталинграду с юго-запада.

В этих условиях 28 июля 1942 г. до войск Сталинградского и других фронтов был доведен приказ Ставки ВГК № 227: с суровой прямотой была показана очень сложная обстановка не в пользу СССР и особенно на Сталинградском направлении. Вот выдержки из этого приказа: «…Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами.

Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа…

Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас уже нет теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину…

Из этого следует, что пора кончить отступление.

НИ ШАГУ НАЗАД!

Таким теперь должен быть наш главный призыв.

Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — НИ ШАГУ НАЗАД БЕЗ ПРИКАЗА высшего командования…

Таков призыв нашей Родины. Выполнить этот призыв — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага… Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны И. Сталин»

В связи с возросшей шириной полосы обороны (около 700 км) решением Ставки ВГК Сталинградский фронт, которым с 23 июля командовал генерал-лейтенант В. Н. Гордов, 5 августа был разделен на Сталинградский и Юго-Восточный фронты. Для достижения более тесного взаимодействия между войсками обоих фронтов с 9 августа руководство обороной Сталинграда было объединено в одних руках, в связи с чем Сталинградский фронт был подчинен командующему войсками Юго-Восточного фронта генерал-полковнику А. И. Еременко.

30 июля немецким командованием было принято решение повернуть 4-ю танковую армию с Кавказского направления на Сталинградское. В результате на сталинградском направлении действовали уже две армии: 6-я — с запада и 4-я танковая — с юго-запада. 5 августа передовые соединения 4-й танковой армии вышли к внешнему Сталинградскому обводу. Попытки противника с ходу прорваться через этот рубеж были отражены хорошо организованными контратаками соединений 64-й и 57-й армий.

Несмотря на упорное сопротивление советских войск, 23 августа противнику удалось прорвать оборону 62-й армии, подойти к среднему обводу города, а передовыми отрядами немецкого 14-го танкового корпуса выйти к Волге севернее Сталинграда в районе Ерзовка. Одновременно с этим немцы бросили на город армаду бомбардировщиков — за один день было сделано более 2 тысяч самолето-вылетов. Воздушные налеты за всю войну не достигали такой силы. Огромный город, растянувшийся на 50 км, был объят пламенем.

Представитель Ставки ВГК A. M. Василевский вспоминал: «Утро незабываемого трагического 23 августа застало меня в войсках 62-й армии. В этот день фашистским войскам удалось своими танковыми частями выйти к Волге и отрезать 62-ю армию от основных сил Сталинградского фронта. Одновременно с прорывом нашей обороны противник предпринял 23 и 24 августа ожесточенную массовую бомбардировку города, для которой были привлечены почти все силы его 4-го воздушного флота. Город превратился в развалины. Телефонная и телеграфная связь нарушилась, и мне в течение 23 августа пришлось дважды вести короткие переговоры с Верховным Главнокомандующим открыто по радио».

Средствами ПВО только 23 августа было сбито 120 самолетов противника, из них истребительной авиацией — 90, зенитной артиллерией — 30 самолетов. При этом зенитные артиллерийские полки перед городом отражали неоднократные атаки немецких танков и пехоты, нанося им урон. Сражение у стен города принимало исключительно напряженный и ожесточенный характер.

В эти дни городской комитет обороны, возглавляемый секретарем Сталинградского обкома партии А. С. Чуяновым, обратился к населению города с воззванием:

«Дорогие товарищи! Родные сталинградцы! Снова, как и 24 года назад, наш город переживает тяжелые дни. Кровавые гитлеровцы рвутся в солнечный Сталинград к великой русской реке Волге. Сталинградцы! Не отдадим родного города на поругание немцам. Встанем все как один на защиту любимого города, родного дома, родной семьи. Покроем все улицы непроходимыми баррикадами. Сделаем каждый дом, каждый квартал, каждую улицу непреступной крепостью. Выходите все на строительство баррикад. Баррикадируйте каждую улицу. В грозный 1918 год наши отцы отстояли Царицын. Отстоим и мы в 1942 году Краснознаменный Сталинград!

Все на строительство баррикад! Все, кто способен носить оружие, на защиту родного города, родного дома!»

Население города являлось важнейшим источником пополнения рядов защитников Сталинграда. Тысячи жителей вливались в части 62-й и 64-й армий, на которые была возложена оборона города.

В первых числах сентября противник прорвал внутренний обвод города и захватил отдельные районы в северной его части. Он продолжал упорно рваться к центру города, чтобы полностью перерезать реку Волгу — эту важнейшую коммуникацию. Попытки врага прорваться к Волге на широком фронте обходились ему большими потерями. Так, только за 10 дней сентября у стен Сталинграда немцы потеряли 24 тысячи человек убитыми, было уничтожено около 500 танков и 185 орудий. С 18 августа по 12 сентября на ближних подступах к городу было сбито более 600 самолетов противника. 12 сентября командующий группой армий «Б» и командующий 6-й армией были вызваны в ставку фюрера под Винницей. Гитлер был крайне недоволен тем, что до сих пор Сталинград не взят немецкими войсками и приказал захватить город в кратчайшие сроки.

Силы противника все время нарастали. Всего на Сталинградском направлении в первой половине сентября действовало уже около 50 дивизий. Его авиация имела господство в воздухе, совершая в день от 1500 до 2000 самолето-вылетов. Методически разрушая город, враг пытался подорвать морально-психологическое состояние войск и населения.

Второй этап оборонительной операции советских войск по удержанию Сталинграда начался 13 сентября и продолжался 75 дней и ночей. На этом этапе операции противник четыре раза переходил к штурму города, пытаясь захватить его с ходу.

Первый штурм города начался 13 сентября мощной артиллерийской подготовкой при поддержке авиации. Враг превосходил в силах и средствах соединения 62-й и 64-й армий примерно в 1,5–2 раза, а по танкам — в 6 раз. Основные его усилия были направлены на захват центра города с выходом к Волге на участке напротив центральной переправы.

Бои в городе носили исключительно ожесточенный и напряженный характер и продолжались практически круглосуточно на улицах и площадях Сталинграда. Стойкости и упорству советских войск поражались даже генералы вермахта. Участник битвы под Сталинградом, немецкий генерал Г. Дерр позднее писал: «За каждый дом, цех, водонапорную башню, насыпь, стену, подвал и, наконец, за каждую кучу мусора велась ожесточенная борьба, которая не имела себе равных даже в период Первой мировой войны с ее гигантским расходом боеприпасов. Расстояние между нашими войсками и противником было предельно малым. Несмотря на массированные действия авиации и артиллерии, выйти из района ближнего боя было невозможно. Русские превосходили немцев в отношении местности и маскировки и были опытнее в баррикадных боях за отдельными домами: они заняли прочную оборону».

День 14 сентября вошел в героическую эпопею Сталинградской битвы как один из кризисных дней обороны. Особенно упорные бои развернулись в районе элеватора и вокзала Сталинград-2. Ценой больших потерь 15 сентября противник овладел господствующей в центральной части города высотой 102,0 — Мамаевым курганом. Однако уже на следующий день части 13-й гвардейской и 112-й стрелковых дивизий в результате ожесточенных боев отбили у врага высоту.

С 13 по 26 сентября противник сумел потеснить соединения и части 62-й армии и ворваться в центр города, а на стыке двух армий — 62-й и 64-й — выйти к Волге. Но овладеть всем берегом Волги в районе Сталинграда врагу не удалось. Особенно упорные бои развернулись за овладение вокзалом, который 13 раз переходил из рук в руки.

Ставка ВГК постоянно подкрепляла оборонявшиеся войска резервами из глубины страны. Так, только с 23 июля по 1 октября на Сталинградское направление прибыло 55 стрелковых дивизий, 9 стрелковых бригад, 7 танковых корпусов и 30 танковых бригад.

В связи с возросшим составом фронтов и большой протяженностью их полос Ставка ВГК 28 сентября упразднила единое командование Юго-Восточного и Сталинградского фронтов и переименовала Сталинградский фронт в Донской (командующий — генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский), а Юго-Восточный — в Сталинградский (командующий — генерал-полковник А. И. Еременко).

Второй штурм Сталинграда враг предпринял с 28 сентября по 8 октября. Немецкое верховное командование категорически требовало от Паулюса взять Сталинград любой ценой и в самые ближайшие дни. Гитлер, выступая в рейхстаге 30 сентября 1942 г., заявил: «Мы штурмуем Сталинград и возьмем его — на это вы можете положиться… Если мы что-нибудь заняли, оттуда нас не сдвинуть».

Сражение под стенами Сталинграда развертывалось с неослабевающей силой. С 27 сентября по 4 октября происходили упорные бои на северных окраинах города за рабочие поселки Красный Октябрь и Баррикады. Одновременно враг вел наступление в центре города в районе Мамаева кургана (ему удалось закрепиться на западном склоне) и на правом фланге 62-й армии в районе Орловки. Темпы продвижения немецких частей в течение дня составляли от 100 до 300 м.

В первые дни октября 1942 г. соединения и части 62-й армии занимали оборону вдоль правого берега Волги в полосе шириной 25 км. При этом удаление переднего края от воды составляло на отдельных участках не более 200 м. Хотя в руках противника уже находилась территория пяти районов города из семи, ему так и не удалось овладеть центральной набережной с переправами, через которые в город поступали войска, вооружение, продовольствие, топливо и отправлялись раненые.

Германское верховное командование было крайне недовольно действиями 6-й армии в Сталинграде и торопило ее командующего как можно быстрее захватить весь город. В течение первой половины октября оно перебросило из Германии дополнительные силы для усиления 6-й армии: 200 тысяч пополнения, 30 артиллерийских дивизионов (около 1000 орудий), 40 инженерно-штурмовых батальонов, предназначенных для штурма города и ведения уличных боев. Над соединениями 62-й армии превосходство было создано в силах и средствах до 4–5 раз.

Третий, самый ожесточенный, с применением большого количества огневых средств штурм города начался 14 октября. Соединения и части 62-й армии, даже разделенные друг от друга противником, продолжали оборонять полосу, вытянутую вдоль набережной Волги. 138-я стрелковая дивизия (командир дивизии — полковник И. И. Людников), отрезанная от главных сил армии, удерживала полосу вдоль берега по фронту 700 м и в глубину 400 м. В составе дивизии было всего 500 человек личного состава.

У всего личного состава — от солдата до генерала — было одно желание — уничтожить врага, посягнувшего на свободу и независимость Родины. Девизом для всех советских воинов стали слова снайпера В. Г. Зайцева: «Для нас, бойцов и командиров 62-й армии, за Волгой земли нет. Мы стояли и будем стоять насмерть!» По окончании Сталинградской битвы В. Г. Зайцеву будет присвоено звание Героя Советского Союза.

Целый месяц шли напряженные бои на всем протяжении полосы обороны 62-й и 64-й армий, но противнику так и не удалось прорвать оборону советских войск. Он лишь на отдельных участках, продвинувшись на несколько сот метров, вышел к Волге. Немецкие войска, понеся большие потери, несмотря на значительный перевес в силах и огневых средствах, так и не сумели овладеть всем городом, в том числе его прибрежной частью.

Однако Гитлер и его окружение, не желая считаться с очевидным провалом своих планов захвата Сталинграда, продолжали категорически требовать от войск нового наступления.

Четвертый штурм Сталинграда начался 11 ноября. В бой против 62-й армии были брошены пять пехотных и две танковые дивизии. Положение и состояние 62-й армии было крайне тяжелым. В ее составе насчитывалось: личного состава — 47 тысяч человек, около 800 орудий и минометов и 19 танков. К этому времени полоса ее обороны была расчленена на три части.

Вот как видел картину этих ожесточенных наступательных боев немецкий офицер, командир батальона: «…На русские позиции обрушивается залп за залпом. Там уже не должно быть ничего живого. Беспрерывно бьют тяжелые орудия. Навстречу первым лучам восходящего солнца в просветленном небе несутся бомбардировщики с черными крестами… Они пикируют и с воем сбрасывают на цель свой бомбовый груз… Еще каких-нибудь 20 метров, и они (немецкая пехота) уже займут передовые русские позиции! И вдруг они залегают под ураганным огнем. Слева короткими очередями бьют пулеметы. В воронках и на огневых точках появляется русская пехота, которую мы уже считали уничтоженной. Нам видны каски русских солдат. Каждое мгновение мы видим, как валятся наземь и уже больше не встают наши наступающие солдаты, как выпадают у них из рук винтовки и автоматы».

В боях на территории Сталинграда длительных пауз или затишья не было — бои шли непрерывно. Сталинград для немцев представлял своеобразную «мельницу», которая перемалывала сотнями, тысячами немецких солдат и офицеров, уничтожая танки и самолеты.

В письмах немецких солдат образно и реально описывается обстановка боя в городе: «Сталинград — это ад на земле, Верден, Красный Верден с новым вооружением. Мы атакуем ежедневно. Если нам удастся утром занять 20 метров, вечером русские отбрасывают нас обратно».

В другом письме немецкий ефрейтор сообщает матери: «Специального сообщения о том, что Сталинград наш, тебе еще долго придется ждать. Русские не сдаются, они сражаются до последнего человека».

К середине ноября продвижение немецких войск было остановлено на всем фронте. Враг был вынужден окончательно перейти к обороне. На этом стратегическая оборонительная операция Сталинградской битвы завершилась. Войска Сталинградского, Юго-Восточного и Донского фронтов выполнили свои задачи, сдержав мощное наступление врага на сталинградском направлении, создав предпосылки для контрнаступления.

В ходе оборонительных сражений вермахту были нанесены огромные потери. В борьбе за Сталинград враг потерял около 700 тысяч убитыми и ранеными, свыше 2 тысяч орудий и минометов, более 1000 танков и штурмовых орудий и свыше 1,4 тысяч боевых и транспортных самолетов. Вместо безостановочного продвижения к Волге войска противника были втянуты в затяжные, изнурительные бои в районе Сталинграда. План немецкого командования на лето 1942 оказался сорванным. Советские войска при этом также понесли большие потери в личном составе — 644 тысяч человек, из них безвозвратные — 324 тысяч человек, санитарные 320 тысяч человек. Потери вооружения составили: около 1400 танков, более 12 тысяч орудий и минометов и более 2 тысяч самолетов.

14 октября 1942 года главное командование вермахта приняло решение о переходе к стратегической обороне на всем советско-германском фронте с задачей во что бы то ни стало удержать достигнутые рубежи и создать предпосылки для продолжения в 1943 году наступления. В оперативном приказе № 1, предписывающем войскам переход к стратегической обороне, Гитлер, по сути, признал провал летнего наступления на востоке!

Сталинградская стратегическая оборонительная операция подготовила условия для перехода Красной армии в контрнаступление с целью решительного разгрома врага под Сталинградом. В этой обстановке советское Верховное Главнокомандование пришло к выводу, что именно здесь, на южном крыле советско-германского фронта, осенью 1942 создались наиболее благоприятные условия для проведения наступательных операций.

План окружения Сталинградской группировки противника — Операция «Уран» — был утвержден И. В. Сталиным 13 ноября 1942 г. Он предусматривал ударами с плацдармов севернее (на Дону) и южнее (район Сарпинских озер) Сталинграда, где значительную часть оборонявшихся сил составляли союзники Германии, прорвать оборону и осуществить охват противника по сходящимся направлениям на Калач-на-Дону — Советский.

Второй этап операции предусматривал последовательное сжимание кольца и уничтожение окруженной группировки. Операция должна была проводиться силами трех фронтов: Юго-Западного (генерал Н. Ф. Ватутин), Донского (генерал К. К. Рокоссовский) и Сталинградского (генерал А. И. Еременко) — 9 полевых, 1 танковая и 4 воздушных армии. Во фронтовые части были влиты свежие пополнения, а также дивизии, переданные из резерва Верховного главнокомандования, созданы большие запасы вооружения и боеприпасов (даже в ущерб снабжению оборонявшейся в Сталинграде группировки) перегруппировки и формирование ударные группировок на направлениях главного удара было проведено скрытно от противника.

19 ноября, как и было предусмотрено планом, после мощной артподготовки, в наступление перешли войска Юго-Западного и Донского фронтов, 20 ноября — войска Сталинградского фронта. Сражение развивалось стремительно: румынские войска, занимавшие участки, оказавшиеся на направлении главных ударов, не выдержали и бежали.

Советское командование, введя в прорыв заранее подготовленные мобильные группы, развило наступление. Утром 23 ноября войска Сталинградского фронта взяли Калач-на-Дону, в тот же день части 4-го танкового корпуса Юго-Западного фронта и 4-го механизированного корпуса Сталинградского фронта встретились в районе хутора Советский. Кольцо окружения было замкнуто. Затем из стрелковых частей был сформирован внутренний фронт окружения, а танковые и мотострелковые части начали теснить немногочисленные немецкие части на флангах, формируя внешний фронт. В окружении оказалась немецкая группировка — части 6-й и 4-й танковой армий — под командованием генерала Ф. Паулюса: 7 корпусов, 22 дивизии, 284 тысяч человек.

23 ноября 1942 года ударные группировки советских фронтов соединились в районе Калача и замкнули кольцо вокруг 22 дивизий и 160 отдельных частей общей численностью более 300 тысяч человек из состава 6-й полевой и 4-й танковой армий противника.

За все время войны такого потрясения гитлеровская армия еще не знала.

Эта грандиозная битва была далека от Зины, она не принимала в ней участия. Но она знала одно: все свои силы она положит на то, чтобы враг был повержен, чтобы ее родная страна вновь стала свободной… Чтобы ее Одесса навсегда избавилась от чужаков, захвативших ее…

Примечания

1

Конспиративное имя Молодцова.

Content

Ирина Лобусова
Смерть в катакомбах

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Примечания