Чекист. Новое назначение

Пролог

Красные не собиралась вести серьезного наступления, а только пытались немного выровнять фронт, оттеснив белых верст на десять, не больше. И сам командарм шестой армии, и его штаб поначалу даже не поверили, что противник, с которым они воевали полтора года, ни с того, ни с сего, начал бежать, бросая оружие и технику.

Северный фронт уже не разваливался, а просто исчез, а двадцатитысячная армия белых откатывалась к Белому морю, даже не попытавшись оказать сопротивление Красной армии, насчитывавшей тысяч двенадцать.

К «Козьме Минину» — единственному ледоколу, откликнувшемуся на приказ Северного правительства вернуться в Архангельск, тянулись мужчины — военные и штатские, груженые чемоданами и мешками. Не видно ни женщин, ни детей. Нет и обер-офицерских погон, а лишь штаб-офицерские, да генеральские, а одежда штатских отличалась добротностью и шиком.

Это эвакуировались члены Правительства — министры и их секретари, заведующие отделами и товарищи министров. Эвакуировались высокие армейские чины, в первую очередь, штабисты.

Кажется, судно уже накренилось на один борт и вот-вот перевернется. В суматохе не сразу заметили, что два морячка из команды «Минина» резко вылетели из трюма и сломя голову кинулись на берег, расталкивая толпу.

Но вот сходни убрали, и ледокол, перегруженный счастливчиками, начал спешно отчаливать от архангельской пристани, а на берегу еще метались люди, мечтавшие попасть на корабль. Среди них-то и были унтер- и обер-офицеры, их жены с детьми, простые люди, не желавшие оставаться с большевиками. Что же, в этом тоже нет ничего удивительного. Все люди разные, и кому-то коммунистическая идеология не по нраву.

Оставшихся на пристани оказалось гораздо больше, чем мог бы взять на борт «Минин», но они зачем-то кричали, махали руками и платками, словно надеясь, что ледокол одумается и вернется за ними. Нет, дорогие мои, не вернется, а вам теперь придется жить с нами, с красными, приспосабливаться к нашим условиям. Ну, или бороться с нами, если сможете.

А на берегу телеграфист, державший в трясущихся пальцах длинную бумажную ленту, уже зачитывал неудачникам сообщение Правительства: мол, вина за поражение лежит на всех вас, потому что вы заразились ядом большевистского разложения и не пожелали продолжить борьбу с большевиками.

В той истории «Козьма Минин» с остатками Северного правительства и верхушкой армии выйдет в Белое море, а там, узнав что Мурманск уже захвачен взбунтовавшимся гарнизоном, ночью с выключенными огнями уйдет в Норвегию.

В этой истории ледокол до Мурманска не дойдет. Архангельское подполье, получив точные данные (еще бы им не быть точными) принял меры. Две адские машины, установленные в трюме, должны сработать ровно через пять часов с паузой в десять минут, увлекая на дно морское и Миллера, и всю компанию. Может, кому-нибудь повезет, а может, и нет...

Глава 1. Наши в городе!

Говорят, в Архангельске февраля двадцатого года творилось то же, что в феврале семнадцатого в Петрограде. Про столицу ничего не могу сказать, не видел, а вот про Архангельск, да. Мне пришлось выступать и в роли свидетеля, и в роли активного участника событий.

Солдаты спешно создавали революционные войсковые комитеты, арестовывали своих офицеров, сдавали их под расписку в тюрьму, а сами разбегались по домам. Мелкие чиновники начинали объявлять забастовки, выражая свое неповиновение правительству, которого уже не существовало.

Бешеную деятельность проявили матросы. В первую очередь на всех судах они подняли красные флаги, создали революционные комитеты, а офицеров, выказавших неповиновение, отправили под арест. Молодцы, что не повыкидывали своих командиров за борт, как это произошло в семнадцатом году, поберегли «золотопогонников» для революционного трибунала.

Моряки еще снарядили два ледокола в погоню за «Мининым». Сомнительно, чтобы старые корабли сумели догнать, но попытаться стоило. Впрочем, получив сведения от главного революционного (бывшего подпольного) комитета, что это уже не требуется, передумали. Зато перехватили яхту «Ярославна», собиравшуюся плыть по проделанному ледоколом пути, обнаружив на ней два десятка архангельских промышленников отчего-то не успевших покинуть город, некие запасы провизии, а также деньги и драгоценности. Деньги и прочее моряки честно сдали в ревком, а вот продовольствие посчитали законной добычей. Впрочем, претензий им никто не высказывал.

На всех зданиях появились красные флаги, народная милиция, ранее патрулировавшая улицы в шинелях с погонами, теперь бродила по городу без погон, зато с красными повязками на рукавах. Скорее всего, повязки у них сохранились с августа восемнадцатого, когда они еще являлись рабочее-крестьянской милицией.

Что называется — и смех, и грех. Один из полков, укомплектованный наиболее стойкими противниками Советской власти, засевший в казармах и намеревавшийся драться до конца, был деморализован за два часа, когда к воротам подошли жены и матери солдат, явившимися забрать своих мужиков по домам. И, что любопытно, забрали.

Из двадцатитысячной армии продолжить борьбу с большевиками решилось не более батальона. Но, не решившись остаться в Архангельске, построились и ушли пешим походом куда-то в сторону Мурманска. Ежели не замерзнут по дороге, возможно, что и дойдут. Правда что они там станут делать, непонятно. В Архангельск уже пришла радиограмма, что в Мурманске власть перешла к вновь избранным советам, и теперь там ждут прихода седьмой армии. У белых остается лишь один выход — раздобыть лыжи, попытаться пробиться в Финляндию, а коли получится, на долгое время осесть в лагере для беженцев, а потом попытаться отыскать лучшую долю где-нибудь в Париже или Берлине. Финны отчего-то не очень охотно соглашались принимать бывших белых офицеров.

Губернская тюрьма спешно освобождалась от всех прежних узников, включая не только политических, но и уголовных, принимая все новые и новые партии. Кроме офицеров туда сдавали не успевших сбежать членов правительства и городской администрации, командиры кораблей, не поддержавшие матросов. Несколько вчерашних гимназистов, нацепившие красные околыши на зимние шапки, гордо отконвоировали в узилище одноногого ветерана двух войн, полковника в отставке Карла Яновича Витукевича. Красная армия еще не успела войти в город, как уже переполнилась не только тюрьма, но и всё мало-мальски напоминающее места заключения — здание окружного суда, помещения профсоюзов и рабочие клубы.

Начальник тюрьмы господин Орленко, внезапно ставший товарищем Орленко, назначенный на эту должность еще до Первой мировой войны, и остававшийся при ней и при большевиках, и при белых, сокрушался, что количество арестантов в два раза превышало количество мест, а ему надо ломать голову — чем кормить этакую прорву народа, если старой власти уже нет, а новой еще нет? Покамест как добросовестный человек Орленко пытался изыскать средства самостоятельно, надеясь, что новая власть отметит его рвение. Кстати, не так уж он и не прав. Тюрьмы, как и больницы, нужны при любых режимах, и у господина-товарища оставался реальный шанс сохранить свою должность и при новом витке истории, и очередной смене власти.

Как это не покажется странным, нежданное падение Белого фронта застало Красную армию врасплох. Ну куда же это годится? Готовились воевать, получили дополнительные резервы, артиллерию, а тут такое...

Самойло, бывший генерал царской армии, опасался какого-нибудь подвоха, и красные наступали не спеша, с разведкой, но встречали только брошенное оружие, технику, а еще сотни солдат бывшей армии, спешивших сдаться в плен. Только в районе станции Обозерская сдалось около двух тысяч белогвардейцев. Теперь ломай голову — как прокормить всю ораву?

На сам Архангельск тоже двигались не спеша, а захватив без боя Холмогоры, узнали, что Миллер и верхушка спешно эвакуировались, бросив на произвол судьбы своих солдат и офицеров. Но все равно, красные еще два дня проторчали перед Архангельском, ожидая засады. А если город превратился в огромную ловушку, где из каждого окна встретит пулеметная очередь, а колокольни превратятся в снайперские точки?

Первым в город въехал захваченный еще летом английский танк, , отремонтированный, освоенный и зачем-то взятый с собой в наступление.

Танк въезжал в сопровождении полуэскадрона кавалеристов во главе с Хаджи-Муратом, а уже следом двигалась пехота.

Двигались осторожно, занимая в первую очередь главные улицы, а уже потом растекаясь на небольшие группы, проверявшие на всякий случай все переулки, осматривая подозрительные места, готовясь столкнуться с сопротивлением, но, к вящему удивлению, вначале увидели красные флаги, а потом толпу, выстроившуюся вдоль Троицкого проспекта, по которому как раз и двигался единственный танк.

В результате, вместо захвата города с боем, получился торжественный и абсолютно незапланированный вход Красной армии.

В те дни, когда солдаты ловили собственных офицеров, а городские обыватели вывешивали красные флаги, я занимался совсем другими делами. Когда стало понятно, что боевых действий не будет, подпольный комитет партии, не заморачиваясь на смену названия и прочие внешние атрибуты, озаботился другой проблемой, возможно, более важной — как решать продовольственный вопрос? С приходом Красной армии едоков прибудет, это понятно. Пока подтянутся тылы, возобновят движение по железной дороге, пройдет время. И сможет ли центральная часть России, сама нуждающаяся в хлебе, помочь Архангельску? Вопрос этот уже поднят, радио «Таймыра» отправило соответствующий запрос, из Центра пообещали, но когда это будет? Нам же понадобится кормить почти сорок тысяч горожан, десять, а то и двенадцать красноармейцев и еще некое количество военнопленных. Если по минимуму — шестьдесят тысяч, по максимуму — семьдесят.

К своему удивлению и радости среди кораблей, оставленных в порту, обнаружился не просто клад, а настоящий Клондайк. Шведский пароход «Хальмарк», зафрахтованный во время экспедиции Вилькицкого по Северному морскому пути в Сибирь, к Колчаку, и которому положено давным-давно отираться в гавани Стокгольма, почему-то нашелся в Соломбале, затерявшись между ржавыми баржами, предназначавшимися на слом и переплавку. По скромным подсчетам, в трюме находилось около ста тысяч пудов зерна и столько же муки. Еще отыскали пятьсот пудов сыра и сколько-то там мяса. Мясо, увы, для употребления в пищу не годилось — протухло и очень скверно воняло. Но именно благодаря мерзкому запаху пароход и был обнаружен. Мальчишки, промышлявшие всякой-всячиной, пошли на запах, перепугались, решив, что на пароходе лежат разлагавшиеся мертвецы, сообщили взрослым, а там все и завертелось.

Мне стало интересно — как же так получилось, что груз, уже официально распределенный среди горожан и благополучно съеденный (по отчетам), оказался на заброшенном причале? Что это — глупость или желание кого-то из членов Северного правительства «нагреть руки» на голоде и горе? Скорее всего, последнее. Хлеб во все времена служил самой лучшей валютой, посильнее золота. Что-то мне это напоминало. Да, именно это. Ситуацию накануне февральской революции, когда рядом с Петроградом стояли заполненные зерном эшелоны, а голодные домохозяйки и рабочие сутками стояли в очередях за хлебом, пока у кого-то не лопнуло терпение. Но в семнадцатом это была точно рассчитанная акция, направленная на формирование недовольства и начало революции. А здесь? Может, в правительстве Миллера у нас, у красных, имелся тайный «доброжелатель», поставивший своей целью скорейшее свержение белых? Не думаю. Скорее всего, имелся шкурник, да не один, собиравшийся нагреть собственный карман. Но коли хлеб так и остался в трюме, у него это не получилось. А ведь этот хлеб позволил бы Архангельску продержаться если не месяц, то хотя бы недели две, а за это время все могло измениться.

Впрочем, а что изменилось бы за две недели или за месяц? Ровным счетом ничего. Северное правительство только продлило бы собственную агонию, а падение белого режима могло стать куда болезненнее.

Теперь стояла задача взять под охрану бесценный груз «Хальмарка», разгрузить его и распределить между предприятиями и районами города, а потом наладить раздачу хлеба горожанам.

К счастью, у руководителя подполья, того самого Михаила Артемьевича, с которым мы были знакомы, имелся опыт распределения продовольствия еще с прежних времен, да и у остальных товарищей тоже.

Вход Красной армии в город прошел как-то мимом меня. Ну вошли и вошли, и замечательно. Пусть теперь берут под охрану стратегически важные объекты, устанавливают правительство, производят аресты. Вспомнит обо мне Москва, и хорошо, а нет, тоже ничего. Покамест архангельское подполье задействовало меня не как сотрудника ВЧК, а как члена партии. Мне пришлось участвовать в бесконечных заседаниях, о чем-то спорить, доказывать, самому стоять в охране драгоценного парохода и даже побыть в роли грузчика, потому что для разгрузки зерна задействовали самых надежных товарищей, включая всех членов подполья во главе с Михаилом Артемовичем. Вот, сегодня в кои-то веки удалось выкроить время для сна, так и то какая-то сволочь разбудила.

В дверь забарабанили властно и сильно. Похоже, вначале стучали кулаком, а теперь прикладами.

— Открывай, бля! — донеслось из-за двери. — Щас дверь гранатой высадим, на хер!

Будь я один, попытался бы немного повоевать, а со мной женщина. Если в дело пойдут гранаты, ни дому, ни Галинке несдобровать. К тому же в городе уже Красная армия, а вести боевые действия со своими в мои планы не входило.

Отстранив Галину, рванувшуюся открывать дверь, и со вздохом убрав браунинг, я отодвинул засов и увидел на крыльце конопатого курносого парня с наганом, нацеленным мне прямо в грудь, а за ним двух солдат с винтовками. Судя по красным звездам на папахах — свои.

— Аксенов? — поинтересовался курносый, поигрывая оружием.

— Допустим, — кивнул я. — А вы по какому поводу?

— Когда надо будет — узнаешь. Живо собирайся, сучара, — ткнул меня наганом в грудь красноармеец. — Дернешься, пристрелю, бля. Надевай шинелку, а не то прямо так пойдешь, в гимнастерке.

— Граждане, что здесь такое происходит? — попыталась вмешаться Галина, но ее вопрос наткнулся на хамство курносого:

— А ты заткнись, подстилка белогвардейская. Подожди, твоя очередь еще наступит! А станешь вякать, так и тебя шмальну, старая кочерыжка. — Повернувшись ко мне, парень рявкнул: — Мне тебя долго ждать-то, гнида?

Я с трудом поборол желание сравнять нос парня с его наглой мордой, но наган и две винтовки заставили меня покамест не дергаться и не спорить. К тому же, если честно, я был полностью обескуражен. В совершеннейшей растерянности я вдел руки в рукава шинели, нахлобучил шапку и пошел.

Кажется, нечто подобное у меня уже было. Дежавю, блин. Но в прошлый раз меня вели более вежливо, без демонстрации намерений. Сейчас же все по канонам старого фильма — впереди командир с наганом, а сзади в спину (мою, между прочим) упираются два штыка.

Идти по архангельским улицам с таким эскортом отчего-то стыдно. Наверное, потому что меня вели свои. Вот если бы белые, то нормально. Кажется, мелькнул кто-то знакомый. Нет, наверное, показалось.

Курносый время от времени озирался и приговаривал:

— Что, гнида белогвардейская, страшно? Ничо, щас мы тебя в расход пустим, недолго тебе боятся.

Я просто шел, ничего не отвечая, не пытаясь орать — мол, это какая-то несправедливость, задержали меня неправильно! А смысл? Если меня не расстреляют сразу, узнаю, зачем меня арестовали и за что. Теоретически, повод арестовать разведчика есть всегда. Например, меня можно смело арестовывать за то, что позволил уйти резиденту английской разведки. Еще повод: если предположить, что адреса и фамилии, данные паном Зуевым, при тщательной проверке оказались туфтой, и инкриминировать Аксенову, то есть мне, преступную небрежность, а при желании можно отыскать и сговор с врагом.

Самое забавное, что браунинг так и лежал в моем кармане, потому что ни командир, ни его бойцы не догадались меня обыскать. Они что, тупые? Или настолько наглые и самоуверенные, что не ожидают сопротивления? Странно. Стало быть, эти парни не из ЧК и не из военной разведки товарища Аралова. Коллеги меня бы точно обыскали. Скорее всего, здесь просто красноармейцы, которым поручено выполнить задержание. При желании могу положить на февральский снег всех троих, им ни штыки помогут, ни револьвер. Но положить-то я их положу, а что дальше? Уходить в леса, подаваться в белые партизаны? Так тут вам не Крым, не Кавказ, где организованное сопротивление продлится еще года два. В тайге или в тундре долго не партизанствуют, климат не тот, и поддержки местного населения не будет. Нет уж, пойдем до конца, куда поведут.

А если меня расстреляют, стало быть, не узнаю. Но ведь интересно же!

— И чего вас, блядей, еще и допрашивать водят? — сплюнул себе под ноги курносый. — Я бы прямо на месте и кончал, суки. Вы с нашими-то не церемонились, к стенке ставили, а мы тут цацкаемся.

— Товарищ командир, у беляка сапожки хорошие, может снимем? — подал голос один из конвоиров. — Мои-то чоботы совсем развалились.

Командир опять оглянулся, осмотрел башмаки подчиненного — и впрямь, «каши просят», махнул рукой:

— На расстрел поведем, тогда и снимем.

— Так, может, его не сегодня расстреливать станут, а через неделю или через месяц. Мне что, в драных чоботах всю зиму ходить? — возмутился боец. — У тебя-то вон, крепенькие, не драненькие.

— А я командир, мне положено! — парировал курносый. — Ты, Митек, вначале до комвзвода дорасти, так будут у тебя и сапоги, и сало, и все прочее.

Потом, сжалившись над подчиненным, примирительно сказал:

— Да не мельтеши ты, Скворцов, потерпи, получше себе сапоги выберешь. Этого не расстреляют, другой будет. А щас возьмешь, скажут потом — мол, хорошие у тебя сапоги, неча брать.

Похоже, меня вели туда же, куда и в первый раз, когда по милости моей квартирной хозяйки и старшего по кварталу я едва не угодил в Белую армию. Так и есть — вон здание, похожее на длинный сарай, не снятая до сих пор надпись со старой орфографией «Мобилизаціонный пунктъ». Около входа часовой.

М-да, не похоже, что меня собираются мобилизовывать в Красную армию.

Глава 2. Честь мундира.

Меня втолкнули в «Мобилизаціонный пунктъ» и закрыли за спиной дверь. Спасибо, прикладом не врезали для скорости. Знаю, что после такого «ускорения» бывали и сломанные позвонки, и треснувшиеся лопатки.

Постоял пару минут, подождал, чтобы глаза привыкли к темноте, потом пошел осваиваться с новым пространством.

Здесь ничего не изменилось со времени моего последнего посещения, да и чему меняться? Народа немного, не больше сорока человек, и свободное место отыскал без труда.

— Кем будете? — поинтересовался сосед — дядька средних лет в форменной шинели чиновника, но без петличек, позволяющих определить ведомство.

— Чекистом, — честно ответил я, но чиновник отчего-то мне не поверил. Скривился, словно ему предложили лимон без сахара, и отвернулся, отчего я совершенно не расстроился. Никак не хотелось начинать «отсидку» с разговоров. Дайте вначале в себя прийти, разговоры потом.

Хотелось устроиться поудобнее, но как это сделать, если ни кровати, ни нар, а лишь голый пол? Одно из стекол выбито, откуда нещадно дуло. По сравнению с этим «Мобилизаціонным пунктом» архангельская тюрьма вспомнилась с толикой грусти — комфортабельное заведение, куда примыкала стена печи, двухъярусные кровати с матрасами и одеялами, а уж комната для задержанных в здании английской контрразведки покажется санаторием. Про Мудьюг вспоминать не станем, да и провел я там всего одну ночь.

А ведь здесь не топят. Уже сейчас довольно прохладно, а ночью грянет настоящий дубак! Эх, зря я так недружелюбно общался с соседом, иначе у нас имелось бы две шинели на двоих — одну расстелить на полу, второй укрыться, так гораздо теплее.

Отстегнул хлястик, соорудил из шинели нечто похожее на спальный мешок. Вроде, теперь лучше. Задумался — снимать ли сапоги, но решил, что пока рано.

А ведь у меня скоро «юбилей». В марте исполнится два года с момента моего «попаданчества», а за это время меня уже второй раз арестовывают.

Насколько позволяло зрение и освещение, сумел разглядеть, что треть моих сокамерников — люди гражданские, в черных шинелях или пальто, а все остальные — офицеры. У некоторых даже погоны не сорваны. Часть — в опрятных и чистеньких шинелях, явно «тыловики», а большая — в истасканных и изгвазданных, кое-где прожженные, с дырками от пуль — «окопники». Вот, они уже о чем-то горячо спорят. Может, выясняют, кто из них больше «родине ценен», а может, спорят о тонкостях битвы при Каннах, где Ганнибал разгромил численно превосходящую армию римлян, и гадают — отчего не устроили большевикам нечто подобное под Холмогорами.

Мне бы полагалось ломать голову — за что арестовали, что со мной будет дальше, но лезли абсолютно другие, неподходящие, если не сказать дурацкие, мысли: для чего строился этот «мобилизационный пункт»? На школу или иное учебное заведение не похоже, на госпиталь тоже, да и не задействуют госпиталя для иных дел. Может, раньше здесь размещался какой-нибудь гимнастический зал? В Архангельске, помнится, имелась собственная военная гимназия, должны же ее воспитанники где-нибудь заниматься фехтованием и гимнастикой? Не выдержав, я обратился к соседу:

— Сударь, если вам не сложно, не соблаговолите ответить на один вопрос? Не подскажете, для каких целей служило это помещение?

Чиновник оторопело уставился на меня, часто-часто моргая ресницами, но потом ответил:

— Это здание милсгосударь, строилось как мобилизационный пункт для резервистов и ополченцев в девятьсот тринадцатом году.

— А у нас были ополченцы? — удивился я.

Мой собеседник заморгал еще сильнее.

— Бывшему офицеру непростительно забывать подобные вещи, — покачал он головой и назидательно произнес: — К Великой войне готовились заблаговременно. Потому еще в тринадцатом году отстроили несколько зданий для военных нужд, а потом начали проводить регистрацию офицеров запаса, а из отставников создали резерв для возможного ополчения.

— А с чего вы взяли, что я бывший офицер? — поинтересовался я.

— А кем вы еще можете быть? — ответил чиновник вопросом на вопрос, словно еврей. — Солдат сюда не приводят. И шинелька ваша еще ни о чем не говорит — может, решили замаскироваться, или вас разжаловали, за то что вы какого-нибудь генеральского адъютанта по морде двинули. Вон, как сейчас.

И впрямь, наши соседи-офицеры от споров перешли к рукопашной, сцепившись друг с другом с такой яростью, словно бились не со своими соратниками, а с красными. Вон, тыловик опрокидывает фронтовика одним ударом, а два окопника уронили на пол штабного, и теперь с наслаждением пинают ногами, вымещая давнюю неприязнь.

Вмешиваться в драку я не собирался, а уж разнимать — тем более. Полезешь, можно огрести, что от одной, что от другой стороны. Тыловики и фронтовики, это как муж с женой. Противоположности, а друг без друга не обойтись. А уж коли случится семейная ссора, переходящая в потасовку, лучше не лезть, нехай сами разбираются.

Наша охрана какое-то время бездействовала, позволяя офицерам выпустить пар, но потом открылась дверь, и в нее заглянул человек с винтовкой.

— Эй, золотопогонники, мать вашу так! Опять драку затеяли? А ну...

Раздался выстрел, с потолка посыпалась побелка, арестанты притихли и, бросив свое увлекательное занятие, начали разбредаться.

— Вторые сутки сижу, а эти раза по три-четыре на дню дерутся, — пожаловался чиновник. — Не могут решить, кто в поражении виноват. Фронтовики говорят — генералы сволочи, предали и сбежали, а штабные — мол, надобно было тверже стоять на своих позициях и солдатиков в ежовых рукавицах держать, а то те распустились и с фронта драпанули.

— А вы сами как считаете? — поинтересовался я.

— А что я? — пожал плечами чиновник. — Я человек маленький. На фронт не попал, вот, видите, — показал он мне левую руку, на которой не хватало двух пальцев. — Но если вам интересно мое мнение, я так скажу — идеи у нас не было, потому и проиграли.

— Идеи? — не понял я.

— Идеи, — кивнул чиновник, потом уточнил. — Только, не простая идея, а с большой буквы. Вначале, когда большевиков прогнали, что было? Радости полные штаны, вот, узурпаторов выгнали, теперь заживем. Свою собственную республику построим, Антанта нам поможет, все будем счастливы. Антанта в Архангельск приехала, начала с большевиками воевать, дескать, наймиты немецкие, ату их! И наши, кто Великую войну прошел, с большевиками сражались, потому как обижены — мол, из-за коммунистов недовоевали, союзников предали, родную землю германцу сдали. А что потом? Германия капитулировала, англичане с аэропланов листовки над красными скидывали — дескать, хозяева ваши сдались, теперь и вы сдавайтесь. А большевики отчего-то сдаваться не пожелали, и плевать им с высокой колокольни, что немцы лапы кверху подняли. Вот здесь англичане с французами и задумались: а с кем мы воюем-то? С немцами-то еще ладно, но с русскими-то воевать не договаривались. Нам бы тогда тоже задуматься, а за что воюем? Допустим, против большевиков. Допустим, разгромим большевиков, а дальше-то что? У большевиков все четко, все по полочкам разложено, а у нас? Меньшевики одно говорят, эсеры другое, а где истина-то? Так-то, молодой человек.

— Вы сами-то кем были? Военным чиновником? — поинтересовался я.

— До февральской революции я главным криминалистом Архангельского управления полиции служил, — похвастался мой сосед. Представился: — Марков, титулярный советник. Вздохнул: — Если бы не февраль, глядишь, уже бы коллежским асессором сделался. И выслуга подходила, и должность соответствовала, требовалось только экзамен сдать, так это ерунда. А как уголовникам амнистию объявили, тюрьму почистили, мое бюро почти сразу и сгорело, вместе с асессорством.

— И сгорели, разумеется, альбомы с фотографиями преступников и дактилокарты? — догадался я.

— А вы умный юноша, — похвалил меня бывший криминалист. — Обычно говорят дактокарты.

— Стараюсь, — скромно потупил я глазки.

— Не поверите — даже сегодня не всех удается убеждать в неповторимости папиллярных линий, — оживился мой собеседник. — Мол, гадаете, ровно цыганки.

— Но злоумышленники-то верят, — усмехнулся я. — Если бы не верили, не сгорели бы ваши архивы.

— Это точно, — вздохнул криминалист. — А как бюро сгорело, потом и полицию разогнали, пришлось мне в военное ведомство переходить в простые учетчики. Жить как-то надо. А я архив десять лет собирал! У меня все расставлено по полочкам — здесь конокрады, тут мошенники, форточники, гастролеры. Я даже на мартышек фотоальбом завел и пальчики у них откатал.

— У мартышек? — удивился я, впервые услышав такой термин.

— Мартышками у нас мальчишек зовут, которые по баржам работают, — охотно пояснил Мартов. — Тащит, скажем, буксир баржу, а на нее мальчишки прыгают, курочат, что поценнее, и в воду. Иной раз с лодки заскакивают или баграми цепляются, а добычу на лодку кидают. Опасное это занятие, погибнуть можно, но мальчишки же в смерть не верят, правильно?

Я кивнул, прикинув, что если удастся отсюда выйти, так неплохо бы этого титулярного советника пристроить к настоящему делу. Хороший криминалист — это находка. Он и уголовному розыску первый друг и помощник, и нам.

Мы уже решили укладываться спать, как раздался шум, дверь распахнулась, и к нам едва ли не кубарем влетел... тот самый курносый красноармеец, арестовавший меня пару часов назад.

— Володя?! Аксенов?! — услышал я знакомые голоса, а потом увидел, что следом за курносым в помещение ворвались знакомые люди: комиссар Спешилов и Серафим Корсаков, а с ними незнакомый мужчина.

— Да тут я, тут, — ворчливо отозвался я, поднимаясь с пола. Кивнув своему соседу, сказал: — Вы уж тут посидите немного, разберемся, что к чему, найду вам работу по душе.

— Так вы и на самом деле чекист? — обомлел Марков.

Я не успел ничего ответить, как меня уже вытаскивали на волю, на свежий воздух.

— Товарищ Аксенов, примите мои извинения, — сухо произнес незнакомый мужчина, а потом догадался, что надо бы вначале представиться: — Конасов, начальник особого отдела сто пятьдесят четвертой дивизии. Готов понести наказание за действия своего подчиненного.

— Володька, ну ты скажи, есть же такие идиоты на свете?! — возмущался Спешилов. — Человеку поручили тебя отыскать, а он взял и под арест запихнул.

— Подождите, товарищ комиссар, дайте все объяснить, — сдержанно произнес главный особист дивизии.

— То есть, мое задержание произошло по ошибке? — решил я выяснить главное.

— Так точно, — по-военному доложил Конасов. — Товарищ Кругликов, начальник особого отдела армии прислал телефонограмму: выяснить, где находится особоуполномоченный ВЧК товарищ Аксенов, выполнявший особое задание в тылу врага, и доложить ему в течение дня. Я обратился в губернский исполнительный комитет, к товарищу Попову, выяснил адрес и дал приказ своему комвзвода Семенову уточнить ваше месторасположение и, по возможности, доставить ко мне.

— Володя, ты представляешь! — вмешался в разговор комиссар Спешилов. — Серафим прибегает, весь перекошенный — вы что, совсем с ума посходили, Вовку Аксенова арестовали? Мол, щас всем ледоколом выручать придем.

— Да не так было! — возмутился Корсаков. — Парни увидели, как Володьку ведут, сразу ко мне метнулись — мол, иди выясняй, за что арестовали, иначе сразу в Кронштадт радиограмму дадим и товарищу Троцкому, и Дзержинскому.

— Как Серафим явился, тут и от комиссара дивизии порученец бежит — мол, губернский комитет партии узнал об аресте своего товарища по подполью, собирается выяснять подробности в политотделе армии, а если внятно не объяснят, то обратятся в ЦК. Товарищ Спешилов, выясните, что здесь за самодеятельность? Если еще из РВС шестой армии позвонят, хреново будет, а про ЦК вообще молчу!

— Еще и Артузов побежит у Дзержинского выяснять — что за дела такие, Феликс Эдмундович, почему мне неизвестно? — повеселел я, представляя картинку.

М-да, дела. Если честно, даже приятно, что не забыли, не бросили.

Выдержка слегка изменила особисту, и он дрогнувшим голосом сказал:

— Не хочу перекладывать ответственность на своего подчиненного, но я не отдавал приказа арестовывать особоуполномоченного ВЧК. Семенову был отдан приказ отыскать, а он что делает? Арестовывает, под замок сажает, приходит и докладывает с довольной рожей — дескать, ваше приказание выполнил самолично, Аксенова отыскал. Спрашиваю — а где Аксенов-то? А Семенов — там, где положено, под арестом. Спрашиваю — а кто тебе команду арестовывать дал, а он мне — так вы и дали.

Дело ведь можно представить и так: особый отдел дивизии без санкции руководства арестовал особоуполномоченного ВЧК, члена коммунистической партии большевиков, имевшего задание от РВС. Здесь полетит голова не только у дивизионного особиста, но и у армейского, а Кругликов мне понравился еще с нашей первой встречи.

Мне стало немного жаль Конасова, но отвечать-то придется ему. И поделом.

— А здесь у вас что за тюрьма такая? — поинтересовался я.

— Сам только сегодня узнал, — признался Конасов. — Тоже самодеятельность комвзвода.

Ну ни хрена себе! Вот это, пожалуй, похуже ареста особоуполномоченного ВЧК. Мое задержание можно списать на случайность и, скажем так, на «эксцесс исполнителя». Но то, что под носом у главного особиста его подчиненный устроил собственную тюрьму — никуда не годится.

— Товарищ Конасов, я вынужден доложить об этом командованию дивизии и в политотдел армии, — сухо сказал комиссар бригады.

— Ладно, товарищи, — вмешался я. — Давайте сначала разберемся, что за тюрьма такая несанкционированная, и кто в ней сидит. — Обернувшись к часовому, позвал его: — Товарищ красноармеец, кто отдал вам приказ охранять здание?

— Товарищ Семенов отдал, наш командир взвода, — доложил боец и пожаловался. — Мы здеся по десять часов стоим, а положено не больше двух.

— Где остальные бойцы? — спросил я.

— Как где? В казарме, — пожал плечами караульный.

— Бегом в казарму, всех сюда зови, — приказал я. — Скажешь, товарищ Конасов приказал.

— Слушаюсь, — кивнул часовой, сделал шаг, а потом остановился и спросил: — А как же товарищ Семенов? Он меня с караула должен снять.

— Бегом исполнять! — заорал Конасов, и красноармеец побежал.

В общем, бардак полный. Командир взвода берет на себя роль, как минимум начальника особого отдела дивизии или губчека, подчиняет себе личный состав, устанавливает караулы. И часовой, насколько я помню, не должен срываться с места, не получив команды начкара или разводящего.

— Владимир, что собираешься делать? — спросил комиссар, признавая мое старшинство.

— Бойцов дождемся, устроим мини-фильтрацию, — пояснил я. — Конасов, тебе тюрьма лишняя нужна или нет? Правильно, на фиг не нужна, заключенных кормить придется. Но если мы сейчас просто так всех выпустим, без допроса, тоже неправильно. Семенов, как ни крути, командир взвода и боец Красной армии. Взвод при особом отделе состоит или от дивизии придан?

— От дивизии, — кивнул особист. — Мне еще штатное расписание не пришло, во всем отделе два человека.

Эх, а ведь это для особиста возможность выкрутиться. Мол, красноармейцы люди неопытные, виноват, не уследил. Может, арестовать его, паразита? Не знаю только, имею я на это право или нет? Армейского или фронтового особиста — точно не имею, это уже уровень самого Дзержинского либо его замов, а дивизионного? В принципе, могу и арестовать, а Спешилов поддержит со стороны политуправления дивизии. Впрочем, не буду. Конасов сотрудник особого отдела шестой армии, вот пусть Кругликов и решает, что делать со своим подчиненным — ограничиться выговором или расстрелять. Виноват, отдать под ревтрибунал. К тому же, как ни крути, речь идет о чистоте мундира. По идее, что должен сделать особоуполномоченный ВЧК, чтобы его коллега, а значит и карающие органы, не потеряли лицо? Ну, для начала расстрелять всех задержанных. Сорок человек для взвода, то в три-четыре приема изладят. Впрочем, если взвод полного штата. А может, затянется на шесть, а то и на восемь приемов. Семенова тоже можно расстрелять за превышение полномочий, а сам взвод расформировать, и все будет шито-крыто.

Но я этого делать не стану, и другим не позволю. Значит, сейчас всех быстренько допросить, и нехай домой чешут по холодку. И взять адрес титулярного советника, может и пригодится. Если он Архангельску не нужнее, заберу в Москву, только с Артузовым согласую.

Кстати, Семенова в камере еще не убили?

Глава 3. Новое назначение

А ведь я мог взять и просто уйти спать, так нет, опять отыскал на свою голову и прочие части тела лишнюю работу. Разве должен особоуполномоченный ВЧК, особа, так сказать, приближенная к самой верхушке руководства страны, лично проводить допрос такой мелкой сошки, как командир взвода? И не мои это обязанности, елки-палки! Мне нужна птица поздоровее, тетерев, а не ворона, так нет же, впрягся. А коли впрягся, деваться некуда.

Быстренько всех допросить, а потом разогнать по домам, не получилось. Когда вытащили из помещения мобилизационного пункта слегка помятого и оплеванного Семенова, отыскали местечко, где его можно допросить, из него полились признания, как вода из дырявого ведра. Ничего не скрывал, не отрицал, упирал на честность и пролетарское происхождение. Мол, сын пастуха, в армию добровольцем ушел, кается, просит простить.

А началось все с того, что командир взвода Семенов из самых лучших побуждений решил помочь своему непосредственному начальнику. Дескать, начальник особого отдела дивизии человек занятой и во всякие мелочи ему вникать недосуг. Спрашивается — зачем каждый раз докладывать товарищу Конасову об очередной партии офицеров или чиновников, которых сдают бывшие подчиненные? Выписать им расписку, определить под арест в подходящее помещение, и все дела. Помещение нашлось быстро — один из бойцов взвода, перебежчик из белой армии, сам из него призывался, а дальше пошло-поехало. Ну а то, что из карманов офицеров в солдатские вещмешки сами собой «перекочевали» деньги, золотые и серебряные часы, портсигары и все прочее, представляющее интерес, так это их справедливая добыча. Правда, сапоги и шинели с пленников пока не стали снимать, решив дождаться, когда начнутся расстрелы. И расстрелы Семенов планировал проводить сам, чтобы не отвлекать начальство, вот только место подходящее пока не нашел. А самое интересное, у бывшего командира взвода все бы могло получиться, если бы не прокол со мной.

Комиссару Спешилову пришлось самому сбегать в расположение бригады и привести сюда пару надежных взводов, чтобы разоружить и арестовать всех красноармейцев, приданных особому отделу, а особисту отправиться на обыск в казарму.

Корсаков оказался не у дел, но пообещал, что коли понадобиться прижигать язву капитализма, то он, как товарищ Троцкий, явится к нам с отрядом флотских, а пока пойдет на «Таймыр» сообщать, что с Аксеновым все в порядке.

К счастью, «мобилизаціонный пунктъ» имел несколько комнат. В одну — точную копию той, где сидели белогвардейцы, мы и определили бывших красноармейцев, а в еще одной я устроил допросную. Тут еще были какие-то комнаты, кабинеты, но смотреть их не пошел. Я же не собираюсь здесь задерживаться, правильно?

А вот двухведерный титан, обнаружившийся в одном из закутков, мне понравился, и я озадачил красноармейцев натаскать воды и вскипятить. И мне полезно, и заключенным не вредно.

Убедившись, что все при деле, решил еще разочек допросить командира взвода, теперь уже бывшего. Человек я отходчивый, но штыков, упиравшихся в спину, не забыл, равно как и хамства в отношение Галины. И как-то мне не верилось, что Семенов решил проявить инициативу из лучших побуждений. Никак не могу поверить, что он пастух и сын пастуха.

— Слушай, а отчего ты меня в контрики решил записать? — спросил я. — И не свисти, что неправильно начальника понял.

— Вот ей-богу, решил, что товарищ Конасов тебя, то есть вас, арестовать хочет, — начал креститься бывший командир взвода. — А мне что, я человек маленький. Приказано доставить, я и доставил. Ну ошибся малость, с кем не бывает? Я же у вас извинения попросил, что еще?

Странно, может быть, и на самом деле не врет? Если у парня в психике уже произошла некая трансформация, и он считает, что каждого, кого поручено лишь пригласить, требуется непременно арестовать, а потом расстрелять? Ладно здесь простой Ванька-взводный, а будь это человек повлиятельнее, вроде начальника особого отдела дивизии или комиссара Спешилова? Да такой половину Архангельска в тюрьму посадит, а вторую половину перестреляет. Нет, все равно что-то не сходится. Не верю.

— Семенов, а ты почему меня не стал обыскивать? — поинтересовался я.

— А чего тут обыскивать-то? — хохотнул бывший командир взвода. — Шинелка у тебя солдатская, шапка худая, чё с тебя взять-то?

— Вот это, например, — вытащил я из кармана шинели «дамский» пистолет.

— Ух ты, хорошая машинка, — с одобрением сказал Семенов. — И дорогая, наверное. Ниче, в следующий раз умнее буду. Увижу такого как ты, в грязной шинелке, обыщу, не побрезгую.

Похоже, до этого парня не доходят самые простые вещи, или он просто валяет ваньку.

— Слушай, Семенов, а ты так ничего и не понял? Не будет у тебя уже следующего раза.

— Да все я понял, — вздохнул бывший командир взвода. — От командирства отстранят, а по новой в начальники выбиваться — ой как сложно. А пока до комвзвода не дойду, только объедки достанутся, а все сливки командиры снимают.

Так-так, уже интересно.

— И кто еще сливки снимает, не подскажешь? — поинтересовался я.

— Не, не подскажу, — усмехнулся Семенов. — Ты, товарищ особоуполномоченный, как я понимаю, начальник большой, если самого особиста и комиссара бригады в разгон послал, но мне еще здесь жить.

— А ты уверен, что тебе долго жить осталось? — ласково поинтересовался я. — Тебе же, родной ты мой мародер, трижды расстрел положен.

— Э, погодите, товарищ уполномоченный, — заволновался Семенов. — Ну ладно, я виноват, что товарища из Москвы арестовал, а не к начальнику отвел, так разве за это расстреливают? Или ты шибко огорчился, что бабу твою обидели? Так на хрена тебе старуха сдалась? Была бы она помоложе, так еще ладно. Хочешь, я тебе прямо сегодня любую бабу найду? Молодую, да гладкую ...

От оплеухи Семенов слетел со стула. Не дело, конечно же, подследственных бить, но не выдержал.

— Жалобу в ВЧК можешь на меня написать самому товарищу Дзержинскому, — предложил я. — Бумажку дать?

— Не надо, — огрызнулся Семенов. — Ты этой бумажкой подотрись, начальничек.

О, наконец-то! А я-то ломал голову, как мне заставить его перестать валять деревенского дурачка. Великая вещь оплеуха. Именно не удар кулака, а чтобы было и больно, и обидно. Помнится, Антон Семенович Макаренко добился уважения у своих подопечных после оплеухи, отвешенной одному из балбесов. Стало быть, вся советская педагогика началась с простой затрещины. Есть у меня смутное подозрение, что у командира взвода уголовное прошлое, теперь же я в этом уверен на все сто процентов.

— Вижу, ты до призыва разгонщиком[1] был? — поинтересовался я.

— Ишь, умный какой, раскоцал, — покачал головой Семенов. — А как догадался?

— Так чего тут догадываться? — пожал я плечами. — Под деревенского дурачка косишь, а сложные слова выговариваешь, вроде — особоуполномоченный, да и манеры блатные не скроешь. Ты в Красную армию добровольцем пошел, чтобы лохов брить? Колись, детинушка, упираться уже нет смысла.

— Ага, держи карман шире, — осклабился уголовник. — Мне в армию впадлу идти. Силком затащили, думал, пару дней покантуюсь, сбегу. А нас на север отправили, и бежать-то отсюда некуда, леса кругом, будто не в армию попал, а дальнячок срубил[2]! Кого тут на разгон брать? Нищета одна. Вон, до революции-то лафа была, а как война началась, вообще малина. Сколько мы спекулянтов да барыг обнесли, ой-мэй! Да на одной водке рыжья варили, в тузах ходили. Приходишь к такому гладкому в полицейской форме и говоришь — мол, «сухой» закон нарушаете, господин хороший. Хочешь спокойно жить — делись. Так он тебе столько «катенек» отслюнявит, живи да радуйся. А теперь что? Революция, мать ее ети! Все богатеи не то сдриснули, не то по застенкам сидят.

Эх, парень, тебе бы самую чуточку подождать, до нэпа. Ленька Пантелеев да Иван Николаев тоже под чекистов «косили», когда совбуров грабили. Кончили, правда, плохо, но это уже другой вопрос.

— А как в Архангельск пришли, мой взвод в подчинение особисту дали — вот, думаю, можно и развернуться. Конасов же дурак, дальше своего носа не видит, даже с бойцами познакомиться не соизволил, вот раздолье-то где. А коли у тебя парни верные, делом повязанные, можно такого наворотить, а потом за бугор свалить, если рыжья надыбать.

— А я здесь каким боком?

— Да таким, — хохотнул вор, уже не таясь. — Особист мой, когда про тебя говорить стал, буркнул — вот ведь принесло на мою голову соглядатая московского. Я кое-кого поспрашивал, говорят — Аксенов мужик честный, справедливый. Я и подумал: если он честный, да справедливый, к чему такой? И товарищу Конасову помогу, и мне головной боли меньше. Я же чего хотел? Хотел тебя при попытке к бегству устосать, парням сказал, чтобы по моему сигналу валили, только народу на улице много, не рискнул. И ты, молодец, дергаться не стал.

— У тебя в подручных весь взвод ходил или как?

— Э, начальничек, так мы не договаривались, — протянул Семенов. — Я своих друганов не закладываю, пусть они даже не деловые, а так, сявки. И смысла мне нет вкладывать. Я, что, за это послабление получу?

— То есть, можно весь взвод к стенке ставить? — уточнил я.

— А по мне так хоть всю дивизию к стенке ставь. Хоть раком ее ставь, хоть к стенке. Меня же ты к стенке поставишь, да?

— Поставлю, — не стал я кривить душой.

— Меня поставят, так хрен ли о ком-то жалеть? — хмыкнул уголовник.

— Ну и ладно, — махнул я рукой. — Весь взвод, так весь взвод, мне уголовников не жаль. И цацки, которые ты у офицеров взял, хозяевам верну.

— Цацки-то им на хрена возвращать? — огорчился уголовник. — Меня ладно, шлепнешь, а цацки-то? Тебе не нужны, оставишь кому-нибудь. Офицериков все равно к стенке поставят, зачем им побрякушки?

— Если поставят, так вместе с цацками и закопают. А с мертвых снимать какой проворный начнет — руки поотрываю. Понял, что краденое добро счастья не принесет?

Уголовник глумливо развел руками.

— Ты, начальничек, про сокола с вороном сказку знаешь?

— А ты себя соколом мнишь? — поинтересовался я. — Дескать, лучше глоток свежей крови, чем мертвечина? Ты, гражданин Семенов, а ты точно Семенов? —Впрочем, мне без разницы, под какой фамилией тебя расстреливать. А кем себя мнишь — соколом или петухом щипаным, мне без разницы.

— Начальник, ты лишнее-то не базарь, — с угрозой произнес уголовник. — За слова-то отвечать придется.

— Перед тобой, что ли? — усмехнулся я. Подумав, махнул рукой. — Ладно, хочешь себя соколом считать, считай. Скажи-ка лучше, что ты с офицерами хотел сделать? Расстрелять, чтобы сапогами разжиться? Не маловато будет?

— Умный ты больно, — покачал головой бандит. — Догадаешься с трех раз?

— А что тут догадываться? Старо, как мир. Стал бы ты за офицеров с их семей выкуп требовать, а жены да матери за своих мужчин последнее тебе принесут. Так?

— Так. И бирюльки последние принесут, и сами перед тобой ноги раздвинут.

Дальше разговаривать с уголовником я не видел смысла. Он даже не больной, а сама болезнь, и от этой болезни есть только одно лекарство — пуля.

Пока беседовал с Семеновым, прибыл комиссар, а с ним еще и целая подвода с хлебом. Есть заключенные, их теперь надо кормить. Да я и сам от куска хлеба не отказался бы. Но вначале надо покормить задержанных. Не спросил Семенова — кормил он людей или нет, но скорее всего, нет.

Титан уже благополучно пыхтел, обдавая паром, а красноармейцы наливали кипяток в котелки и разносили по камерам.

— Володь, а ты чего к телефону не подходишь? — поинтересовался Виктор. — Звонок не слышишь?

А мне и впрямь показалось, что где-то что-то трезвонило, но решил, что слышу шум трамвая.

— А здесь телефон есть? — удивился я.

— Конечно. Это же мобилизационный пункт, он в кабинете начальника установлен.

Ну вот, разведчик называется. Не удосужился проверить.

— Правда я и сам недавно узнал, — засмеялся Спешилов. — Когда хлеб в горисполкоме выбивать ходил, спрашивают — не видал ли Аксенова? Знают уже, что мы с тобой с Мудьюга вместе бежали. Я и говорю — мол, его по ошибке арестовали, выручать ходил, а теперь он в мобилизационном пункте с задержанными порядок наводит. Попов, председатель, звонить кинулся, а ты трубку не взял. Новость для тебя есть.

— Вить, давай перекусим сначала, — взмолился я. — Я же целый день ничего не ел, живот подвело, уже ничего не соображаю.

— День... Да ты уже сутки не ел, — хмыкнул комиссар. — Тебя вчера утром задержали, а нынче уже новый день пошел.

— Сутки?

А ведь и точно. Весь вечер и всю ночь допрашивали, проверяли. То-то я думаю, отчего есть хочется?

Мы с комиссаром отправились в кабинет начальника. Правда, тот оказался заперт. Я уже стал обдумывать — как ломать дверь, а Виктор просто провел ладонью по косяку и с удовлетворением обнаружил наверху ключ.

— Так обычное дело, — пояснил комиссар. — Я сам иной раз ключ сверху кладу, чтобы не потерять.

— Охренел ты, товарищ комиссар. А как же режим секретности? Тебя особисты еще за задницу не брали за такие дела? — хмуро поинтересовался я.

— Володь, а что у меня может быть секретного? Оперативные карты у начальника штаба, секретные приказы — у командира бригады. Думаешь, шпионам нужна наглядная агитация или газета «Правда»?

— Витя, чтобы я больше о таком не слышал, — возмутился я. — Дело даже не в секретах, а в тебе. Найдется какой-нибудь дуралей, вроде Конасова, пришьет тебе отсутствие бдительности, и придется тебе долго потом с ушей пыль стряхивать. И пример опять-таки дурной подаешь.

— Вовка, не будь занудой! — жизнерадостно хлопнул меня по спине комиссар.

Мы с Витькой отыскали в кабинете стаканы в подстаканниках, сходили за кипятком и совершенно счастливые уселись за стол, где и на самом деле стоял телефонный аппарат.

Телефон — это хорошо. Вообще мне понравился этот мобилизационный пункт. Сделано все с толком, есть помещения разного размера и функционала. Не удивлюсь, если здесь и комната для задержанных отыщется. Будь я начальником Архангельской губчека занял бы это здание. Большие комнаты можно переделать под кабинеты или пока так оставить. Будут еще задержанные, будут.

— А хочешь главную новость услышать? — жизнерадостно поинтересовался комиссар.

Мне уже не хотелось слышать никаких новостей. Сейчас бы домой, да спать. И Галинка наверняка беспокоится обо мне.

— Какую?

— Звони на коммутатор, проси, чтобы соединили с председателем губисполкома, сам и узнаешь, — предложил Спешилов. — Сейчас, подожди, телефон Попова вспомню.

Виктор нахмурился, припоминая, кивнул:

— Значит так, телефон товарища Попова тридцать два — четырнадцать.

Ух ты! Всегда завидовал людям, способным запоминать номера телефонов с первого раза. Мне же приходилось раскладывать номера на исторические даты, так проще. Значит, тридцать два, начало Смоленской войны, а четырнадцать, тут уж понятно.

— Алло? Барышня, мне тридцать два — четырнадцать. Скажите — Аксенов.

Через полминуты в трубке послышался голос Михаила Артемовича, руководителя подполья. Теперь уже бывшего.

— Владимир Иванович? К нам из Москвы телеграмма. Слушаете? Сейчас прочитаю. Так... Назначить товарища Аксенова Владимира Ивановича уполномоченным ВЧК по Архангельской губернии на правах начальника губчека. Дзержинский. — Я начал что-то блеять, но Михаил Артемович продолжил: — Подожди, Владимир Иванович, не все. Еще одна телеграмма. Читаю: «Назначить товарища Аксенова Владимира Ивановича председателем правительственной комиссии по расследованию злодеяний интервентов и белогвардейцев на Севере. Подпись предсовнаркома Ленин». Так что поздравляю тебя, а завтра жду на совещании. Думай, как работу станешь налаживать.

Я положил телефонную трубку и с тоской посмотрел на комиссара.

— Вить, а тебе в бригаду рядовые бойцы не нужны? — с грустью спросил я. — Берданку мне дадите, патронов штук сорок, мне и хватит.

— Давай, товарищ председатель губчека, трудись! — гнусно заржал Спешилов. — С берданкой бегать и без тебя люди найдутся, а ты руководи.

— Гад ты, Витюха! А еще другом прикидываешься.

Спешилов заржал еще гнуснее.

— Ага, гад. Зато и ты поймешь, каково это в шкуре начальника ходить. Да не переживай ты так, — продолжал комиссар издеваться. — Не справишься — снимут, может даже и не расстреляют. А не расстреляют, возьму тебя простым бойцом.

[1] Разгонщик — мошенник, изымающий ценности под видом сотрудника правоохранительных органов.

[2] Срубить на дальнячок — отбывать наказание на севере.

Глава 4. Подвести под монастырь или размышления уполномоченного

Правильно сказал товарищ Сталин о кадрах, которые решают все. И мне, в первую очередь, пришлось думать о структуре губчека и о людях, которые станут занимать должности. Структуру, не мудрствуя лукаво, я взял прежнюю, знакомую еще по Череповцу: отдел по борьбе с контрреволюцией, отдел по борьбе со спекуляцией. Подумав, добавил сюда отдел учета и сектор криминалистики. Отдел учета получался самым многочисленным, потому что он станет заниматься фильтрацией пленных и задержанных. Но назвать отдел «фильтрационным» не очень-то презентабельно.

Чтобы обеспечить отделы начальниками и оперативными сотрудниками, пришлось «трясти» губернский исполнительный комитет, у которого людей и так не хватало. Погрустили, постонали, но начальников и замов мне дали, а оперативников пришлось брать из бригады товарища Терентьева. Как будут работать — покажет время и обстановка. Единственный руководитель «приобретенный» мной лично — начальник сектора криминалистики Николай Иванович Марков. А то, что он титулярный советник — ничего страшного. Вон, командарм шестой армии товарищ Самойло вообще бывший генерал, и ничего. Зачем мне криминалист, я пока не знал, но то, что в будущем он понадобится — это точно. Еще для сектора нужны фотографы, не меньше двух. Их я собирался задействовать, когда станем работать с наиболее важными задержанными. Они же пригодятся, когда начнем фиксировать результаты «деятельности» союзников. Фотография — очень важный документ, особенно пока не изобрели фотошоп. Пусть пока товарищ Марков старается, связи своими трясет, фотографов вербует, аппаратуру собирает, реактивы, а заодно пусть поищет хоть какие-то остатки своих архивов. Так не бывает, чтобы исчезло все. Еще ему поручено отыскать уцелевших сотрудников жандармерии, сыскной полиции, военной контрразведки (которая царская) и приглашать на работу в ЧК. Откажутся — не обижусь, согласятся — возьму и к делу приставлю. Это в рабоче-крестьянскую милицию запрещено принимать сотрудников царской охранки и прочих спецслужб, а про ЧК ничего не сказано. Далее, мне понадобятся интенданты, снабженцы. При тех масштабах, которые вырисовываются, придется заниматься хозяйственной деятельностью — помещения, дрова, керосин, а самое главное — продукты. И личный состав надо кормить-поить, и задержанных. Я сам при всем желании повсюду не успею, да и опыта снабженца у меня нет. Значит, пишем в штатное расписание хозяйственную часть в составе хотя бы двух-трех человек. Потом, разумеется, она разрастется, но пока пусть такая. С другой стороны... какие два-три? А возчики? А кладовщики? Берем десять.

Потомки обязательно скажут, что Аксенов Владимир Иванович — палач Архангельска с руками по локоть в крови, создатель концентрационных лагерей и все такое прочее. А может быть, в этом мире не будет Перестройки и той грязной пены, вылившейся на могилы создателей нашего государства? А если будет... что ж, мне уже все равно. Позднее скажут, что у нас ничего не получилось, что мы так и не сумели построить справедливое государство, вернувшись к капитализму. Что я могу сказать? Сказать, что мы в этом не виноваты, вся вина лежит на наших потомках? Нет, не скажу. Но, знаете, мы, по крайней мере, пытались сделать этот мир лучше и чище.

Виноват, это только лирическое отступление, а мне теперь работать, как не снилось никакому папе Карло.

Первое, что необходимо сделать — в самые кратчайшие сроки «разгрузить» город Архангельск, убрав из него всех пленных солдат и офицеров, задержанных чиновников правительственных учреждений, предпринимателей, активно сотрудничавших с Белым правительством. Скажете — для чего? Да все просто. По самым скромным подсчетам, после освобождения Архангельска в плен сдалось около пяти-шести тысяч белогвардейцев. Сейчас их у нас около двух тысяч, остальные где-то в пути, но скоро подтянутся. Точнее — их сюда приведут. И что дальше? Взять и просто распустить их всех по домам? Нет, извините. Для начала нужно проверить — чем ты занимался, будучи во враждебной армии, насколько виноват перед Советской республикой. Одно дело, если ты простой солдат или офицер не выше ротного, совсем другое, если ты был у белых командиром полка, и выше. А если имел отношение к контрразведке или разведке? Понимаю, что без них не обойдется ни одна армия мира, но другая армия тоже проявляет к ним интерес. Вот я, лично как сотрудник особого отдела очень желаю знать и про белую агентурную сеть в шестой армии, и ее «выходы» выше, на Москву, и все прочее. Проверим, отпустим. Ну, или придется расстрелять, как пойдет.

Итак, если в отдельно взятом городе у вас имеется пять-шесть тысяч военнопленных, а тюрьма вмещает от силы тысячу-полторы, придется отыскивать для содержаний арестантов подходящие помещения, приставлять охрану, и все прочее. Реально же это будет выглядеть так: мы займем рабочие клубы, кинотеатры (их целых два на Архангельск), учебные заведения. Сами понимаете, что для содержания узников они не приспособлены. Значит, арестанты смогут шастать туда-сюда, провоцировать драки, общаться с населением, совершать правонарушения и прочее. А это в ближайшие месяц-два совершенно излишнее. И охраны понадобится больше, а это тоже плохо.

Я не уверен, что Советская власть прямо сейчас сумеет обеспечить всех содержащихся под стражей полноценным пайком. Мне обещали, что полфунта хлеба выделят каждому, но что такое двести с небольшим грамм для здорового мужика? А где взять больше, если рабочие получают по триста грамм, а служащие по двести пятьдесят? И ждать, что в ближайшие месяцы что-то улучшиться, не стоит. Голодные бунты заключенных нам обеспечены. Кому нужен бунт в черте города? Правильно, никому. А ведь его подавлять придется и, не исключено, что кровью. Да, придется, а что делать?

Большинство военных — жители самого Архангельска, либо губернии. Стало быть, ко всем зданиям станут приходить родственники, чтобы повидать родных и любимых, понесут передачки. Дело похвальное, разумеется, но это дополнительные проблемы и беспорядки. А есть и еще один момент, о котором пока мало кто догадывается, но он проявится. В тесных помещениях, где находится много людей, непременно найдется хотя бы один заболевший. Из мест заключения болезнь перекинется на Архангельск, и всё: город потеряет не меньше четверти населения. А с врачами у нас не густо. Так. Задача номер один — отыскать среди пленных и прочих задержанных, врачей, фельдшеров, акушеров, а даже и медбратьев.

Итак, уже вырисовывается некая картинка. Освобождаем Архангельскую тюрьму, которая станет для нас главным резервом, и куда станем помещать либо самых опасных, самых важных, либо напротив, безобидных задержанных. И еще бывшего комвзвода Семенова туда определю. Пока некогда с ним возиться, но мне очень интересно узнать — что за командиры такие, что сливки снимают? Расскажет, никуда не денется. Стало быть, первыми туда отправляются врачи и прочие медицинские работники. Туда же определим кадровых офицеров. Не думаю, что их осталось много, человек сто, не больше. С этими тоже разбираться в первую очередь. Офицеры военного времени, «химические» офицеры, отставники, прапорщики из «вольноперов» пока подождут.

Стоп. А на фига мне самому разбираться с кадровыми офицерами? Нехай этим занимается товарищ Конасов. Допрашивает, фильтрует, а потом отправляет кого куда — кого под расстрел, а кого в Красную армию. Военспецы товарищу Троцкому позарез нужны. Скоро предстоит поход в Польшу, а там еще барона Врангеля бить, дел хватит. Стало быть, профессионалы понадобятся.

Хотя, Конасову я бы и подводу с покойниками не доверил, профукает. Придется самим работать. Но все равно, кадровых офицеров придется держать в Архангельске. Сюда же, в тюрьму, определим членов правительства, генералов, потенциальных разведчиков и контрразведчиков. Так, кого еще оставляем?

Расстрелять, разумеется, самое простое, только это не по-хозяйски. Разбазарим все кадры, а нам еще социализм строить. А с кем строить-то? Романтиков у нас предостаточно, но нам технари понадобятся, учителя. Хм. Технари и учителя. Значит, учителей можно прямо сейчас отправлять по домам, взяв с них подписки, и обязательство встать на учет в волостной военный комиссариат. Их, вроде бы, уже должны восстановить. Нехай детей учат. Инженеры и мастера скоро понадобятся и на судоремонтных заводах, и в порту. Архангельск — морской порт, а после интервентов флот поредел, придется восстанавливать. Не говорю, что прямо сейчас, но через год или два, придется. Значит, этих тоже пока оставим в Архангельске. Пусть горисполком свяжется с портовиками, определят, какие специалисты им потребуются в первую очередь. А заодно пусть порт определяет масштаб ущерба от интервентов: какие суда угнаны в Англию, какие по милости союзников погибли. Кстати, куда запишем «Вайгач», отправленный Вилькицким с караваном судов к Колчаку за зерном? Серафим Корсаков говорил, что корабль наскочил на скалу и погиб. Пожалуй, «Вайгач» тоже можно приплюсовать к потерям от интервентов и белых. А еще впишем сюда паровые котлы, предназначавшиеся для лесопильных заводов Сибири. Их, правда, наши сами матросы выкинули за борт, потому что в Сибири за ними никто не явился, но виноваты-то все рано белые.

И еще с «Кузьмой Мининым», подорванным не без моего участия, что-то надо решать. Если он затонул в Северной Двине, так можно и вытащить, пригодится. А ежели дотянул до Белого моря и уже там ушел на дно, запишем на происки интервентов.

И вот опять мысли возвращаются к тюрьме. А ведь и там можно отыскать ценные кадры. Начальник тюрьмы нехай остается прежний. Потом проверим, если заворовался, обирает заключенных, то расстреляем. Если нет, пусть сидит. В принципе, человек при своем деле, а тюрьма нужна при любом режиме. Не может такого быть, чтобы там не было собственной хозяйственной части. Уточню, а тюремного интенданта или замначальника по АХЧ — да и шут с ней, с его должностью, мне важна сущность, заберу себе и сделаю помощником по хозяйственной части. Опыт снабжения заключенных у него должен быть, пусть работает, а со временем подготовим собственные кадры.

Теперь, самое главное. А куда я дену всех остальных, которых останется не меньше трех тысяч?

А что делали наши предки, пока не было тюрем? Правильно, отправляли злодеев и прочих в монастырь, на покаяние и для изоляции. Не зря же выражение «подвести под монастырь», которое часто употребляют, но мало кто задумывается о его значении, сегодня бы звучало как «подвести под тюрьму». Есть у нас Соловецкий монастырь, есть Холмогорский. Пожалуй, пока и хватит. И находятся пусть и недалеко, но на отшибе, и охранять не трудно, и сбежать проблематично. Тем более, что капитан Чаплин, которому не давали покоя лавры адмирала, однажды свергнул Северное правительство и даже отправил министров на Соловки. Правда англичане потребовали вернуть всех обратно, что и было сделано, но какое-то время правительство посидело на нарах. Ничего, им даже полезно. Пожалуй, надо бы такое внедрить в будущем — берем высокопоставленных чиновников, отправляем в тюрьму недельки на две, потом возвращаем обратно. И чиновникам польза, и народу приятно.

А если члены правительства побывали в роли узников на Соловках, так почему бы там не разместить пленных солдат и офицеров? Стало быть, тысячу человек на Соловки, еще тысячу в Холмогоры. Ага. Значит, потребуется охрана, провизия и все прочее. С охраной проще — возьму у армейцев столько, сколько мне надо. Начальник дивизии повозмущается, но даст, куда он денется. Доблестная шестая армия воевать в ближайшее время ни с кем не будет, пусть несет другую службу, если у нас пока нет внутренних войск.

Стало быть, для начала отправлю на Соловки и в Холмогорский монастырь две партии арестантов, человек по пятьдесят с охраной. Пусть пока готовят монастыри к приему узников из расчета тысяча человек на обитель. Нары сооружают, иноков «уплотняют» и все прочее. Топоры и пилы отыщут, или опять мне о том думать? И как мне обозвать эти лагеря? Концентрационными? Нет, не нравится. Ладно, оставим историческое названия — лагерь особого назначения. СЛОН и ХЛОН. Начальников подыщем из числа рабочих потолковее, вот пусть они головы и ломают — как обеспечивать пропитанием контингент, чтобы успеть, скажем, создать на Соловках хоть какой-нибудь запас еды до ледохода.

Значит, лагеря создали, народ в них пораспихали, вот тут и приступаем к «фильтрации». Для начала — подробные анкетные данные, чтобы знать — сколько у меня людей, какие профессии наличествуют, состояние. Ну а уже потом перекрестные допросы, сопоставления и все прочее. Первыми начнем отпускать простых солдат, это да. Но... Может так получиться, что под видом простого солдата затаилась какая-нибудь «вражина»? Может.

Эх, а ведь фильтрация-то затянется. Ладно, если в два месяца уложимся, а если нет? Ну, если нет — значит нет. Посидят лишний месяц, ничего страшного. Меня потом поругают, воспоминания напишут, как им тяжело было в чекистских подвалах. Ничё, если мемуары напишут, значит живы остались. Главное, не пустить все на самотек и не превратить Архангельск с окрестностями в большое кладбище, как это сделали мои коллеги в той истории.

Так, первое дело наметили, абрис нарисовали. Следующее по значимости — изъятие оружия у населения. Подозреваю, что если пройтись по домам городских обывателей, смогу вооружить целую дивизию. Думаю, боевых действий с белыми уже не предвидится, но, если говорить языком штампов, могут «иметь место отдельные вылазки контрреволюционных элементов». Вот и пусть контрреволюционные элементы вылезают наружу не с оружием, а без. А еще, как показывает исторический опыт, в период социальных катаклизмов увеличивается количество преступлений, а преступник с огнестрельным оружием гораздо опаснее, чем без оного.

Но ходить и обыскивать каждый дом — замучаешься. Потом, чуть-чуть погодя, пройдемся и по домам, обыщем и все отыщем. Покамест стоит поискать только крупные «начки». Кто мне здесь сможет помочь? Само-собой, мой эксперт-криминалист, служивший делопроизводителем в военном отделе. Что-нибудь да знает. Далее, надо вытащить из тюрьмы героя войны, самоназванного начальника ополчения полковника Витукевича. Он и обстановку должен хорошо знать, и места хранения оружия. Не исключаю даже, что в его собственном доме до сих пор имеется арсенал. В принципе, одноногого кавалера стоило бы расстрелять, но мы этого делать не станем. Берданки у него отберем, отправим на склад и поставим охрану. И самостийные ополчения пресечем, это да. Пусть лучше начальник дивизии увеличит количество патрулей в городе. Красноармейцы, по крайней мере, подчиняются воинскому уставу.

Кажется, сумел наметить самые важные дела, это уже неплохо. Разумеется, что-то «нарисуется» дополнительно, о чем-то я не подумал, но главное сделано. Мне бы порадоваться минуток пять, но что-то мешало. А что именно? И тут до меня дошло, что нынешняя Архангельская губерния сейчас включает в себя и Кольский полуостров! Стало быть, в самое ближайшее время мне придется ломать голову еще над одной партией военнопленных и задержанных гражданских лиц. Ведь Мурманск, стопудово, начнет отправлять их сюда.

Еще Мурманская область, то есть нынешний уезд в составе Архангельской губернии — это еще и граница с Норвегией. И это тоже моя головная боль. Пока там обустроят заставы, запустят пограничные корабли, придется обходится теми силами, которые есть. И нарушителей границы ловить, и браконьеров гонять.

А еще, Кольский полуостров — это я уже знал (или знаю?) по моей прежней службе, один из богатейших полуостровов в мире! Насколько помню, там содержится около тысячи минералов — четверть от всех известных на нашей планете. Железо, никель, цирконий... Как говорится, список можно продолжить. Правда, об этом сегодня известно только мне, да немногим геологам. Ферсман, как я помню, в двадцатом году откроет апатитовые месторождения. Апатиты — это Хибины, потом еще найдут медно-никелевое месторождение поблизости от Мончегорска. Правда, Мончегорска еще нет, но он появится.

Жаль, что я неправильный «попаданец». Иначе «открыл» бы какое-нибудь месторождение и почивал на лаврах до конца своих дней. Нет уж, нет уж, пусть каждый занимается своим делом. Пусть Александр Евгеньевич Ферсман (кстати, он академик или еще нет?) организует свою экспедицию, открывает, что ему и положено, а мы, органы ВЧК, поможем ему с охраной и со всем остальным, включая соблюдение строгой секретности!

Глава 5. Совещание личного состава

За последние три недели мне стало казаться, что вся моя жизнь — это сплошные заседания и совещания. Помимо своей основной работы я теперь участвую в заседаниях Архангельского губернского комитета РКП (б) как член комитета, в совещаниях губернского исполнительного комитета, приходится бывать и на заседаниях горкома и горисполкома, посещать рабочие коллективы. Бывают еще и экстренные совещания-заседания, вроде того, что требуется срочно спасать «Соловья Будимировича».

«Соловей Будимирович» — ледокол, вышедший еще в январе из Архангельска в Мурманск, но по дороге, в Баренцевом море, попавший в ледовый плен и отнесенный в Карское море. Его мог бы спасти «Кузьма Минин», но правительство Северной области запретило использовать ледокол, потому что на него у них имелись собственные виды. Теперь чтобы спасти «Соловья» из ледового плена (там восемьдесят четыре человека экипажа и пассажиров), нужен ледокол типа «Святогора», а тот, между тем, уже угнан в Англию и нужно обращаться к английскому правительству, а еще и в Норвегию, чтобы те помогли углем и провизией, а потом и участием ледокола в спасении «Будимировича».

Мне с некоторым трудом удалось убедить товарищей из губернского исполнительного комитета, что обращаться напрямую к правительствам Англии и Норвегии Архангельский губисполком не имеет права, и что это прерогатива Совнаркома. Меня поначалу обозвали бюрократом и чинушей, но когда я пообещал, что в дискуссии вступать не стану, а просто арестую тех сотрудников — а то и весь губернский исполнительный комитет, которые через голову Москвы попытаются устанавливать дипломатические отношения с другими государствами и раздувать сепаратистские настроения, призадумались, спросили — что же такое «сепаратизм» и отправили телеграмму в Кремль, самому Ленину[1].

А у меня еще есть Комиссия по расследованиям жертв интервенции и должность начальника губчека.

Сегодня я провожу совещание среди оперативного состава — двух заместителей, четырех начальников отделов и сорока сотрудников. Пожалуй, так много подчиненных у меня еще никогда не было. А ведь у меня еще батальон охраны, раскиданный по разным берегам Северной Двины, и целый взвод красноармейцев, приданных Архангельскому губчека в качестве силовой поддержки.

Я уже рассказал сотрудникам о наших главных задачах, теперь перешел к практическим вопросам.

— Итак... — чуть было не брякнул по привычке «товарищи офицеры», но вовремя спохватился и сказал, — товарищи чекисты, объясняю вам первый и последний раз. Оперативный сотрудник имеет право задерживать подозрительную личность на срок до десяти суток. О каждом задержании вы обязаны составить рапорт на мое имя, изложить подробно и отдать его начальнику. Образец рапорта имеется. Далее — записать все данные о задержанном в книгу учета. Задача — в течение этого времени вам требуется собрать доказательство его вины. Или напротив — вы устанавливаете, что человек невиновен. Если виновен — материалы передаете в ревтрибунал, нет — приносите гражданину извинения и отпускаете его домой. Если по каким-то причинам, подчеркиваю, уважительным причинам! — сотрудник не успел собрать доказательства вины, рядовой чекист идет к своему начальнику, объясняет ситуацию и продлевает срок задержания до одного месяца. Опять-таки, пишется рапорт. Если этого окажется мало — опять-таки, по очень уважительным причинам, начальник отдела идет к моему заместителю, и срок задержания продлевается до трех месяцев. Будет мало трех месяцев — идете ко мне. Вопросы?

Какое-то время в кабинете для заседаний стояла такая тишина, что было слышно, как жужжит проснувшаяся муха.

— Хочу спросить... — начал один из оперативников, но я остановил его:

— Товарищи, договариваемся сразу. Если задаете вопрос своему начальнику, для начала требуется встать, потом спросить разрешения, четко назвать свою должность и фамилию, а вот когда начальник разрешит — тогда и зададите вопрос. Все ясно?

Народ загудел:

— У-у...

— Тут у нас чё, армия, что ли?

— Отставить! — рявкнул я так, что проснувшаяся муха упала в обморок, а потом для полноты эффекта треснул кулаком по столу, отчего стол загудел, а кулак заболел. Подождав, пока изумленные сотрудники притихнут, заговорил снова:

— У нас, дорогие товарищи, не армия, у нас еще строже. И мы с вами силовая структура государства, а не банда подпольщиков-анархистов. Мы — сотрудники ВЧК! Значит, дисциплина должна быть еще тверже, чем в армии. Что непонятно? Если кто-то считает, что сотрудники чека должны походить на войско батьки Махно, только скажите. Есть желающие?

Желающих сравнить ВЧК с анархистами отчего-то не нашлось. Я слегка снизив тон выразительно сказал:

— В нашей Конституции сказано, что все трудящиеся должны защищать РСФСР с оружием в руках. Защита завоеваний революции — это наше почетное право. Но каждое право — это еще и обязанность. Если республика доверила вам оружие, доверила власть, то ваша обязанность соблюдать революционную дисциплину! Итак, повторяю еще раз, есть вопросы?

— Можно вопрос, товарищ начальник? — поднялся с места тот самый оперативник. Откашлявшись, парень представился: — Сотрудник чека Рогозин.

— Разрешаю, — кивнул я, пропуская мимо ушей слово «можно». Если сейчас начну объяснять, что ему и кого можно, это уже перебор.

— Почему у рядовых сотрудников прав меньше, чем у начальников отделов? Чем я хуже?

Ну да ничего себе вопросик! Я таких еще ни разу не слышал. Но если вопрос задан, требуется ответить.

— На вопрос «почему», отвечаю так — потому. Вы рядовые оперативники, а они начальники отделов. Ваша задача — решать оперативные, сиюминутные вопросы, а самое главное — четко исполнять приказы. Задача начальников — командовать, вникать в ситуацию, определять круг задач, стоящих перед сотрудниками, а еще нести ответственность не только за себя, но и за вас. Впредь за подобные вопросы стану лишать премии.

— Премии? — сразу же оживился народ.

— Премии, — подтвердил я. — В самое ближайшее время Москва определит размеры наших окладов и, соответственно, премий. За хорошую работу сотрудников начнем поощрять, за плохую — лишать премии. Для поощрения будет создана специальная комиссия, а лишить премии могу только я по рапорту начальника отдела.

Тут я не врал. Штатное расписание уже отправлено на подпись к Дзержинскому, тот подпишет, а бухгалтерия установят наши оклады, размеры премий.

Но первым, кому выпишу премию, станет не тот чекист, что на днях сумел задержать бывшего подполковника контрразведки, умело скрывавшегося от нас, а того парня, что предложил систематизировать работу по учету военнопленных. Я даже удивился — почему сам до этого не додумался?

А идея очень проста — воспользоваться опытом библиотек. На каждого задержанного заводим карточку, куда вписываем самое основное — ф.и.о., возраст, гражданскую специальность и место службы в белой армии. Потом расставляем карточки по ящичкам — в этом Северо-Двинский фронт, тут Железнодорожный, внутри разделители по полкам и подразделениям. Ну, и так далее. Теперь гораздо проще проводить допросы, собирать характеристики, выявлять среди солдат офицеров, а среди простых чиновников интересных персонажей. Вон, недавно выявили гражданина Мефодиева, одного из гласных Архангельской городской думы, ответственного за агитацию и пропаганду, зачем-то пытавшегося прикидываться секретарем-делопроизводителем. А так как бывший гласный имеет диплом врача и солидный опыт работы, то я и определил его по основной специальности — создавать медицинскую часть на Соловках, но не в качестве арестанта, а на правах сотрудника администрации лагеря. Вот если бы не врал, так и вообще отправили гражданина домой, пусть бы занимался частной врачебной практикой. Но в СЛОНе Мефодиев уже развернул бурную деятельность, отыскав себе и помощников, и ассистентов, а теперь забрасывает меня не то требованиями, не то просьбами, касающимися лекарств.

Вот, тоже надо сделать зарубочку в памяти — как следует пошерудить в порту, проверить, не осталось ли где на заброшенных кораблях запасов лекарств?

— Разрешите обратиться, товарищ начальник губчека? — вытянулся по стойке смирно один из моих начальников отделов. Вот, сразу видно, что человек служил в армии!

— Начальник отдела по борьбе со спекуляцией Муравин. Вопрос — для чего разводить лишнюю бюрократию? Мне кажется, вполне достаточно вписать данные задержанного в учетную книгу тюрьмы, вот и все.

— Товарищ Муравин, — позволил я себе слегка улыбнуться. — О бюрократии мы поговорим чуть позже, на совещании руководства.

Не стану же я в присутствии рядовых сотрудников рычать на начальника отдела, говорить о необходимости соблюдать порядок в делопроизводстве и о дублировании документации. И пусть учет станет двойным во избежание «пропаж задержанных» или утраты хоть рапорта, хоть журнала. И бедный Муравин не знает, что рапорт и запись в книге учета — это еще цветочки! Не знаете вы, что такое настоящая бюрократия. Вы еще скоро начнете писать протоколы о задержании, об осмотре места происшествия и все остальное.

Муравин сел, немного раздосадованный, что на его вопрос не ответили, но в то же время удовлетворенный. Конечно, любой начальник, даже маленький, желает считать себя причисленным к категории «избранных».

— Еще вопрос, товарищ начальник, — поднял руку один из оперативников. — Сотрудник губчека Замораев. Почему вы против того, чтобы Архангельской губчека предоставили право самой производить расстрелы контрреволюционеров?

Похоже, рабочее совещание начинает превращаться не то в комсомольское, не то в профсоюзное собрание. Но отвечать на вопрос придется. Эх, почему я не могу задвинуть речь о правовом государстве, о необходимости разделения властей? Увы, учение о диктатуре пролетариата учит другому.

— Потому что в этом случае есть большая опасность, что мы можем уподобиться столыпинскому военно-полевому суду. Вы слышали о военно-полевых судах, товарищ Замораев?

Замораев неопределенно повел плечами. Ну откуда уроженец Архангельской губернии, где не было помещичьего землевладения, может знать о крестьянских восстаниях первой революции?

— Но о Столыпине-то хоть слыхали?

— Еще бы! Министр-вешатель, — воспрянул Замораев.

— Разъясняю. В нашу первую революцию, когда крестьяне принялись делить барскую землю, премьер Столыпин приказал подавлять восстания, а для этого учредил военно-полевые суды. Приходит рота солдат в деревню, зачинщиков арестовывают, а потом командир выносит решение — повесить этого и того (на самом-то деле военно-полевые суды действовали немного по-другому, да и состояли не из одного офицера, но уж очень удобно все сваливать на министра-вешателя). Если мы сами станем арестовывать граждан, производить расследование, выносить приговоры и приводить в исполнение, то чем мы лучше министра-вешателя?

— Товарищ Аксенов, сравнили тоже! — обиженно хмыкнул чекист. — То — Столыпин-вешатель, а то мы — сознательные революционные чекисты.

— Хорошо, товарищ Замораев, убедили, — кивнул я. — Сегодня же отправляю телеграмму товарищу Дзержинскому, чтобы он утвердил для Архангельской губчека должность палача, а я назначу на эту должность именно вас.

— Э, а чего сразу меня-то? — испугался парень. — Вон сколько народа у нас сидит.

— Так это ваша инициатива, товарищ. Вы знаете правило — проявил инициативу, работай, претворяй в жизнь. — Под усмешки и легкий хохоток товарищей Замораев сел. — Тихо-тихо товарищи, — пришлось мне призвать народ к порядку. — У нас с вами и так очень много возможностей. Что же касательно права расстреливать...

Я принял задумчивый вид, мысленно поделил зал на четыре части, остановился взглядом на каждой из них, скользнул по лицам присутствующих. Теперь можно начинать.

— Товарищи, я работаю в Чрезвычайной комиссии с июля одна тысяча девятьсот восемнадцатого года, — начал я свою речь. — Думаю, что проработал в ВЧК больше, чем вы все, вместе взятые.

Удобная, между прочем, методика. Я останавливаю взгляд на части зала, а каждому кажется, что смотрю именно на него. А я продолжал:

— Может так выйти, что человека расстреляют по ложному оговору? Может. Может так случиться, что в наши ряды проникнет контрреволюционер, поставивший своей задачей дискредитацию органов ВЧК? По вашим лицам вижу, что может. А может такое быть, чтобы чекист сводил старые счеты?

Я сделал паузу, чтобы народ проникся. Дождавшись, пока не начнут кивать, опять взял слово:

— Поверьте, если мы расстреляем невинного человека, его уже не воскресим. И тот, кто повинен за эту смерть, потом станет мучиться до конца своих дней. Если, разумеется, он не законченная скотина и не тайный белогвардеец. Так вот, мы разыскиваем врагов революции, собираем доказательства их вины, готовим обвинение для революционного трибунала, а уж его задача — взвесить все доказательства и принять решение.

— А если ревтрибунал отпустит контрика? — раздался голос с места. — Допустим, скажет, что доказательств недостаточно?

— Значит, кто-то из нас плохо поработал. Мы должны предоставлять трибуналы такие документы, чтобы комар носа не подточил. А все слова о революционном чутье, сознательности, это из области мистики. Мы материалисты и должны руководствоваться фактами, а не эмоциями.

Решив, что на сегодня слов достаточно, я уже собрался распускать народ, как с места поднялся паренек в жилетке, поверх гимнастерки, и в круглых очках.

— Товарищ Аксенов, у меня к вам вопрос не как сотрудника ВЧК, а как рядового комсомольца. — Парень поправил очки, спохватился: — Прибылов Саша, член РКСМ.

— Слушаю вас, комсомолец Прибылов, — улыбнулся я поощряющее.

— Вопрос такой. Почему вы берете на службу бывших сотрудников полиции и жандармерии?

— И сколько сотрудников полиции и жандармерия я взял на службу? Сто человек, двести?

— А это неважно, — рассек ладонью воздух комсомолец, словно шашкой рубанул.

— А почему вы считаете, что я обязан отчитываться перед вами? — поинтересовался я довольно холодно.

— Вы обязаны отчитаться не передо мной, а перед комсомолом в моем лице! — твердо заявил комсомолец.

— Товарищ Прибылов... Саша, кто направил вас на работу в Архангельскую чрезвычайную комиссию?

— Комсомольская организация судоремонтного завода, — гордо заявил Прибылов. — Наша ячейка была создана еще в период оккупации.

— Очень жаль, что комсомольская организация такого уважаемого завода направляет на работу в ЧК несознательных сотрудников, — сказал я, изображая легкую грусть. — Придется мне, как члену Архангельского губкома коммунистической партии большевиков отправить в вашу ячейку ходатайство о вашем отзыве и замене на более толкового комсомольца. Садитесь, Прибылов, а еще лучше — покиньте помещение.

— Товарищ Аксенов, почему? — возмутился комсомолец.

— Потому, что настоящий комсомолец должен понимать, что он не имеет права требовать отчетов от старших товарищей — членов РКП (б). Потому, что настоящий комсомолец, ставший чекистом, должен понимать, что ВЧК очень нуждается в разного рода специалистах, включая криминалистов. Это, дорогой товарищ, непрофессионально с вашей стороны. А еще комсомолец-чекист должен понимать, что у молодой Советской республике пока нет нужных специалистов, и мы вынуждены использовать специалистов старой России. Все, товарищ Прибылов, вы свободны. Оружие и мандат оставьте в приемной у секретаря.

Может быть, и не стоило так жестоко поступать с парнем. Думаю, он руководствовался искренними убеждениями. Что ж, это урок не ему, а остальным, которые попытаются задавать подобные вопросы своему начальнику. Ух, а не пытаюсь ли я вводить авторитарную манеру управления? А хоть бы и так. В такой организации, как наша, демократия не только не нужна, а даже вредна. Что там про слово начальника? Вот именно... Для подчиненного, оно должно стать законом. Не согласны? Пожалуйста, в вышестоящий орган, в коллегию ВЧК или к самому Феликсу Эдмундовичу.

[1] Неоценимую помощь в спасении ледокола окажет Фритьоф Нансен, своим авторитетом «надавивший» и на Англию, и на Норвегию. Экипажу доставлят уголь и продовольствие. «Соловей Будимирович» будет выведен из льдов в июне 1920 года. Помощь Англии и Норвегии обойдется в два миллиона норвежских крон. Кстати, количество пассажиров и членов экипажа увеличится с 84 до 85 человек, так как одна из женщин-пассажирок родит девочку. В 1921 году ледокол получит название, с к

оторым и войдет в историю, став «Малыгиным».

Глава 6. И снова Семенов

Я сидел и читал последнюю сводку от начальника СЛОНа о прошедших «фильтрацию». Из общего количества, составлявшего восемьсот человек, за месяц удалось проверить только двести. Отдельным списком шли те, кого можно сразу же выпускать — рядовые солдаты, простые горожане, работавшие в отделах правительства. И, что важно, все они проживали либо в самом городе, либо в губернии. Наложил резолюцию красным карандашом «Освободить с отправкой по месту жительства и постановкой на учет как неблагонадежных», расписался. Постановка на учет означала, что личная карточка переместится в ящик с соответствующей формулировкой, а личное дело станет пребывать в нашем архиве. Если человек ничем себя не запятнает, не проявит неуважение к Советской власти, не начнет бросаться с топором на председателя комбеда (тьфу ты, комбеды уже прикрыли), то папочка так и пролежит до лучших времен, до тех пор, пока историкам не откроют личные дела арестованных[1], а нет — всегда можно извлечь, сдуть пыль и приплюсовать к новым прегрешениям старые.

Полистал второй список. С этими что? Здесь пока много неясностей, непоняток. Взяв синий карандаш, написал: «Оставить до окончательной проверки».

А вот в этой папке у меня списки офицеров. Товарищ Троцкий уже выгреб не только кадровых, но и тех, кто получил погоны во время войны после школ прапорщиков. Проведя для таких фильтрацию в ускоренном порядке, отправил в Москву семьдесят пять человек. С плеч долой! Мне их теперь охранять не требуется, и паек им Красная армия должна предоставлять. Не иначе отправят бедолаг ротными командирами на Польский фронт, где они все и сгинут. Но это, извините, уже не моя вина, а тех, кто затеял эту авантюру. Троцкий, вроде бы, возражал, но я не помню.

Но радоваться уменьшению количества задержанных рано. Что-то убыло, а что-то прибыло. Отправил партию Троцкому, а из Мурманска прибыл очередной этап заключенных. Расстарался мой заместитель, которому поручено руководить Кольским уездом. Что б ему пусто было! И где он их и берет-то, бывших белогвардейцев? Что, не могли господа офицеры в Финляндию рвануть? Забыли, как на лыжах ходят? Ушли бы, так и черт с ними, мне хлопот меньше. А теперь ими занимайся, место ищи, паек у губисполкома выбивай.

И тут зазвонил телефон.

— Владимир Иванович, на проводе начальник Архангельской тюрьмы, — сообщил усталый женский голос. — Будете разговаривать?

— Соединяйте, — коротко ответил я, недоумевая, что могло понадобится от меня начальнику тюрьмы.

— Товарищ Аксенов, это Власов, начальник тюрьмы. Вы должны меня помнить...

— Давайте покороче, — в нетерпении перебил я.

— Товарищ Аксенов, у меня Семенова хотят забрать, а вы велели, чтобы он оставался в тюрьме вплоть до вашего распоряжения.

Я не сразу и вспомнил, кто такой Семенов. Был бы Констандополус, или Салескериди, а хоть бы Неумой-Копыто, другое дело. Семеновых у меня в списке человек десять. Потом дошло.

— Кто хочет забрать? — поинтересовался я, но ответ и так очевиден.

— Особый отдел дивизии. Сказали — приказ начособого отдела.

Первая мысль — поднять по тревоге свой взвод, ехать в тюрьму и там положить всех особистов мордами в грязный снег. Но мысль как пришла, так и ушла. Если две структуры ВЧК устроят войну в отдельно взятом городе — ничего хорошего не будет, тем более что формально этот Семенов является красноармейцем и, стало быть, у особого отдела есть на него право «первой ночи». Другой вопрос — зачем уголовник вдруг понадобился товарищу Конасову? Впрочем, об этом потом.

— Товарищ Власов, у особистов есть какие-нибудь документы на Семенова? Письменный приказ Конасова, ордер или что-то еще?

— Ничего нет, все на словах. Мол — им поручили изъять, они и прибыли.

— Скажешь товарищам из особого отдела, что отдашь им Семенова лишь по письменному приказу товарища Конасова. Дескать, этот сиделец у тебя на особом положении, его в тюрьму сам уполномоченный по Архангельской губернии определил, и под расстрел идти тебе не хочется. Будет бумажка — будет Семенов. Понял?

— Так точно, товарищ Аксенов, всё понял, — обрадовался Власов.

— Вот и молодец, что все понял. А я к тебе сейчас своих людей пришлю, с ордером, ты им Семенова и отдашь, чтобы у тебя с особым отделом мороки не было.

Я положил трубку на рычаг, хмыкнул, а потом начал выписывать ордер на изъятие из Архангельской тюрьмы гражданина Семенова. Правда, его имя и отчество я вспомнить не смог, но решил, что Власов мне иного Семенова не отдаст. Закончив, шлепнул печать и вызвал в кабинет Кирилла Пушкова — толкового парня, числившего простым оперативником, но бывшего у меня вроде «чиновника для особых поручений».

— Кирилл, возьми пару бойцов, машину и привези сюда Семенова из тюрьмы, — приказал я. — Начальник в курсе.

Отправив Пушкова исполнять приказ, прикинул, что, если особисты уже и пришли к Конасову, им понадобится какое-то время, чтобы поругаться, а потом составить какую-нибудь бумагу. Стало быть, парни успеют забрать уголовника. Так, а куда я этого Семенова дену? Стоп, а ведь у меня здесь есть небольшой карцер, я его заприметил с самого первого раза, но пока не выпало случая воспользоваться. Значит, подойдет.

На всякий случай пошел проверять. Карцер и в самом деле на месте, внешний запор наличествует, и даже есть деревянный топчан. Пожалуй, для Семенова слишком шикарно. Но комнатенку успели набить всякой дрянью — сломанной мебелью, старой одеждой. Откуда все только и берется? Пришлось озадачить подчиненных, чтобы срочно вынесли все барахло. У дежурного по ЧК теперь появится еще одна задача — присматривать за узником и, если понадобится, водить его в сортир. Кипяток у нас есть, с пайком тоже что-нибудь порешаю.

В ожидании Семенова решил позвонить в бригаду, позвать комиссара. Спешилов, как всегда, к телефону шел долго, но явился-таки.

— Здравия желаю, товарищ комиссар, — поприветствовал я друга.

— О, если из ВЧК звонят, значит им что-нибудь нужно, — насмешливо отозвался Виктор.

— Это точно, — не стал я спорить. Спросил: — Вить, ты на Конасова рапорт в политотдел подавал?

На том конце провода произошла заминка, потом вздох Виктора:

— Слушай, собирался, все некогда было. А потом решил — да ну его к черту. Конасов за своих подчиненных ответственность нести должен, но, вроде бы, особых дел натворить не успели, ты жив остался.

— Ясно.

— У тебя там что-то стряслось? — забеспокоился комиссар. — Помощь нужна? Если что — я могу рапорт прямо сейчас написать, хоть в дивизию, хоть в политотдел армии.

— Ну, сейчас уже вроде писать и смысла нет, поезд ушел, но ты держи руку на пульсе событий. Как знать, может мне помощь политотдела армии и понадобится.

Пободаться с особым отделом дивизии мне хватит и собственной власти, но союзники в этом деле не помешают. Есть, разумеется, еще и Кругликов, непосредственный начальник Конасова, в Москве есть Артузов, но это лишь в том случае, коли сам не справлюсь. К тому же, мне же и самому интересно теперь, что за рыба такая, товарищ Конасов?

Тут в дверь постучали и явился Пушков.

— Товарищ начальник губчека, арестованный Семенов по вашему приказанию доставлен, — доложил Кирилл.

— Заводи, а сам пока здесь побудь, — приказал я, а при появлении Семенова сделал радостное лицо: — Какие люди! Семенов, друг ты мой недострелянный, как же я рад тебя видеть. А ты рад? — Крепко взяв уголовника под локоток, подвел его к стулу, усадил. — Семенов, мне от тебя нужна правда и только правда. Станешь говорить или снова про честь воровскую начнешь свистеть?

— Я, начальничек, уже все сказал, — развалился уголовник на стуле.

— Товарищ Пушков, — сделал я официальное лицо, повернувшись к чекисту. — Вы подтверждаете, что подследственный пытался напасть на вашего начальника?

Кирилл, если и не понял, что сейчас будет, кивнул:

— Так точно, товарищ начальник губчека.

— Вот видишь, Семенов, мои товарищи подтвердят, что ты на меня напал, — с удовлетворением заметил я, но оружие доставать не стал. Если вытащишь, придется стрелять. Вздохнув, продолжил: — Товарищ Пушков, можете быть свободны.

Кирилл пожал плечами и вышел, а Семенов, явно слегка обеспокоенный, пробурчал:

— Я, начальник, все понимаю. Ты своим псам кивнешь — они что угодно подтвердят, а свистнешь, вообще меня на ремни порежут.

— Это точно, — кивнул я. Пристально посмотрев в глаза уголовнику, сказал: — Только ведь, Семенов, я такого делать не стану. Не в моих, знаешь ли, правилах из подследственных показания выбивать. И пистолетом у виска трясти не стану. Захочу тебя пристрелить — пристрелю, а пугать не стану.

— Ты, начальник, мне уже один раз расстрелом грозил, — усмехнулся уголовник. — А я жив пока.

— А я тебе не грозил, — пожал я плечами. — И жив ты лишь потому, что мне еще нужен. Тебя расстреляют, врать не стану. Другое дело, когда именно тебя расстреляют. Это может быть и завтра, и через месяц. Жить-то, небось, хочешь, а?

— Жить хочу, — усмехнулся Семенов. — И лишняя неделя жизни лишней не бывает. Знаешь, начальник, почему люди перед смертью себе могилу роют, а не трепыхаются? Почему сапоги снимают, рядышком ставят, а?

— Знаю, Семенов, я все знаю. Я даже знаю, что в камере, где ты сидишь, у нижних нар доска выломана, где ты «нычку» делал.

Про копание могилы и сапоги я понял давно. Еще когда сам сидел в тюрьме, а потом, когда везли на Мудьюг. Жить человеку хочется до конца, до самой последней секунды. Пока ты жив, на что-то надеешься, потому и кажется, что пока бросаешь землю, неспешно стягиваешь узкие сапоги, еще что-нибудь может измениться.

Про «нычку» я, разумеется, не знал, как и не знал камеру, где сидел уголовник. Но я сам сидел в той тюрьме, а нары там однотипные, и ломать доску удобнее именно в нижних. Но на уголовника это произвело впечатление.

И в этот момент снова зазвонил телефон. Девушка на коммутаторе что-то пробормотала, а потом произошло соединение.

—Аксенов, почему ты забрал бойца моей дивизии? — раздался в трубке гневно-рыкающий голос.

— Вежливые люди вначале должны представиться, а уже потом хамить, — рыкнул я в ответ. — Товарищ военный, не слышу вашей фамилии.

— Фамилия моя Филиппов, начдив восемнадцатой стрелковой дивизии, — рыкнула трубка.

— Товарищ начальник дивизии, а вы с кем сейчас разговариваете? — поинтересовался я более вежливым тоном. — Вы разговариваете не просто с начальником Архангельского губчека, а особоуполномоченным ВЧК по губернии. Если хотите, я сейчас отправлю телеграмму товарищу Дзержинскому, чтобы он подтвердил мои полномочия для вашего командарма. — Не давая Филиппову вставить хоть слово, сказал: — Сейчас я повешу трубку, вы немного остынете, потом перезвоните мне, и мы с вами снова поговорим.

Я бросил трубку, повернулся к Семенову и улыбнулся ему:

— Вот видишь, гражданин бывший командир взвода, какие силы задействованы ради какого-то уголовника. Не знаешь, отчего?

— Знаю, — угрюмо сказал Семенов. — Начальник мой бывший с кичи откинуться обещал, а нынче меня замочить решил.

Ишь ты, какие информированные бандиты пошли. Сидят в тюрьме, и все про всех знают.

— Неужели маляву кинули? — поинтересовался я.

— Какую маляву? — удивился Семенов. — Я и слова-то такого не знаю. Но я же в этой тюрьме сидел раньше, вертухаи знакомые есть, шепнули. — Посмотрев на меня исподлобья, попросил: — Начальник, дал бы мне ман подырить. Уши опухли, спасу нет.

— Их бин, ман подырить? — переспросил я, гадая, на каком языке меня спросили и о чем, потом дошло, что раз «пухнут уши», то уголовнику хочется покурить. Это что, феня такая? Не знал. Сам я так и не начал курить, но коробка папирос в столе имелась. Памятуя ту девушку, из числа «радикальных коммунистов», запасся на всякий случай.

— А зайчика? — попросил уголовник, с наслаждением обнюхивая папироску.

Зайчика? А, так это он огоньку просит.

— У тебя из курительных принадлежностей только губы? — пошутил я старой, но для него еще не слыханной шуткой. — В двух словах — про Коносова что сможешь сказать?

— Да про него много что скажу. И про то, как красноармейцев по его приказу обирали, и про тех, кого расстреляли, и про деревни, которые по его приказу обирали, а народ на мороз выгоняли.

Я только кивнул. Посмотрев на уголовника, сказал:

— Если сейчас все про Конасова и остальных расскажешь, месяц жизни тебе еще гарантирую. Да, и папиросы можешь себе забрать. Спичек у меня нет, попросишь, дадут. А еще если про вертухаев вспомнишь, знакомцев твоих, по одному дню добавлю за каждого. Только без балды.

Выглянув в коридор, крикнул:

— Дежурный! — Дождавшись чекиста, приказал: — Задержанного в камеру. Вызовешь Пушкова, скажешь ему, что я приказал допросить. Да, спички ему дай, или зажигалку какую.

Когда дежурный уводил задержанного, опять зазвонил телефон.

— Владимир Иванович? А это Куприянов, помнишь такого?

Куприянова, комиссара дивизии, в отличие от начдива, я немного знал.

— Иван Федорович, рад вас приветствовать. Как там ваш командир? Небось, уже полки выдвигает, цепи строит? Я пока приказал круговую оборону занять, но, если он артиллерию выдвинет, нам хана. Придется всей чрезвычайной комиссией в партизаны уходить.

Комиссар дивизии на том конце провода хохотнул, а рядом с ним кто-то что-то пробурчал. Кажется, начдив тоже пытается слушать наш разговор.

— Да ладно, Владимир Иванович, подожди пока. Я знаю, у тебя опыт подполья большой, но может, и так сможем договориться. Начдив уже малость отошел. Сам понимаешь, любого взбесит, если арестовали подчиненного без твоего ведома. Расскажи лучше, чего ты с Конасовым поцапался?

— Так, товарищ дивизионный комиссар, ты бы тоже поцапался, если узнал, что тебя расстреливать собирались.

— В каком смысле, расстреливать? — не понял комиссар. — Ко мне сейчас Спешилов прибежал, кается, что не доложил вовремя — мол, комвзвода Семенов, что был особому отделу придан, приказ начальника не так понял, и решил тебя арестовать, вместо того чтобы доставить в особый отдел, как положено.

— Так я и сам только сегодня выяснил, что на самом-то деле Конасов отдал Семенову приказ меня арестовать, а потом пристрелить при попытке к бегству. И, кроме этого, много чего интересного вылезло, за что начальника особого отдела можно в трибунал отдавать.

— А как узнал?

— Н-ну, товарищ комиссар, — протянул я насмешливо. — Кое-какие вещи я рассказывать не могу. Назовем это так — выяснилось оперативным путем.

Куприянов дядька толковый, про «внутрикамерную» разработку знать должен, а то, что все вышло случайно, об этом знать ему не нужно. Самое главное, что начальник тюрьмы проявил бдительность и не забыл позвонить. Ну и я, тоже немного молодец, что не стал сразу расстреливать Семенова, а чуть-чуть попридержал, и вот, интересные вещи теперь всплывают. Даже жалко, что не сам допрашиваю уголовника, послушал бы, может еще бы на что-то «подраскрутил».

— И что делать, Владимир Иванович? Мы с начдивом Конасова арестовать не можем, не имеем права. А ты?

Я задумался. А вот хрен его знает, имею я право арестовать начальника особого отдела дивизии, или нет? Как начальник губернского чека — точно нет. А как уполномоченный ВЧК по Архангельской губернии? Хм. Нет, не знаю, но скорее всего, что тоже нет. А почему я должен его именно арестовывать? Снять с должности имею право, но об этом нужно сообщить непосредственному начальнику Конасова, товарищу Кругликову.

— Чего молчишь, Владимир Иванович? — настаивал комиссар.

— Думаю, — признался я. Помедлив еще немного, сказал: — Есть два варианта. Первый — мы задерживаем Конасова, отправляем его под охраной в Вологду, пусть его судьбу решает Кругликов.

— А второй?

— А второй предпочтительнее и для вас, и для меня, и для особого отдела армии.

— Говори, Владимир Иванович, не томи, — настаивал комиссар дивизии.

— Запереть его в комнате, и оставить револьвер с одним патроном. И записку какую-нибудь оставить — мол, виноват перед партией, прошу никого не винить.

[1] Так. Личные дела граждан, даже если прошло сто лет, открыты только для родственников.

Глава 7. Привет от комсомола!

Сегодня закончил работу пораньше — не в двадцать три часа, как оно было последнее время, а в двадцать один. А все потому, что нынче (как говорят в этих местах — «нонеча») состоялось лишь одно совещание, да и то, связанное с одной, не самой важной, проблемой, вставшей перед губкомом — следует ли принимать в ряды РКП (б) людей, чье прошлое недостаточно чистое? Тех, кого задерживало ВЧК или кто подвергался «фильтрации»? Спорили не очень долго, потому что с самого начала предложили высказаться мне, а я высказал свое мнение, что в каждом конкретном случае нужно разбираться индивидуально, и вопрос о приеме в ряды РКП (б) — это тоже индивидуальный процесс, тем более что с прошлого года существует кандидатский срок, в течение которого можно оценить будущего коммуниста, а коли понадобится, так и затребовать на него дополнительные данные. А уж попасть в ВЧК или пройти «фильтрацию» может любой и каждый, тем более что среди задержанных добрую треть составляет молодежь, насквозь несознательная, отправленная на фронт под угрозой репрессий. Потому, лупить людей кувалдой по головам не стоит, а напротив, нужно дать им время и возможность осознать свою неправоту, а членство в партии поможет им стать достойными строителями светлого будущего. И вообще, в белом и с крылышками у нас никого нет.

Радуясь, что смогу урвать лишний час-другой сна, оставил последние указания дежурному, а сам спустился вниз. По должности мне теперь положена машина — целый «Роллс-Ройс» с утепленной кабиной и обогревом. Кажется, раньше он возил самого Чайковского, а до этого принадлежал Архангельскому губернатору. Мне же достался по странной случайности — все автомобили к моменту моего назначения уже разобрали, и «перераспределять» авто в свою пользу показалось не слишком удобным. А этот красавец после какой-то аварии пребывал в гараже, и никто из руководства губернии на него не претендовал. Зато среди моих «подопечных» оказался неплохой автомеханик, которого я приспособил к делу. Парень отрихтовал вмятину, отрегулировал двигатель, и теперь у меня к зависти всех прочих номенклатурных персон самый лучший автомобиль во всем Архангельске. Председатель губисполкома Михаил Артемович уже «подкатывался» ко мне — мол, не хочу ли поменять свой «Роллс-Ройс» на две машины поплоше? Дескать, негоже руководителю советской власти иметь машину хуже, нежели начальнику ЧК, на что я лишь фыркнул — дескать, а где ты раньше был, пока авто простаивало? Тем более что «Роллс-Ройс» использовался не только как мое личное, но и как служебное авто — на нем ездили арестовывать особо важных злоумышленников, выезжали по необходимости в окрестности. Были бы бензоколонки, можно далеко ездить, а с канистрами неудобно.

Но сегодня, впервые за много дней, я решился пройтись пешком. Мне и идти тут всего-ничего, но хотя бы голова отдохнет от затхлости кабинета и лютого махорочного дыма, исходившего из кабинетов моих подчиненных. Я бы их вообще выгонял курить на улицу, но, увы, эпоха еще не та. Курили везде и всюду, а на совещаниях я старался найти местечко у окна, чтобы имелось хотя бы чуть-чуть свежего воздуха. Но сразу скажу — помогало слабо.

— Владимир Иванович, завтра как всегда? — для порядка поинтересовался Антон, мой водитель и автомеханик.

— Ну да, без четверти семь, — кивнул я.

Начинать рабочий день в семь утра — очень даже неплохо, а приходить раньше смысла нет. Вот еще бы заканчивать часов в семь-восемь вечера, чтобы нашлось время почитать книги, это было бы здорово. Но у меня сейчас едва находилось время, чтобы просмотреть «Правду», да бегло полистать «Известия Архангельского Совета».

— Может, все-таки на машине, Владимир Иванович? — спросил мой водитель, переминаясь с ноги на ногу.

Я только махнул рукой, решив, что пока иду домой, приведу в порядок мысли и слегка отойду от рутинных дел. Эх, плюнуть бы на текучку, на административные и организационные дела, да и заняться чем-нибудь интересным. Мне до сих пор не давало покоя «наследство» английского поляка или польского англичанина Зуева. Его кабинет в архангельской библиотеке до сих пор опечатан по моему приказу, а почтовые карточки лежат в моем кабинете.

Жандармский специалист, некогда бывший ротмистром, со странной фамилией Книгочеев, привлеченный к работе, лишь пожимает плечами — сам он не шифровальщик и с картинками как средством передачи информации ни разу не сталкивался. Его делом была перлюстрация почты подозрительных лиц, включая и нашего библиотекаря.

С ротмистром Книгочеевым у меня вообще произошла любопытная история. Оказывается, он является активным читателем Архангельской городской общедоступной библиотеки и когда экс-титулярный советник Макаров привел экс-жандарма ко мне, тот внимательно посмотрел на меня, и спросил:

— А вы, гражданин начальник ВЧК, в библиотеке не работали? Лицо мне ваше знакомо, но оно раньше выглядело чуточку моложе — бороды не было.

Я сам не жалуюсь на зрительную память, но Книгочеева отчего-то не помнил. Впрочем, из своего закутка, именуемого «переплетной мастерской», сложно что-либо усмотреть. К тому же желающих заполучить книгу оказывалось больше, чем я мог бы запомнить. Скрывать свою службу в библиотеке смысла не было, и я кивнул.

— Скажите, товарищ начальник...

— Можно просто — Владимир Иванович, — разрешил я.

— Да, Владимир Иванович, если вы работали в библиотеке, значит, ВЧК интересовал господин Зуев? — полюбопытствовал Книголюбов.

— В том числе и он, — ответил я, слегка покривив душой. Опять-таки, та самая случайность, что является неопознанной закономерностью.

— Знаете, а я начинаю уважать Чрезвычайную комиссию, хотя в июне восемнадцатого меня чуть не расстреляли, — покачал головой бывший ротмистр.

— Знаете, даже странно, — хмыкнул я, едва не прибавив — у вас еще все впереди, но не стал пугать человека. Сказал только: — Обычно сотрудников вашего уровня арестовывали раньше.

— У нас даже начальника Управления генерала Мочалова арестовали лишь в конце июня, — сообщил Книгочеев.

— А разве последним начальником жандармского управления был не полковник Фагоринский? — удивился я, вспомнив, что полковник сейчас пребывает в Крыму.

— Нет, Егор Матвеевич ушел, или как я недавно узнал — «его ушли», в мае пятнадцатого года, а на смену ему пришел генерал-майор Мочалов. Фагоринского вынудили уволится, потому что он начал проявлять интерес к библиотекарю. Но Егор Матвеевич передал свои материалы преемнику, а генерал, хотя и в меньшей степени, но тоже занимался Зуевым.

— Интересно, а куда могли подеваться материалы Мочалова? — не то спросил, не то подумал вслух я.

— Насколько я помню, товарищ Лукьянов — начальник Архангельского ЧК, при аресте генерала изъял из его квартиры все рукописи и бумаги. Скорее всего, там имелись и материалы по Зуеву. По крайней мере, копии писем, что мы снимали с писем директора библиотеки, я передавал генералу. Официально нам вообще запретили трогать Платона Ильича, но неофициально, знаете ли, мы по нему работали.

Фамилию Лукьянова я уже слышал. А бумаги, вероятней всего, чекисты отвезли на улицу Лютеранскую дом семь, где тогда размещалась ЧК. После захвата города интервентами и белыми, в здании Архчека располагались и штаб, и еще какие-то организации. Искать теперь бумаги, изъятые у Мочалова, бесполезно. Но может попробовать? Надо только уточнить, кто сейчас занимает здание. Уж не штаб ли бригады, где служит мой друг комиссар? Ладно, отправлю туда кого-нибудь из ребят, пусть пошарят по чуланам, по чердакам. Шансы, что удастся что-то найти, близки к нулю, но что я теряю?

Когда я вошел в должность, то пытался отыскать хотя бы какие-то следы своих предшественников, стоявших у истоков Архангельской ЧК. Но, увы. Кто погиб, защищая город, а кто был позже расстрелян или замучен в концлагере. Одно могу сказать — парни и девчата (в составе Архчека аж три девушки!) труса не праздновали, и дрались до конца. А ведь ребята раскрыли злосчастный заговор за неделю до переворота и, вполне бы могло так случиться, что никакого вторжения и не случилось. Просто, из-за недостатка опыта они чуть-чуть поспешили, арестовав второстепенных лиц, позволив скрыться настоящим главарям вроде Чаплина.

Но я все равно их всех отыщу, пусть даже мертвых. Все-таки, есть надежда, что хотя бы кто-нибудь остался в живых. Мало ли, как могла сложиться судьба.

— Увы, Владимир Иванович, по Зуеву я вам ничего не могу сказать и ничем не смогу помочь, — развел руками отставной ротмистр.

— А что с генералом Мочаловым? — поинтересовался я. — Его Архчека не расстреляло?

— Он теперь не то во Франции, не то еще где-то. Арестовать-то его арестовали, но даже допросить толком не успели. В августе началось вторжение, стало не до него. А потом генерал взял семью, сел на ближайший корабль. Мы ему говорили, что нелепо уезжать из страны, если большевики вот-вот падут, но генерал сказал, что большевики никуда не денутся, а падем мы.

— Значит, по карточкам ничего, — подытожил я.

— Пока ничего, но может, впоследствии что-то и выясним, — утешил меня бывший ротмистр. — Почтовая карточка может быть и проверкой связи — дескать, информация получена. В этом случае открытки можно смело хранить, не находя в них никакого потаенного смысла. А еще возможен вариант, что иллюстрация служит неким приказом — обратить внимание, выяснить, и так далее. Агент мог заранее иметь некую книгу с условными картинками или с их описанием. Получил открытку, смотрит рисунок, а там уже готовая схема действий, или определенный приказ. В общем, тьма вариантов. Но, коль вариантов тьма, то мы исходим из принципа Оккама.

— Выбираем самый простой и считаем, что открытка, это всего лишь сигнал агенту, что его информация получена, — кивнул я, давая понять экс-ротмистру, что мы тоже почитывали не только классиков марксизма-ленинизма, но знакомы и с трудами более древних философов. Правда, только в цитатах.

Я шел и мечтал, как стряхну с плеч все эти начальственные заморочки и возьмусь-таки за интересное дело. И с Зуевым бы хотелось поставить точку, пусть он теперь и за пределами Советской России, и с его агентурой. Надо бы кого-нибудь из ребят, кто потолковее, специально отрядить по этому направлению. Пусть библиотеку изучают, квартиру Платона Ильича (мне не до нее), отрабатывают все архангельские связи библиотекаря. Что-нибудь да найдут. Только, кого? Может, Кирилла?

Впрочем, размышления и воспоминания не помешали мне заметить, что между домами скользнули две какие-то странные тени, пытавшиеся избежать освещенных мест. Впрочем, в апреле двадцатого года в десятом часу вечера освещенных мест в нашем городе маловато.

Разумеется, можно предположить, что в меня влюбились две отчаянные архангельские гимназистки, провожавшие до дома объект их воздыханий, но, если следовать многомудрому Уильяму из Оккамы, меня снова собираются убивать.

Как бы невзначай я сунул руку в карман и снял браунинг с предохранителя. До места, где я продолжал квартировать, оставалось всего ничего, но путь проходит по открытому пространству, а впереди еще один дом. И там, по логике, должен быть кто-то еще. Скорее всего, меня собираются взять в классические «клещи». Это простое совпадение или меня давно караулят?

Хм... А чего они от меня ждут? Так, начнут стрелять сзади, если не попадут сразу, я побегу «змейкой», а тот, что в засаде, поймает меня на прицел? Ох, ребята, да вы малость перемудрили.

А ведь вы сейчас нервничаете, желаете поскорее покончить с этим грязным и мокрым делом, мечтаете пристрелить этого чекиста.

Не дожидаясь, пока начнутся выстрелы, метнулся вправо и вместо того чтобы изображать императора Александра II, бегающего под пулями, развернулся и присел на одно колено.

Есть! Преследователи выскочили и принялись стрелять, только не по мне, а по тому месту, где, по их мнению, я должен быть.

— А-а! — раздался крик боли.

Я же говорил, перемудрили. Кто же устраивается в засаде на линии огня? Теперь вот, подстрелили своего. Впрочем, думы думами, а рука уже сама вскинула браунинг, а указательный палец выжал спусковой крючок. Один раз. Второй.

Я и раньше стрелял неплохо, а теперь, когда от этого искусства зависела моя жизнь, а не только запись в аттестационном формуляре, пришлось учиться набирать не только искомые тридцать пять, нужные для подтверждения квалификации и классности, а сорок пять из пятидесяти. Потому попал оба раза туда, куда целился. И пуля калибра 6.35 бьет с короткой дистанции хоть и не так убойно, как 7.62, но тоже достаточно болезненно. Вишь, катаются по земле, кричат от боли. Не иначе, кость мои пули задели. Так, а где третий?

Как же я вовремя! Третий, слегка оправившись от ранения, вскидывает оружие, но руки дрожат, и пуля, предназначавшаяся мне, уходит куда-то в небо, а мой выстрел вбивает парню кусок свинца прямо в лоб вместе с лобной костью. Жаль, разумеется, но два «языка» у меня есть.

На выстрелы, громко топая подкованными сапогами, уже бежали патрульные.

— А ну кто тут стрелял? Бросай оружие!

— Я начальник Архангельского губчека Аксенов, — веско сказал я, помахав удостоверением перед солдатами.

В этой части города патрулировали красноармейцы из бригады Терентьева, где и служил комиссаром Виктор Спешилов, и почти все бойцы знали меня если не в лицо, то хотя бы по фамилии. Я же вместе с ними освобождал Яренск от белых, а такое не забывают.

— Товарищ Аксенов, что случилось? — спросил один из бойцов, похоже, бывший старшим патруля.

Присмотревшись, я узнал красноармейца. Сейчас ...

— Товарищ Ануфриев? — уточнил я.

— Точно, не забыли, — расплылся солдат в улыбке. — Мы ж с вами вместе в штыковую ходили.

— Было дело, — кивнул я едва ли не с удовлетворением. Потом развел руками: — Но там хоть беляки бились лицом к лицу, а тут чуть рядом с собственным домом не ухайдакали.

Про собственный дом, положим, я приврал, но так звучало убедительнее.

— Вы-то не ранены? — заботливо поинтересовался боец. Кивнув на притихших раненых, спросил, щелкнув по штыку: — С этими-то что делать? Может, приколем их, да и все дела? Чё с ними возиться-то?

— Эх, дорогой товарищ, — вздохнул я. — И хочется, да нельзя. Мне их теперь допрашивать. Ты лучше распорядись, чтобы твои ребята в ЧК сбегали, пусть сюда машину пришлют и доктора.

Ануфриев отправил одного солдата в расположение ЧК, а сам остался со мной. Пока ждали машину, я осматривал злоумышленников. Все трое — молодые парни, лет по шестнадцать-семнадцать, мне совершенно незнакомые. Оружие — наганы. Допрашивать их сейчас бесполезно, двое в шоковом состоянии, плюс потеря крови. Ну, третьего уже не допросить.

— Товарищи, гляньте-ка карманы, — попросил я солдат. Отчего-то самому рыться в карманах не хотелось.

— Товарищ Аксенов, а можно, мы это ... — смущенно спросил Ануфриев. — Ну, у них в карманах патронов много к нагану, можно мы их себе заберем?

— Забирайте, — разрешил я. — Только наганы оставьте — вещественные доказательства, как-никак.

— Так наганы-то у нас свои есть, а вот с патронами прямо беда. Интендант говорит — для красноармейцев только винтовочные положены, револьверных не дам, — радостно сказал Ануфриев, забирая патроны.

И впрямь, красноармейцам положены только винтовки, но каждый старается раздобыть себе еще и наган. В жизни всякое может случиться, а в ближнем бою пистолет или револьвер — незаменимая вещь.

Скоро в шапку убитого красноармейцы сложили найденные трофеи — три револьвера системы «наган», часы в стальном корпусе (одна штука, сломанные), патроны непонятного калибра (уточню), монеты Российской империи (и на хрена они нужны?), ключи (ничего себе замочки) и... три комсомольских билета, выписанных комсомольской организацией Архангельского судоремонтного завода. Ничего себе! Это что, привет от пламенного комсомольца Прибылова?

Глава 8. Великая Коммунистическая Помория

Если оперативники из отдела по борьбе со спекуляцией сообщат, что при обыске изъято кофе, все заберу себе, и пусть меня отдают под ревтрибунал за самоуправство, мародерство и шкурничество. Что там еще можно инкриминировать оборзевшему начальнику губчека? Хрен с ним, все подпишу, во всем сознаюсь, но не за так просто, а за полфунта кофе. Иначе скоро начну спать за собственным столом, а во время совещаний храпеть, пугая дремлющих соседей.

Вот и опять мечта поспать пару лишних часов накрылась медным тазом. Можно подумать, что без меня с революционной молодежью не разберутся? Зачем в таком случае целый отдел по борьбе с контрреволюцией, пусть они допрашивают, ищут связи, устанавливают причастность и все такое прочее, а я бы отправился спать.

Так нет же, пришлось руководить оказанием медицинской помощи «языкам», размещением их по камерам, вызывать начальника отдела по борьбе с контрреволюцией — товарища Ларькова.

Василий Михайлович Ларьков раза в два старше меня, в недавнем прошлом подпольщик, а еще раньше — гравер какой-то ювелирной фирмы. Ларьков, как и положено человеку его профессии, очень дотошный и аккуратный, но абсолютно безынициативный. Его мне выделил губком партии, представив как человека немного пассивного, но надежного. Надо бы Михалыча заменить, я так и сделаю, но потом, со временем. Пока он меня устраивает именно из-за свой пассивности. Назначь на должность начальника отдела по борьбе с контрреволюцией дурака с инициативой, тот может такого натворить, что мало не покажется. Вот для инициатив у Василия Михайловича и есть молодой и активный зам, пусть они уравновешивают друг друга. Но нынче даже Ларькову не надо подсказывать и «пинать», потому что круг подозреваемых очевиден.

Решив, что пока проводят задержания и допросы, имею полное право съездить на квартиру, выспаться, но потом передумал. Наверняка, через час-другой весь Архангельск узнает о случившемся, и на квартиру начнут прибывать курьеры, и поспать не дадут.

Покушение на начальника губчека, хотя и чрезвычайное происшествие, но не самое редкое. Вспомним, что в восемнадцатом году убили Урицкого, председателя Петроградской ЧК. Я, по сравнению с ним, Моська на фоне слона, но все равно, попытка застрелить начальника губчека, да еще и уполномоченного ВЧК по губернии, шума наделала. А ведь я, между тем, о событиях никому не хвастал и никуда не докладывал. И не из ложной скромности — о таких вещах умалчивать не принято, а просто не успел.

Телефон звонил непрерывно всю ночь. Им что, не спится? Моим здоровьем интересовались товарищи из губисполкома и губкома, пароходства и военного комиссариата, из штаба восемнадцатой дивизии, из политотдела дивизии, из ревкома ледокола «Таймыр». Позвонил даже председатель Архангельского революционного трибунала — меланхоличный и невозмутимый товарищ Мыйгеш, выразил сочувствие, пообещал, что ежели мы отыщем злоумышленников, так он лично в ускоренном порядке все рассмотрит и зачитает тот приговор, что мы ему предложим.

Спешилов, разумеется, прибежал сам.

— Жив-здоров? — поинтересовался Виктор, оглядывая меня со всех сторон.

— Почти, — кивнул я. — Только вот спать хочу, умираю. У тебя кофе нет?

— Кофе ему, — фыркнул Виктор. — Кофе — это вообще буржуазный напиток.

— И хрен с ним. Шоколад тоже буржуазная еда, а мы трескаем за милую душу.

— Сравнил! — возмутился комиссар. — Шоколад — это вкусно, а кофе — горечь одна.

— Значит — если горько, то буржуазный напиток, а сладко — это пролетарская еда?

— Именно так, — захохотал комиссар бригады. Потом вздохнул: — Между прочем, я тоже хочу спать. Я, товарищ Аксенов, уже который раз из-за тебя не высыпаюсь? То его расстреливать собираются, то в большие начальники определят, то застрелить захотят. Вовка, отчего у тебя все, не как у людей? Я уже дрых без задних ног, бойцы прибегают, говорят: Аксенов, мол, от целого взвода контриков отстреливался, хорошо наш патруль на помощь пришел.

— Вот так и рождаются сказки, — вздохнул я. — Не так все было, попроще.

— Да я уже знаю, — отмахнулся комиссар. — Ануфриев красноармеец толковый, все разъяснил. Мол — выстрелы услышали, прибежали, а там товарищ Аксенов в одиночку трех вражин завалил: одного насмерть, двоих подранил. Я поначалу подумал — жив Володька, пойду-ка я дальше спать, завтра все подробно узнаю, но не выдержал. Вдруг, думаю, ранен, а бойцы не заметили.

— Да нет, все нормально. Жив и не ранен.

— Скажи-ка лучше, товарищ начальник губчека и все такое прочее — ты когда охраной обзаведешься? Если своих людей не хватает, у нас попроси. Или мне комбригу сказать, чтобы он тебе бойцов выделил для охраны? Я даже могу сходить к начдиву, который тебя после случая с Конасовым шибко зауважал.

— Вить, а ты сам-то отчего без охраны ходишь?

— Сравнил, — усмехнулся Виктор. — Я простой комиссар, нас таких много. Кому я нужен-то, чтобы охрану брать? А ты, как-никак, начальник ЧК.

— Так и я-то кому нужен? Подумаешь, нашлось три юных придурка. И что, из-за трех оболтусов посмешище из себя делать? Так кофе, значит, у тебя нет?

— Так какой тебе кофе? — возмутился Виктор. — Вон, шинелку кинь в угол или стулья составь и дрыхни. И телефон отключи. У тебя еще часа два есть, успеешь выспаться. Ставят начальниками всяких бестолочей, переживай за них.

Комиссар еще что-то бурчал — мол, зажрались тут некоторые начальники, уже и на полу не хотят спать, как приличные люди, и ушел.

Я решил последовать Витькиному совету — сдвинул вместе собственное кресло и стулья для посетителей, решив урвать хотя бы часок.

Но как только улегся, сон отчего-то слетел. Вспомнил юнцов, которые «охотились» на меня. Сколько им лет? Семнадцать-восемнадцать, не больше. И что потом скажут? А скажут, разумеется, они же дети, ничего не понимали, а палач города Архангельска Аксенов убил ребенка. Ладно, хрен с ними, пусть говорят. Обо мне и так много что скажут, эпитетом больше, эпитетом меньше, уже без разницы.

Я уже примерно представлял, что выяснится после арестов и допросов. Юные пламенные революционеры решили убить начальника губчека, потому что тот проявляет излишнюю мягкотелость и либерализм по отношению к бывшим белогвардейцам, расстреливает чрезвычайно мало (Да, а сколько расстреляно? Человек сто, не больше, да и то, в основном, мародеры и уголовники), а после его — то есть моей смерти, в городе развяжут настоящий террор. А ведь и развяжут. Москва, узнав о смерти своего особоуполномоченного пришлет целый эшелон, и начнут расстреливать правых и виноватых.

Еще не давал покоя судоремонтный завод. Я там был пару раз, осматривал. Все-таки, помимо руководства Архчека я еще и Председатель комиссии по расследованию последствий интервенции. Хорошего пока мало: доки затоплены, причалы и краны разрушены, станки бездействуют из-за нехватки сырья и электроэнергии. Покамест руководству завода поручено подсчитать ущерб, наметить план по восстановлению, а рабочие, в основном, разгребают завалы, убирают мусор.

Мысли сами перенеслись к делам Комиссии. Там еще столько требуется сделать, что работы хватит на полгода, если не на год, а Москва уже начинает тормошить. Ладно, материальный ущерб мы подсчитаем. По судам, угнанным в Англию или затопленным — все более-менее ясно. А как быть с убылью населения? Я, разумеется, дал поручение отправить во все уезды и волости запросы по текущему количеству жителей, сравним потом с тем, сколько проживало в губернии накануне войны, но цифры будут очень неточными. Навскидку — Архангельская губерния потеряла около четверти населения. Но все потребуется уточнять: кто-то эмигрировал, кто переехал, кто-то в Красной армии. Земля скоро «отойдет», придется раскапывать могилы, считать расстрелянных. И все обязательно фотографировать. А убыль лошадей, крупного рогатого скота? Надо самому съездить на Мудьюг и Иоканьгу, где уничтожили три четверти заключенных. Еще отдельной строкой у меня стояло использование химического оружия. Где оно было использовано, кем, какие отравляющие вещества задействованы?

Вот вскрыть бы одну братскую могилу — хотя бы в деревне Княжья губа, где расстреляли всех мужчин семьи Нестеровых — двадцать два человека, от двенадцати до семидесяти лет, за то что их родич ушел служить в Красную армию, да натыкать бы носом всех этих защитников белого движения, представляющих белогвардейцев одухотворенными и благородными людьми, а красных — пьяной тупой скотиной, не умеющей ничего делать, кроме как убивать.

А вот представить, что в каком-то губернском городе убили кого-нибудь из близких друзей — Спешилова или Серафима Корсакова, или Артура Артузова, а меня назначили расследовать их убийство и примерно наказать виновных. Ух, я бы наказал!

Пока лежал, пытаясь заснуть, донесся характерный шум, с которым в наше здание свозят задержанных. Плюнул, пошел выяснять, что и как.

По судоремонтному заводу прошлись «частым бреднем». Изъяли всю комсомольскую организацию — целых восемь человек, и теперь развели по кабинетам для допроса. Я вмешиваться не стал — пусть работают люди, пошел в кабинет доделывать текущие дела. Прибылова отчего-то среди задержанных не оказалось, но ничего страшного, найдется.

Только устроился за столом, как явился дежурный с телеграфной лентой из Москвы, из приемной самого Дзержинского. Предписывалось срочно сообщить о состоянии товарища Аксенова и принять меры к обезвреживаю и уничтожению контрреволюционеров. Правда, стояла подпись не самого Феликса Эдмундовича, а Ксенофонтова, но это тоже фигура не из последних. Он и член коллегии ВЧК, и вечный «и.о.» Председателя ВЧК в отсутствии Дзержинского.

Как и в Москву-то умудрились сообщить? И кто? А самое главное — зачем? Председатель Архангельской губчека жив и здоров, исполнители пойманы, чего табуретки ломать? Так и приказал ответить дежурному, понятное дело, без упоминания мебели. Фильм «Чапаев» еще не сняли, а Гоголя вряд ли помнят.

Последним прибыл сам Василий Михайлович Ларьков, задержавший не юношу, а уже достаточно зрелого мужа интеллигентного вида, в черной шинели и фуражке. Встретил бы на улице — принял за преподавателя гимназии.

— Вот, Владимир Иванович, прошу жаловать, можно не любить — главный кормчий тайной организации, гражданин Лихоносов Аввакум Исаакович, некогда преподаватель Архангельской мужской гимназии, — сообщил Ларьков, потрясая кожаной канцелярской папкой. — При обыске интересные бумаги обнаружены. А еще оружие, но его позже привезут. Я приказал по всем адресам такие обыски провести, чтобы все половицы вскрыть, и чердаки разобрать.

— И правильно, — похвалил я Ларькова, потом спохватился: — А он что, тоже из комсомольцев?

Вроде, пока был приказ брать лишь членов РКСМ судоремонтного завода.

— Он просто у одного из задержанных находился на квартире, — пояснил Василий Михайлович. — Лихоносова тоже задержали, а заодно и обыск в его доме произвели. Сами станете допрашивать или мне?

— Давайте-ка вы сами, — махнул я рукой. — А мне пока папочку дайте, посмотрю.

Василий Михайлович увел задержанного, а я, прихватив бумаги, вернулся в свой кабинет.

Так, бумажки перебирать я люблю. Видимо, из прошлой жизни несостоявшегося историка остался интерес.

Первый лист, отпечатанный на машинке, сразу же привлек внимание. Вона, что мы имеем. Ни много, ни мало, а настоящую подпольную националистическую организацию с программой и уставом.

Программа Архангельской Поморской Артели

Социалистическая революция свершилась, но идеи коммунизма претворяются в жизнь чрезвычайно слабо. Для ускорения строительства коммунизма, необходимо создать образец государства нового типа, которым и станет Великая Коммунистическая Помория.

Великая Коммунистическая Помория станет бесклассовым государством, где будут уничтожены все представители буржуазных элементов, а главным принципом станет лозунг «От каждого по способностям, каждому по потребностям».

Молодежь как наиболее активная и революционная часть народа должна стать движущей силой организации нового коммунистического государства.

Для объединения будущих строителей коммунистического государства организуется Архангельская Поморская Артель.

Цели Артели

Архангельская Поморская Артель ставит целью:

1) Широкую пропаганду идей коммунизма на территории Архангельской губернии среди молодежи.

2) Активное участие молодежи в революционном строительстве Советской России для дальнейшего использования этих наработок для создания Великой Помории.

Работа Артели

Для достижения своих целей Архангельская Поморская Артель:

1) Устраивает собрания, митинги и демонстрации молодежи.

2) Издает литературу для пропаганды своих идей.

3) Создает специальные курсы, где изучают труды Маркса-Энгельса-Ленина.

4) Организует различные кружки, где молодежь сплачивается и учится организации.

5) В целях защиты своих интересов члены Артели участвует в различных государственных и рабочих организациях, как в центре, так и на местах.

Устав Архангельской Поморской Артели

Членом Архангельской Поморской Артели (АПА) считается всякий от 16-ти до 30 лет, признающий правильным идею создания Великой Коммунистической Помории и принесший клятву Великому Кормчему.

Лица, ознакомившиеся с идеями и деятельностью АПА, но не решившиеся участвовать в нашей деятельности, подлежат немедленному уничтожению.

Все новые члены АПА утверждаются руководителем Артели — Главным Кормчим.

Все члены АПА считаются братьями и сестрами, они обязаны помогать друг другу в любой ситуации. Если член АПА совершил убийство чужака, то братья и сестры должны помочь ему скрыться или бежать. Дать ему лодку или коня.

Если чужак убил члена АПА, братья и сестры должны мстить.

Главный Кормчий имеет право распоряжаться жизнью и смертью всех членов АПА.

Исключение из АПА может последовать за поведение, противоречащие программе и уставу АПА, за неподчинение руководству.

Исключенный из АПА подлежит немедленному уничтожении.

Руководство АПА

Высшим органом АПА является Всеобщее собрание членов АПА, собираемое не реже одного раза в год.

В перерывах между собраниями руководство осуществляет Главный Кормчий и два его помощника.

Средства АПА составляются из 20% отчислений каждого члена АПА.

Для финансирования деятельности АПА могут привлекаться иные средства.

По перовому впечатлению — за основу взяты Программа и Устав РКСМ образца тысяча девятьсот восемнадцатого года, и заполнено гремучей смесью нечаявщины, национализма, с легким вкраплением коммунистических идей. Ишь ты, создание Великой Помории! А вот это откуда? Там, где «братья и сестры обязаны помогать друг другу»? Что-то такое знакомое, но о чем я читал или знал довольно давно. Хм. Так это же история средних веков, второй курс. Первые ремесленные гильдии, записывавшие в свои статусы систему кровно-родственных отношений германских племен. Дословно не помню, уже прошло много лет, но как-то так: ...В случае, если кто-нибудь из братьев убьет какого-нибудь человека, который не является братом гильдии, братья должны помочь ему в этой беде всем, чем могут. Если он решил спастись по морю, то они должны предоставить ему лодку, весла, черпак, топор и трутницу.

Юрий Клавдиевич, спасибо вам огромное, что привили мне любовь к истории Средних веков[1]!

В папке обнаружилась нарисованная от руки карта будущего государства. С севера на юг Помория простиралась от Белого моря до Верховажья, а с запада на восток — от Онежского озера, и до Великого Устюга. Похоже, в Поморию включены все земли, принадлежавшие Великому Новгороду. Поскромничали, однако. Не включили ни Новгородскую губернию, ни Урал. Впрочем, здесь места достаточно, чтобы разместились какая-нибудь Чехословакия или Венгрия, не говоря уже о Бельгии с Нидерландами.

Список организации. Сорок человек. Любопытно, что кроме Саши Прибылова, уже бывшего сотрудника ЧК, в нем есть и действующие сотрудники. Что ж, этих придется арестовывать самому, не доверяя другим.

[1] Здесь автор вспоминает своего Учителя доктора исторических наук, профессора Ю.К. Некрасова, ныне уже покойного. Кстати, в конце 1980-х годов Юрий Клавдиевич попал в список советских историков, которым предлагали пятилетний контракт в США, с окладом в 100 тыс. долларов в год. Причем, первые два года отводились на адаптацию — русский профессор не работал, учил язык, вживался в среду, но получал зарплату.

Глава 9. Великая Коммунистическая Помория. (продолжение)

Если я когда-нибудь соберусь создавать тайную организацию, то постараюсь обойтись без бумажек. Нет, даже не постараюсь, а напрочь забуду о таких вещах, как бумага. Спрашивается, к чему составлять списки, писать программы и уставы, вести акты о проделанной работе? Для истории? Останетесь живы, сможете такого понапридумывать, что муза Клио за сердце схватится. Впрочем, муза уже привыкла, что реальная история никогда не совпадает с написанной, она только улыбнется и все.

Тайные организации горели на бюрократии и канцелярщине. Декабристы писали письма, хранили их, вместо того чтобы бросить в печку; Сергей Нечаев заставлял подчиненных писать отчёты о предпринятых и планируемых действиях, вел протоколы собраний.

Вот и с товарищами из Архангельской Поморской Артели, которая в сокращении АПА, та же история. А вообще, спасибо вам, дорогие товарищи «заговорщики», за канцелярщину. Нам же работы меньше.

Первым делом старательно изучили список «заговорщиков». Девять уже у нас, пятеро на Соловках в лагере, еще трое выбыло по естественным причинам, остальных доставят в течение ближайших суток. Чекистов я уже арестовал, этих можно даже и не допрашивать, сразу расстреливать. Даже если ни в чем не провинились, виновны уже в том, что не доложили. Нет, пусть все-таки вначале их допросят, может что-то интересное скажут. Остается еще Саша Прибылов, но и он никуда не денется, отыщется.

Лихоносов Аввакум Исаакович — судя по фамилии, из коренных поморов, а по имени-отчеству, из старообрядцев, сидел напротив меня и заливался соловьем, поднимая глаза кверху, как политик, любящий порезонерствовать, а самое главное — обожающий послушать самого себя.

— Товарищ Ленин заявил о праве наций на самоопределение, — вещал Лихоносов. — А право наций на самоопределение есть отделение от «чуженациональных» коллективов. Вы считаете, что он не прав?

Я слегка скривился. Ну, кто же в здравом уме и твердой памяти в одна тысяча девятьсот двадцатом году станет спорить с Лениным?

— И к чему излагать прописные истины? Вы, гражданин, мне конкретные данные изложите.

— Какие?

— С каких это пор, жители Архангельской губернии стали считать себя отдельной нацией, а русский народ стал для вас чуженациональным коллективом?

— А мы и есть отдельная нация, — заявил Аввакум Исаакович. — Мы — поморы. У нас особый жизненный уклад, своя культура, традиции. Мы, то есть поморы, особая историческая общность, у нас свое происхождение, свой язык, экономический уклад.

— Хорошо, — кивнул я. — предположим, вы правы, хотя ни разу не слышал, что язык Архангелогородской губернии отличается от Вологодской, или Череповецкой. А теперь, будьте добры, разъясните мне, чем именно отличается помор от русского? Вы историю изучали? Помните, что поморы произошли от русских переселенцев из Великого Новгорода?

Аввакум Исаакович высокомерно посмотрел на меня:

— Историю, товарищ начальник губчека, я знаю получше вашего. Мы и не отрицаем, что пришли сюда из России. Ну и что? За тысячу лет, что мы здесь живем, мы уже давно стали обособленной нацией. Поморы — результат смешения германской нации, в лице викингов, славян, угро-финнов, биарминов. И все это приобрело современные черты. У нас даже кровь другая, чем у вас. Мы в течение тысячи лет живем на море — охотимся на морского зверя, ловим рыбу, а вы только землю пашете. Разве не так?

— Ишь ты! — восхитился я. — И много вы лично морского зверя добыли? А прочие жители города живут с помощью рыбной ловли?

— А вот это несущественно, — отмахнулся Лихоносов. — Я говорю вам об общих тенденциях, а не о деталях. В Архангельске живут горожане, у них уже сложился свой специфический уклад и быт. Но, в целом, наш край исстари был рыболовецким.

— Ага, — кивнул я. — Особенно, когда Архангельск и Холмогоры стали заниматься торговлей, а местное население добывало морского зверя и рыбу для продажи в Англию и в другие страны.

— Товарищ Аксенов, — строго посмотрел на меня Лихоносов. — Не занимайтесь демагогией.

Мне стало смешно.

— Вот как? А мне отчего-то кажется, что демагогией занимаетесь именно вы. Да еще и товарища Ленина неверно цитируете. Если допустить, что поморы — нация отличная от русской, что она «угнетенная нация», тогда возникает следующий вопрос — с каких это пор Архангельская губерния перестала быть Россией?

— Так она никогда Россией и не была, — парировал Аввакум Исаакович — Когда-то здесь жили биармины, перемешивались с викингами, а потом пришли новгородцы. Просто во время царского режима, когда Россия была тюрьмой народов, ее правительство завоевало эти края, а теперь настало время восстановить историческую справедливость. Как говорил товарищ Ленин — возникает необходимость государственного сплочения территорий с населением, говорящим на одном языке. Поморская нация хочет создать собственное государство, что в этом плохого? Чем мы хуже Норвегии, отделившейся от Швеции или Финляндии, недавно являвшейся частью Российской державы? Почему это им можно, а нам нельзя? Великая Коммунистическая Помория станет не просто дружественным государством для Советской России, а образцом для подражания. Мы построим первое в мире Коммунистическое государство, где царствует порядок и справедливость, где все люди станут трудиться во благо других людей.

Лихоносов говорил очень проникновенно, убедительно, аж заслушаешься. Кто бы другой уже тихонечно наматывал бы на уши макароны, но только не человек, наслушавшийся за свою жизнь столько кандидатов в депутаты, что получил соответствующий иммунитет.

— А как вы собираетесь строить новое государство? — поинтересовался я. — В Архангельске нет промышленности, зерном себя может обеспечить только Шенкурский уезд. Вам даже армию не создать. Вы же полтора года жили при Северном правительстве, могли бы понять, что без поддержки извне губерния просто пропадет.

— Никто же не говорил, что Великое Коммунистическое Поморье мы станем строить прямо сейчас. Это вопрос не года, даже не двух. Возможно, затянется на десять лет, может больше. Вначале потребуется восстановить промышленность, наладить судоходство, начать торговлю с Европой, а вот тогда можно поговорить об отделении от России. Но наша организация должна быть лояльна к Советской России. Более того — мы должны быть активными участниками становления Советской власти. Не случайно, члены АПА являются членами РКСМ, поступили на службу в ЧК. Еще немного и они заняли бы ключевые позиции и в руководстве города, и губернии. Жаль, что с вами их постигла неудача.

— Стало быть, дождетесь, чтобы Россия помогла вам создать экономику, тогда и можно отделяться, — констатировал я.

Лихоносова это нисколько не смутило:

— И что в этом такого? Все члены общества внесут свой вклад в создание будущего Великого Поморья. Впоследствии, те из строителей, кто приехал к нам из России, смогут остаться на положении почетных членов Поморья, хотя и не получат права голоса на выборах в органы власти.

Я полистал лежавшие передо мной бумаги. Все задержанные, и те, кто пока на свободе, в прошлом являлись учащимися гимназии. Половина из них прошла через армию, кое-кто вступил в Архангельское ополчение.

— Как вы смогли убедить своих учеников поверить в вашу бредовую идею? Ладно бы одного, двух, десять. Но сорок человек?

— Почему бредовая? — вскинулся, было, Главный Кормчий, но сник под моим насмешливым взглядом.

— Ну-ну, Аввакум Исаакович. Вы кто угодно, но не дурак и не романтик.

Еще разок полистав протокол допроса Лихоносова, посмотрел его биографические данные. Так, тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года рождения. В сущности, совсем молодой человек. Окончил Ломоносовскую гимназию в Архангельске, учился на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета. Преподавал в гимназии историю, древнегреческий и латынь. Ишь, многостаночник!

— Надо же, — глубокомысленно изрек я, посматривая то на бумаги, то на Лихоносова. — А вы, оказывается, учились у самого Лаппо-Данилевского? А Гревс еще преподавал или уже нет?

Чекист, имевший представление о профессорах университета, слегка смутил Лихоносова, и он немного сбавил свой менторский тон.

— Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский вел у нас историю восемнадцатого века, а еще спецкурс по эпохе Екатерины второй. А Ивана Михайловича Гревса я не застал. Он уже ушел от нас в Тенишевское училище. А вы тоже заканчивали университет? Странно.

— Что именно я заканчивал, это неважно. Скажите-ка лучше, как вы умудрились не попасть в армию? — поинтересовался я, не обнаружив в документах записи о пребывании Аввакума Исааковича ни в царской, ни в белой армиях. — По возрасту вас уже давно бы должны мобилизовать.

— У меня язва желудка, — мрачно отозвался Лихоносов. — Не могу служить в армии по состоянию здоровья. Если хотите проверить — у меня дома есть «белый билет».

— Ясно.

Не стал ничего говорить, но мой двоюродный дед, любимый дядя отца, до войны работал директором школы. Ему полагалась бронь, но, когда в сорок первом на фронт ушли все его выпускники, пошел в военкомат, сказав: кем же я буду, если мои ученики погибнут, а я останусь? Не знаю, остался ли в живых кто-то из его учеников, но он сам погиб в сорок втором[1].

— Идея об отделении от России когда пришла вам в голову? — поинтересовался я.

— А в каком году Норвегия получила независимость? В пятом? Стало быть, в том самом году и пришла. Поначалу это казалось нелепо, но я поделился идеей с учениками, а те отчего-то загорелись. Знаете, молодое поколение жаждет изменить мир как можно скорее. В имперской России моя идея была невозможна, при Северном правительстве тоже, а вот Советская власть, поддерживающая право наций на самоопределение, к нам бы прислушалась.

— М-да, — пробормотал я, вспомнив слова какого-то поэта. — Ведь идея, брошенная в массы, словно девка, брошенная в полк[2]…

— Не утрируйте. А чем плоха идея создания коммунистического государства? Я покопался в книгах. Вы, я вижу, интересуетесь историей? Тогда вы должны прекрасно понимать, что если есть какая-то концепция, то факты под нее всегда можно подогнать.

Лихоносов опять собирался начать о чем-то вещать, но я остановил его вопросом:

— С какого времени вы жили за счет своих учеников? Членские взносы в двадцать процентов вы тратили на себя?

Лихоносов пожал плечами. Потом сказал:

— Должен же я на что-то жить? В армию меня не взяли, со службой не заладилось. Гимназию преобразовали в единую трудовую школу, после прихода англичан ее восстановили, но я уже не видел смысла работать. К чему сейчас история, да древнегреческий язык, если такое творится? Сократ, Платон… Да кому они нужны?

Кажется, все ясно. Авторитетный учитель сумел создать организацию, объединенную привлекательной идеей — построение Города-солнца, вовлек в нее собственных учеников, готовых по его приказанию пойти хоть на убийство, а хоть и на смерть. Но что-то мне в этом во всем не нравилось. Лихоносов человек неглупый, начитанный. В его голову пришла нелепая идея, ученики поддержали. Верю. Но этот человек не выглядит достаточно авторитетным или, как сейчас бы сказали — харизматичным, чтобы стать Учителем с большой буквы. Его ученики, успевшие понюхать пороха, пережить интервенцию, за таким не пойдут.

— Кто стал инициатором покушения на меня? — поинтересовался я.

— Я уже все сказал, — кивнул Лихоносов на протокол допроса.

— А вы уж, будьте добры, еще разок повторите, — проникновенно попросил я. — Язык у вас не отсохнет, а я хочу все услышать собственными ушами.

— Хорошо, — вздохнул бывший преподаватель гимназии. — Решение принимал Совет АПА — Филимонов Егор, Кондрашов Иван, Кирейчук Станислав. Кирейчук, как мне сказал ваш коллега, убит лично вами, остальные в камерах.

Я мысленно выругал товарища Ларькова. Ни в коем случае нельзя рассказывать о таких вещах подследственным. Ведь чем удобен покойник? А тем, что на него всегда все можно свалить.

— А вы, стало быть, были не в курсе? — спросил я с легкой иронией.

— Нет, почему же, я как раз в курсе, — не стал изворачиваться Лихоносов. — Хорош бы я был руководитель организации, если бы не находился в курсе событий. Просто члены Совета решали — кого из руководства Архангельска и губернии следует устранить, чтобы развязался большой террор, и я предложил вашу кандидатуру. Убийство руководителя ЧК подхлестнет и наше руководство, и московское к очень серьезным мерам. К тому же, товарищ Аксенов, вы очень популярная фигура в нашем городе. У вас репутация честного и порядочного человека, вы не прослыли палачом, в отличие от ваших коллег в иных городах. К тому же, на ваш авторитет работает и пребывание на Мудьюге — у нас, знаете ли, любят страдальцев. Было еще одно обстоятельство. Наши люди в Архангельской ЧК говорили, что вы задерживаетесь допоздна, но определенного графика нет, и вы не пользуетесь охраной. Стало быть, дело за малым. Надо только немного набраться терпения, и выследить вас.

Нет, пожалуй, все-таки Лихоносов. Просто, его идеи совпали с романтическими представлениями молодежи.

— А зачем вам Большой террор? Вам что, мало расстрелов, войны?

— Мы собираемся, вернее, собирались, строить государство будущего. А в нем нет места ни тунеядцам, ни уголовным преступникам, ни бывшим контрреволюционерам. Будет лучше, если в этот новый мир не пройдут человеческие отбросы. Разумеется, мы сами станем устранять недолюдей, но хотелось бы, чтобы это сделали еще до нас. Вы читали Нечаева?

— А что именно?

— Он говорил о том, что следует истребить целую орду грабителей казны, подлых народных тиранов, избавиться от лжеучителей, доносчиков, предателей, грязнящих знамя истины.

— Что-то уже ничего не пойму, — хмыкнул я. — Вы создали организацию, понимая, что сама идея отделения Архангельской губернии от России нелепа, а теперь вы всерьез рассуждаете о необходимости очищения и прочее.

— И что здесь такого? Человек создает идею, а идея овладевает человеком.

Ладно, хрен с ним. Уже неважно, был ли лидером Лихоносов, или его использовали как некого зиц-председателя, его вина тянет на высшую меру социальной защиты. И что-то он там вещал про Сократа и Платона…

— Кстати, вы знакомы с Платоном Ильичем Зуевым?

— Директором библиотеки? Разумеется. Раньше я был там частым гостем, но года, так, с семнадцатого, новые поступления прекратились , а из старого, что меня интересовало, я уже сделал необходимые выписки. Кстати, мы с ним частенько обсуждали идею самобытности поморов, их исключительности.

— А самого Зуева что интересовало?

Лихоносов на пару секунд задумался. Пожал плечами:

— Его интересовали беседы с молодежью. Не стану греха таить — поначалу я считал, что Платон Ильич является поклонником древних греков или Оскара Уайльда, если вы понимаете, о чем идет речь…

Если бывший преподаватель гимназии собирался уличить меня в невежестве, или смутить, то ошибся.

— Что такое педерастия в Древней Греции, я знаю.

Ну вот, теперь смутился Аввакум Исаакович. Он что, и на самом деле старовер, или стесняется называть вещи своими именами?

— Ну, не тяните кота за хвост, — попросил я.

— Извините, товарищ Аксенов, это у меня профессиональное. Когда долго имеешь дело с гимназистами, то и все остальные кажутся такими же болванами, — повинился Лихоносов. — Но господина Зуева действительно интересовала молодежь, как собеседники, а не как объекты э-э сексуального вожделения. Он очень любил разговаривать с ними, интересовался, чем занимаются их родители. У Зуева даже сложился небольшой круг друзей из числа гимназистов.

А вот это уже интересно.

— Аввакум Исаакович, а вы сможете вспомнить, с кем из учеников чаще всего беседовал Зуев? И, желательно бы, указать — кем были отцы этих ребят.

— А зачем вам все это? Впрочем, сейчас припомню.

Лихоносов наморщил лоб, потом принялся вспоминать:

— Значит, Колюшкин Виктор — его отец служил товарищем Председателя Мурманской железной дороги, Сурков Вадим — сын владельца лесопильных заводов в Пинеге. И кто-то еще… Да, Сергей Кожемякин — сын управляющего железнодорожным вокзалом Архангельска.

— Благодарю, — кивнул я, аккуратно записав фамилии и должности.

Не знаю, что мне это даст, но положу эту бумажку в папку, заведенную на моего англичанина. Пусть лежит, хлеба не просит. Железная дорога, лесная промышленность. Вещи для промышленного шпионажа очень интересные. Сомнительно, что Платон Ильич мог выяснить какие-то глобальные секреты или тайны, общаясь с мальчишками, но кто его знает... Курочка по зернышку клюет.

Что ж, можно вызывать дежурного, пусть уводит гражданина Лихоносова в камеру. Потом придется собрать расширенную коллегию Архангельского ЧК, на которую стоит пригласить руководство губернии и порешать — кого стоит пустить в распыл, а кого отправить на перевоспитание куда-нибудь на Соловецкие острова, в хозобслугу при СЛОНе.

[1] Его звали Евгений Васильевич Шалашов.

[2] Игорь Губерман

Глава 10. Дела домашние, дела служебные

В той жизни я был «совой». Всегда предпочитал лечь попозже, а встать еще позже, а ежедневный подъем в шесть утра, чтобы попасть на службу ровно к восьми ноль-ноль, представлял для меня сплошное страдание. Здесь же, где народ предпочитал все дела делать с утра, сам того не заметил, как стал «жаворонком». Не сразу, разумеется, потому что будни начальника губчека плохо сочетаются с регулярным расписанием, но постепенно. Старался внедрить в сознание подчиненных, что следует работать по расписанию, а «авралы» на нашей службе говорят о плохой организации труда. И от начальников отделов требовал, чтобы они следили за тем, чтобы рядовые чекисты могли поспать хотя бы по пять или шесть часов в день, а один день в неделю был выходным. Усталый и невыспавшийся сотрудник ЧК — плохой работник. Отсюда, по моему мнению, и происходила половина эксцессов, включая немотивированные расстрелы, ненужные аресты и рукоприкладства. От недосыпа у сотрудника ВЧК может просто-напросто «съехать крыша». И хотя такого выражения в первой четверти двадцатого века нет, но «крыши» съезжают исправно, а их хозяева вытаскивают оружие и начинают палить направо и налево.

Но мне самому выходные не полагались, да и к чему они? Театра нет, музеи тоже закрыты. Сходить в библиотеку? Но та пока тоже закрыта, по моей милости, кстати. Пока я по страничкам не разберу каждую книгу, не успокоюсь. Понятно, не сам, к этому делу у меня ротмистр приставлен, пусть изучает.

Лучший отдых — перемена деятельности, и потому старался чередовать непосредственное руководство губчека с работой Председателя комиссии по расследованию последствий интервенции, а для отдыха продолжал заниматься «английским следом» в городе Архангельске. Впрочем, на «личную жизнь» мне хватало времени с четырех утра, когда я вставал, и до «без четверти семь», когда пора выходить на службу. Как я считал, и Галину устраивает такая жизнь. А зря, как выяснилось.

Утром моя хозяйка вдруг отстранилась от меня.

— Ты чего? — удивился я.

— Володя, нам надо поговорить.

Когда женщина начинает разговор с подобной фразы, не жди ничего хорошего.

Галина нервно принялась протирать стол, без необходимости переставляла чашки. Чувствовалось, что хочет что-то сказать, но стесняется или не знает, с чего начать. Чтобы помочь женщине, спросил:

— У нас будет ребенок?

— Да ты что?! — всплеснула она руками. — Какой ребенок в моем-то возрасте?

Хм. Сорок лет или сколько ей, сорок один, по меркам моего времени — еще не возраст. Да и в эту эпоху родить в сорок лет не считалось чем-то странным или предосудительным.

— Значит, ты завела любовника? — поинтересовался я и, судя по испуганному взгляду, понял, что угадал.

— Ну, не совсем любовника, — пробормотала Галина, садясь на стул и посмотрев мне в глаза. — У нас с ним ничего не было, только...

— Галь, не тяни, говори, как есть, — вздохнул я, украдкой посматривая на часы, стоявшие на шкафу. Время-то еще есть, а она с разговорами.

Наконец-то хозяйка решилась.

— В общем, меня зовут замуж, — сообщила Галина, зардевшись, словно девушка, получившая предложение.

Интересная новость и в чем-то даже странная. Я уже и не думал, что во время гражданской войны кто-то женится или выходит замуж. Даже и новорожденных детишек давно не видел и плача младенческого не слышал. Честно, услышав новость, даже и растерялся. Тем более, когда слышишь такое не просто от квартирной хозяйки, а от любовницы, к которой привык и на которую смотришь как на свою собственность. И на тебе! Замуж, ее, видите ли, зовут. А кто разрешал?

Но такое вслух и не скажешь, а что и сказать-то? Любовницы меня никогда не бросали, тем более что и любовниц-то я меня никогда не заводил. Как-то, в той жизни не сподобился, так может, в этой наверстываю?

— А ты сама-то как, хочешь замуж? — осторожно поинтересовался я.

— Эх, Володь, не то, чтобы сильно хочу, — вздохнула Галина. — Тут и хочется, и колется. И одна уже попривыкла, чтобы полной хозяйкой, но и одной-то жить тяжело. Дом свой, а мужика нет. Мне скоро огород вскапывать, картошку сажать. Не обижайся, ты человек хороший, но ведь тебе двадцать два, а мне сорок. Все понимаю, природа своего требует, вот ты со мной и... ну, это самое. Да что там греха таить, и я не против. Но раньше-то ты просто Володей был, обычным парнем, это куда ни шло, а теперь...

Галина замолкла, начала теребить тряпку для вытирания стола.

— А теперь чекист, — продолжил я.

— И не простой чекист, а начальник, — глухо сказала хозяйка. — Мне уже и так ни в церковь н сходить, ни на рынок. Все теребят, прошения суют, отблагодарить обещают. И домой постоянно приходят — мол, попроси квартиранта своего, замолви словечко. И ладно бы знакомые да соседи ходили, а на днях старуха пришла из Холмогор, полдня на коленках вокруг дома ползала — помоги сыночка освободить, на Соловках он!

Удивительно, но раньше Галина никогда не говорила ни о просителях, ни о прочем, но я мог бы и догадаться. И ко мне самому постоянно норовят пробиться то ходоки, то еще кто-нибудь, просившие, а то и требующие разобраться, решить, освободить. Я-то уже научился делать каменное лицо и на все просьбы отвечать — все заявления в письменном виде в канцелярию, а для приемов у меня есть специальный день — пятница, записывайтесь. Все я понимаю, дорогие товарищи, что нужно реагировать на все запросы и ходатайства, но нет у меня времени разбираться самостоятельно с каждой жалобой, хоть застрелись! И так уже три сотрудника сидят исключительно на письмах и заявлениях. Впору целую канцелярию заводить.

— А кто жених? — спросил я. — Я его знаю?

— Откуда? Жених — Егор Николаевич Андреев. Он вдовец, лет пятьдесят.

— Пятьдесят лет вдовец? — усмехнулся я.

— Это ему пятьдесят лет, балда, — прыснула Галина. — А вдовствует всего года три. Супругу покойную, Глафиру Степановну, я хорошо знала. Хорошая женщина была, но сердце у нее слабое, умерла. А Егор Николаевич механиком на буксире работает. Буксир, правда, нынче не на ходу, в ремонте, но все равно, человек он серьезный и при профессии.

— Жених завидный, — пожал я плечами. — Ты к нему собираешься переезжать или он к тебе?

— А вот тут даже и не знаю, — покачала головой хозяйка. — По его положению, лучше бы ко мне переехать. У него сын с невесткой, детей трое.

— Ну, тогда да, лучше к тебе, — кивнул я, прикидывая, куда теперь мне податься. Без крыши над головой начальника губчека не оставят, но все равно, надо что-то менять, а здесь я уже привык.

— А ты как же? — поинтересовалась хозяйка. Потом смущенно сказала: — Володь, я тебя с квартиры не гоню, оставайся, если хочешь, но сам понимаешь, теперь уже все по-другому будет. Егор Николаевич все-таки мужчина, хотя и немолодой.

— Лучше уж мне съехать, — решил я, потом спросил: — Надеюсь, ты ему про нас ничего рассказывать не станешь?

— Я, что, дура совсем? — возмутилась хозяйка. — Он мне не муж венчанный пока и не поп. Я лучше на исповедь схожу перед свадьбой, покаюсь. А у Егора Николаевича у самого рыльце в пушку. Сын-то его в плену сидел, недавно вернулся, а у жены с отцом шуры-муры.

— А как узнал? Соседи сказали? — удивился я.

— Так и рассказывать ничего не надо, — усмехнулась хозяйка. — Никаких слов не надо, оно уже само бегает... Когда уходил, двое детишек было, а стало трое.

— И как сын на это отреагировал? — поинтересовался я.

— Отреагировал? — переспросила Галина, не поняв моего вопроса.

— Ну, как он ко всему этому отнесся?

Хозяйка пожала плечами:

— А как отнесся? Жена родила, так обратно-то не засунешь. Да дело-то такое, житейское. Не они первые, не они последние. Бывало и раньше, если муж в плавание, а молодая жена с его родителями живет, то свекор со снохой и согрешат. Может, даже и лучше, если с отцом, а не с кобелем соседским? У нас и похуже было — дьякон вдовый собственную дочь обрюхатил. Худо конечно, но робятенок бегает, все радость. А тут... Николай — сына так звать, на жену поорал, стукнул разочек, с отцом поцапался, а жить-то надо. Супруга, как ни крути, законная, в церкви венчаны. А где двое детей, там и трое. Конечно, лучше бы им съехать, но куда? Все дома заняты, с работой худо. Вот и надумал Егор Николаевич сыну с невесткой и внуками дом оставить, да на старости лет в примаки идти. Будь это до войны — такого мужика сразу бы взяли. Жалованье у механиков семьдесят рублей в месяц было, а то и сто.

Я встал, подошел к Галине, обнял ее за плечи.

— Ты у меня чудо, а не женщина, — сказал я, осторожно целуя ее в макушку. — Соберешься замуж — воля твоя.

Галина прижала мои руки к груди, а я опять кинул взгляд на часы. А время-то еще есть!

— Замуж выйти я тебя благословил, но пока ты еще не замужем, пойдем-ка в комнату.

Хозяйка пыталась возражать, но не очень настойчиво...

На службу я явился вовремя. Как всегда, дежурный уже приготовил мне срочную почту и телеграфную «лапшу», поступившую за ночь.

Из Москвы, из центрального аппарата, пришла телеграмма, требующая срочно, немедленно (зачем повторяться-то?) этапировать в столицу несколько особо важных граждан, задержанных при освобождении Архангельска и Мурманска, и передать их в распоряжение Наркоминдела.

И кого это нужно отправить, да еще народному комиссариату иностранных дел?

Итак, первым в списке идет гражданин Ермолов Василий Васильевич. Возможно, родственник выдающегося генерала, а может просто однофамилец. Но этот Ермолов, что сидит в архангельской тюрьме, в недавнем прошлом являлся управляющим Мурманским краем. Фигура, скажем так, не рядовая. Мы уже «выжали» из него все самое интересное, что пригодится Комиссии по расследованию последствий интервенции — две недели допрашивали, бумаги извели фунта два, не меньше, но это того стоило. Правда, Василий Васильевич уверял, что на приказах о расстрелах пленных красноармейцев стоит не его подпись, а замов, что тюрьму на Печеньге, недалеко от полярного круга, соорудили, когда он тяжело болел, а он был вообще не в курсе, и что концлагерь на Иоканьге, а это уже Заполярье, создали по приказу генерала Миллера, а сам Ермолов только и делал, что постоянно заботился о процветании Мурманского края.

Еще он упирал на то, каким унижениям его подвергли англичане.

Ермолова, ввиду важности его персоны, я допрашивал сам.

— Вы понимаете, гражданин Аксенов — я абсолютно сухопутный человек, а они надо мной издевались, — со слезой в голосе говорил Василий Васильевич. — Адмирал Грин пригласил меня на свой корабль, но, когда наша шлюпка подошла к борту, вместо трапа мне скинули веревочную лестницу. Представляете?! Веревочная лестница! Скользкая, неудобная. Я с огромным трудом поднялся по ней, трижды срывался. И вот, когда моя голова показывалась над бортом, англичане играли туш, а когда срывался, музыка прекращалась, и так трижды. Разве это не издевательство на русским человеком, да еще и руководителем края?

— А зачем вы вообще к англичанам поперлись? — поинтересовался я, соображая — стоит сочувствовать сухопутному правителю или нет?

— Я же занимался тем, что осуществлял взаимодействие гражданской администрации края и англо-американских и всех прочих вооруженных сил. Мой визит был исключительно деловым, а Грин — командующий военно-морскими силами Британии.

Ревтрибунал, приговоривший Ермолова к расстрелу, по моей настоятельной просьбе отложил исполнение приговора на неделю. Не из-за того, чтобы Ермолов мог подать апелляцию в вышестоящую инстанцию (кому бы он ее мог подать?), а из чисто деловых соображений. Я не успел выяснить — что было известно российской администрации о деятельности контрразведки англичан, пришлось допрашивать. Увы, Василий Васильевич здесь оказался малокомпетентен, сумев сообщить лишь, что взаимодействием разведок и контрразведок занимался непосредственно генерал Скобельцын — командующий Мурманским фронтом, и подполковник Жилинский — начальник Осведомительного отдела.

Скобельцын, как я знал, успел уйти в Финляндию, а Жилинский? Фамилия мне ни о чем не говорила, но, вполне возможно, что он сидит сейчас где-нибудь на Соловках, прикрываясь солдатскими документами.

Возможен иной вариант. Кольский полуостров освобождала седьмая армия, а ее штаб находится в Петрозаводске. Не исключено, что там же сейчас и пребывает господин Жилинский. Надо бы поинтересоваться у коллег. Петрозаводск это уже Карелия или еще Олонецкая губерния? Уточню.

Так что повезло однофамильцу генерала. Разумеется, его все равно расстреляют, но потом. Но кто знает? Может, Наркоминделу хочется узнать связи Северного правительства с европейскими государствами и использовать их в своих целях?

Второй гражданин, затребованный столицей, тоже любопытная персона. Москва, видимо, внимательно читает мои отчеты, раз обратила внимание, что среди задержанных имеется некий Алексей Михайлович Юрьев, бывший председатель Мурманского краевого совета, подписавший соглашение с американцами о сотрудничестве и, по сути, легализовавший интервенцию. А этот-то зачем нужен комиссариату по иностранным делам? Хотят уточнить пункты соглашения американцев и Мурманского краевого совета? Хм. Сомнительно.

Не поленившись, пошел смотреть папочку с материалами допросов на гражданина-товарища Юрьева. Так, ничего интересного. После роспуска краевого совета работал заведующим склада, потом переводчиком у американского консула Пирса.

Консул, в принципе, мог интересовать товарища Чичерина и его ведомство, но откуда же им известно, что переводчиком был именно Юрьев? У Чичерина собственной разведки нет. Хотя... может из самих Соединенных штатов пришла весточка? Дипломатические отношения мы установим не скоро, но кто сказал, что между Советской Россией и США нет никаких связующих ниточек?

Юрьева мы тоже собирались расстреливать, если честно, хотя он и напирал, что во всем виноват товарищ Троцкий, позволивший ему принять иностранную помощь.

Иногда мне хотелось крикнуть — ай да Вовка Аксенов, ай да сукин сын! Ну, не зря я убеждал ревтрибунал не производить расстрелы немедленно, а делать небольшую паузу между вынесением приговора и его исполнением — денька три-четыре, а лучше месяц. Но целый месяц трибунал ждать не согласился — дескать, а кто кормить-то станет? Но неделю мне выторговать удалось. Мало ли что может случиться, вдруг приговорили по ошибке? А ведь как чувствовал. И Ермолову с Юрьевым повезло.

А вот третьего гражданина, которого вместе с документами и материалами дела требовали дипломаты, я этапировать не смогу, потому что его-то как раз и расстреляли и безо всяких отсрочек. Из сорока арестованных по делу «Об отделении Архангельского края от РСФСР» десятерых приговорили к расстрелу. Разумеется, Лихоносов Аввакум Исаакович — Главный Кормчий и организатор АПА шел за главного, потом участники покушения на меня, еще три молодых чекиста, передавших своим соратникам сведения о моих передвижениях (на допросе говорили, что предателями себя не считают, с товарищами по АПА у них связь более крепкая, нежели с ВЧК), и еще четверо, что готовили покушение на предгубисполкома Попова, но не довели его до конца по независящим от их воли обстоятельствам.

Если с Юрьевым и с Ермоловым более-менее понятно, то с бывшим преподавателем Ломоносовской гимназии не очень. Не иначе, ведомство товарища Чичерина хочет изучать опыт сепаратистского движения на Русском Севере. Что ж, все бумаги, касающиеся Великой Коммунистической Помории, в Наркоминдел отправлю, как только сниму с них копии. Не сам, разумеется, на то секретарь-машинистка есть. И еще извинюсь, что самого Лихоносова уже нет, но здесь мне никто претензию не выразит, даже Чичерин, слывший великим человеколюбцем.

Остальных тридцать членов Архангельской Поморской артели ревтрибунал тоже приговорил бы к расстрелу, если бы мы на том настояли, но у меня на «артельщиков» свои виды. Хотели строить Великую Поморию? Стало быть, станете строить. Для начала пойдете таскать уголек для городской электростанции, работающей в последнее время с перерывами. И не просто перетаскивать с место на место, махать лопатой, разгружая вагоны. Как же! Угля у нас много, целый углевоз в порту затонул. Поднять целиком пока не можем, но вот разгрузить — вполне возможно. Водолазы на дне загружают уголь в специальные корзины, подцепляют к крюкам, а вы станете вытаскивать, пересыпать в баржу. Пока корзина в воде, вроде и не тяжело. Разгрузите — будет вам новое задание. Потом, как земля на Кольском полуострове слегка отойдет, поедем с вами могилы вскрывать, которые интервенты на нашей земле оставили. Понятное дело, что рыть землю станете вы, а я наблюдать и указания раздавать. Посмотрите, какова она дорога в светлое будущее.

Глава 11. Бронепоезд для важной персоны

Архангельск еще только отметил Первое мая, как пришел вызов из Москвы. Предлагалось в ближайшее время — к пятнадцатому числу прибыть в столицу, чтобы выступить на заседании Малого Совнаркома с предварительным отчетом о деятельности Правительственной комиссии по расследованию злодеяний интервентов и белогвардейцев на Севере. Ух ты, а ведь я сам постоянно забываю полное название комиссии, которую возглавляю. И, как всегда, из того, что запланировано, сделана лишь половина, а воспоминаний и свидетельств задокументировано лишь треть. Даже те фотографии, что хотел предоставить в большом формате — Мудьюг, английские блокгаузы, гильзы из-под химических снарядов, не удалось сделать из-за отсутствия в Архангельске подходящей фотобумаги и пришлось ограничиться кабинетным форматом.

Но в Москву надо ехать. Я был даже рад вызову, потому что у меня накопилась куча проблем и вопросов, которые на месте не решить. И кадровые, и организационные. Вон, когда создавал Архангельскую ЧК, не подумал о многих вещах (да я и не мог тогда о них подумать, по неопытности, а главное — из-за спешки), а штаты уже утверждены, и теперь их надо пересматривать, а утверждать их может лишь Председатель ВЧК. И людей бы попросить, на «укрепление». Еще собирался просить человек пять оперативников, имевших опыт создания агентуры, чтобы поучить моих новобранцев. Ну, не получается мне разорваться, хоть тресни!

А когда ехать? Это не в двадцать первом веке — там бы взял билет на самолет, а на поезде выйдут почти сутки. Теперь же, на дорогу понадобится, не меньше четырех дней, а с учетом всяких непредвиденных ситуаций — и вся неделя. А для начала придется докладывать в Москву, чтобы непосредственное начальство дало «добро» на мою поездку и утвердило «и.о.». Будет забавно, если Председатель ВЧК не разрешит. Только куда он денется, если вызов подписан управделами СНК, товарищем Бонч-Бруевичем, именуемый иногда «серым кардиналом»?

Заместители у меня толковые, но «врио начгубчека» поставим Полиекта Муравина, начальника отдела по борьбе со спекуляцией. Дров парень не наломает, действует осмотрительно, но, если нужно, решения принимает быстро. Опять-таки, в Мировую войну произведен в прапорщики, дисциплинирован.

И теперь о поезде. Начальнику губчека невместно дожидаться пассажирского состава, да и не отлажено у нас регулярное сообщение «Архангельск-— Москва». Хорошо, запустили поезда до Мурманска и до Вологды. И что, вначале до Вологды, а потом на перекладных? Нет уж, нет уж...

В чем преимущество большого начальника, так это в том, что его пожелания и просьбы, переданные даже не лично, а через секретаря, расцениваются как приказ и через двадцать минут железнодорожники докладывали, что для меня уже готовят поезд, состоящий из трех вагонов, где лучший предоставляется лично мне. Возможно, по нынешним временам возят с собой запчасти для паровоза или рельсы со шпалами.

Коль скоро в моем распоряжении целый вагон, можно взять с собой секретаря—машинистку, чтобы в дороге допечатала отчет, существующий только в рукописном виде. М-да, дела. Секретарши у нас — молодые особы женского пола, потом наверняка скажут, что Аксенов возит с собой любовницу. И что, мне искать некрасивую мымру? А и плевать, пусть говорят. Еще возьму с собой художника, чтобы сделал наглядные пособия — рисунки и плакаты, обвиняющие интервентов и белых. Знаю из опыта прошлых лет, что визуальный ряд для доклада — первое дело. Значит, срочно отыскать ватман, тушь и все прочее, и о том голова должна болеть у меня, потому что в Архангельске с канцтоварами туго. Так, а где я возьму художника? О, а где тот товарищ, рисовавший «убойные» карикатуры в бытность мою простым разведчиком? Значит, придется обращаться в губисполком.

А такие вещи, как снабжение и охрана (положена, а что делать?) в пути, опять мне решать? Где мой адъютант, порученец, на которого можно взвалить бытовые вопросы? Правильно, его нет. Стало быть, нужно срочно обзавестись. И кого взять? Лизоблюда не хочется, а толковые парни все при деле. Тяжела ты фуражка начгубчека, однако.

Но все-таки, если начинать заниматься какими-то делами, они решаются. Начальника охраны — выторговал на эту должность красноармейца Ануфриева, с которым удалось пообщаться во время покушения на меня, и взвод красноармейцев (выделил начальник дивизии. Филиппов хоть и ворчал, но в людях никогда не отказывал, тем более что я придумал хитрую формулировку — «откомандировать в распоряжение АрхЧК». Теперь формально они оставались подчиненными начдива (а кто из армейских командиров любит отдавать людей, ослабляя собственные подразделения?), но исполняли мои приказы и получали довольствие от губисполкома. А бойцов у начдива явный переизбыток и, соответственно, постоянно болела голова:чем бы занять личный состав, который, как известно, оставшись без дела, начинает дурить? В старые добрые времена подполковник Филиппов просто заставил бы бойцов до одури заниматься строевой подготовкой, чтобы под вечер у солдата не оставалось сил ни на самогон, ни на молодых баб. Но строевую подготовку проводить нельзя — не царская армия, зато можно отрабатывать приемы штыкового боя, построение цепью, ползание по-пластунски и все такое прочее.

Будь моя воля — оставил бы в Архангельске один батальон, а остальных отправил в Россию, пусть едут Врангеля бить или Махно, но ведь не скажешь, что в ближайшие двадцать лет в этих краях войны можно не ждать, а повторная интервенция и нашествие белых — это только досужий вымысел.

Машинисток в нашем управлении трое, и я предоставил девушкам самим выбирать, кто из них поедет со мной. Мало ли — семья, дети, ехать нельзя или наоборот — каждая стремиться побывать в Москве, а возьмешь одну, другие обидятся. Как потом выяснилось — девчонки метали жребий, и повезло скромной девушке, которую я именовал по имени-отчеству Анна Егоровна, а остальные просто Нюсей.

Художника губисполком мне подыскал. Правда, не того парня, что творил плакаты во время интервенции — уехал в Петроград учиться на художника, а другого, но сказали, что рисует неплохо, только надо бы с ним построже. Правда, что с парнем не так, не сообщили. Ладно, посмотрим.

Еще хорошая новость, что политотдел восемнадцатой дивизии желает с оказией направить в Москву Виктора Спешилова на какое-то совещание армейских политработников и интересуется — не возражает ли товарищ Аксенов, если комиссар бригады составит ему компанию? Конечно же, товарищ начгубчека не просто не возражал, а был рад.

Так, теперь вроде бы все путем, обо всем подумал, все, что требуется, прихватил. И вот я на перроне железнодорожного вокзала в ожидании поезда вместе Анной Егоровной, ее «Ундервудом», комиссаром Спешиловым и двумя оперативниками, захваченными мною в Москву. Я что, сам должен таскать кипу бумаг и наглядную агитацию?

Эх, не успел я набраться начальственной спеси, когда не ты ожидаешь паровоз, а он в ожидании важной персоны — дымя при этом черным дымом от нетерпения и обдавая всех белым горячим паром.

К паровозному шуму я начал потихоньку привыкать. А тут, судя по тому, что вокзал затрясся, рельсы вдруг зазвенели, а шпалы заходили ходуном, двигались танки... Нет, это прибыл бронепоезд. И на кой он мне? Или положено по рангу?

Виктор, поглядывая на пишбарышню, авторитетно заявил, что это один из трофеев, захваченных шестой армией у белых при его непосредственном участии. И как бы невзначай комиссар стряхнул пылинку с ордена Красного Знамени. Искоса глянув на комиссара, только вздохнул — вот ведь, «краснознаменец», а если по тем званиям судить, что давал Сталин после переаттестации комиссаров, был бы Витюха полковником, а то и генерал-майором, но все равно, увидел красивую девку, и хвост трубой!

Девушка и на самом-то деле симпатичная. Как по мне — не настолько, чтобы в нее влюбиться, но у каждого свои вкусы и представления.

Отправление у нас назначено на двенадцать часов. И хотя я мог бы своей волей менять расписание, делать этого не стоило. Все-таки транспорт должен иметь четкий график и не зависеть от капризов больших начальника. Мне и так, как сообщили железнодорожники, положена «зеленая улица» от Архангельска до Вологды как руководителю местного ЧК, а от Вологды до Москвы — как Председателю правительственной комиссии. Значит, есть надежда, что паровоз поедет верст шестьдесят в час, а не тридцать. Впрочем, бронепоезд больше пятидесяти не даст.

Я посмотрел на вокзальные часы, показывавшие без четверти двенадцать — отправление у нас через пятнадцать минут, и начал немного нервничать, потому что обещанного художника еще нет. Ладно, время у нас еще есть, подождем. Можно пока глянуть на свое временное жилище.

Я дал отмашку сопровождающим, чтобы тащили в броневагон и мой отчет, и все прочее, включая фотографии, ватманы, краски и даже мольберт. Нужен ли будет художнику мольберт, я не знал, но на всякий случай прихватил.

Спешилов потащил пишущую машинку, хотя можно было приказать кому-нибудь из красноармейцев, куривших на перроне в ожидании погрузки.

В бронепоездах я бывал всего пару раз — у Троцкого, а второй раз, когда меня перебрасывали за линию фронта. Здесь же что-то среднее — большой салон, с простой мебелью, и четыре купе. Значит, одно мне, по одному Нюсе и комиссару, и одно для сопровождающих. А, у нас же еще художник. Может, его поселить вместе с Виктором? Нет, художнику может понадобится помещение, значит, мы с Витькой поедем вдвоем.

Вышел на перрон, уже почти не надеясь, что художник прибудет (и чего, спрашивается, мольберт брал), как вдруг на перрон выехала телега, запряженная усталым мерином.

Возница, одетый по-городскому, бесцеремонно стащил на перрон какого-то долговязого человека в драной солдатской шинели, лаптях и без шапки, поозирался по сторонам, выцеливая взглядом старшего и, безошибочно выбрав меня, сказал:

— Товарищ начальник, художника доставил. Сам товарищ Попов велел сыскать и к вам привезти.

— И что это с ним? — зачем-то спросил я, но и так понятно, что у человека приступ «русской болезни».

— Так он, это, гулял вчера, сегодня еще в себя не пришел, — словоохотливо пояснил возчик. — Не сомневайтесь, товарищ начальник, завтра будет как стеклышко. Он до войны храмы расписывал любо-дорого. Вот, тут и вещички его.

Возчик скинул с телеги большой мешок и укатил, а я вздохнул и кивнул хохочущим солдатам — мол, грузите в купе, чего уж теперь делать... Выспится, тогда и поговорим.

Обустроившись, напившись кипятка, сдобренного смородиновым листом, решил сразу же приняться за дело. То есть — озадачить машинистку, чтобы та начала печатать отчет, а самому «довести до ума» оставшуюся часть. Но, как оказалось, Нюся не умеет печатать текст с листа, делает кучу грамматических ошибок. А тут еще Виктор принялся оказывать девушке знаки внимания, время от времени вставляя в мои слова и предложения собственные реплики. Например, когда я надиктовывал текст, касающийся Мудьюга, Спешилов вдруг принялся сомневаться в количестве тамошних бараков и могил. Не выдержав, отправил Нюсю в купе отдохнуть, а сам наехал на комиссара:

— Вить, ты можешь хоть иногда молчать?

— А что такого? — удивился комиссар.

— Тебе обязательно надо меня все время перебивать?

— Ну подумаешь, сказал, что бараков было не восемь, а девять, и могил не семьдесят пять, а восемьдесят. Может, ты уже сам не помнишь?

— Витя, количество бараков и могил дается не по моим воспоминаниям, а по подсчетам комиссии, посетившей Мудьюг, — терпеливо сказал я.

— Ну, извини, — пожал комиссар плечами. — Подумаешь, разочек перебил.

— Если б разочек — слова бы не сказал, а ты через каждую минуту слово вставляешь. Вот скажи — на хрена мешаешь работать? Понимаю, девчонка красивая, ты хвост распушил, словно кот мартовский,

— Кто кот мартовский? — возмутился комиссар.

— Кто? Комиссар Спешилов, орденоносец, герой гражданской войны, блин! Витька, честное слово — станешь мешать, я тебя прикажу в купе запереть, охрану поставлю и до Москвы не выпущу! Ты же не только мне мешаешь, ты и девчонку все время с толку сбиваешь. Ей каково? Я ей одно говорю, ты другое, она ошибки делает. И по твоей милости ей по два раза перепечатывать приходится. Я из твоего жалованья за бумагу высчитаю.

Комиссар и орденоносец надулся, как мышь, а я, посмотрев на парня, пожалел бедолагу.

— Ладно, так уж и быть. Хочешь быть общественно полезным — будешь диктовать девушке отчет.

Виктор обрадовано взял бумаги, глянул, а потом разгневанно завопил:

— И кто так пишет, как курица лапой? Ты сам-то разбираешь, что написал?

— Хочешь с девушкой пообщаться — разберешь, — сурово сказал я. — И вообще, Карл Маркс писал куда хуже, чем я.

Про себя же подумал, что бедная Нюся, не сумевшая разобрать мой почерк, постеснялась о том сказать, потому и придумала — мол, не умею. И ошибка оттуда же!

— Да знаю я, — огрызнулся Виктор. — Даже знаю, что за него товарищ Энгельс статьи переписывал, чтобы в редакцию сдать.

— Вот, ты и будешь моим Энгельсом. Глядишь, и от тебя польза выйдет.

Оставив комиссара расшифровывать мои каракули, пошел проведать художника. Спит, скотина, просыпаться не намерен. Плюнув, ушел в свое купе дописывать отчет.

Целый день с перерывом на обед, которым озаботилась охрана, мы плодотворно трудились. Нюся стучала по клавишам, Виктор монотонно бубнил, время от времени отрывая меня от работы, чтобы я «перевел» ему наиболее загадочные слова или буквы, но я иной раз и сам не мог разобрать, что я такого понаписал, приходилось догадываться по смыслу.

Когда за окном стало смеркаться, я дал команду ложиться спать. Спешилов, разумеется, пошел провожать до купе Нюсю. Я уж думал, что комиссар задержится до самого утра, но нет, минут через пять Виктор вернулся очень мрачным. Не то не срослось, не то девушка правильная попалась.

— Жених у нее есть, водолазом служит в Мурманске, — вздохнул комиссар.

Я слегка удивился, потому что в отличие от Спешилова знал, что водолазов в Мурманске быть не должно. Они все собраны в горле Белого моря, поднимают уголь с затонувших английских углевозов, потому что помимо обеспечения Архангельска электроэнергией на лето запланирована экспедиция в Сибирь за хлебом.

— Вот, скажи, почему мне с женщинами так не везет? — спросил комиссар. — Только увижу красивую, так у нее либо жених, либо муж.

— Значит, ты свою женщину еще не встретил, — глубокомысленно изрек я.

— А когда мне ее встречать-то? — буркнул Спешилов. — У меня то революция, то война.

— Значит когда с войной покончишь, тогда и женщину свою встретишь, — утешил я друга.

— Володь, а тебе сколько лет? — спросил вдруг комиссар.

— С чего это тебя мой возраст заинтересовался? — удивился я. Пожав плечами, ответил: — Я не женщина, чтобы свой возраст скрывать. В этом году двадцать два исполнится.

— Двадцать два?! — с удивлением переспросил Виктор. — Получается, я тебя старше на три года? Подожди, если двадцать два только исполнится, то и на все четыре. А я считал, что тебе лет двадцать семь, а то и тридцать.

— Можешь считать, что мне пятьдесят, — отмахнулся я, мысленно усмехнувшись той возрастной «вилке», в которой оказался.

— Нет, это я к тому, что когда же ты все успел? И в царской армии послужить, и журналистом, и в чека, и в разведке. Володька, в двадцать один год — и начальник губчека, да еще и председатель правительственной комиссии.

— Так ведь и ты не Ванька-взводный, — усмехнулся я. — В двадцать пять лет — комиссар бригады, орденоносец. Вить, если мы с тобой лет до тридцати доживем — станем считать себя глубокими стариками и думать, что прожили мы жизнь не зря. А девушка у тебя еще будет и не одна.

Сейчас бы нам с Витькой вытащить бутылку, сообразить закуску — хотя бы луковку с солью, ломтик хлеба, а потом, потихонечку потягивая водку, что-нибудь.

Но водки нет, да и оба мы с ним люди неправильные для этой эпохи — непьющие, так что придется просто лечь спать, чтобы завтра с утра доделывать все наши дела. А еще надо художника поднапрячь, чтобы работал. Зря я что ли мольберт тащу?

Глава 12. Художника обидеть может каждый

Художников надо сдавать в солдаты, учить воинской дисциплине, а уже потом разрешать им пачкать холсты. А еще бы неплохо их с самого детства кодировать от алкоголизма. И еще пороть! И пороть как можно чаще.

Тимофей Веревкин, как звали нашего художника, очухался лишь на вторые сутки, когда бронепоезд подъезжал к Вологде. Мог бы «восстановиться» и раньше, но здесь уже я проявил неосмотрительность и буржуазную мягкотелость — не произвел досмотр личных вещей рисовальщика, а стоило бы, поскольку там среди всяких-разных причиндалов имелась довольно внушительная бутыль самогона. Веревкин успел выдуть в одну харю половину и отрубился, но теперь я все-таки проявил хотя и запоздалую, но бдительность, реквизировал спиртосодержащую жидкость и безжалостно уничтожил, выбросив из тамбура. Акт изъятия и уничтожения составлять не стал. Мне показалось, что из вагона с бойцами РККА раздался вздох огорчения, но думаю, что только показалось.

С охраной пришлось провести серьезный разговор еще в начале пути. Я даже не сомневался, что красноармейцы взяли в дорогу что-нибудь этакое жидкое, чтобы веселей ехать, но обыск не проводил. Проверять целый вагон? Ха-ха... На сто процентов уверен, что весь самогон «заныкали» так, что начальнику не найти, так и зачем заниматься заведомо зряшным делом? Я что, сам не был солдатом срочной службы? И еще скажу по большому секрету, зная, что читатель меня никому не выдаст, что я не всегда был таким положительным и непьющим. Эх, к чему старое-то ворошить?

Ну да ладно, сейчас речь не об этом. О чем это я? А, о поездке. Так вот, проводя утреннее построение, строго пообещал, что, если увижу кого-то пьяным — пусть не обижается, потому что они сейчас представляют не славную Рабоче-Крестьянскую Красную армию, а ВЧК — боевой отряд партии большевиков, с которого и спрос выше и ответственность, соответственно, серьезнее. Расстрелом грозить не стал, потому что уверен — пьяный боец мне еще попадется и не один, а штуки два-три, а если пообещал, так придется расстреливать. А если бойцов РККА за такое расстреливать, так новых не напасешься.

Но пока, тьфу-тьфу, пьяных среди красноармейцев не видел, службу несут исправно, а заодно и взяли на себя обязанности поваров и проводников. Не сами, конечно, а Ануфриев распорядился. Вот этого дядьку (хм, дядьке не больше тридцати-тридцати пяти) я у Филиппова «отожму» окончательно и зачислю в свой штат уже не как прикомандированного, а полноправного чекиста.

Пока Веревкин приходил в себя, отчаянно пытавшись отпиться водичкой, мы с Анной Егоровной и комиссаром Спешиловым завершили отчет. Получился он не слишком большим, но и не маленьким — страниц сто. Но отчет все равно читать никто не станет кроме будущих историков, пожелавших своими глазами увидеть документы времен революции и гражданской войны. А вот доклад, с которым предстоит выступать на Малом Совнаркоме, следует сделать страниц на десять, не больше.

Десять — это самое оптимальное. В случае необходимости можно «урезать», а можно и растянуть. Все будет зависеть от регламента. Сомневаюсь, что члены Совнаркома — люди сплошь занятые, намерены меня слушать больше часа. Скорее всего, официально дадут час, но попросят уложиться минут в двадцать[1].

Виктор при общении с Нюсей делал вид, что между ними ничего не произошло, но вел себя так показушно-равнодушно, что и слепой бы понял: здесь что-то не так. А еще ходил проверять бойцов через каждые полчаса, что уже точно являлось перебором, тем более что Спешилову этого и не полагалось делать. Красноармейцы сейчас не подчинении РККА, а в ведении ВЧК, и окажись на моем месте кто-то другой, мог бы случиться скандал.

Воспользовавшись очередной отлучкой комиссара, спросил у Нюси:

— Анна Егоровна, а что ваш жених-водолаз делает в Мурманске?

— Жених? Чей жених? — не сразу поняла девушка, а когда до нее дошло, засмеялась: — Товарищ комиссар вам уже рассказал?

— Ну, Анна Егоровна, мы с комиссаром Спешиловым друзья старые, закадычные. Вы не сердитесь, что он мне такие подробности описывает. Но я в ваши дела не лезу, мне другое интересно. Думаю, может я что-нибудь упустил? Не должно водолазов в Мурманске быть. Все наши специалисты сейчас уголь достают. Вы уж меня простите, но это моя работа, о таких вещах знать.

— Ой, Владимир Иванович, — с легкой досадой отозвалась Нюся. — О вас-то я не подумала. Ляпнула, что в голову пришло. Нет у меня никакого жениха. А водолазом там мой отец служил, но это было, когда еще не Мурманском называли, а Романовым-на-Мурмане. Он тогда причал строил, чтобы английские корабли причаливали, а теперь уже сам под воду не погружается, других учит.

— Ясно, — кивнул я. — Не понравился вам Виктор, потому про жениха и придумали.

— Почему сразу не понравился? — возмутилась Нюся. — Может, вовсе даже и понравился, только подружке мешать не хочу.

— Ну это вы зря, Анна Егоровна, — покачал я головой. — Впрочем, дело ваше.

Вот уж чего-чего, а в личные дела встревать не буду.

— Владимир Иванович, а почему вы меня все время Анной Егоровной называете?

— А что не так? Как вас называть надо? — удивился я.

— Я понимаю, вы начальник, и Нюсей меня не станете звать, но можно хотя бы Аней. А не то как услышу — Анна Егоровна, так сразу себя старухой чувствую лет на тридцать. — Кажется, я не просто заржал, а захрюкал от смеха, но девушка поняла меня немного не так. — Владимир Иванович, я вас не хотела обидеть! Для мужчины тридцать — самый расцвет.

Забавно, а ведь я знал, что девушке восемнадцать лет, а она меня принимает за тридцатилетнего. Но говорить, что старше ее всего на три года, не стану. Зато как бы невзначай поинтересовался:

— А что за подружка у вас Анна Егоровна... — начал я, но спохватился: — Аня, так что за подружка?

— Танька, Татьяна, то есть. Товарищ комиссар у них на квартире стоит, так она на него глаз сразу и положила. Но товарищ Спешилов на нее даже не смотрит. Может, Таня ему на лицо не нравится, хотя девушка очень красивая, ей все ухажеры о том говорили. Раньше, когда Танькин отец банком управлял, женихов у нее было много, а потом он в Германию уехал, а семью в Архангельске оставил, все кавалеры поразбежались. Или то, что у Танька с детства хромая? Так что такого? Вы-то сами как думаете, отчего товарищу комиссару Танька не нравится?

Я повел плечами и дипломатично сказал:

— Так надо не меня спрашивать, а Виктора. Я же эту Татьяну ни разу не видел. Хотите, давайте спросим — отчего это вам дочка квартирных хозяев не нравится? Спросить или сами спросите?

— Да вы что, Владимир Иванович! — испугалась Нюся. — Пусть сами разбираются.

— Вот и я про то. Сами разберутся. У Виктора глаза есть, у Татьяны язык.

От продолжения разговора из забавного перерастающего в тягостный для обоих нас спасло появление комиссара, заявившего, что художник пришел в себя и готов трудиться на благо Советской власти.

Трофим Веревкин сразу же заявил, что для творений настоящего живописца ватман не подойдет, и ему непременно подавай холст, а на мои увещевания, что нам нужны не произведения искусства, а наглядная агитация, отвечал презрительным мычанием.

Был бы я умным человеком, то просто плюнул бы на художественное оформление доклада, а на ближайшей остановке, пока паровоз запасается водой, отвел бы в сторону живописца и вынес ему приговор во внесудебном порядке, но мне, что называется, «попала вожжа под хвост». Вот захотелось снабдить сухой доклад зрительным рядом и точка.

— Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка, будет тебе холст, но не сделаешь, сам тебя расстреляю! — в горячке пообещал я и приказал сделать остановку у ближайшего полустанка.

Мы «тормознули» на небольшом разъезде, изрядно перепугав дежурного железнодорожника. Еще бы не ему напугаться, если останавливается бронепоезд, а из него выскакивают взъерошенные люди и требуют срочно отыскать холст. А ведь могли бы и пальнуть в сторону ближайшей деревни...

О том, как добывали холст, можно написать целую главу, но опуская подробности, скажу лишь, что мы нашли искомое, я даже отдал изумленной крестьянке за десять локтей неотбеленного холста все деньги, обнаружившиеся и в моих карманах, и в карманах Спешилова. Не знаю, переплатил или напротив, дал мало, но, похоже, крестьянка осталась довольна. Еще догадался захватить пару досок, вспомнив, что для картины понадобится подрамник.

— Работай, — приказал я художнику, отдавая тому покупки.

— А что делать-то? — растерянно спросил Веревкин, перебирая холсты и взвешивая на руке доски.

— Ты что, издеваешься? — начал я наливаться начальственным гневом. —Подрамник для начала изладишь. Доски тебе расщеплять бойцы помогут, холст сам натянешь. Кисти и краски есть?

— Есть, — кивнул Веревкин на мешок.

Там и на самом деле лежали какие-то тюбики, кисти, замотанные в старые газеты. Значит, художники не только самогонку с собой таскают. Это радует.

— Вот и твори! — приказал я художнику.

— А что творить-то?

А вот если этот пьяница скажет, что писать картины по заказу он не умеет, я его и на самом деле расстреляю. Эх, что-то я слишком часто стал думать о расстреле. Ну, художник, что б ему...

Мне вспомнилась Северная Двина, прорубь, в которую бросали трупы красноармейцев. У Якова Вебера есть картина «Под лед», где кулаки прокалывают заостренными кольями красноармейцев, бросая трупы в полынью. И как объяснить Веревкину содержание, чтобы он не написал плакат, слишком похожий на еще не созданную картину Вебера?

— Такая идея — война. Красные и белые. Зима, кругом снег. Белые убивают красных. Казнят. Понял?

— Понял. К завтрашнему дню готово будет. Вот только, — кивнул художник на окно, зашторенное броневой пластиной. — Света тут мало, а электричество ночью совсем тусклое.

— Тут уж я тебе ничем помочь не могу. Но для плаката тебе света хватит, а игры с тенями, цветом, оттенками, ты на потом оставь.

Комиссия по приемке, состоявшая из меня и комиссара Спешилова, вошла в купе художника. Чувствовалось, что он трудился всю ночь.

На картине была изображена сцена казни красноармейца. О том, что это именно красноармеец, указывала фуражка с красной пятиконечной звездой, с которой стекали капли крови, растекаясь по измученному лицу. Вокруг жертвы бесновалась толпа крестьян, вооруженная кольями и топорами, зашедшаяся в безмолвном крике. Фигуры людей были смазаны, краски лежали неровно, но от толпы исходила такая ненависть, что даже мне стало не по себе. И все бы ничего, но лицо полностью обнаженного красноармейца, обрамленное бородой и усами, настолько напоминало лик Христа, что можно принять за икону, если бы не фуражка.

— И что это? — строго спросил Спешилов.

— Это? — задумался Тимофей Веревкин, почесал всколоченную шевелюру, потом изрек: — Ну, пусть это будет называться «Смерть комиссара».

— А это? — кивнул я на другую картину.

На второй сцена почти полностью повторялась, только на сей раз, толпа казнила обнаженного человека с ликом Христа, но в фуражке с овальной кокардой царской армии.

— А это... н-ну, пусть будет — «Смерть офицера».

В опасении, что Виктор сейчас схватится за револьвер, я встал между комиссаром и художником. Но Спешилов за оружие не хватался, а снял с полки еще одну картину с изображением ангела, плачущего над могильными крестами.

— А это Россия? — догадался комиссар.

— Ага, она самая, плачет по сыновьям, — кивнул художник, забирая у Виктора картину и начиная устанавливать картины на полке. Утвердив в центре ангела, поставил слева комиссара, а справа офицера.

— Триптих, — изрек Веревкин, самодовольно оглядывая свое искусство. Вздохнул: — Только название не могу придумать.

— А чего думать? — хмыкнул я и предложил: — «Сыновья».

— Точно! — просиял художник, потом задумался: — Только, куда мне теперь с этими картинами?

— Вот уж точно, что не на выставку, — хмыкнул я.

— Белые увидят — к стенке тебя поставят, — сообщил Спешилов.

— А красные? — поинтересовался Тимофей, на меня поглядывая с надеждой , а на Спешилова со страхом. Видимо, Виктор с орденом Красного Знамени выглядел страшнее.

— А мы сейчас у начальника спросим, — хмыкнул Виктор. Кивнул мне: — Как вы считаете, товарищ Аксенов...

— Аксенов?! — обомлел Тимофей. — Начальник губчека?

— Тимоша, — ласково поинтересовался я. — А тебе Михаил Артемович не сказал, куда ты едешь?

— Сказал, что в Москву, что картины написать надо, вроде тех, что Толик зимой рисовал, вот и все, — пожал плечами художник. — А картины у Толика классные были, но и я могу не хуже. Может и говорил, куда и к кому, но у меня дело случилось —я принял малость, так и забыл.

Малость, как же. Судя по всему, художник неделю «керосинит». А товарищу Попову, что б ему... В общем, большое человеческое спасибо. Председатель губисполкома не смог нормального художника отыскать, твою мать!

— А что за картины? — заинтересовался комиссар.

— Потом расскажу, — пообещал я, не желая вдаваться в подробности. Да и не картины это были, а политическая карикатура.

— Так со мной-то что? А с картинами? — напомнил художник.

— Тимофей, ты когда пишешь — ты вначале думаешь, а потом делаешь? Или делаешь, а только потом думаешь? — поинтересовался я.

— Так, как пойдет, — хмыкнул Веревкин. — Если церковь расписывать — вначале думаю, а для души, то само-собой делается. А с этими даже и сам не понял — кисть макнул, а дальше не помню, руки делали.

Ясно. А ведь талантлив, зараза. Может, в иное время и гением бы прослыл.

— Пикассо ты наш, архангельский, — вздохнул я. — Такого и расстреливать жалко, а придется. Сам не расстреляю, другие пристрелят. По уму — и картины бы твои в топку кинуть, и тебя заодно.

— А зачем в топку-то кидать? Пользы для котла никакой, лучше дров кинем. А маляра этого сейчас из поезда вышвырнем, и картины, — вздохнул Виктор.

— А картины-то за что? — всполошился Веревкин.

— Значит так, — принял я решение. — Виктор, позови начальника охраны. Художника под арест, пусть сидит в купе, охрану приставить, чтобы за водкой не убежал. Когда в Архангельск вернемся, подумаю, что с ним делать.

Вот, ну не зараза ли есть? Но гений. А что взять с гения?

Мелькнула мысль, что по возвращению в Архангельск следует запереть Веревкина в каком-нибудь сарае, а лучше — в монастырской келье на Соловках, дать ему холсты, краски, и пусть малюет картины. Скопится немного, тогда художника следует расстрелять, а картины продать на международном аукционе. Не сразу, разумеется, а чуть погодя, чтобы и биография Тимофея Веревкина, павшего от рук сатрапов, стала известна в цивилизованном мире, и картины взлетят в стоимости. Глядишь, и я вместе с Веревкиным войду в историю, зато от выручки можно будет купить что-то полезное. Интересно, на ледокол хватит? Нет, не хватит. А вот на дизельную электростанцию для городской больницы — точно хватит.

Но от идеи выступить с презентацией я все-таки не отказался. Ватман есть, тушь и перья тоже, есть персонал — Анна Егоровна и комиссар Спешилов. Командир взвода Ануфриев отыскал красноармейца, знакомого с каллиграфией, и работа, как говорится, завертелась. К тому времени, когда бронепоезд подходил к Москве, у нас уже образовался десяток приличных плакатов. Сделали бы и больше, но закончился ватман.

[1] Здесь автор вспоминает историю защиты своей диссертации. По регламенту положено шестьдесят минут, а научный руководитель просит уложиться за двадцать минут. А еще лучше — за пятнадцать. Мол — все устали, чего тебя слушать-то?

Глава 13. Заседание коллегии

В Москву мы прибыли тринадцатого мая. Прибытие бронепоезда если кого-то и удивило, то не железнодорожников, быстренько загнавших нас на запасные пути. А транспортные чекисты, проверив и мой мандат, и документы всех находящихся в поезде, включая нашего арестанта, убедились, что перед ними действительно начальник Архангельского ЧК, а на поезде нет орудий, быстренько протянули к штабному вагону провод и даже установили телефонный аппарат. Сервис, однако!

Чем хорошо иметь при себе бронепоезд, так это то, что не нужно думать ни о ночлеге, ни о гостинице. А не то пришлось бы ломать голову — где размещать личный состав, куда мне девать помощников, как быть с Нюсей? Даже с комиссаром были бы проблемы, потому что совещание политработников начиналось только двадцатого числа, и где бы он болтался неделю без денег, если бы не я?

Приказав Ануфриеву отпускать народ в увольнение в город не всех сразу, а партиями, и что мы здесь пробудем не меньше трех суток

Посему, первое, что я сделал — позвонил на Лубянку и доложил дежурному о прибытии в Москву особоуполномоченного ВЧК, а уже потом сообщил в канцелярию Совнаркома.

Дежурный сообщение принял, сказал, что немедленно доложит ответственному от руководства, положил трубку, а в канцелярии СНК товарищ, представившийся Горбуновым, сообщил, что мой отчет заслушают пятнадцатого в семь часов вечера, и мне дадут двадцать пять минут на отчет, и двадцать на вопросы и ответы.

Только я положил трубку, принявшись обдумывать, чем мне сейчас заняться, как зазвонил телефон.

— Аксенов, — автоматически представился я.

— Аксенов? — пророкотал незнакомый голос. — Это хорошо, что Аксенов. А это тебя Ксенофонтов побеспокоил, знаешь такого?

— Так точно, товарищ Ксенофонтов, — сказал я.

— Вот и хорошо, что знаешь. Я за тобой машину послал, жди.

Про Ксенофонтова — заместителя Феликса Эдмундовича, я только слышал. Но начало разговора мне не понравилось. Еще со времен средней школы и армии я не люблю, если ко мне обращаются на «ты» и по фамилии, но приходилось терпеть.

Пока ждал машину, успел слегка поругаться с комиссаром. Виктор, видите ли, принялся возмущаться, что я потратил на никчемный холст не только свои, но и его деньги.

— Виктор, а тебе деньги-то зачем? — поинтересовался я.

— Ну, это самое, — засмущался комиссар. — Аньку в синематограф сводить, еще чего-нибудь. У нас сколько всего было? Тысяч тридцать, не меньше?

Я не уверен, хватило бы у Спешилова денег, чтобы сводить Анну в кино, да и показывают ли нынче фильмы в Москве, но товарища надо выручать, тем более что с девушкой у него стало что-то налаживаться.

— Ладно, товарищ бригадный комиссар, — сжалился я. — Поеду к начальству, а потом в кассу загляну — мне еще деньги за прошлый год задолжали. Обещать ничего не стану, но если дадут, все тебе отдам.

Мне действительно «замылили» жалованье с декабря по февраль, когда я был просто оперативным сотрудником, а возобновили выплаты лишь в марте, уже как начальнику губчека. Надо узнать, а по другим должностям мне что-то положено? Скорее всего, кукиш с маслом. Впрочем, даже если и получу какие-то деньги, их Витьке не хватит даже на пирожок для его дамы сердца.

— Так ты когда вернешься? Вечером, а то и ночью. И что мне до этого делать?

— По Москве погуляете, — хмыкнул я. — И девушку выгуляешь, и бесплатно.

Пока разговаривал, подъехала машина, а минут через двадцать я уже был на Лубянке в кабинете товарища Ксенофонтова.

Ксенофонтова я знал только по имени и фамилии. Тем более фотографий его не помнил, да особо и не интересовался. А так, лысый товарищ, выглядевший лет на пятьдесят, но, возможно, что он моложе, а возраста добавляли лысина и нездоровый цвет лица. Язвенник, что ли?

— Садись Аксенов, — кивнул Ксенофонтов на стул. — Ты в Москву надолго собрался?

— Да как пойдет, — пожал я плечами. — Через три дня выступаю на заседании Малого Совнаркома, хотел еще здесь кое-какие дела уладить, а потом обратно.

— А что за дела улаживать собирался?

Я вытащил из папки заранее приготовленный проект приказа о новом штатном расписании Архангельского губчека и положил его перед Ксенофонтовым.

— Так, что тут у тебя? Ага, вижу. Значит, Аксенов, ты хочешь, чтобы твоя губчека выглядела так... Отдел по борьбе с контрреволюцией — десять человек, отдел по борьбе со спекуляцией — тоже десять, регистрационно-учетный — сорок. Отдел тылового обеспечения — десять человек. А это что за хрень — регистрационно-учетный, и почему так много?

— А это который фильтрацией белогвардейцев занимается, а еще оружие изымает у населения, — уточнил я. — Если меньше — так мы фильтрацию не раньше следующего года закончим.

— А, понятно, — кивнул Ксенофонтов. Прочитав несколько строк, опять поднял голову: — А «межрайонный» — тоже неясно, и почему тридцать?

— Межрайонный, это который раньше иногородним назывался. У нас восемь уездов, по пять человек на уезд.

— Так, понятно. Тут еще «экспертно-криминалистический» — пять человек. Чем заниматься будут?

— Два эксперта и три фотографа.

— Эксперты твои — жандармы, которых ты у себя пригрел?

— Жандарм у меня только один, второй полицейский, дактилоскопист.

— Один хрен — что жандарм, что полицейский. Но дактилоскопист — это хорошо, пригодится. А следственная комиссия тебе зачем в десять человек?

— А они документы проверяют, оформляют бумаги в ревтрибунал.

— Угу... Отдел по соблюдению изоляции. Соловецкий лагерь, Холмогорский лагерь. Персонал и хозяйственный отделы — по двадцать человек, охрана. Так, секретная канцелярия — пять человек, канцелярия по общим вопросам — еще пять... А в чем разница?

— Секретная занимается нашей документацией, секретным делопроизводством, а общая — заявлениями, жалобами. Какие-то ответы сами дают, что-то мне приносят, если сами решить не могут.

— Ясно. Так, тут у тебя еще и секретная часть, да еще и на пять человек. А это что за секретка такая?

— А это, товарищ Ксенофонтов, на вырост, — честно признался я. — Архангельск и Мурманск — портовые города, граница рядом, скоро со шпионажем бороться придется. Да еще и старые связи копаем.

— Это ты про своего шпиона, которому в Англию вернуться разрешил? — усмехнулся Ксенофонтов.

— Да я на сто процентов не уверен, что он вернулся. Я его до конца января мусолил, потом отпустил, когда его связи проверили. Потом Зуев в Англию собирался, а вот на чем? Если на «Кузьме Минине», где Миллер был, то точно не доехал.

— А ледокол по твоей указке утопили? — поинтересовался Ксенофонтов.

Я сделал невинный взгляд, вздохнул:

— Скажем так — тоже руку приложил.

— Что еще там? Рота быстрого реагирования? Ух ты, красиво придумал, только на хрена тебе целая рота? — Иван Ксенофонтович задумался. Помолчал несколько минут, потом сказал: — Значится так, Аксенов. Вроде, все у тебя тут по делу, только надо малость почикать. Значит — две канцелярии, да по пять человек — это жирно. Это тебе надо двух начальников канцелярий иметь. Оставишь одну, чтобы шесть человек было, а там уже дела распихают, кому чего. Регистрационно-учетный — оставишь тридцать. Ну, в остальном, все нормально. А, вместо роты оставим взвод. Переделаешь, мне на подпись неси, подпишу, пока Феликс на фронте.

— Спасибо Иван Ксенофонтович, — поблагодарил я, слегка ликуя. Я же готовил свой проект с учетом начальственной правки. Классика. Если хочешь получить сорок человек, проси шестьдесят.

— Ладно, не благодари, — отмахнулся Ксенофонтов. — У тебя еще какие дела в столице есть?

— Так вроде, других и нет, — пожал я плечами. — Хотел Артузова отыскать, я у него свой орден оставлял, когда в Архангельск уезжал.

— Артузов завтра будет. А орден и прочие документы в отделе кадров получишь, — сказал Ксенофонтов. — У нас теперь так заведено, чтобы не у начальника, а у кадровика оставляли. Еще что?

— Денег еще в кассе хотел получить. Мне за три месяца жалованье не платили.

— В кассу не ходи, там все равно пусто. Я сегодня все выскреб на оперативные расходы. Тебе сколько надо?

— Да шут его знает, — пожал я плечами. — Я у товарища одалживался, а ему девушку в кино сводить надо, мороженое ей купить. Только я не знаю, сколько нынче кино с мороженым стоит.

— Так и я не знаю, — погладил Ксенофонтов лысый затылок. Выдвинув ящик стола, выложил на край небольшую пачку. — Тут тебе двести тысяч. На прошлой неделе сапоги столько стоили, а сколько сейчас, не знаю. Придешь штатное расписание подписывать, я прикажу для тебя ведомость подготовить, распишешься в получении. Не знаю, может на кино твоему другу и хватит, а мороженого все равно нет. Теперь все?

— Если у вас никаких приказов нет, тогда все, — сказал я, забирая пачку бумажек, одновременно радуясь и досадуя, что инфляция опять «сожрала» мои сбережения. А я-то рассчитывал на жалованье за три месяца.

— Да как для тебя приказов нет, будут. Ты говоришь, у тебя отчет на пятнадцатое назначен?

— Так точно.

— Если так точно, то четырнадцатого числа — это у нас когда? Ага, уже завтра. Так вот, завтра в десять утра у нас коллегия. Это и хорошо, что ты приехал, не придется специально из Архангельска вызывать. Значит, в десять начало, а ты явишься... скажем, в одиннадцать тридцать. Имей в виду — у членов коллегии вопросов к тебе накопилось много и жалоб тоже.

— Жалоб? — удивился я. — А что за жалобы, Иван Ксенофонтович?

— Вот завтра все и узнаешь. К завтрашнему дню приготовь краткий отчет о своей деятельности и все прочее.

Я вышел из кабинета в расстроенных чувствах. Зашел в отдел кадров, расписался в получении своих реликвий: медали, солдатской книжки, а также наград — именных часов и ордена Красного Знамени. Еще забрал партбилет. Я же в Архангельске из-за отсутствия партийных документов так и не встал на учет, хотя сам являюсь членом губкома. М-да, чудеса, да и только.

Машины, разумеется, на обратную дорогу мне никто не дал, пришлось тащиться пешком до Ярославского вокзала, благо что после архангельских дорог полчаса показались прогулкой. Пока шел, тихонечко матерился. И впрямь, ну кто же так делает? Хоть бы предупредили заранее. К коллегии же готовиться нужно. Из той жизни помню, что заседание коллегии — суперважное и ответственное дело, а если кого-то из провинциальных начальников вызывают на нее с отчетом, да еще по поводу жалоб и накопившихся вопросов — погоны летят с плеч, как шальные галки. А в двадцатом году у меня не погоны слетят, а голова. Погон, конечно, тоже жалко, да и нет их тут еще, а голова всего одна. Впрочем, коллегия завтра, а заседание Малого Совнаркома — послезавтра.

Мне даже стало немного веселее. Прямо завтра точно не расстреляют, а там видно будет.

Мой бронепоезд никуда не делся, так себе и стоял на запасном пути (хм, прямо как в песне), солдаты не дезертировали, пьяных песен не пели, Спешилов и Анна тоже оказались на месте.

— Вот, — гордо сказал я, вытряхивая деньги на стол. — Забирайте и уматывайте.

— Володь, а ты чего такой грустный? — забеспокоился Виктор.

— На коллегии выступать, а никто не предупредил, — пожаловался я.

— Ну так и нас так же, — повеселел комиссар. — Как всегда — срок исполнения приказания прошел вчера! Ничё, выступишь.

Эх, Витька, мне бы твою жизнерадостность. А чего я переживаю раньше времени? Щас быстренько отчет состряпаю, Анна потом отпечатает, а можно даже и от руки написать — я в Москву отчеты каждый месяц шлю, подождут. И впрямь, выступлю. Надо только выглядеть солиднее.

— Вить, подожди немного, не убегай, — попросил я комиссара. — Орден помоги прикрутить. Скажи, дырку на каком расстоянии колоть? Глянь.

Я вытащил коробочку, достал еще ни разу не надеванный орден. Жаль, нет зеркала, не посмотреться.

— Наконец-то! — обрадовался Виктор моему ордену, словно собственному. — Сегодня вручили?

— А я разве не хвастал? — удивился я. — Вручили уже давно, в декабре, только носить не разрешили.

— Ну ни х... себе, — выругался комиссар, потом смутился, вспомнив, что рядом девушка. — Ань, извини, но твой начальник порядочная скотина. Орден еще осенью получил, а до сих пор не похвастал.

— Вить, а я думал, что говорил, — растерянно сказал я. — А может, не тебе говорил, а Серафиму? Не ругайся, лучше дырку помоги проколоть.

Утром следующего дня я сидел в приемной зала заседаний, где проходили коллегии, не в одиннадцать тридцать, как приказано, а в половине одиннадцатого. Кто знает этих товарищей из коллегии? Может, раньше дела закончат, а может позже. Но лучше посидеть лишний час.

И оказался прав. Ровно в одиннадцать дверь кабинета открылась, и оттуда выглянул Артузов. А что, Артур уже член коллегии ВЧК?

— О, Владимир, богатым будешь! — поприветствовал меня Артузов. — А мы первый вопрос уже обсудили, думаем — может товарищ Аксенов уже пришел?

Артузов затворил за собой дверь, осмотрел меня с головы до ног, кивнул: — С орденом совсем отлично смотришься. Только бороду зачем отпустил?

— С бородой посолиднее выгляжу.

— Глупости, — махнул рукой Артур. Потом, сбавив голос до шепота, спросил: — Ты Бухарину когда успел на хвост наступить?

— Бухарину? На хвост? — удивился я. — Да я его и видел-то один раз в жизни, может два.

— Эх, я только утром с фронта приехал, ничего толком не узнал. Ладно, пойдем. Жаль, Феликса Эдмундовича нет, но ничего, мы с Кедровым тебя сожрать не дадим.

Коллегия ВЧК — семь человек, но кроме Артузова я знал лишь Кедрова, Ксенофонтова и самого Бухарина. Еще трое совершенно мне не знакомы. Кто они — чекисты или члены ЦК, вроде Бухарина, непонятно.

— Вот это и есть товарищ Аксенов, начальник губчека Архангельской губернии, — представил меня Ксенофонтов. — Пожалуйста, товарищ начальник губчека. У тебя десять минут, все по сути.

Набрав полную грудь воздуха и почти не заглядывая в шпаргалку, я начал доклад.

— Первая задача, стоявшая перед губчека — остановить самочинные расправы, — сообщил я. — В первые дни, когда Северный фронт лопнул и стал откатываться к Белому морю, солдаты белой армии либо сдавались в плен и приводили с собой арестованных офицеров, либо разбегались по домам, убивая собственных командиров. Тоже самое в городах — либо самочинно арестовывали офицеров, чиновников, либо их убивали. В некоторых подразделениях доходило до того, что военнослужащие бросали жребий — кто сегодня пойдет в расстрельную команду. После создания губчека всех, кто занимался самосудом, мы арестовывали и, как следствие, число самосудов резко сократилось, хотя и не сошло на «нет».

— Почему не удалось полностью покончить с самосудами? — перебил меня полный товарищ, один из немногих, кто был одет в костюм с галстуком.

— Северный фронт проходил по огромной территории, — пояснил я. — В зоне действий шестой армии порядок удалось навести быстро, но на Кольском полуострове, в тундре, все гораздо сложнее. В Мурманске удалось создать местное бюро губчека недавно, в начале апреля, после того как восстановили железную дорогу. Бывали случаи, когда пленные солдаты, чтобы не вести офицеров в Архангельск, просто их убивали. К сожалению, не могу сказать, что удалось полностью прекратить самосуды. Самая сложная ситуация — в деревнях. Теперь, когда начали возвращаться красные партизаны, и те, кто служил в Красной армии, они начали мстить своим односельчанам за службу или за помощь белой армии. Очень часто идет простое сведение старых счетов, но ему придают политическую окраску. Покончить с самосудами в деревнях силами одной губчека невозможно, но думаю, что теперь, когда восстанавливается Советская власть в деревне и ее органы, милиция, станет легче. — Товарищ в цивильном костюме кивнул и я решил, что можно продолжать дальше: — Параллельно началась работа по борьбе с контрреволюцией — создается агентурная сеть по выявлению тех, кто активно сотрудничал с интервентами или служил у белых. Уже есть определенные результаты. Если конкретно, в цифрах, то нами выявлено пять бывших сотрудников контрразведки белой армии и два английских агента российского происхождения, по милости которых ряд советских граждан были арестованы, а потом казнены.

— А почему такие скромные результаты? — с усмешкой поинтересовался один из членов коллегии, одетый во френч. — Всего лишь пять человек?

Глава 14. Заседание коллегии ВЧК (продолжение)

— Я не считаю, что это скромные результаты, — парировал я. — Весь штатный состав контрразведки белой армии, именуемый у них Осведомительное отделение, состоял из пятидесяти человек. Тридцать из них были арестованы сразу, после освобождения Архангельска. Еще десять, по нашим сведениями, либо убиты, либо бежали за границу. Значит, на свободе может оставаться не более пяти человек, если, они до сих пор живы.

— Тогда неплохо, беру свои слова обратно, — хмыкнул товарищ во френче, а я продолжил:

— Одна из самых больших проблем губернии — снабжение продовольствием. Соответственно, перед ЧК стоит задача борьбы со спекуляцией. Архангельск уже давно снабжается централизованно через государственную систему распределения и торговли, частных поставок в нем нет, потому борьба со спекуляцией часто превращается в борьбу со злоупотреблениями должностных полномочий, когда новые чиновники пытаются использовать сложную ситуацию в своих шкурных интересах. Недавно отдел по борьбе со спекуляцией выявил попытку использовать не по назначению продукты со складов в Бакарице.

— А в Бакарице еще что-то осталось? — удивленно спросил Кедров.

— Так точно, — улыбнулся я, вспоминая рассказ Артузова, как он обнаружил недостачу двенадцати вагонов с тюленьим жиром, вывезенных ушлыми совслужащими на станцию Сухона безо всяких документов и уже приготовленных к отправке в Петроград, спекулянтам.

— И что там могло остаться? — поинтересовался Артур, не менее удивленный, нежели его начальник.

— Самое смешное — вагон тюленьего жира. Он был загнан в тупик, двери сломаны — кто-то создавал впечатление, что уже ограблен. Я полагаю, что его хозяев арестовали и расстреляли, а вагон так и не трогали. В самом начале работы в освобожденном Архангельске, когда я еще не был начальником ЧК, мы обнаружили на кладбище кораблей судно, заполненное продовольствием, потому губисполком и решил проверить еще раз все свалки кораблей, вагонов и прочего. Тюлений жир хотел пустить в оборот начальник продовольственного отдела вместе с интендантами шестой армии.

— То-то мне на вас Кругликов жаловался, дескать — Аксенов приказал арестовать армейских интендантов, не поставив его в известность, — засмеялся Артузов.

Кругликов пожаловался? Ну, вообще-то, это свинство с его стороны.

— Товарищ Кругликов был поставлен в известность, — хмыкнул я. — Я ему даже интендантов передал, чтобы он с ними сам разобрался. Армия не в моем ведении, а в ведении особого отдела.

— Да ладно, он на самом-то деле и не жаловался, просто разговор зашел.

— Товарищ Артузов, давайте о собственных делах позже, после коллегии, — призвал Ксенофонтов к порядку. — Аксенов, продолжайте.

И я продолжил:

— Самой трудоемкой задачей оказалась фильтрация военнопленных и задержанных. На сегодняшний день у нас насчитывается свыше трех тысяч человек, рассредоточенных в Архангельске, на Соловецких островах и в Холмогорах. Приняты разные степени решения в отношении свыше тысячи человек.

— Поясните, что значит — разные степени решения? — сразу же вцепился в мою фразу Ксенофонтов.

Я кивнул и принялся объяснять:

— Значит, на сегодняшний день, из прошедших через фильтрационные лагеря четыреста человек уже расстреляны — это, в основном, ярые враги Советской власти, а также мародеры, убийцы. Сто двадцать — бывшие офицеры не особо перепачканные кровью переданы в ведомство товарища Троцкого и продолжают службу в рядах РККА, а остальные пятьсот человек, в отношении которых проверка не выявила большой вины, отпущены по домам и поставлены на учет по месту жительства. Работа по фильтрации продолжается. По нашим данным, через армию белых прошло свыше двадцати пяти тысяч человек, на военных и оборонительных работах были занято еще столько же. Разумеется, часть из них погибла, но большая часть сейчас находится по домам, и наша задача выявить — кто именно служил в белой армии, чем в ней занимался, насколько велика вина перед Советской республикой.

— Как быстро вы закончите работу? — спросил Ксенофонтов.

— Думаю, что понадобится не меньше года, чтобы провести, так сказать, черновую проверку, но окончательная работа может занять два года, а в некоторых — особых случаях, и пять лет, и даже десять.

— Не слишком ли долго? — сурово спросил меня товарищ во френче, которого я так и не смог опознать.

— Долго, — кивнул я. — Самым оптимальным было бы прямо сейчас задержать всех, кто служил белым, поместить в лагеря особого назначения и отфильтровать. Но это возможно в крупных городах. Если мы в Архангельске сделаем такое, то некому будет работать ни в городе, ни на селе. Архангельская губерния полтора года прожила под властью белых, и каждый взрослый мужчина, а то и женщина, в той или иной степени связаны с интервентами или белогвардейцами.

— Ясно, — кивнул Ксенофонтов. Повернувшись к членам коллегии, спросил: — Товарищи, у кого-нибудь есть вопросы к товарищу Аксенову? Если нет, то мы его ненадолго отпустим, а сами примем решение о его работе на должности начальника губЧК и дальнейшей судьбе.

Что-то мне не понравилась фраза «о дальнейшей судьбе», и я притих, посматривая на членов коллегии.

— У меня есть много вопросов к Аксенову, — заговорил вдруг Бухарин. — Почему он лжет, уменьшая число расстрелянных? По моим сведениям, Аксенов расстрелял гораздо больше людей.

— Хорошо, — кивнул Ксенофонтов и повернулся ко мне: — Что можешь сказать, товарищ Аксенов?

— Встречный вопрос товарищу Бухарину, — начал я. — Во-первых, о какой цифре идет речь? Во-вторых, откуда он получил эти сведения? Еще уточню, что ни сам Аксенов, ни Архангельская ЧК не имеет права производить расстрелы. Все приговоры выносит ревтрибунал, и все задокументировано.

— Товарищ Аксенов, не разводите демагогию, а отвечайте на поставленный вопрос, — начал сердиться Бухарин.

— По-моему, демагогию разводите вы, товарищ Бухарин, — повысил я голос. — Я не могу ответить на вопрос, если он сформулирован недостаточно четко. Если вы обвиняете меня во лжи перед моими товарищами, то будьте добры доказать свои слова, а иначе они напоминают либо сплетню, либо провокацию.

— Товарищ Ксенофонтов! — вскочил со своего места Николай Иванович. — Почему ваши сотрудники позволяют себе разговаривать со мной в таком неуважительном тоне? Я член ЦК, член коллегии ВЧК.

— Товарищ Аксенов, объявляю вам замечание за неуважение, проявленное к товарищу Бухарину, — сказал Ксенофонтов, а потом повернулся к Бухарину. — Николай Иванович, по сути, Аксенов прав. Если вы обвиняете его в чем-то, то должны оперировать конкретными данными.

— Хорошо, будут вам и конкретные данные, — нервно сказал Бухарин, вытаскивая из полотняного портфеля несколько газет на иностранном языке и демонстративно бросая их на стол. — Если бы присутствующие могли читать на немецком или на английском языке, то могли бы и сами прочитать то, что пишут в иностранных газетах о методах и действиях Аксенова.

— А вот это уже называется хамством, товарищ Бухарин, — не удержался я. — Кичиться собственной грамотностью неприлично для члена ЦК.

— Аксенов, я объявляю вам выговор! — резко сказал Ксенофонтов.

— Иван Ксенофонтович, а за что выговор Аксенову? — вмешался Кедров. — Я думаю, что Владимир Иванович прав. Товарищ Бухарин, прикрываясь своим членством в ЦК, ведет себя как настоящий хам. Николай Иванович, половина присутствующих владеют иностранными языками, которые вы назвали, а некоторые знают и другие языки.

— Согласен, — не стал спорить Ксенофонтов. — Выговор я отменяю, но замечание остается. Николай Иванович, снизойдите до тех, кто не обучался в гимназиях, переведите.

Похоже, Бухарин и сам понял, что где-то перегнул палку, а ссориться с коллегией ВЧК ни один нормальный человек не захочет. Расправив одну из газет, «любимец партии», как его назвал как-то Ленин (или, еще назовет?), сказал:

— Вот, пожалуйста, прогрессивная берлинская газета «Народный обозреватель» пишет со ссылкой на свидетелей, что по приказу начальника Архангельской тайной полиции Аксенова ежедневно расстреливается по семьдесят человек. Скажете, что это ложь? Повторяю — названы конкретные люди, наблюдавшие расстрелы.

— Разрешите вопрос, товарищ Бухарин? — вежливо спросил я.

— Извольте, — хмыкнул Бухарин, уже чувствовавший себя победителем.

— Какого числа вышел номер этой газеты?

Пока Николай Иванович искал выходные данные, я мысленно перевел название газеты «Народный обозреватель» на более привычное для слуха. По-немецки название звучит «Фёлькишер бео́бахтер». М-да, интересные газеты читают в Коммунистическом интернационале.

— Номер от двадцать второго апреля.

— Если газета дает ссылку на свидетеля, у меня вопрос — каким образом свидетель моих расстрелов смог попасть в Берлин?

— То есть, как мог попасть в Берлин? — не понял вопроса Бухарин. — Он мог попасть туда по железной дороге, по морю.

— Меня назначили начальником чрезвычайной комиссии в конце февраля, а если точнее — двадцать восьмого числа. Навигация еще не открыта, да и пароходов в Европу у нас нет, нет железнодорожного сообщения. Если свидетель шел через Финляндию, то даже тогда бы не смог бы попасть в Берлин за два месяца. Пешком через границу, потом пребывание в финском лагере для переселенцев. Нет, не сходится. Далее. Если, как пишет газета, по моему приказу в Архангельске расстреливают по семьдесят человек в сутки, то получается за весь срок пребывания у власти, а это два с половиной месяца, я расстрелял более пяти тысяч человек. Многовато, не находите?

— Хорошо, а что вы на это скажете? — не сдавался Бухарин, извлекая очередную газету. — «Дейли телеграф». Очень влиятельная английская газета, формирующая общественное мнение. Вот, здесь пишут, что в подвалах ЧК Архангельска по приказу Аксенова ежедневно расстреливают десятки невинных граждан, а трупы вывозят по ночам на грузовиках. А лично Аксенов расстрелял целую группу молодых людей. Вот, конкретные фамилии — Филимонов Егор, Кондрашов Иван, Кирейчук Станислав. Приводятся данные, что им не исполнилось и шестнадцати лет. Значит, вы убийца детей, товарищ Аксенов!

Мне почему-то захотелось как следует дать в морду «любимцу партии». Может, подойти, да и съездить? Подумаешь, объявит мне Ксенофонтов строгий выговор, переживу. Как у нас говорят — «Выговор не триппер, носить можно!». Из партии выгонят? Да наплевать!

Кажется, я уже сделал шаг к Николаю Ивановичу, а тот, увидев мою перекошенную физиономию, принялся резко оглядываться, а потом полез в карман. Ты что, милый, за «дамским» пистолетом тянешься? Да я тебя и без него урою!

Не знаю, как я удержал сам себя в руках, но сумел. Но высказался достаточно резко:

— Товарищ Бухарин, не владея информацией, принимает вражескую клевету за достоверную информацию и поливает грязью чекистов. Вопрос — это он делает по собственной глупости или намеренно?

На сей раз Ксенофонтов не стал делать мне замечание. Напротив, он как-то странно посмотрел на Бухарина и сказал:

— Николай Иванович, я знаю это дело. Люди, фамилии которых вы назвали, совершили нападение на Аксенова, едва его не убив. Аксенов же никого не расстреливал, а убил одного из нападавших. Или он не должен был этого делать? Даже для простого человека это считалось бы самозащитой. Вы думаете, что совершать покушение на руководителя такого уровня — это нормально?

— Не передергивайте мои слова, — закричал Бухарин. — Я не говорил, что это нормально, я вам излагал содержание демократических газет, где пишут про вашего Аксенова.

Пока Ксенофонтов и Бухарин препирались, я немного успокоился и решил высказаться.

— Товарищи, приношу свои извинения и вам, и товарищу Бухарину. Думаю, его просто ввели в заблуждение, а он не сумел различить дезинформацию. Могу еще заметить, что все упомянутые лица, а также остальные члены этой тайной организации, планировавшие отделить Архангельскую губернию от России, расстрелянные по приговору революционного трибунала, были в возрасте от восемнадцати лет. Теперь о подвалах. Даю информацию товарищу Бухарину — в здании, которое занимает Архангельская чека, нет подвала. Это времянка, служившая мобилизационным пунктом царской и белых армий, установленная на сваях. Зазор между почвой и полом составляет не более полуметра, и там очень сложно кого-то расстреливать.

— Хорошо, вы меня убедили, — хмыкнул Бухарин, вальяжно откинувшись на спинку стула.

— А товарищ Бухарин не желает извиниться перед начальником губчека Аксеновым? — поинтересовался самый молодой член коллегии ВЧК Артузов.

Николай Иванович в удивлении вытаращил глаза, но наткнувшись на взгляды окружающих, пожал плечами и снисходительно произнес:

— Это... как там тебя? Аксенов? Приношу свои извинения. Или мне на коленях перед вами поползать?

— А я не принимаю извинений, высказанных подобным тоном, — холодно ответил я. — Более того — как член РКП (б), и не рядовой, а член Архангельского губернского комитета коммунистической партии, я сегодня же отправлю телеграмму в свой комитет, где сообщу о хамском отношении члена ЦК по отношению к одному из руководителей партии в губернии. Думаю, на ближайшем же собрании Архангельский губком поставит вопрос перед ЦК о комчванстве товарища Бухарина.

Похоже, упоминание о том, что я не только высокопоставленный чекист, но и один из руководителей партии, пусть и на губернском уровне, Бухарина проняло.

— Ну хорошо, хорошо, товарищ Аксенов, приношу свои извинения. Простите, поверил буржуазной пропаганде, потом повел себя как спесивый индюк, — торопливо сказал «любимец партии».

— Спасибо, товарищ Бухарин, — кивнул я. — Мне достаточно.

Ладно, хрен с ним с Бухариным. Из-за какого-то козла разводить склоки? Не в моих правилах.

— Тебе достаточно, Аксенов, а мне нет, — резко заявил Ксенофонтов. — Как только вернется с фронта Феликс Эдмундович, мы сразу же поставим вопрос о целесообразности пребывании товарища Бухарина в коллегии ВЧК. Если член высшей инстанции начинает верить не документам и не словам товарищей, а непонятным газетам, то грош ему цена.

— А я не навязывался в вашу коллегию! — вскочил со своего места Бухарин. — Я сам сегодня же отправлю в ЦК заявление о своей отставке. У меня и без вас дел очень много, в ЦК об этом хорошо известно.

Николай Иванович схватил свой портфель, и побежал к двери. Попытался открыть, дергал на себя, но не получалось.

— Товарищ Бухарин, дверь открывается наружу, — подсказал Артузов, стараясь не расхохотаться.

Когда за Николаем Ивановичем закрылась дверь, среди членов коллегии пронесся легкий смешок.

— Володя, садись, что ли, — вздохнул Ксенофонтов.

Ого, теперь уже не Аксенов, а по имени. Расту, однако. Я решил воспользоваться предложением и уселся.

— Что это у нас с Николаем Ивановичем произошло? — озабоченно спросил товарищ во френче. — Он же и на коллегиях почти не бывал, а если бывал, то сидел себе, помалкивал. Может, товарищ Аксенов его чем-то обидел?

А я и сам сидел и ломал голову — чем же мог обидеть Бухарина? А главное, когда это я успел? Может, расстреляли кого-нибудь из его близких?

Правда, есть одна зацепочка, но мне она казалась нелепой. У него что, виды на Наталью? Может, упомянув о скоротечном романе с кем-то из товарищей, она и имела в виду Николая Ивановича? Странно. Читал, что Бухарин считался приличным человеком, интеллигентом. И по бабам — ходок, или нет, не упомню. У Евтушенко есть стихотворение об уцелевшей вдове Бухарина — Анне Михайловне Лариной.

А еще стало любопытно — как «демократические» газеты заполучили столько подробностей? Берлин, ладно, присочинили. А англичане как узнали имена и фамилии? Что-то неладно с ведомством товарища Чичерина, утекает информация.

— Ладно, товарищи, — прервал намечавшийся разговор Ксенофонтов. — Из-за Николая Ивановича потратили лишние полчаса, а время дорого. И вообще, у некоторых товарищей вопросы к Аксенову — мол, либеральничает, мало расстреливает. Но вижу, если на него на Западе собак спустили, то он все делает правильно. Какие будут предложения по работе Архангельской губчека?

— Думаю, следует признать работу губчека удовлетворительной, а товарищу Аксенову объявить благодарность и вручить денежную премию в размере оклада, — предложил товарищ в пиджаке и галстуке.

— Согласен, — кивнул Иван Ксенофонтович. — Только с поправкой — в размере годового оклада. Если месячный — то его на два дня хватит, не больше, а годового — хотя бы на неделю, а то и две. Кто за данное предложение, поднимите руки.

Вся коллегия подняла руки, а я подумал — товарищ Бухарин, тот еще засранец, но он сегодня оказал мне услугу. Спасибо.

Артузов предложил подвести, но я отказался. Хотелось пройтись, чтобы из головы выветрился образ товарища Бухарина и отдохнула ладонь, уставшая сжиматься в кулак. Пройдя метров сто понял, что иду не в сторону Каланчевской площади, а к Большому театру, а точнее — к гостинице «Метрополь». Нет, мне не туда. Еще рано, Наталья на службе. К тому же, ее могли отправить куда-нибудь, она могла переехать на другую квартиру, выйти замуж. Наталья Андреевна ждать меня не обещала, и я не просил. Прошло полгода с момента нашего расставания, у нее собственная жизнь, а мне завтра возвращаться в Архангельск. Так что, не стоит тревожить женщину, а лучше повернуть обратно.

Паровоз на месте, броневагоны никто не спер. Трезвый дежурный бойко доложил:

— Товарищ Аксенов, во время вашего отсутствия происшествий не случилось. Звонил из Малого Совнаркома, какой-то Горбунов, сказал, что заседание переносят на девятнадцатое число, на то же время.

Вот те раз! Но это было еще не все.

— Еще вам звонили, просили перезвонить немедленно. Телефон записан.

— Технический сектор Коминтерна, — услышал я родной голос.

— Наташа... Наталья Андреевна?

— Володька? Где ты? Все там же, на Ярославском вокзале?

— Хочу тебя видеть!

— И я... Жди. Уже бегу.

Глава 15. Патриаршие пруды

Когда Наташа прибежала к бронепоезду, а я метнулся навстречу, успев лишь сказать бойцам, чтобы все шли к черту — и они, и накопившиеся дела, и выступление на Малом Совнаркоме. Надеюсь, товарища Ленина не послал? А мог бы, вгорячах-то чего не скажешь, потом расхлебывай.

Нет, на самом деле все было иначе, а то, о чем сейчас говорил, сделал бы другой человек, но не я — начальник губчека, вместе с которым в командировке находится тридцать с лишним подчиненных, да еще и боевая техника, а все кинуть и убежать вместе с любимой женщиной не имею права. Нет, вначале я распорядился о порядке несения службы, оставил исполнять обязанности старшего по команде оперативника Кузьменко, строго предупредив того о порядке и дисциплине. Назначил бы комиссара Спешилова, но тот так жалобно смотрел на меня, что я оставил Витьку в покое — пусть по Москве с девушкой гуляет. Второго чекиста — Сорокина, определил исправлять обязанности тыловика и интенданта, а сам связался с хозяйственниками на Лубянке, чтобы те временно прикрепили нас к какой-нибудь бане — иначе завшивеет личный состав и, по возможности, отыскали нам хотя бы пять, а лучше десять кусков хозяйственного мыла. Сменного белья и паек не просил, есть свое. Хозяйственник, с которым я разговаривал, велел отправляться в баню, что рядом с вокзалом, но в выдаче мыла отказал — у самих нет, крутитесь как хотите.

Ладно, уже хорошо. «Нарезал» задачу Сорокину — отыскать эту баню, выгнать неорганизованных посетителей и вместе с комвзвода проконтролировать помывку личного состава. Без мыла, разуется, плохо, но хотя бы вода будет. И польза двойная — и вымоются, и личный состав будет при деле.

На Кузьменко и Сорокина у меня свои виды – парни толковые, пусть учатся руководить, я их потом отправлю учиться (куда не знаю, но придумаю), и выращу из них внутри Архчека технический сектор.

И только осознав, что личный состав при деле, начальник смог позволить себе пойти на свидание.

Кого в Москве можно удивить парой, идущей рядом, крепко держащихся за руки? Да никого. Хоть в той столице, хоть в этой.

И пара, по меркам Москвы двадцатого года, вполне ничего. Молодой военный с бородкой и орденом Красного Знамени на груди, рядом с ним красивая женщина, чуть-чуть постарше, одетая скромно, но не бедно. Может быть — муж и жена, встретившиеся после долгой разлуки или, напротив, перед расставанием? А может любовники, решившие погулять. Впрочем, кому какое дело?

Странно, но мне не хотелось брать любимую женщину в охапку и тащить в постель, а хотелось просто идти рядом с ней взявшись за руки, как восьмиклассники. Дети помладше еще стесняются прикасаться друг к другу, а постарше, класса с девятого, ходят в обнимку.

— Куда пойдем? — спросила Наташа.

Я пожал плечами, потому что мне все равно, куда идти рядом с любимой женщиной, но предложил:

— Может, на Патриаршие?

— На Патриаршие? А хоть бы и на Патриаршие.

Я люблю Патриаршие пруды и за их неброскую красоту, и за то, что они олицетворяют для меня одного из самых лучших писателей.

Патриаршие пруды тысяча девятьсот двадцатого года — еще без павильона, без «крыловских» скульптур и без обрамляющих его высоток. И нет «дома со львами», который многие считают старинным зданием, зато с двух сторон стоят каменные храмы с колокольнями.

Жаль, нет скамеечки, на которой сидели Бездомный и Берлиоз, да и самого Михаила Афанасьевича пока нет в Москве. Кстати, где он болтается? Биографии Булгакова, написанной ректором Литинститута, под рукой нет, но Михаил Афанасьевич должен сейчас находиться где-то на Северном Кавказе. Любопытно, а почему автор «Собачьего сердца», «Мастера и Маргариты», успевший послужить и Петлюре (хоть и недолго), и в Добровольческой армии, пусть и на должности военного врача, избежал «фильтрации»? Я бы его месяц-другой подержал в подвале, а потом отправил трудиться по основной специальности. Как-то, неправильно поступили мои коллеги, не по-хозяйски, дозволив ценному специалисту заниматься литературным творчеством. Михаил Афанасьевич, если не ошибаюсь, по специальности венеролог? При нынешнем повальном сифилисе — революционной болезни, очень востребованная специальность. Ну да ладно, пусть себе пишет.

Но коли брать наших талантливых писателей, так не один Булгаков «засветился» у белогвардейцев. Вон, автор «Сын полка», вместе с белеющим «Парусом одиноким» — подпоручик армии Врангеля, затем активный член антибольшевистского подполья. А «Финикийский корабль» и «Спартак», которыми я зачитывался в детстве, кто написал? Ага, начальник «бюро пропаганды» в армии Колчака. Типа — газеты выпускал, прокламации печатал. Знаем мы, что скрывается под такими названиями. И тех, кого выдвигали на Нобелевскую премию — Паустовского с Пришвиным, тоже можно бы примерно наказать. Одного посадить в подвал за службу гетману Скоропадскому, а второго расстрелять за статью о товарище Ленине с красноречивым названием «Убивец!». Впрочем, что с писателей взять? Это, как юродивого обидеть, грех.

Надо будет по возвращении домой дать команду учетно-регистрационному отделу дополнительно выяснять, не имел ли арестант отношения к писательскому труду? А потом дать задержанному гражданину бумагу и карандаш, пусть рассказ напишет. Напишет хороший, смело можно отпускать, плохой — на всякий случай расстрелять. А если кто спросит — типа, почему навязываю свое мнение, может, кому и понравится, отвечаю — потому, что это мое мнение, и мне хочется читать хорошие вещи. Да, на мой вкус.

А еще, помнится, собирался смотаться в Петроград, к Гумилеву. Может, арестовать георгиевского кавалера, пусть посидит под арестом, переживет двадцать первый год, а потом можно и отпустить? Надо придумать, как привязать к Архангельску путешественника по Африке. Или можно ничего не придумывать, а явиться к Николаю Степановичу, арестовать, а то еще проще — дать соответствующий запрос в Петрочека, пусть они его сами и арестуют и этапируют ко мне. А повод можно найти любой. Скажем — раскрыли заговор бывших морских офицеров, пожелавших угнать ледокол из Архангельска в Абиссинию, а Гумилева возвести на тамошний трон как негуса-негести. Потом, разумеется, вышестоящее начальство про все узнает, я получу нахлобучку, зато поэта спасу. Если не забуду, так и сделаю.

Я не только думал, но и присматривал место куда бы сесть, но ничего подходящего не попадалось. Есть следы от поваленных деревьев, но стволы москвичи распилили и растащили по домам, чтобы топить буржуйки. И со скамейками та же история. И, как на грех, не прихватил шинель — не подстелить, да и прохладно уже становилось, а я в одной гимнастерке, и орден не греет.

— Ты не замерзла? — поинтересовался я у Натальи, а та, ответила вопросом на вопрос, как заправский еврей:

— А ты сам?

Надо бы похорохориться, но я не стал. Да и пора уже вспомнить, что мы с Натальей взрослые люди, и нам может быть хорошо вместе не только у Патриарших прудов, но и в другом месте, где потеплей и помягче... И вообще, чего это мы отправились на прогулку, словно школьники, если сразу следовало идти в уютный номер с кроватью? Видимо, после коллегии что-то в голове «перемкнуло». Ну ничего, все вернется на свои места, включая голову, потому что в «Метрополе» есть телефон, с которого нужно срочно позвонить на бронепоезд, сообщить дежурному адрес, по которому будет находиться начальник Архангельского губчека — человек во всех отношениях серьезный и положительный. И хорошо, что заседание Малого Совнаркома перенесли.

Потом Наталья хмыкала, собирая разбросанные по комнате предметы своего гардероба.

— Володя, ты дотянешься?

Куда это надо тянуться? М-да, панталончики висели на люстре, а потолки тут высокие, метра три. И как они там оказались?

Дочка графа смотрела, как я подпрыгиваю, пытаясь дотянуться, хихикнула, а я отчего-то застеснялся. А ведь без стремянки или палки не снять.

— Хороша! — критически посмотрела на себя в зеркало Наталья Андреевна. — Губы искусаны, синяк на груди вылезет... И что мне товарищи скажут?

— Ты что, товарищам собираешься грудь демонстрировать? — насупился я. Не удержавшись, спросил: — Не Николаю Ивановичу, часом?

Наталья повернулась ко мне, уперла руки в боки и ледяным голосом спросила:

— Так! Уж не сцену ли ревности вы собираетесь мне устроить?

Меня вначале покоробил ее тон, но посмотрев на женщину, я не выдержал и захохотал.

—Ты чего? — растерялась Наталья.

— Посмотри на себя, — продолжил я ржать. — Стоит голая, а пытается строить из себя большевика на трибуне.

— Голые в бане, а женщина бывает обнаженная, — хмыкнула Наташа, а потом, уловив собственное изображение в зеркале, тоже принялась смеяться.

Кажется, у нас нечто подобное уже происходило, когда начинали выяснять отношения. Но с другой стороны — в жизни немало повторяющихся эпизодов. И то, что мы снова оказались в постели, тоже ничего удивительного.

Спустя какое-то время, Наташа сказала:

— Володя, ты меня очень обидел, приревновав к Бухарину. Если уж ревновать — так к кому-то более стоящему. Хотя бы к Луначарскому.

— Или к Чичерину, — подхватил я.

— К Чичерину? Нет, к Чичерину ревновать точно не стоит, — усмехнулась Наталья.

Точно, у Георгия Валентиновича немного другие предпочтения. Впрочем, его право.

А мне вдруг вспомнилось:

Любить —

это с простынь,

бессонницей

рваных,

срываться,

ревнуя к Копернику,

его,

а не мужа Марьи Иванны,

считая

своим

соперником.

— Хорошо сказано, — одобрила Наташа, поправляя простынь, сползавшую с красивой груди. — Это чьи? По стилю напоминает Маяковского.

— Так он и есть, — подтвердил я, вспоминая, написал Владимир Владимирович стихи к товарищу Кострову или еще нет, но это и неважно. Проверять меня Наталья не станет. Однако, кто ее знает? Вон, не поленилась полистать «Мир искусств», чтобы отыскать «Портрет гимназистки». Кстати о художниках...

— Наташ, тебе художник не нужен? — поинтересовался я.

— В каком смысле — художник? — не поняла Наталья.

— Да в прямом. Талантливый парень. Я его с собой взял, чтобы наглядную агитацию делал, вроде «Окон РОСТА», а он такое намалевал, что даже и не знаю — объявить его гением или расстрелять потихонечку за контрреволюцию. Решил — ты человек в искусстве продвинутый, да и ситуацию с художниками на Москве лучше меня знаешь.

— Продвинутый? — нахмурилась Наталья Андреевна.

— Более сведущий, хотел сказать, — торопливо поправился я, мысленно обругав себя за использование жаргонных слов, не свойственных данному времени.

— Володь, да какой из меня искусствовед? Художник твой в каком жанре пишет?

— Скорее, модерн, а уж какое направление, даже и не скажу.

Действительно, к какому направлению отнести триптих гражданина Веревкина? Соц-арт какой-нибудь, так его у нас еще нет, не сложился. Как смог, пересказал содержание картин.

— Картины в бронепоезде? — спросила Наталья, потом хмыкнула: — Мне даже самой стало интересно посмотреть. А еще можно Луначарскому показать. Анатолий Васильевич богоискательством занимается, оккультизмом, ему такое интересно будет увидеть. Правда, не знаю, когда его увижу, но могу позвонить, договориться.

— А самого художника куда девать? Если наркому просвещения картины понравятся, а я художника обратно в Архангельск заберу, тогда что?

— А зачем его в Архангельск везти? Он же у тебя не арестант. Найдем ему службу в каком-нибудь клубе или в РОСТЕ, койку дадут, паек, пусть в Москве поживет, подождет решения. Может, он и на самом деле гений, кто знает? Анатолий Васильевич, между нами говоря, может и с отъездом за границу помочь.

Неплохая мысль, между прочем, избавиться от Веревкина. Попов не говорил, что художника нужно вернуть обратно в целости и сохранности, и не нужно ломать голову, что с ним делать. Только, куда его, в Москву? Вот здесь-то он точно сопьется, либо расстреляют. Нет уж, сам привез, обратно и отвезу, а там куда-нибудь определю и присмотрю, чтобы жив остался, и картины писал. С другой стороны, если уедет в Париж, станет с Пикассо и Модильяни абсентом баловаться, может и не сопьется, а прославится. Да кто их знает, этих художников?

— Наташа, а как ты узнала, где меня найти? — поинтересовался я, когда Наталья оделась и стала готовить нехитрый ужин — поставила на спиртовку кастрюльку с водой, вытащила мешочек с какой-то крупой.

Я тем временем натянул штаны, поставил стул и принялся снимать панталоны. Подпрыгнул, едва не брякнулся, но ценную деталь женского туалета снял, за что был вознагражден поцелуем в нос.

— Про коллегию, где ты должен отчитываться, вчера узнала, от Николая Ивановича, потом Кедрову позвонила, вот и все, — сообщила Наталья Андреевна. — Я же тебе говорила, что с Михаилом Сергеевичем мы давно знакомы, еще с эмиграции?

Про давнее знакомство Натальи с моим бывшим начальником я знал.

— Скажи-ка честно, а Бухарин за тобой не ухаживал? — поинтересовался я, внутренне сжавшись.

— Как не ухаживал? — усмехнулась Наталья, засыпая крупу в кипящую воду. — Николай Иванович — ловелас известный. — Потом без всякого перехода спросила: — Ты кашу с солью ешь, или без?

— Лучше бы с солью, но сваришь без, съем и так, — покладисто сказал я.

— Я бы с солью сварила, но она у меня закончилась, а у соседей просить неловко.

Мне стало смешно.

— Так зачем спрашивать, если соли нет?

— Думаю — а вдруг ты без соли не ешь, как один товарищ, пошла бы просить у Стасовой. Елена Николаевна, с некоторых пор, дама хозяйственная, наверняка есть запас.

— А что, в Москве соли нет? — удивился я.

— Уже месяца два как нет. У нас, в Коминтерне, только для иностранных товарищей осталась, да для Бухарина — ему без соли нельзя.

Понимаю, в столице, как и везде в России, с хлебом плохо, со всем остальным тоже, но уж соль-то должна быть? В Архангельске уж на что хреново, но соль есть. А если подумать... У нас соль добывают из-под земли, выпаривают, а в Москву поставляли из Крыма и с Поволжья. Ну, с Крымом понятно, там белые, а что с Саратовым? Но все может быть. Перебои с баржами или грузить некому. А вот Николай Иванович... Интересно, почему ему без соли нельзя?

— Вот ведь, не хотела о нем вспоминать, но само вылезло, — махнула рукой Наталья, выключая спиртовку. — Николай Иванович с газетами, где про тебя написано, трясся, как дурачок с крашеным яичком. Мол — Аксенов твой палач и убийца! Еще и обиделся, когда я ему на ушко пару слов сказала. Правда, сказала по-французски, он половину не понял. Когда про коллегию узнал, затрясся от счастья. А с коллегии прибежал зеленый весь, сказал, что в ВЧК одни сволочи заседают, друг за друга держатся. Имей в виду, собирается Ленину на тебя жаловаться. Хочешь, я Надежде Константиновне позвоню?

— Словечко за меня замолвить? — усмехнулся я. — Нет уж, видели мы крокодилов и покрупнее.

— Да, а что там за история с детишками? Сколько им лет?

— Вполне себе совершеннолетние, — буркнул я, не желая опять рассказывать о том происшествии, но Наталья догадалась сама.

— Володя, я тебя немножечко знаю... Как я поняла, эти «детишки» пытались тебя убить?

— Угадала, — кивнул я и предложил: — Давай лучше кашу есть, чтобы аппетит не портить.

Каша пшенная, я такую люблю. С солью, да с маслом, да еще на молоке, она стала бы вкуснее, но и такая сойдет. А по нынешним временам, так и совсем роскошь.

После каши на спиртовку был водружен чайник, а Наталья, вздохнув, сказала:

— Знаешь, так иногда хочется сходить в ресторан, заказать что-нибудь вкусное — рыбу по-французски или мясо с овощами, а потом взять чашечку кофе с пирожным.

— А я на что-нибудь поскромнее согласен. На солянку там или хотя бы на щи, а на второе можно картофельное пюре с котлетой и зеленым горошком.

— Володя, ты же мне говорил, что из крестьян происходишь? — удивилась Наталья. — Что за крестьяне такие, чтобы солянку ели или горошек?

А ведь я давно не влипал в подобные ситуации. Язык мой, враг мой. Расслабился, брякнул, чего не попадя. Пришлось сделать обиженное лицо.

— Ну уж, милая моя графиня, не такие мы темные и забитые. И солянку у нас делали из трех видов колбасы, и зеленый горошек в лавках продавался. Правда, из столовых приборов только ножом и вилкой пользоваться умею, так что в будущем нам не стоит покупать ни громоздких сервизов, ни столовых приборов. Ну, солянка ладно, бог с ней, а вот щи тебе придется учиться варить.

— Подожди-ка, ты это про что сейчас? — удивленно посмотрела Наталья на меня. — Ты про какие покупки, да про какие щи?

— Ну ладно, не хочешь учиться варить щи, заставлять не стану. Я человек неприхотливый. Мне на ужин картошки достаточно, почистить и сам смогу, а к картошке что-нибудь готовое станем покупать — селедку соленую или колбасу.

— Володя, ты о чем таком говоришь?

И тут я сказал то, о чем давно хотел сказать Наталье Андреевне.

— Наташа, я хочу, что бы ты вышла за меня замуж. Только не говори — мол, разница в возрасте, идет война и все прочее. Поверь мне, это все такая мелочь по сравнению с тем, что ...

Я замолк, и задумался. А по сравнению с чем? С нами? С нашими чувствами?

— Володя, ты о чем говоришь? — пробормотала Наталья. — Я вообще не понимаю, о чем это ты?

— Ты мне отказываешь? — строго спросил я.

— Володя, ну как мне с тобой говорить? Понимаешь, я тебя очень люблю, но замуж выйти не смогу. Vous êtes stupide gamin.

Ишь, голубая кровь! Французский я понимаю еще хуже, чем немецкий, но, похоже, меня только что назвали дурачком.

— Хорошо, — вздохнула Наталья. — Предположим, только предположим — я соглашусь, а что дальше? Зачем тебе это вообще надо?

— Ну, хотя бы для того, чтобы выдергать ноги твоему начальнику, Николаю Ивановичу Бухарину, да спички вставить, пусть на заседания ходит.

— Глупости, — отмахнулась Наталья. — Не стоит Бухарин этого. Я уже знаю, что на коллегии ты его и так изрядно напугал. Володя, дело-то вот в чем... я скоро уеду. Только не спрашивай — куда и насколько.

— Так куда и на сколько? Можешь сказать — на юг или на запад?

Наталья сделала неопределенный жест куда-то в сторону, где стоит Большой театр. Там у нас что, запад?

— Надеюсь, не в Польшу? — озабоченно поинтересовался я.

В Польше сейчас Тухачевский наступает, но скоро поляки перейдут в контрнаступление, и тогда нашей армии придется плохо. И что там будет делать Наталья? Нет, туда ее не должны послать.

Наталья опять сделала странный жест, слегка выгнув ладонь. Так, если переложить на карту, что получается? Польша прямо, а чуть-чуть дальше...

— Влтава, Карлов мост, Пороховая башня?

Понятное дело, ответа я не дождался, но, судя по растерянной улыбке Натальи, понял, что угадал. Чехословакия как государство только на бумаге. Любопытно, а что там делать сотруднику Коминтерна?

Глава 16. Сага о бронепоезде

Наталья ушла на службу, а я поплелся к бронепоезду. Я шел и думал, думал и шел. Почему она мне отказала? А ведь так и не стала объяснять. Пожала плечами —дескать, сам должен все понимать. Причина в ее скором отъезде? Хм. Так и я уеду, что здесь такого? Нет, у меня мозгов не хватает, чтобы догадаться.

О своей будущей командировке Наталья Андреевна не проронила ни слова, посчитав, что и жеста достаточно. Старая закалка, еще со времен работы в большевистском подполье, что поделать. Можно обижаться, но, если вспомнить, что я и сам-то не слишком распространялся о командировке в Архангельск, лучше не стоит.

Однако мне-то интересно. Я говорил, что знаю биографию этой женщины, теперь повторяю, но вот сейчас не мог вспомнить — упоминалась ли в ней командировка в Чехословакию или нет? Про Коминтерн сказано, но не более. Любопытно, уж не товарищ ли Бухарин посодействовал? Вполне возможно, что таким образом Николай Иванович отомстил непокорной женщине. Старая сволочь!

Впрочем, зря я обвиняю во всех грехах Бухарина. Вряд ли он имел право распоряжаться судьбой сотрудника такого уровня, как Наталья Андреевна, которая может свободно позвонить хоть Луначарскому, хоть Крупской, а одалживается солью у самой Стасовой. Главную роль в Коминтерне играет отнюдь не Бухарин, а Зиновьев, являющийся председателем исполнительного комитета. А кто у нас Наталья Андреевна? Когда я звонил, она отвечала — «Технический отдел», что можно считать отделом переводчиков или машинисток. Телефонные аппараты в Москве не редкость, это вам не Архангельск, где станция на тысячу номеров, но и в столице телефоны стоят лишь на столах у начальников. Наталья, как минимум, начальник отдела. А что может скрываться под выражением «Технический отдел»? А если это будущий Орготдел, занимающийся контролем за исполнением коммунистическими партиями Европы и Америки, рекомендаций (читай приказов) Исполнительного комитета Коминтерна, и поездка в Чехословакию связана именно с этим? Возможен и другой вариант. Наталью отправляют в Европу, чтобы она занялась созданием ЦК коммунистической партии нового государства. Такое тоже возможно, особенно если наши ждут расширения Мировой революции. А может и совсем фантастическая причина — Наташу посылают в Прагу выяснять судьбу золота Колчака. В общем, гадать можно долго, а правды я не узнаю, как не узнает ее и никто другой.

Ладно, как там мой бронепоезд, личный состав? Звонить, разумеется, я туда звонил и вечером, и с утра, дежурный ответил, что все нормально, происшествий нет, личный состав занят помывкой и постирушками. Но надо самому проверить — что там и как. Не напились бы, сволочи, знаю я этих бойцов Красной армии, пусть и переданных во временное подчинение ВЧК — чуть бдительность ослабишь, наклюкаются до поросячьего визга. И на Спешилова надежда слабая, любовь, у него видите ли... Какая там на фиг любовь, если идет гражданская война? Тем более что Виктор в данном случае только пассажир, а не начальник.

М-да, чего это я? Верно, тельце-то у меня новое, молодое, а мозги старые, брюзжать начинаю.

До заседания Малого Совнаркома целые сутки, значит есть время полистать страницы своего выступления, проверить ошибки в отчете, еще разок перебрать фотографии, глянуть плакаты. Да, а как я плакаты-то укреплять стану? Ватман же в трубочку свернется, а кнопок канцелярских нет, в магазинах их не купить. Значит, пошлю бойца, чтобы поискал каких-нибудь тонких планок, реечек, укреплю ватманы сверху и снизу, присобачу веревку и повешу на какой-нибудь гвоздик или крючок. Да, а где веревочки взять? Ладно, найдем.

Предъявив удостоверение часовому, пошел в «расположение» части.

М-да, мой бронепоезд, стоящий на запасном пути, выглядит очень живописно — и вдоль него, и от него до платформы, протянуты бельевые веревки, где сушилась солдатская одежда — подштанники, нижние рубахи, а кое-где даже галифе и гимнастерки. Не то цыганский табор, не то селение партизан. Но ругаться не стану, напротив, надо бы похвалить бойцов за санитарно-гигиенические меры. Молодцы, что догадались устроить постирушки, добыли веревки. О, значит, есть на что вешать плакаты.

Еще середина мая, а в Москве жарко, словно в июле, и бронепоезд, понятное дело, греется, как мангал на солнцепеке. Вон уже и все двери настежь, броневые люки отвинчены, окна опущены. А кто разрешал, спрашивается, где бдительность? Сейчас подойду, вправлю мозги товарищу Кузьменко с Сорокиным, потом командиру взвода Ануфриеву.

Пока шел, свирепствовать передумал. Мы не в тылу врага, и не в осажденном городе, а в столице. Конечно, гранату в открытое окно запросто можно забросить, но у вагонов стоит часовой с винтовкой, да и сам Ярославский вокзал охраняется по периметру нашими же бойцами из ВОХР[1].

Я вошел в штабной вагон. Жарко и душно. Не видно не комиссара, ни Анны. Скорее всего, ушли гулять. Дремавший у телефонного аппарата Кузьменко, услышав шаги и увидев начальника, вскочил:

— Здравия желаю, товарищ командир. За время вашего отсутствия происшествий не случилось. Докладывает сотрудник ЧК Кузьменко.

— Вольно. Садитесь, — кивнул я парню на табурет. Уселся сам, спросил: — Никита, чем народ занимается?

— Так чем занимается? — пожал парень плечами. — Сорокин в бане, оставшихся красноармейцев домывает, треть личного состава командир взвода в увольнение отпустил, четверо в карауле, а остальные — кто спит, а кто курит. Скукота.

— А комиссар где? — поинтересовался я.

— А товарищ Спешилов с самого утра гулять ушел, — усмехнулся оперативник. — Сказал, когда-то он еще в следующий раз по Москве погуляет, и ушел.

— Один?

— Никак нет, вдвоем с Нюсей ушли.

— А где командир взвода?

— Товарищ Ануфриев у нашего арестанта сидит, они беседы ведут второй день.

— Беседы ведут? — удивился я.

Видя, как оперативник начал мяться, стало понятно, что за беседы ведет командир взвода с художником. Ладно, сейчас разберемся.

Я прошел в броневагон красноармейцев. Кто-то из бойцов при виде начальства, сделал попытку вскочить и отдать команду «Смирно», но я махнул рукой. Народ сидит кто в подштанниках, а кто и без, получится не поддержание дисциплины, а смех.

Там тоже жарко, хотя не только все окна опущены, но и сняты заслонки с бойниц. Портянками и потом не пахло, уже неплохо, зато вонючий махорочный дым, не успевавший уходить сквозь открытые окна и двери, просто резал глаза.

Дойдя до служебного купе, где содержался наш «арестант», услышал:

— Вот ты, Тимофей, не пытался красками насухую писать?

— Глупость это — красками насухую писать, — отвечал художник. — Если краски положено маслом разводить, стало быть, маслом и нужно. Акварель — та водой, да, но акварель по холсту плохо ложиться.

Ну ничего себе, какие они беседы ведут!

Без стука я открыл дверь и обомлел. Возле открытого окна, скрестив руки на груди, стоял красный командир Ануфриев, а у двери возле мольберта странный художник Веревкин творил его портрет.

Командир взвода, при моем появлении вытянулся, а Тимофей словно бы не заметил ни стука открывшейся двери, ни шагов.

Ануфриев на портрете был узнаваем и, одновременно не узнаваем. Лицо — словно маска, лицо человека, разом состарившееся лет на тридцать, глаза, устремленные внутрь. Где-то я уже видел нечто подобное. Где? Так это же «Слепой нищий с мальчиком» Пабло Пикассо! Но отчего-то лицо Ануфриева на портрете напоминало одновременно и мальчика, и старика. Ну не мог Тимофей видеть картину, никак не мог. И сам я ее впервые увидел в музее имени Пушкина.

Чтобы не мешать художнику, я приложил палец к губам, показывая Ануфриеву, что докладываться не нужно, и осторожно закрыл дверь купе.

Вернувшись в собственный вагон, призадумался. То, что Веревкин талантлив, это понятно. Гений он или нет, станут судить потом, и не я, а другие люди, кто больше меня разбирается в искусстве, а то и обычные посетители. Однозначно, обратно в Архангельск я Тимофея не повезу и запирать его под замок тоже не стану. Что точно — настоящие гении в неволе живут, но творить не смогут. Наверное, самым лучшим вариантом станет предоставить художника его собственной судьбе. Выплывет, прославится — замечательно, а нет — не судьба. Подозреваю, что на каждого Модильяни или Ван Гога, получивших славу — пусть и посмертную, приходится по десятку, либо сотне художников, которым просто не повезло. Что там Наталья предлагала? Показать картины Луначарскому, а Тимофея пристроить в какой-нибудь клуб рабочей молодежи, пусть себе пишет плакаты, пока нарком не примет решения о его судьбе. Впрочем, а что изменится, если наркому просвещения не понравятся картины Веревкина? Луначарский — человек очень авторитетный, но кто сказал, что это непререкаемый авторитет и единственный ценитель живописи?

Решив, что пусть все так и идет, начал приводить в порядок плакаты. Кузьменко, обрадованный, что появилось «живое» дело, принялся отчаянно помогать начальнику — побежал искать деревяшки, озадачивал красноармейцев, и скоро у меня уже имелись плакаты, посвященные зверствам интервентов на нашем севере, которые можно и на стену повесить, и вождям показать не стыдно.

Как всегда, зазвонил телефон. Девушка с коммутатора сообщила, что со мной связывается Лубянка.

— Аксенов, слушаю вас, — сказал я в трубку.

— Вот и молодец, что Аксенов, — послышался голос Ксенофонтова. — Меня-то узнал, а? Ага, узнал. Володя, тут для тебя такое дело. Скажи-ка, бронепоезд твой он чей на самом-то деле?

— Бронепоезд трофейный, мы его в Архангельске у белых отбили. Теперь числится за восемнадцатой стрелковой дивизией, а мне его временно дали, чтобы до Москвы съездить и обратно.

Я забеспокоился — не собирается ли начальство забрать бронепоезд? Если затребует, придется отдавать, а что я тогда Филиппову скажу? Мол, простите товарищ начдив, с вышестоящим начальством не рискнул спорить? Но оказалось, что дело в другом.

— К тебе от товарища Троцкого придут, бронепоезд твой отбирать. Ну так вот, они захотят отобрать, а ты не давай, понял?

— Понял, товарищ Ксенофонтов, — покладисто согласился я. — Приказано не отдавать, не отдам. Сейчас бойцов под ружье поставлю. Только на моем бронепоезде ни пушек, ни пулеметов нет, долго против армейцев не продержусь.

— Куда годится, чтобы чекисты с армейцами в Москве перестрелку затеяли? И ты тоже без стрельбы давай обходись, понял? Сам сообразишь, не маленький.

— Соображу, — вздохнул я, смутно представляя, что тут соображать, если против моего бронепоезда выдвинут хотя бы роту? Им даже и орудий не надо, достаточно гранат и пулемета.

— Володь, тут еще кое-что, — закашлялся Ксенофонтов, и я понял, что заместитель Дзержинского отчего-то смущен.

— Слушаю, Иван Ксенофонтович, — обреченно отозвался я, понимая, что сейчас «выдадут» еще какую-нибудь гадость. И не ошибся.

— В общем, тут такое дело. В связи с наступлением в Польше, все силы и средства велено армии отдавать, даже кожаные куртки у нас изымают. А твой бронепоезд вообще-то за Наркоматом по военным и морским делам числится. Наркомат из Архангельска приказал все бронепоезда в Польшу отправить, они и отправили, а по этому — не помню, какой у него номер?

— Номер? — удивился я. — У него еще и номер есть?

— Есть у него номер, ну да ладно, шут с ним с номером. Так вот, шестая армия доложила, что поезд отдан начальнику Архангельского губчека во временное пользование. Тут военные ко мне обратились — мол, так и так, есть постановление Совнаркома, отдавайте бронепоезд, я им сказал, что прикажу, чтобы ты поезд отдал. В общем, ты все понял?

— Так точно. Поезд не отдавать, нарушить постановление Совнаркома, подмоги не ждать. Я все правильно понял?

— Ты это, херню-то не городи, — слегка рассердился Ксенофонтов. — Тебе никто не приказывает постановления Совнаркома нарушать. Твой бронепоезд не на польский фронт пойдет, а к Бурдукову. Его-то собственный Троцкий уже забрал, а он считает, что командующему Московским военным округом на простом поезде кататься неприлично.

Кто такой Бурдуков, я не помнил, а из командующих войсками Московского военного округа слышал лишь о Муралове. Но если бронепоезд пойдет не на фронт, а в распоряжение неизвестного мне Бурдукова, это другое дело. Ксенофонтов тем временем снова покашлял и произнес чуть виноватым тоном:

— Володь, я все понимаю. Не принято, чтобы начальник перед подчиненным оправдывался, но ты парень башковитый, все поймешь правильно. У меня так получилось — я с армейцами поговорил, а тут Феликс Эдмундович мне по прямому проводу позвонил, я ему ситуацию объяснил, а он на дыбы — мол, сколько можно наркомвоенмору у ВЧК технику отбирать? Он уже и так им почти все бронепоезда отдал. Остался лишь у него, да у Кедрова с Павловским, а те сейчас в Сибири, власть восстанавливают. В общем, смотри сам. Можешь этот поезд вернуть, но лучше до вечера продержись. Феликс сегодня с фронта вернется, пусть с Троцким сам разбирается.

Ксенофонтов повесил трубку, а я впал в некую прострацию. Мне отчего-то не понравилась неопределенность. Вроде, есть приказ, и бронепоезд, чисто формально, не мой, и даже не ВЧК, а военных. И что теперь делать начальнику губчека попавшему в очередную разборку даже не между двумя ведомствами — это-то ладно, к этому я и там привык, а между двумя самыми могущественными фигурами Советской России. Разумеется, если не считать товарища Ленина. Вот, против Ленина никто бы не посмел даже и пикнуть. И бронепоезд отдавать жалко, привык я к нему.

Хм... Ленина, говорите? А ведь есть идея. Немного раскинув мозгами, я опять взял телефонную трубку, позвонил в одно важное место, переговорил, а потом позвал Кузьменко.

— Никита, есть очень важное дело. Возьмешь извозчика, денег не жалей. Я позвонил, договорился, времени на выполнение тебе — полчаса, час от силы.

Объяснив парню суть приказа, вытащил из кармана деньги, пытался прикинуть — сколько понадобится на извозчика, но отдал все. Тут денег жалеть не стоит, если башка слететь может.

Посланец из штаба Московского военного округа, отрекомендовавшийся помощником начальника штаба Коноваловым, был молод, и строг.

— Так, товарищи чекисты. У вас есть полчаса, чтобы покинуть бронепоезд, и забрать свои вещи, — заявил посланник, явно упиваясь своей ролью.

— А с какой стати? — поинтересовался я.

— А с такой, товарищ Аксенов, что данный бронепоезд бортовой номер семьсот шестьдесят четыре является частью имущества народного комиссариата по военным и морским делам. Соответственно, посторонние лица должны покинуть бронепоезд. Вы станете оспаривать приказ?

Коновалов насмешливо посмотрел на меня. Мне уже доложили, что у мальчишки имеется солидное подкрепление, остающееся пока за чертой вокзала, но в случае необходимости, готовое прийти на помощь.

— Приказ, товарищ Коновалов, я оспаривать не могу, да и не стану, но объясните, почему я должен отдавать бронепоезд именно вам? Я принимал технику у начальника дивизии восемнадцатой армии, по правилам должен вернуть имущество тому, у кого взял. Вы не согласны?

— Нет, — твердо ответил Коновалов. — Приказ вы знаете, ваш непосредственный начальник вам звонил, вы обязаны подчиниться. В случае неповиновения мне придется применить силу, а если вы окажете сопротивление, это будет считаться мятежом.

— Непосредственный начальник мне не звонил, — покачал я головой. — Мне звонил товарищ Ксенофонтов, согласен. Но у меня есть начальник повыше. Или, вы побывали в приемной Совнаркома и заручились поддержкой товарища Ленина? У вас есть приказ Председателя Совнаркома? Если нет, я буду считать вашу деятельность вылазкой против Совета Народных комиссаров и лично против товарища Ленина. Вы уверены, что вас поддержат ваши бойцы, если я вас арестую за отказ подчиняться приказам товарища Ленина?

— При чем здесь товарищ Ленин? — растерялся Коновалов. — Вашим начальником является Председатель ВЧК, а его обязанности исполняет товарищ Ксенофонтов.

— Товарищ Коновалов, а почему вы, явившись сюда за бронепоездом, даже не потрудились предварительно узнать, у кого вы собираетесь его отбирать? Прошу вас, ознакомьтесь.

Я выложил на стол мандат, где черным по белому написано, что «Товарищ Аксенов Владимир Иванович является Председателем Правительственной комиссии порасследованию злодеяний интервентов и белогвардейцев на Севере», а всем советским, партийным и государственным органам предписывалось оказывать комиссии всяческое содействие. Правда, автограф Ленина отсутствовал, но имелась подпись товарища Горбунова, а сам документ скреплен печатью Совнаркома.

— А вот телеграмма, из которой следует, что я вызван в Москву для отчета, — выложил я лист бумаги, куда приклеил бумажные ленточки. — Теперь скажите, товарищ Коновалов, кого сделают крайним товарищи Троцкий и Бурдуков? Думаете, они признаются, что лично отдавали приказ забрать бронепоезд у Председателя правительственной комиссии? Впрочем, я могу сейчас позвонить Бурдукову и уточнить. Мне звонить?

— Не нужно, — глухо отозвался Коновалов. — Извините, товарищ Аксенов, но я не знал, что вы еще и председатель правительственной комиссии.

— Тогда будем считать инцидент исчерпанным, — улыбнулся я, а где-то глубоко в душе скребли кошки. — Можете быть свободным. Ситуацию доложите товарищу Бурдукову, пусть он свяжется с Феликсом Эдмундовичем или с приемной Совнаркома.

[1] ВОХР — Войска Внутренней Охраны Республики, находившиеся в подчинении ВЧК. Не нужно путать с Военизированной охраной (ВОХР) более позднего периода.

Глава 17. Малый Совнарком

Малый Совнарком — очень непростая комиссия. С одной стороны, она вроде бы рассматривает незначительные проблемы, именуемые «вермишелью», недостойные, чтобы на них тратилось время на заседаниях Совета народных комиссаров, а с другой, Малый Совнарком готовил вопросы для заседаний СНК, по сути, решая — что важно для государства, а что нет, он же готовил проекты резолюций, касающихся бюджета и законодательства. Кому-нибудь может показаться, что в период «военного коммунизма» и «красного террора», бюджет и законодательство отходят на второй план, но это не так. А теперь подумайте сами, станут ли члены правительства, замотанные заседаниями в собственных комиссариатах, особо вдумываться в проект, дискутировать, если проще проголосовать за уже готовый? И товарищу Ленину гораздо легче управлять двумя-тремя членами Малого Совнаркома, нежели спорить со всеми народными комиссарами.

Как же смешно и просто в девятьсот двадцатом году пройти в Кремль. Достаточно махнуть мандатами перед глазами часовых и все. Никто не осмотрел ни нас, ни бумажные рулоны. Я бы в них пулемет пронес, если захотел.

Предварительное слушание отчета «Правительственной комиссии порасследованию злодеяний интервентов и белогвардейцев на Севере» назначено на восемнадцать часов, но я решил явиться на полчаса раньше, чем удивил секретаря Совнаркома товарища Горбунова — еще достаточно молодого, но уже успевшего потерять все волосы человека, сидевшего в приемной зала заседаний.

— Товарищ Аксенов, если не ошибаюсь? Владимир Иванович? — Горбунов полистал бумажки, лежавшие на столе.

— Так точно, — широко улыбнулся я, придерживая дверь, чтобы Кузьменко смог войти в приемную.

Кажется, Николай Петрович оторопел, увидев идущего следом за мной человека с охапкой плакатов.

— Товарища я уже видел, а это что? — удивленно спросил секретарь Совнаркома.

— Приложение к отчету — схемы, карта, есть диаграмма, — пояснил я. — Можно еще сказать — наглядные пособия.

— Вы занимались преподавательской деятельностью? — поинтересовался Горбунов. Потом, посмотрев на меня, с некоторым сомнением произнес: — Пожалуй, вы слишком молоды даже для приват-доцента.

— Когда-то собирался стать учителем, — пояснил я.

— А, тогда понятно, — кивнул Горбунов. — Когда я сам учился в Технологическом институте, наши преподаватели говорили, что информация усваивается лучше, если вы используете несколько органов чувств. Любопытно, но вы первый пришли на заседание с наглядными пособиями.

Вон как. Горбунов, оказывается, закончил Технологический. А я о нем ничего не знал, кроме того, что он снял со своего пиджака орден Красного Знамени и привинтил его к френчу товарища Ленина. Вернее, привинтит.

Когда подошло время моего отчета, я принял от Кузьменко мои пособия и вместе с Горбуновым вошел в зал заседаний.

— Товарищ Аксенов, из Архангельска, — представил меня Николай Петрович. — Он председатель Правительственной комиссии порасследованию злодеяний интервентов и белогвардейцев на Севере.

Я между тем окинул взглядом зал заседаний СНК — не очень большой, а если здесь соберутся все комиссары, покажется тесным. Столы составлены буквой «Т», где в президиуме сидит сам товарищ Ленин, но он устроился не во главе стола, как я помнил по картинам и фотографиям, а как-то боком, на углу. Еще три человека мне незнакомы, но это, скорее всего, наркомы или их замы. Любопытная деталь — нет ни одного гладко бритого комиссара. У троих, включая Владимира Ильича, бороды и усы, а у четвертого — густые усы. И у пятого, у меня, тоже усы с бородкой.

— Товарищ Аксенов, в вашем распоряжении ровно двадцать минут, — сообщил Горбунов и уселся за ближайшим столом, видимо, намереваясь вести стенограмму.

— Здравствуйте, — поприветствовал я наркомов и начал отчет: — Наша комиссия создана из числа специалистов, ответственных работников, и мы исходили из того, что сначала требуется оценить общую сумму человеческих потерь Архангельской губернии, потому что люди — главное богатство. Отдельно хотелось бы остановиться на преступлениях интервентов и белогвардейцев — создание концлагерей, использование химического оружия, расстрелы военнопленных и мирных жителей. Но мы также полагаем, что требуется оценить потери, которые произойдут позже.

— Поясните, товарищ Аксенов, — нахмурился какой-то нарком с густой бородой и в очках.

— Поясняю, — кротко сообщил я. — Предположим, если губерния потеряла за время Мировой войны двенадцать тысяч человек, то в будущем эти потери составляют уже тридцать шесть тысяч. То есть, нужно учитывать не только погибших, но и тех, кто не смог родиться, потому что его потенциальный отец погиб на фронте. Мобилизовали мужчин от двадцати до сорока лет — то есть, ту категорию, которую имеют «детородными».

Увидев, как члены Малого Совнаркома начали удивленно переглядываться, я поспешил сказать:

— Но думаю, оценка потенциальных потерь России в нашу задачу не входила.

Председатель Совнаркома, что-то записывавший в блокнотик и, как мне казалось, не обращавший на меня никакого внимания, неожиданно вскинул голову и спросил:

— Товарищ Аксенов, а вы знакомы с работами профессора Менделеева?

Оказывается, товарищ Ленин не картавил, как это принято считать, и что утрированно подчеркивалось актерами, особенно доморощенными пародистами с их вечными «агхиважно, «вегной догогой идете товагищи», а скорее, грассировал. Но, как это бывает, через несколько минут ты уже перестаешь обращать внимание на дефект дикции.

— В общих чертах, — признался я. — По подсчетам Дмитрия Ивановича, ежегодный прирост населения России составляет около двух миллионов человек, а число рождающихся превышает число умирающих — точно не помню, кажется, если каждую минуту умирает один человек, то рождается четыре. Если верить Менделееву, через сто лет — вернее, через сто семь, он писал о две тысячи двадцать седьмом годе, в России будет проживать свыше миллиарда человек.

— Вы пытались анализировать данные по Архангельской губернии?

— Увы, Владимир Ильич, — развел я руками. — Я, пока даже количество погибших за год не могу подсчитать — никто учетов не вел. Но если очень грубо — по данным отдела ЗАГС в апреле в Архангельске родилось четыре ребенка, а умерло...

Я сделал небольшую паузу, словно собираясь с мыслями, и сказал:

— Точного числа я не знаю, но если учесть, что Архангельская губчека, которую я возглавляю, в апреле этого года отправила в ревтрибунал сто пятнадцать человек, а расстреляно из этого количества девяносто, то цифры явно не в пользу рождаемости.

— А знаете, товарищ Аксенов, ваша идея несет очень важный смысл! Мы сможем оперировать не только прошлым, но и футурологическими аспектами, скажем так. И ведь можно гипотетически оценить и экономический ущерб. Очень интересно. Пожалуйста, продолжайте.

— Но, Владимир Ильич, пока мои статистические данные очень сырые. Здесь требуются наблюдения, исследования демографов и так далее. С вашего разрешения, я изложу лишь общие данные.

— Излагайте, — кивнул Ленин, опять словно бы погружаясь в какие-то свои дела, но я уже понял, что он успевает слушать и заниматься какими-то собственными делами.

Я взял первый плакат, пристроил его на ручку книжного шкафа и, вооружившись указкой, принялся излагать, время от времени тыкая указкой в цифры, выведенные ярко-красной либо черной тушью:

— Итак, общие сведения по Архангельской губернии. Семьсот пятьдесят четыре тысячи квадратных верст, а это равно по площади Франции и Британским островам вместе взятым, накануне девятьсот семнадцатого года там проживало почти полмиллиона человек. Вот эта цифра, выделена красным. За период с августа тысяча девятьсот восемнадцатого, и по февраль тысяча девятьсот двадцатого — это мы взяли интервенцию, и власть Северного правительства, губерния понесла потери в восемьдесят четыре тысячи человек. — Ткнув в черную цифру, продолжил: — Это только по селам и деревням. По Архангельску, Шенкурску и другим городам потери составили двадцать одну тысячу человек. Таким образом, губерния потеряла сто пять тысяч человек. Естественная убыль — смерть от старости, примерно десять тысяч человек — мы брали средние показатели за предыдущие годы. Стало быть, потери от интервенции и войны составили девяносто пять тысяч человек. Цифры неточные, но можно говорить, что губерния потеряла пятую часть населения. Впоследствии — при условии, что перед нами поставят такую задачу, можно будет точно сказать причины убыли населения — голод, болезни или насильственная смерть — то есть, гибель на фронте или расстрелы.

Закончив с первой частью доклада, сделал паузу, ожидая вопросов.

— Что вы можете сказать про потери губернии непосредственно от рук английских и прочих интервентов? — поинтересовался нарком с усами.

— Потери на фронте установить невозможно. Но если говорить именно о расстрелах, то цифра сравнительно небольшая — человек сто, может двести. Но все дело в том, что интервенты предпочитали передавать свои жертвы представителям Северного правительства, а не расстреливать самим.

— Как всегда. Колонизаторы оставляют всю грязную работу аборигенам, — вмешался в разговор Горбунов, но смешался под строгим взглядом Ленина.

— Продолжайте, — кивнул Предсовнаркома.

Я снял плакат с «демографическими» данными, и повесил новый — нарисованная от руки карта Архангельской губернии, где отмечены тюрьмы, концлагеря и места массовых расстрелов, и только потом продолжил:

— На территории Архангельской губернии Северное правительство создало целую пенитенциарную систему. Кроме Архангельска, имевшего собственную тюрьму еще с дореволюционных времен, создается еще двенадцать — восемь в уездных городах, и две дополнительные в Архангельске — в Бакарице и Мхах, а также в Печенге. Собственно, это лишь тюрьмы, где задержанные находились в ожидании приговора, либо под следствием.

Кроме тюрем создаются так называемые концентрационные лагеря, которые я назвал бы «лагерями уничтожения». Инициатива создания таких лагерей принадлежит интервентам — англичанам и французам.

Самый первый лагерь на острове Мудьюг создается в августе восемнадцатого года. Сюда перевозят большевиков, руководителей советских и партийных органов и командиров Красной армии. Первая партия составляла сто тридцать четыре человека, они же обустраивали концлагерь — вырубали лес, рыли полуземлянки, строили бараки. Ограждения и колючая проволока в три метра. Карцер — яма в земле. Сколько заключенных прошло через лагерь сказать сложно, цифры уточняются. Если говорить о потерях от рук надзирателей, голода и болезней, то они составляют около тысячи человек. Хочу сказать, что концлагерь находился в «ведении» французской администрации, и именно французы производили первые расстрелы. Вот, здесь можно увидеть раскопанные могилы и останки жертв.

Я передал наркомам фотографии, специально припасенные для такого случая. Похоже, это произвело впечатление.

— Товарищ Аксенов, почему вы не можете назвать более точные цифры? — поинтересовался товарищ с густыми усами, похожий на пролетарского писателя Горького.

А ведь я, кажется, узнал товарища. Портрет видел один раз, но все-таки вспомнить можно. Это же Дмитрий Иванович Курский, нарком юстиции и первый генеральный прокурор Страны Советов.

— Потому что пока я могу оперировать лишь данными, полученными после вскрытия могил, — парировал я. — На острове обнаружены восемьдесят могильных холмов, под каждым из них братские могилы с останками от пяти до двадцати человек. В среднем получается тысяча. Но нужно учесть, что некоторые захоронения проводили в Двинской губе Белого моря, и количество жертв мы сумеем узнать только с помощью свидетелей.

Второй лагерь уничтожения создали осенью девятнадцатого года. Формально, он открылся уже после эвакуации интервентов, но инициатива принадлежала англичанам. Это бухта Иоканьга, находящаяся за Полярным кругом. Только осенью туда перевезли свыше тысячи человек. Условия содержания там были еще хуже, нежели на Мудьюге. По нашим данным, живых узников осталось триста человек. Летом на Иоканьгу отправится специальная миссия, она станет вскрывать могилы.

— А зачем дожидаться лета? — задал вопрос бородатый нарком в очках. Я уже открыл рот, но за меня отвечал сам Ленин:

— Товарищ Крестинский, в Заполярье вечная мерзлота. Копать землю целесообразней, если она немного оттает. Так, товарищ Аксенов?

— Так точно, — немедленно согласился я, и уловив кивок, продолжил: — Но самая страшная тюрьма, на мой взгляд, была организована в Печенге, неподалеку от Печенгской губы Баренцева моря, — ткнул я указкой в карту. — Вместо камер использованы пещерные гроты, где узники могли лишь сидеть. Кроме того, если в прочих местах заключенному полагалось полфунта хлеба в день, то здесь на день давали три галеты и кружку воды. Предварительно можно говорить о четырехстах погибших от голода и от холода.

— Вы лично посещали концентрационные лагеря? — поинтересовался нарком Крестинский. Кстати, он нарком чего? Не то труда, не то финансов. Не помню.

— Лично — только Мудьюг. Правда, это было в прошлом году.

— Вот как? — удивился комиссар. — И как вы там оказались?

— Товарищ Аксенов попал на Мудьюг в качестве узника, — пояснил Ленин своим коллегам. Потом, обведя присутствующих взглядом, сказал: — Одна из причин, почему именно Аксенов был назначен на такой ответственный пост, то, что он знает ситуацию изнутри, поскольку побывал и в застенках английской контрразведки, и в тюрьме, и в концлагере. Правда, когда я подписывал постановление, то не думал, что вы так молоды. Сколько вам лет, товарищ Аксенов?

— Двадцать два, Владимир Ильич, — ответил я, округлив возраст.

— Однако, — хмыкнул Ленин, а следом за ним и наркомы.

— Товарищ Аксенов, по регламенту у вас осталось пять минут, — напомнил Горбунов.

Я решил, что мне придется ускориться, но Владимир Ильич сказал:

— Мне кажется, что можно дать товарищу Аксенову дополнительное время. Сколько вам нужно?

— Десять минут, не больше, — ответил я, а когда присутствующие закивали, продолжил: — Далее нами сделана попытка подсчитать ущерб, нанесенный экономической сфере — промышленности, транспорту, сельскому хозяйству. Во-первых, это касается флота. Во время интервенции англичане под разными предлогами угоняли наши суда к себе. По нашим данным, всего угнано семнадцать кораблей — лучшие суда флота, ледоколы, но список может быть увеличен. Далее ...

Я опять сделал паузу и развернул очередной плакат:

— Кроме судов, угон которых можно хоть как-то объяснить, налицо и откровенный грабеж. Американцы и англичане вывезли с Архангельских складов свыше трехсот тысяч пудов льна, кудели и пакли. Только леса вывезено на один миллион фунтов стерлингов, а марганца на пятьдесят тысяч фунтов (в канцелярии Северного правительства нами обнаружено интересное письмо: управляющий Отдела иностранных дел правительства Чайковского жаловался, что после ограбления края интервентами не осталось никаких источников получения валюты, за исключением леса). Думаю, что в отчете можно увидеть более точные цифры. Предварительно, сумма материального ущерба нами оценивается в полмиллиарда рублей золотом. Но, боюсь, это заниженная сумма, потому что еще не учтен ущерб для сельского хозяйства. Например, по некоторым уездам губернии поголовье скота: коров, лошадей, уменьшилось в два-три раза. Пока неизвестен ущерб от вывоза марганцевой руды из Мурманска, меди. Нужно окончательно уточнить стоимость как угнанных судов, так и потопленных по вине интервентов. Думаю, общая сумма ущерба может составить миллиард рублей золотом.

— Когда комиссия сможет представить окончательный отчет? — спросил Ленин.

— Думаю, Владимир Ильич, не раньше осени. Мы уже отправили по всем волостям подробные анкеты, озадачили, скажем так, все местные органы власти, но данные соберут только к концу лета. А их еще нужно обработать.

Я закончил, хотя мог бы еще много что сказать. Например — о применении интервентами химического оружия, о том, как англичане, потопив наш корабль, хладнокровно добили моряков, пытавшихся спастись.

— Спасибо, товарищ Аксенов, — поблагодарил меня Ленин. Повернувшись к членам комиссии, заметил: — Товарищи, вам не кажется, что сегодня мы заслушали лучший отчет за все время существования Совнаркома?

Глава 18. Повышение для комиссара

Сказать, что я был разочарован — ничего не сказать. А надо бы радоваться дураку — как же, сам Ильич похвалил, обратил внимание. Теперь следует ожидать карьерного взлета. Типа — вызовут из Архангельска, назначат наркомом или заместителем наркома. Не хотелось бы, если честно. Врать не стану, карьерный рост штука неплохая, но все хорошо в меру. И командиру взвода, если ему предложат стать комполка, лучше не соглашаться. Да будь ты семи пядей во лбу, не хватит опыта. Я и должность начальника губчека «тяну» только благодаря опыту начальника отдела, знанию самого Архангельска, и людей. А стать наркомом? Использовать «послезнания»? Мне уже столько раз выпадала возможность убедиться, что реальность не соответствует моим теоретическим знаниям.

Фух, чего это я? Разошелся, начал «загружать» своего читателя ненужной белибердой, а он, тем временем, ждет от меня каких-то конкретных сведений. Итак, излагаю. Ваш покорный слуга отчего-то решил, что после отчета наступит время для обсуждения, и меня спросят — а как, дорогой товарищ Аксенов, вы бы улучшили политическую и экономическую ситуацию в Архангельске? А уж я бы и развернулся, заявив, что ситуацию обязательно улучшит НЭП в отдельно взятой губернии, восстановление порта в городе Архангельске, освоение Кольского полуострова! Мы бы слегка поспорили, но мне удалось бы доказать собственную правоту, а добрый и умный товарищ Ленин кивнул бы и сказал: да, прав товарищ Аксенов, пора-пора! Но вместо этого, после фразы «заслушали лучший отчет за все время существования Совнаркома», Владимир Ильич добавил: «Спасибо, товарищ Аксенов, отчет оставьте в приемной, мы вас больше не задерживаем», а секретарь Горбунов, налетев на меня, словно коршун, принялся помогать собирать мои бумаги, ворча при этом:

— Регламент превысили на целых двадцать минут! А у нас еще шесть вопросов!

Уже в «предбаннике», Николай Петрович, укладывая мой отчет в папку и, подписывая ее красивым почерком «Предварительный отчет. Архангельск. Жертвы интервенции», поинтересовался:

— У вас, товарищ Аксенов, еще что-то?

— Когда меня вызовут для подведения итогов?

— Вы сказали, что вам нужно время до осени, Владимир Ильич согласился, стало быть, я пошлю вызов в конце ноября. Еще вопросы?

— Я хотел внести предложение по ...

Не дослушав меня, Горбунов сказал:

— Если по линии ЧК — обращайтесь к собственному начальству.

— А по улучшению жизни Архангельской губернии?

— Ну, это же очевидно, товарищ Аксенов, — улыбнулся Николай Петрович. — С такими вопросами вам следует обращаться в Архангельский губернский исполнительный комитет и все решать самим, на месте. Если полномочий для их решения не хватит, ваши товарищи вынесут предложение на заседание Совнаркома или к Владимиру Ильичу. Никакого «самотека» или личной инициативы быть не должно. Все должно происходить в установленной форме. Извините, товарищ Аксенов, я очень занят.

М-да. Пихать в руки секретаря Совнаркома два листочка, где я уже сделал набросок, предшествующий статье товарища Ленина нет смысла. Ругаться с Горбуновым, называть его бюрократом — тем более.

А ведь я не хотел ничего сверхъестественного! И всего-то собирался предложить заменить в Архангельской губернии продразверстку, которую мы не потянем, на продналог, создать рыболовецкие бригады типа социалистических артелей, разрешить открыть небольшие кустарные мастерские, обустроить леспромхозы, построенные на принципах хозрасчета, с использованием труда пленных белогвардейцев! Я же знал, что скоро в Архангельск отправят и крестьян из Тамбова, и бывших военнослужащих разгромленной армии Врангеля, «братишек» из Кронштадта. Появится-то они появятся, «центр» позаботится, но хлеба на их содержание не даст. И что мне со всеми делать? Ждать, пока умрут с голода или сразу же расстрелять, чтобы не мучились? Уж лучше бы потихоньку рубили лес, получая за свою работу паек.

Не спорю — пока республике лес не нужен, торговые отношения не налажены и, заранее вырубать леса нерационально. Но это сегодня, а завтра? Лес — это валюта, это возобновляемый ресурс, а чтобы торговать нужны дороги, нужны порты. Вот, сейчас бы самое то — отремонтировать Архангельский порт, восстановить лесовозы, подготовить бараки, расчистить просеки на старых вырубках. Работы хватит! А еще бы хотелось восстановить лесопилки, чтобы не «гнать» за границу «кругляк», а торговать брусом, досками.

В общем — слов у меня не хватает, одни матюги, но материться в приемной Совета народных комиссаров не очень и хорошо.

Ладно, раз так, придется выступить на заседании Архангельского губисполкома, заручиться поддержкой его членов, а уж потов «пробивать» идею в Москве. Может, оно так и лучше.

Кивнув Никите, сидевшему в приемной, пошел на выход.

— Эх, я так и не увидел товарища Ленина, а так хотел, — посетовал Кузьменко. — Я-то думал, раз здесь приемная, он через нее и пойдет. Теперь и не похвастать.

— Здесь только для посетителей, а в зале второй вход есть, — пояснил я. — Можешь похвастать, что видел. Мол — сопровождал товарища Аксенова, сидел в приемной, а мимо Ильич прошел.

— Не, это не то, нечестно, — вздохнул чекист.

Эх, Никита, мне бы твои заботы! Хотел увести парня, но глядя на его расстроенное лицо, предложил:

— Ладно, тихонечко открой дверь, и загляни.

Кузьменко раздумчиво почесал затылок, а потом последовал совету начальника. К счастью, дверь не заскрипела, а самому Никите хватило пары секунд, чтобы глянуть на живую легенду и закрыть створку.

— Ух ты, здорово! Товарищ Ленин, настоящий! Товарищ начальник, вы же подтвердите, что я живого Ленина видел? — озабоченно спросил Никита.

— Подтвержу, — усмехнулся я, подхватывая подчиненного под локоток и выводя его из приемной. Еще не хватало, чтобы выскочил товарищ Горбунов и начал хлопать руками, как рассерженная курица крыльями.

Не успели. Николай Петрович все-таки выскочил, и, опережая его праведный гнев, я сказал:

— Надеялись автограф у товарища Ленина попросить.

А берут в это время автографы, тем более у Ильича? Но Горбунова просьба не удивила. Вздохнув и покачав головой, секретарь полез в стол и вытащил откуда две брошюрки.

— На русском языке ничего нет, вот, что осталось, — сообщил секретарь, выкладывая на стол «Le socialisme et la guerre» издания тысяча девятьсот пятнадцатого года. — Не вы одни такие.

— Да нам без разницы, — отмахнулся я. — Хоть на корейском. А сам автограф?

— На корейском, товарищи, труды Владимира Ильича еще не печатали, — строго сказал Николай Петрович. — А сам автограф внутри.

Внутри брошюры и в самом деле подписано «Дорогомутоварищуоттов. Ленина» и подпись «В.И. Ульянов-Ленин».

Не надо было быть графологом, чтобы понять — написано разными почерками.

— Дарственную надпись, наверное, вы писали? — поинтересовался я.

— Писал я, а подписывал Владимир Ильич, — не стал спорить Горбунов. — А теперь, товарищи, шли бы вы оба отсюда.

И мы, разумеется, пошли.

Пока мы шли, Кузьменко в восторге листал брошюру с автографом Ленина и так увлекся, что едва не столкнулся с каким-то важным товарищем — во френче и с толстым кожаным портфелем.

— Ох, извините, — пробормотал смутившийся чекист.

— Смотреть надо, если по Кремлю ходите! — сурово сказал товарищ.

— А в других местах можно и не смотреть? — поинтересовался я.

Товарищ хотел сказать что-то сердитое, но, посмотрев сначала на мой орден, потом на меня, передумал.

— Жалко, конечно, что не на русском, но и так сойдет! — продолжал восторгаться Кузьменко, теперь уже поглядывая — как бы в кого не врезаться.

— Ты подожди, ты еще воспоминания писать станешь, как с товарищем Лениным увиделся, — пообещал я. — Если жив будешь, лет через десять-двадцать придут к тебе молодые комсомольцы, а ты расскажешь — мол, лично из его рук книжечку получил, а Владимир Ильич наказал — изучайте французский язык, товарищ Кузьменко. Французский — это язык Робеспьера и Марата, а еще Парижской коммуны.

— Да ну, Владимир Иванович, зачем я врать-то стану? — возмутился Кузьменко. — Как было, так и скажу.

Ага, скажет, как оно было. Никите и врать особо не надо, только чуть-чуть присочинить. Сколько человек тащило с Владимиром Ильичем бревно на субботнике —человек пять? А воспоминания оставили восемьдесят человек. С другой стороны, может, там тащили не одно бревно, а десяток?

Мы вышли на Красную площадь, неспешно пошли в сторону Охотного ряда, но тут я увидел трамвай. Я знал, что по главной площади страны когда-то ходил трамвай, и рельсы лежат, но самого транспортного средства ни разу не видел. Не задумываясь, потянул за руку Кузьменко, и мы в два прыжка оказались в вагоне.

Он, на удивление, был пустым и без кондуктора — в период «военного коммунизма» за билеты платить не надо, но зато шел с такой скоростью, что, если бы мы шли пешком, получилось бы немногим медленнее.

— А куда мы едем? — поинтересовался Кузьменко.

Куда шел трамвай, я и сам не знал, но, кажется, по Лубянке шли рельсы, так что, вполне возможно, мы именно туда и приедем. Неопределенно махнув рукой, сказал:

— А вот, Никита, представь себе, пройдет еще каких-нибудь двадцать лет, и мы с тобой прямо от Охотного ряда и до Ярославского вокзала на метро бы проехали.

Не уверен, что в сороковом году построена такая ветка метро, но какая разница?

— Это, как в Лондоне, что ли? — спросил Никита, ни капельки не удивленный. —А с электричеством как? Вон, слышал, что Москве электростанции ни хрена не тянут. Паровоз под землю тащить, как в первом метрополитене, так все в дыму будет.

Ишь ты, какие продвинутые у меня подчиненные.

— Зачем паровозы? К тому времени новые станции будут, энергией всю Москву обеспечат, — пожал я плечами. Увидев, что мы стали делать круг возле Большого дома, кивнул: — Сходим, дальше пешком дойдем.

Решив, что сегодня в Главной цитадели революции мне делать нечего, повел Кузьменко на Ярославский вокзал, к бронепоезду. Посмотрю, как там дела, а потом в «Метрополь» можно пойти.

Спешилов ходил довольный, зато из купе, где обитала Нюся, доносились рыдания.

— Что тут у вас? Поссорились, что ли? — поинтересовался я, подозрительно глядя на комиссара. Вспомнилось: «От чего-то плакала японка, от чего-то весел был моряк.». Но Витька не тот человек, чтобы обижать девушку.

— Володь, а я проститься хотел, — радостно выпалил Виктор.

— А чего прощаться? — не понял я. — У тебя курсы с двадцатого, я здесь еще пару дней проторчу, пока все дела не улажу.

— Да ну их к лешему эти курсы, — махнул рукой Виктор. — Кстати, можешь меня с повышением поздравить. Я теперь комиссар дивизии.

Услышав такое, я прямо сел.

— Вить, только не говори, что тебя на польский фронт отправляют.

— А как ты догадался? — слегка удивился Виктор, потом сказал: — Я сегодня в Политическом управлении РВС республики ходил, уточнить насчет курсов, и вообще, — отчего-то смутился Виктор, — кое-что надо требовалось узнать, а мне говорят — товарищ Спешилов, как хорошо, что вы раньше пришли. Хотите, мы вас в действующую армию отправим с повышением? Я и подумал — а на хрена мне какие-то курсы? Война закончится, хоть курсы, хоть академия. Говорю — если в действующую армию, конечно хочу, но можно и без повышения. Сказал —комиссаром бригады готов пойти, а даже и батальона. Да что там — взводным пойду. А они мне — вы, заслуженный человек, «краснознаменец», вам можно смело дивизию доверить.

— Эх, Витька-Витька, — покачал я головой. Спросил: — Кто у тебя начальник дивизии, не узнавал?

— Не помню точно, — пожал Виктор плечами. — Кажется, Тимошенко, что ли? Сама дивизия уже в Польше воюет, вовсю наступает, я туда пополнение поведу, там и познакомимся.

Если это тот Тимошенко, который Семен Константинович, тогда ладно. Он, вроде бы, в отличие от многих других дивизией командовал толково. Но если бы все от него зависело... И что тут сказать? Может, мне Витьку откомандировать в распоряжение ВЧК? В принципе, несложно снять трубку, позвонить, сказать Ксенофонтову — так мол, и так, позарез мне нужен товарищ Спешилов, жить без него не могу, работать не стану. А ведь откомандировать смогу, не проблема. Только что мне Виктор тогда скажет? Может, в морду не даст, но друга я потеряю.

— Жалко будет, если прибудем, а наши ребята уже Варшаву берут,— громко вздохнул Виктор.

Варшава ему. Не дойдем до Варшавы, кровью умоемся.

Как я сдержался, чтобы не рассказать обо всем комиссару Спешилову? О том, что кавалерия Буденного прорвет линию вражеской обороны, освободит Минск, Киев и Брест. Что армия пойдет на Варшаву оторвавшись от тылов, а польские трудящиеся, вместо того чтобы дружно встать под знамена Мирового коммунизма, дружно поднимутся на борьбу с русскими «оккупантами». И что почти сто тридцать тысяч красноармейцев окажутся в польском плену, где от голода умрет почти сорок тысяч. Не поверит Виктор, как я и сам бы когда-то не поверил, если бы кто-нибудь — пусть даже близкий друг сообщил, что Советский Союз может распасться, что мы с моим другом Идрисом станем стрелять друг в друга, а мои армейские товарищи занесут меня на сайт «Миротворец».

Но самое странное, что я думал совсем о другом.

— Зараза ты, комиссар. Сам воевать пойдешь, а я?

— А ты, товарищ начальник губернского ЧК, будешь с контрреволюцией бороться, архангельскую губернию восстанавливать, — хохотнул Виктор.

— Вот сейчас как в лоб дам, — пообещал я.

— В лоб? Нельзя бить в лоб комиссара дивизии!

Потом, сделавшись серьезным, Виктор сказал:

— Ты лучше бы с Аней поговорил.

— А что такое?

— Хочет вместе со мной в действующую армию пойти. Мол, сейчас же напишет рапорт на увольнение и потребует, чтобы ее в дивизию взяли, — вздохнул Спешилов.

— Анка-пулеметчица, блин, — хмыкнул я.

— Кто? Анка-пулеметчица? — не понял Виктор, а потом захохотал. — Да кто девку за пулемет пустит? Там мужиков хватит.

Хотел обозвать Витьку сексистом, но передумал. Я тоже согласен, что девок за пулемет пускать нельзя.

Заслышав наш хохот, из купе вышла Нюся. Растрепанная, с мокрыми глазами и распухшим носиком, но весьма решительная.

— Вот, — со стуком положила Анна передо мной лист бумаги.

— Так, — принялся читать я. — Товарищу начальнику Архчека от Спешиловой...

Я отвлекся от рапорта и спросил:

— А почему от Спешиловой?

— Так я же тебе говорил, что в ПУР РВСР ходил, — закашлялся Виктор. — Я как комиссар должен у непосредственного начальства разрешение получать, а комиссар дивизии Куприянов в Архангельске. Я рапорт написал, мне его подписали, а потом мы с Аней в ближайший ЗАГС зашли и расписались.

— Ну, Вить, это вообще свинство, — обиделся я. — Я-то думал, ты меня в свидетели позовешь, а ты...

— Володь, ты меня извини, но там свидетелей не спрашивали, — вздохнул Виктор. — Свидетели — буржуазные предрассудки, а у нас семья новая, коммунистическая. Заявление взяли, в амбарную книгу вписали, свидетельство выписали. А свадьбу потом в Архангельске сыграем, всех позовем. Серафим, небось, тоже обидится.

— Ладно, хрен с вами, — махнул я рукой, возвращаясь к рапорту. Вернее, взяв лист бумаги, разорвал его на две части и изрек: — Анна Егоровна, вы сотрудник Архангельского ЧК. А чрезвычайная комиссия — организация военизированная, и нельзя просто так взять и в РККА перейти.

— Я тогда к товарищу Дзержинскому пойду! — топнула ногой девушка, сделав попытку выйти из вагона.

— Ань, подожди пару минут, — остановил я девушку. — Хорошо, предположим, ты пошла к Дзержинскому, и Феликс Эдмундович подписал рапорт. А что дальше?

— Как что? — удивилась Анна. — На фронт пойду, вместе с мужем.

— А в качестве кого, если не секрет? Нет такой должности — жена комиссара. В армии бойцы нужны, а не жены. Или ты собираешься Виктору щи варить, постель за ним убирать?

— А что тут плохого?

— А то плохого, что у комиссара дивизии жена будет, а у остальных? Что бойцы скажут? Мол, наш комиссар с собой бабу возит, а как же мы? А если в бой понадобится идти? А если отступать станем? Виктору надо бойцов поднимать, а он о тебе думать станет? Как там моя любезная? Вместо боя тебя побежит спасать, и дивизию угробит, и себя. Ты хочешь, чтобы Виктор погиб?

Похоже, до девушки начало доходить нелепость ситуации, но она не сдавалась.

— Но я же могу что-то другое делать — бойцов перевязывать, на машинке печатать.

— Ань, ты хотя бы раз в жизни раненого перевязывала? Нет? И на машинке там уже есть кому печатать. Все понимаю, но и ты пойми — ты для Виктора только обузой станешь. Ему самому учиться придется, а тут еще ты.

— А чему мне учиться? — удивился Спешилов.

— Виктор, ты хоть понял, куда тебя отправляют? Ты в политуправлении спрашивал? — устало поинтересовался я.

Вслух говорить не стал, но про себя подумал — что за чудаки сидят в ПУРе, на букву «м»?

— Нет, а какая разница? — опять удивился комиссар.

— Так дивизия Тимошенко — кавалерийская. Ты когда-нибудь в седле сидел, ковбой хренов?

Глава 19. О любви и картошке

Застолья по случаю бракосочетания не собирали. Если бы комиссар сказал заранее, попытался «добыть» бы каких-нибудь вкусняшек. А так, у нас оставался довольно скудный остаток припасов, полученных в Архангельске — крупа и сухари, а нам еще обратно возвращаться.

Завтра пойдем провожать Виктора, а сегодня решили предоставить в распоряжение молодых весь вагон. Оперативники ушли спать к красноармейцам, а я, как вы догадались, в «Метрополь».

Любовь — не картошка, но жареная картошка в приложении к любви очень даже неплохо. О чем это я? О том, что сегодня Наталья Андреевна собралась жарить картошку. Видимо, для сотрудников Коминтерна выделили какое-то количество клубней, забракованных для посадки — сморщенных, проросших, годившихся для еды лишь условно.

Я критически осмотрел имевшиеся в наличие картофелины. Если чистить — так и жарить нечего, а с кожурой? Можно, но лучше приготовить другое блюдо — одно из немногих, которое я умел и любил делать.

Проведя беглую ревизию, хранившихся в тумбочке запасов сотрудника Коминтерна, обнаружил стакан муки, четверть бутылки подсолнечного масла. В принципе, не так и плохо. Еще нашел пустую жестянку из-под цейлонского чая. А у меня есть с собой «архангельские» сухари, уже дошедшие до твердости камня.

— Наталья Андреевна, придется вам сегодня потревожить товарища Стасову, — официально заявил я.

— Стасову? Зачем? — не сразу поняла Наталья, с любопытством посматривающая на мои действия. Потом до нее дошло: — Ты насчет соли? Хм.

«Старая большевичка» полезла в ридикюль, вытащила оттуда бумажный фунтик, и гордо сообщила:

— Я, между прочем, женщина сообразительная. Сегодня у Николая Ивановича всю солонку отобрала. Он едва в обморок не упал.

— Умничка, — похвалил я Наташу и чмокнул ее в лобик, отчего она почему-то смутилась.

— Володя, мне все-таки иногда кажется, что ты старше, чем есть на самом деле, — вымолвила Наталья Андреевна и, как мне помнится, не в первый раз. — Поцеловал, словно маленькую.

— Это точно, — согласился я, отбирая у нее фунтик, чтобы не уронила драгоценные кристаллы. — Бухарину надо на диету переходить, скажи ему, что соль — белая смерть, а для мужчины в его возрасте соленая пища вредна, импотенцию усиливает.

— Володька, Бухарину тридцать с небольшим, — прыснула Наталья Андреевна.

Я присвистнул. Думал, ему далеко за пятьдесят.

— Тогда пусть курить бросает и начинает трусцой бегать. И, вообще, у меня есть дела поважнее.

Я принялся «творить». Для начала с помощью кухонного ножа превратил банку в некое подобие тёрки, чем вызвал легкое огорчение хозяйки комнаты.

— Я ее собиралась портнихе отдать, пуговицы хранить, — вздохнула Наташа.

— Обойдется, — отмахнулся я.

Ишь, портнихе под пуговицы. А у самой терки нет в доме. Безобразие.

Подумал — а не поручить ли сотруднику Коминтерна помыть картошку или не стоит? Решив, что в таком важном деле женщине-коммунисту доверять нельзя, надо все делать самому, как следует вымыл картофелины, старательно вырезал «глазки». Теперь осталось натереть на импровизированной терке, смешать с мукой влажную кашицу, посолить. А сковородку пора ставить на спиртовку — пусть себе греется, и масла туда, масла!

Наталья Андреевна увивалась вокруг меня, словно любопытная лисичка, приставая с вопросом:

— Может, помочь чем-нибудь?

— Лучшая помощь от женщины — когда она не мешает, — сурово изрек я, отправляя ее вглубь номера. — Иди, свежие газеты читай.

На сковородке зашкворчало, и я принялся выкладывать в нее кашицу, стараясь соорудить нечто похожее на оладьи. Эх, жалко, яйца нет, но и так сойдет.

По комнате разнесся ароматный запах.

— М-м...— промычала Наталья. — Как вкусно пахнет. А что это?

— Неужели никогда не видела? — удивился я и хмыкнул: — Эх, интеллигенция, ничего вы в жизни не понимаете! Эта штука называется «драники».

— А когда они будут готовы? — облизнулась дочь графа Комаровского, вытаскивая чистые тарелки, ножи и вилки. Вот ведь, благородные-то, не могут без прибамбасов.

— Уже.

Я за последнее время разучился пользоваться ножом и вилкой, но кое-какие навыки оставались. Так что не посрамил родное ВЧК.

— Вкусно, — восторгалась Наталья, отчекрыживая кусочки драника и отправляя их в рот.

— К ним бы еще сметанки, — вздохнул я.

— Сметана — буржуазные предрассудки, — заявила графиня.

Я управился быстрее, чем подруга. Понятно дело — у них, у аристократов, все делается медленно, с разговорами. Хотелось сказать — мол, ешь, да не блей, но постеснялся. Но на запах могут сползтись соседи.

Я как чувствовал. Не успела Наталья доесть свою порцию, как в дверь постучали, и одновременно со стуком вошла товарищ Стасова.

— Ой, как у вас вкусно пахнет! — всплеснула руками секретарь ЦК РКП (б). — А я по коридору иду — чую, божественные ароматы.

— Хотите, Елена Дмитриевна? — растерянно поинтересовалась Наташа.

— Нет, что ты, Наташа. У тебя же последний. Ну, разве что попробовать...

Товарищ Стасова ухватила вилку и проглотила оставшийся драник.

М-да... Общага, она и есть общага, будь это общежитие провинциального педагогического института, а хоть и Второй Дом Советов — напечешь драники любимой девушке, а придут голодные соседи и сожрут.

— Ой, Владимир, я вас не сразу заметила, здравствуйте, — обратила на меня внимание Елена Дмитриевна. — Если из дверей Наташеньки доносится божественный запах, значит у нее в гостях ее молодой кавалер. Да, Владимир, я вас давно не видела. На фронте были? Вижу, у вас орден. Поздравляю.

Возможно, Елена Дмитриевна немного стеснялась, что вторглась без приглашения, да еще и съела последний драник, а теперь прятала смущение под потоком слов. Между тем, Стасова продолжала:

— Наташа, я и не знала, что ты такая умелая хозяйка. Молодец! Представь себе, у меня хозяйствование всегда получалось плохо. До сих пор не научилась выбирать мясо. Помнится, в нашу бытность с Наденькой учителями воскресных школ, мы с ней добивались внимания одного молодого человека. Наденька испекла пироги с капустой, а я решила угостить его мясным супом. Вооружилась поваренной книгой, купила два фунта мяса, принялась варить, но вся кастрюля покрылась какой-то грязной пеной. Фу. Выбросила мясо, купила новое. И что ты думаешь? Опять эта грязная пена. С тех пор я никогда не варю суп, зато Наденька заполучила молодого человека себе в женихи, а потом в мужья.

Мне казалось, что я уже слышал эту историю или где-то читал, как Елена Стасова попыталась сварить суп для Владимира Ильича, но мясо оказалось «испорченным», и она его выбросила. Уж не у Воскресенской ли, детской писательницы, а по совместительству еще и разведчика? Только там ничего не говорилось о том, что Стасова вместе с Крупской ухаживали за Лениным. Что ж, история о многом умалчивает.

— Я тоже не умею выбирать мясо, — призналась Наталья. — Однажды пыталась сварить, та же история, что и у вас. Кстати, Елена Дмитриевна, эти картофельные лепешки, как ты их назвал — драники? — нажарил Владимир.

— Ай да молодец! Владимир, а вы умеете выбирать мясо для супа?

Я не понял — это они так прикалываются или всерьез? С другой стороны, что одна дама, что другая, выросли в довольно богатых семьях, где хозяева не утруждали себя готовкой. Для чего же тогда повар нужен? Кажется, всерьез. Откровенно говоря, в жизни ни разу сам не варил суп, за исключением из пакетика, но даже я знаю некоторые вещи.

— Милые женщины, вы разве не знаете, что любое мясо дает пену, которую нужно снять, вот и все?

— Да?! — в один голос выразили удивление две большевички.

— Простите, а в ссылке кто вам готовил?

Елена Дмитриевна и Наталья переглянулись.

— У меня хозяйка готовила, я ей за это деньги платила, — призналась Стасова.

— И у меня, — поддакнула Наталья. — А в эмиграции мы либо в кафе, либо в ресторане обедали. А если сама, мне бутербродов хватало, а еще кашу умею варить.

— А я даже кашу варить не научилась, — пожала плечами Стасова. — Некогда. И зачем мне на это время тратить?

Посмотрев на нас, Елена Дмитриевна улыбнулась:

— Молодежь, понимаю, что вам уже надоела такая старуха, как я.

— Елена Дмитриевна, ну какая же вы старуха? — возмутилась Наталья. — Я же вас ненамного моложе.

А сколько лет Стасовой? В принципе, она ровесница Ленина или Крупской. Ну, плюс-минус пару лет. Значит, ей где-то сорок семь — пятьдесят. Моя ровесница, елки-палки, но выглядит значительно старше. В мое время так выглядят женщины, которым далеко за шестьдесят. Возможно, возраста добавляли некрашеные волосы и безобразные очки. А сейчас она напоминала не одного из руководителей партии большевиков, организаторов октябрьского переворота, а какой-то комический персонаж в исполнении Фаины Раневской.

— Наташа, ты еще девочка, по сравнению со мной, — усмехнулась Стасова. — Не будь ты так юна, разве бы у тебя появились молодые кавалеры? Владимир, вам сколько лет? Тридцать-тридцать пять, не больше?

Я беспомощно посмотрел в глаза Наташи, пытаясь понять — признаваться мне или нет, но та решила ответить сама:

— Елена Дмитриевна, товарищу Аксенову лишь двадцать два года.

— Аксенов? — поправила очки Елена Дмитриевна. — Владимир Аксенов, председатель Правительственной комиссии порасследованию злодеяний интервентов и белогвардейцев на Севере и самый молодой начальник губчека?

— Володя, а ты не говорил, что ты еще и председатель Правительственной комиссии, — хмыкнула Наталья.

— Наташ, если я стану перечислять все свои должности, так нам и поговорить времени не хватит, — пожал я плечами.

— Скромный молодой человек, — вздохнула Стасова. — Однако, он за несколько дней умудрился поссориться с двумя членами ЦК — Бухариным и Троцким.

— С Троцким-то ты когда успел? — удивилась Наталья.

Я только руками развел. Мне и самому интересно, когда это я успел поссориться с наркомом по военным и морским делам? Или Льву Давидовичу наябедничали про бронепоезд, и он рассердился на меня из-за такой ерунды?

— Наташа, ты же знаешь, что я не разговариваю о делах в домашней обстановке? — жестко сказала Елена Дмитриевна, сразу же становясь другим человеком, абсолютно не имевшего сходства ни с какими комическими персонажами. Стоп. Так ведь ее партийная кличка «Абсолют», а в большевистском подполье клички соответствовали персоне.

Но Наталью Андреевну такой переход не смутил:

— Елена Дмитриевна, сказали «А», говорите «Б». Насколько я помню, сегодня прошло заседание Центрального комитета? Дзержинский с фронта приехал и Троцкий.

Стасова, подумав несколько секунд, сказала:

— Впрочем, никаких партийных секретов я вам не выдам. После основных вопросов Николай Иванович стал говорить о хамстве, царящем на коллегии ВЧК. Мол, молодой начальник губчека не умеет выслушивать критику старших товарищей. А Феликс — то есть, Феликс Эдмундович, усмехнулся, что с ним редко бывает, и сказал, что Бухарину нужно пользоваться проверенной информацией, а касательно обвинений Аксенова в чрезмерной жестокости, все происходит с точностью «до наоборот» — в Архангельске решением губчека не был расстрелян ни один человек, а те «детишки», которых якобы лично застрелил товарищ Аксенов, караулили начальника губчека в засаде и стреляли в него с трех сторон. Чудо, что Владимир Иванович остался жив.

Во время рассказа Наташа взяла меня за руку, а когда Стасова упомянула о засаде, то просто вцепилась в ладонь. Елена Дмитриевна, слегка улыбнувшись, продолжала:

— Лев Давидович, услышав фамилию Аксенов, аж взвился. Сказал, что хорошо знает этого товарища, очень достойный, что он проделал огромную работу в тылу противника, по сути, развалив белогвардейский фронт на Севере. А Феликс добавил, что Аксенов по приказу ВЧК и РВС сдался английской контрразведке, выдержал пытки, попал в концлагерь, поднял там восстание и бежал вместе с группой товарищей. Другой на месте Аксенова, став начальником такого масштаба, уже расстрелял бы половину Архангельска, а он не озлобился.

Бах! Мне неожиданно прилетела звонкая пощечина. А больно-то как.

Наталья Андреевна, отвесив мне оплеуху, неожиданно зарыдала и принялась трясти меня за грудки:

— Володька! Почему ты ни слова не сказал, что тебя пытали?

Я прижал Наталью к себе, виновато посмотрел на Елену Дмитриевну:

— Да не так уж меня и пытали. Подумаешь, немного побили. А не рассказывал, ибо тут и рассказывать не о чем.

Стасова с интересом посмотрела на плачущую Наташу и спросила:

— Молодые люди, мне досказывать, или вы продолжите выяснять отношения?

— Простите, Елена Дмитриевна, не сдержалась, — вымолвила сотрудница Коминтерна, вытирая слезы.

— Так вот, о Троцком. Лев Давидович сказал, что Аксенов очень достойный товарищ, но на него поступила жалоба из Московского военного округа, и он вынужден разобраться с этой жалобой. Мол, Аксенов наотрез отказался отдавать бронепоезд, принадлежавший РККА, прикрываясь статусом председателя правительственной комиссии. Дзержинский развел руками — что здесь он ничего Аксенову приказать не может, так как комиссия в ведении СНК. Но тут вмешался Владимир Ильич, заявив, что все жалобы на товарища Аксенова следует бросить в корзину, потому что для жалоб нет почвы, и не стоит отвлекать время членов ЦК на сведение внутренних счетов. Еще Ильич сказал, что после отчета Аксенова народные комиссары дружно решили, что держать такого сильного организатора на мелком посту в Архангельске — нерационально, и его нужно срочно переводить в Москву на должность начальника управления какого-нибудь наркомата. Крестинский, тот вообще сказал, что прямо сейчас готов взять товарища на должность своего заместителя. В наркомате финансов нужны грамотные молодые люди.

Стасова закончила, дав понять, что сказала все, что она могла сказать в приватной обстановке. Что ж, неплохо. Значит, я произвел впечатление на наркомов. Впрочем, а я разве сомневался?

Елена Дмитриевна ушла, Наталья отправилась умываться, а я принялся обжаривать «архангельские» сухарики, использовав остатки подсолнечного масла.

— Опять вкусно пахнет, — сообщила Наталья, выходя из ванной.

— Дверь надо запереть, — озабоченно сказал я. — Иначе опять кто-нибудь на халяву припрется.

— На халяву? — наморщила носик Наталья.

До чего же эти графья бестолковые. Простых слов не понимают. Пришлось пояснить, что «халява» — это даром.

Чайник вскипел, и мы уселись пить чай с моими «пирожными».

— Вот видишь, какой я хозяйственный. Буду тебя драниками кормить, сухари жарить. А ты за меня замуж не хочешь выйти. Вот, честное слово, не поверю, что из-за отъезда. Какая разница, в каком статусе ты уедешь?

— Володь, а тебе-то это зачем?

— Ну вот, опять ты разговариваешь, как старый еврей, — слегка психанул я.

— Можно подумать, ты много видел евреев, — повеселела Наталья. Потом, став серьезнее, сказала: — Если подумаешь как следует, то все поймешь. Володя, есть такая старая пословица «Pacta sunt servanda».

— При чем здесь международное право? — не понял я. Посмотрев на слегка удивленную Наталью, вздохнул: — Наташ, ты сказала «Договора должны соблюдаться». Ну и что с того? Ты мне сейчас хочешь что-то втолковать о заключении сепаратного Брестского мира, или что? Наталья, перестань умничать, скажи по-русски.

— Да я не умничаю, — догрызая последний сухарик, сказала Наташа. — Просто не знаю, как тебе правильно сказать. Если по-русски — дал слово, держись, а не дал, крепись. Теперь понятно?

— Не очень.

— Володя! — резко сказала Наталья, ставя на стол недопитый чай. — У тебя провалы в памяти или просто прикидываешься? Ведь ты уже сделал предложение девушке.

И тут до меня стало доходить. И впрямь, я же когда-то сделал предложение. Вернее, не совсем предложение.

— Наташ, я и думать о ней забыл, — растерянно пробормотал я. — Я Полину последний раз видел... сейчас вспомню... в ноябре восемнадцатого, а теперь у нас май двадцатого. Полтора года прошло. Да она, наверное, уже замуж вышла.

— А ты узнавал? — спросила Наташа. — Может, страдает девчонка, от тебя весточку ждет? Ты ей за все время хотя бы одно письмо написал?

Я только пожал плечами. Возможно, вспоминал о Полине, но эти воспоминания сразу куда-то улетучивались.

— Наташ, я даже не думал, что у нас все серьезно.

— И спал с ней ты тоже понарошку? Володя, я тебе говорила, что я тебя очень люблю. Но пока ты не разберешься с той девушкой, со своими обещаниями, извини, замуж за тебя пойти не смогу. Может, меня как-то неправильно воспитывали, но я всегда считала, что слово надо держать.

Глава 20. Польский фронт

Пополнение на польский фронт уходило с Брестского вокзала. Эшелоны занимали несколько путей, а их пассажиры: будущие бойцы и командиры шестой дивизии толпились на перроне, спеша накуриться или нацеловаться. Тут и там мелькали бутылки с самогонкой, которые командиры старательно «не замечали».

Прямо на перроне, мешая народу, стояла трибуна, на которую время от времени выходил очередной оратор. Никого из достаточно «крупного» масштаба. Ни тебе Троцкого, ни Склянского, а сплошь представители партийных организаций Москвы без указания должности.

— Володька, кто говорил, что я буду в седле сидеть, как собака на заборе? — вдруг пристал ко мне комиссар дивизии.

— А кто про такое говорил? — сделал я удивленный вид. — Я про собаку ничего не говорил. Я сказал — как мешок с картошкой.

— Так вот, сам ты мешок на заборе, а для меня автомобиль выделен! — торжествующе сообщил Виктор.

Автомобиль, это правильно. Чапаев, насквозь сухопутчик, тоже не на коне скакал, а авто предпочитал.

Мы вдоволь наслушались агитаторов, через одного повторявших фразу о неизбежной победы Мировой революции, о загнивающем трупе мирового капитализма и о польских пролетариях, ожидающих освободителя — Красную армию. Еще немного — сам начну во все это верить.

— Володь, — отвел меня в сторону комиссар. Оглядевшись — не слышит ли Анна, попросил: — Ты о девчонке позаботься, если что.

Дурак ты Витька. Можно подумать, что сам бы до этого не додумался. Но если Спешилова убьют, поймаю товарища Тухачевского и пристрелю, и пусть потом меня судят. Придумаю, в чем его обвинить, ежели что. Лучше бы будущего красного маршала пристрелить еще до начала операции, а на его место поставить кого другого, например, Фрунзе, но теперь уже поздно. Но вслух сказал:

— Вить, не беспокойся. Только, — виновато развел я руками. — Сам понимаешь: я сегодня в Архангельске, а завтра еще где-нибудь. Но не переживай — сам не позабочусь, другим накажу. Иди лучше, с Анькой целуйся, пока время есть.

Наконец, паровоз тронулся, увозя с собой и коней, и людей, а мы пошли пешком на Ярославский. Проводив Анну, ставшую теперь не просто моей подчиненной, а женой друга и сдав ее Никите Кузьменко, отправился на Лубянку. У меня оставались еще кое-какие дела, касающиеся организационной работы, а потом нужно возвращаться в Архангельск, снова тянуть лямку начальника губчека. И хорошо, кажется, в Москве, и Наталья рядом, но я почему-то заскучал без дела. Как-никак, пережил два серьезных совещания, где выступал в роли мальчика для битья, пусть и потенциального.

Пока шел, думал — почему бы мне не отдать бумаги, где я обосновываю будущие идеи товарища Ленина, Елене Дмитриевне? Стасова — женщина умная, и разобраться, в чем преимущество продналога перед продразверсткой, вполне могла. Почему не стал использовать в качестве посредника Наташу, это понятно. Терпеть не могу смешивать личное и рабочее. Да и она женщина с норовом, могла бы что-то не то подумать. Но, самое главное, я за нее просто боялся. Если автор записки, то есть я, попаду в немилость, то зачем подставлять Наташу? А Стасова ничем не рискует. Может, остановило, что сама секретарь ЦК явственно давала понять, что разделяет, где личное, а где служебное?

Но в конечном итоге я пришел к выводу, что поступил правильно. Пусть вначале с моей идеей познакомится Архангельский губисполком и губком, а потом, в соответствии с правилами, мы выдвинем нашу идею «наверх». Не может так быть, чтобы кто-то из вышестоящих уже не начал задумываться о смене внутриполитического вектора.

Стало быть, решить все дела, и в Архангельск. Да, вчера Елена Дмитриевна сказала, что Дзержинский приехал с фронта, что означало — подписывать штатное расписание придется у самого Председателя ВЧК, а к нему на прием еще надо попасть. Да и показываться лишний раз на глаза Большому начальнику вовсе не хотелось. Покажешься, чем-нибудь озадачат. Может, Ксенофонтов и подпишет?

Когда шел по коридору второго этажа, услышал:

— Володя! Владимир Иванович!

Батюшки-святы! Правильно говорят, что гора с горой не сходятся, а человек с человеком всегда сойтись могут.

Скоро мы уже обнимались с Николаем Харитоновичем Есиным — моим первым начальником из Череповца.

— Ух ты, какой красавец! Повзрослел, в плечах раздался, — полюбовался мной мой бывший начальник, потом обратил внимание на орден: — Еще и «краснознаменец». Горжусь.

Я скромно потупил очи, а Николай Харитонович вздохнул:

— У нас, кроме тебя, из орденоносцев только Саша Павлов. Ты же вроде, дружил с ним?

Еще бы не дружил. Сашка Павлов стал моим другом, настоящим, вроде Витьки Спешилова. Если он тоже орденоносец, то молодец! Но из-за вздоха бывшего начальника я почувствовал неладное.

— А что с Сашей?

— Он же на Восточном фронте служил, артдивизионом командовал. Под Стерлитамаком их колчаковцы окружили, так Павлов приказал подчиненным в плен сдаваться — простых красноармейцев не трогали, а сам подождал, пока к нему подойдут, и пушку взорвал, и белых. Ну и себя тоже. Кажется, в ящик со снарядами гранату бросил. А орденом его посмертно наградили, в Череповец описание подвига прислали. Мы-то поначалу хотели, чтобы и тело привезли, а какое там тело? Небось, одна воронка осталась.

К горлу подкатил комок, и я сумел только выдавить:

— Ясно.

— Владимир Иванович, а ведь мы тебя тоже похоронили, — между тем сообщил Есин.

— Как это, похоронили? — удивился я.

— Я прошлой осенью в Вологде был, на совещании, — пояснил Есин. — Начальник особого отдела шестой армии сказал — вот, мол, англичане в концлагере вашего земляка замучили, вечная ему память. Тетка твоя, небось, по тебе панихиду справила.

Тетка? Ах, да. Я почему-то не вспоминаю тетку Степаниду, которую считаю не родственницей, а, скорее, первой квартирной хозяйкой, но для нее-то Володька Аксенов — родной племянник. Правда, из квартиры тетушка меня выперла, а почему, я так до сих пор и не понял.

— Привет ей огромный передавайте, — улыбнулся я. — Скажите: жив, мол, здоров ее Вовка, просил кланяться. Как война закончится, в гости приеду. Что там у нас еще нового? Председатель губисполкома все еще Иван Васильевич?

— Сейчас Гуслистов управляет. Тимохин на фронт уходил, добровольцем. Осенью девятнадцатого у нас партпризыв на Юденича объявили, все мы: и чека, и милиция, и губисполком под Петроград ходили. Под Колпиным ситуация хреновая cложилась, образовался зазор между полками и эту дыру нами заткнули — чекистами и коммунистами. Половина, если не больше, погибла. Таврин — ты его помнишь, нет? В плен попал, так его повесили. Тимохина тоже там ранило. Полгода в госпитале, сейчас на костылях, губземотделом управляет. Хотели его обратно в председатели губисполкома, но он товарищ упертый — мол, нет, не стану другого подсиживать.

Да, очень похоже на Тимохина. Возможен ли в будущем такой вариант, чтобы губернатор области добровольцем ушел на фронт?

— Я как с фронта вернулся, чекистов с бору по сосенке собирал, пришлось Питеру кланяться, чтобы людей прислали, — посетовал Есин. — У нас кто на Юденича не ушел, того на Деникина послали.

— Да уж, и у нас так же, — кивнул я. — С людьми просто беда, все война сжирает.

— Ты сам-то теперь где? — поинтересовался Есин. — Обратно не хочешь? У меня должность заместителя свободна.

— Так, вроде, я тоже при деле. Мы, Николай Харитонович, теперь коллеги. Я же нынче начальником Архангельского губчека служу.

— Ну ничего себе! — присвистнул Есин. — Это же две Франции будет. А я тебе должность зама предлагаю.

— Франции франциями, а людей у меня в губернии в два раза меньше, чем у вас, — вздохнул я.

— Ну, скажешь... скажете тоже, — хмыкнул Есин. — Архангельск — это имя, это город, а что такое Череповец? Спроси кого, он и знать не знает, где такой город есть.

Эх, Николай Харитонович, не упомню, дожил ты до шестидесятых годов, когда Череповецкий металлургический завод прогремел на всю страну? Про двухтысячные уже не говорю.

— Вы сами-то, по какой надобности здесь? — спросил я. Может, совещание начальников губчека, а я и не в курсе? Непорядок, однако. Но все оказалось проще.

— Мне новые штаты губчека утвердить надо, удостоверения на личный состав получать, — пояснил Николай Харитонович. — Раньше губчека находился в полном подчинении губисполкомов, а теперь все Москва решает. Бюрократию поразводили, хоть стой, хоть падай. Теперь каждую мелочь с Москвой согласовывать приходится.

Ишь, и дела у нас, у начальников, схожие, и проблемы те же. Людей нет, финансирования не хватает, бюрократия. Каждый чих с Москвой обсуждать надо.

Хм, а ведь получается, что и мне для моих орлов пора новые удостоверения заказывать. Но это уже после того, как штатное расписание утвержу.

— Когда обратно-то, Николай Харитонович? Если что — могу вас до Вологды подкинуть, — предложил я.

— Никак, собственный паровоз имеешь, товарищ начальник Архангельской губчека? — усмехнулся Есин. Потом, явно что-то припоминая, спросил: — На Ярославском, на запасных путях, не твой бронепоезд стоит? На вокзале чекисты сказали — вон, мол, кучеряво некоторые начгубчека живут, на собственных бронепоездах в Москву ездят. Так пойдет, станут за самогонкой на броневиках ездить.

— Не дорос я еще до своего бронепоезда, а этот мне шестая армия одолжила, — усмехнулся я и, словно оправдываясь перед старым питерским рабочим, большевиком с многолетним стажем, ставшим чекистом «первого призыва», пояснил: — Что дали, на том и поехал. Мне, Николай Харитонович, все равно, на чем ехать, лишь бы колеса были.

— Так, Владимир Иванович, я что, тебя укоряю, что ли? — покачал головой Есин. — За предложение спасибо, конечно, но у нас теперь два раза в месяц поезд «Москва-Череповец» ходит, на нем и поеду. Я специально поездку подгадал. Утром приехал, вечером уеду. У меня и купе свое есть, бумаги там оставил.

— Свой поезд, это хорошо, — вздохнул я. — Мы пока и до Вологды запустить не можем, куда нам до Москвы? Вот, приходится на бронепоезде ездить.

Что-то я хотел спросить у Есина? А что именно — не помню. Может, и вспомнил бы, но тут к моему бывшему начальнику подбежала барышня из отдела кадров:

— Товарищ Есин, ваша очередь подошла.

Мы пожали руки и разошлись. Не знаю, увидимся ли когда-нибудь, нет ли, но это как пойдет.

И только когда за Есиным закрылась дверь, вспомнилось, что хотел расспросить его о Полине. Как там она живет, не вышла ли замуж? А я забыл.

Нет, не так. Кому я собираюсь врать? Себе? Своему читателю? Признаюсь честно, что расспросить Есина о девушке собирался сразу, но заговорились, отвлекся. Нет, снова вру. Можно назвать как угодно — дескать, спрятал голову в песок, как тот страус, но можно и как-то изящнее. Например — «Эффект неотправленного письма», как называют психологи. В просто изложении звучит так: я позабыл отправить письмо, потому что на самом-то деле, и не хотел его отправлять. Вот и все. Так и я, просто боялся услышать: сидит, горюет, слезы льет и тебя ждет. Впрочем, если в Череповце меня уже похоронили, то Полине глупо ждать жениха.

Дверь в кабинет Ксенофонтова оказалась закрыта. Странно. Время рабочее, но, если нет начальника, должен сидеть секретарь, сообщить, что и как. Пойти что ли в приемную Председателя? Не хочется, а надо.

Я занес свои бумаги и отдал секретарю — вечно усталому и всколоченному человеку. Любопытно, в папочку какого цвета он их определит? А тот, не глядя, подтянул к себе мои бумаги, а потом поднял голову и удивленно спросил:

— Товарищ Аксенов, вы уже здесь?

— В каком смысле?

— Товарищ Дзержинский только что приказал вас отыскать.

Секретарь задумался, потом растерянно улыбнулся и поинтересовался:

— А я вам звонил или еще нет?

Зашился парень, бывает, посочувствовал я.

— Раз я уже здесь, значит звонили. Иначе чего бы мне тут делать?

— Товарищ Дзержинский хочет вас видеть, — сообщил секретарь очень довольный тем, что ему так быстро удалось выполнить поручение начальства. — Подождите, он скоро освободится. И свои документы сами у него подпишете — будет быстрее.

Ждать пришлось около получаса. Не сказать, что долго, но я успел заскучать, а положить в приемной какие-нибудь газеты или журналы, чтобы скоротать время, пока не догадались.

Но наконец-то из кабинета Дзержинского вышел посетитель — немолодой, как принято нынче — с бородой и усами, в круглых очках, в слегка мешковатом, но чистом костюме. Придерживая дверь, человек обернулся и сказал:

— Do widzenia.

Так. Опять Польша. Не удивлюсь, если этот немолодой товарищ окажется польским коммунистом, а то и членом Польского ревкома. А еще — не дай бог, если мой вызов к товарищу Дзержинскому тоже связан с братьями-славянами.

— Проходите, товарищ Аксенов, — кивнул секретарь, хотя ему полагалось вначале доложить обо мне начальнику, а уж потом приглашать. Вдруг у шефа другие планы? Впрочем, везде свои правила.

— Разрешите, товарищ Дзержинский?

— Садитесь, — Председатель ВЧК кивнул на кресло для посетителей. Дождавшись, пока я усядусь, Феликс Эдмундович спросил:

— Владимир Иванович, как вы относитесь к Польше?

Несмотря на то, что я ждал чего-то подобного, сердце слегка сжалось. Ну не хотелось мне на польский фронт, хоть убейте! Если бы я представлял, как остановить Красную армию, пока она из освободителя не превратилась в оккупанта — сам бы побежал. А так... Не хочу.

Тем не менее, ответил:

— К Польше отношусь хорошо, люблю польских писателей — Тетмайера, Сенкевича.

Чуть не ляпнул — особенно Станислава Лема и Анджея Сапковского, но успел сдержаться.

— А что, Казимеж Тетмайер уже переведен на русский? — удивился Дзержинский.

— Что-то переведено, что-то нет, — пожал я плечами, про себя матерясь. Мог бы и Сенкевичем ограничиться. Автор «Крестоносцев» уже точно переведен.

К счастью, Феликс Эдмундович не стал углубляться в такие тонкости. Зато спросил:

— А как вы находите Джозефа Конрада?

— Честно говоря, не считаю его польским писателем, — пожал я плечами, уже уверенный, что меня ожидает Западный фронт, и начиная примерять на себя должность, на которую определят.

Может, решили заменить Федора Медведя, начальника особого отдела фронта? Или мне рановато разевать рот на такой большой пост? Начальник особого отдела армии? Дивизия? Нет, дивизия — это не уровень Председателя ВЧК, а тех, кто пониже.

Между тем, Феликс Эдмундович пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

— Товарищ Аксенов, у меня для вас важное сообщение. Всероссийский исполнительный комитет и Совет народных комиссаров приняли решение о создании ВЧК Польской республики. Вас решено рекомендовать на должность Председателя ВЧК Польши.

Услышав такое, я немного ошизел. Нет, я знал, что будет создан Польский ревком, что уже начали распределять портфели в будущем правительстве, что формальным председателем ревкома станет Юлиан Мархлевский (кстати, не он ли сейчас выходил из кабинета?), а фактическим, разумеется, сам товарищ Дзержинский. Но, насколько помню, на такую должность, как Председатель польского ВЧК, должны поставить какого-то поляка. Правда, фамилию запамятовал.

— Что скажете, Владимир Иванович?

— Извините, Феликс Эдмундович, — закашлялся я, пытаясь собраться с мыслями. — Предложение очень неожиданно, растерялся.

— Так что вы ответите — да или нет? — строго спросил Дзержинский.

— Хочется сказать «да», но очень боюсь наломать дров, превысить свои полномочия. И польского языка не знаю.

— Польский язык со временем выучите, а наломать дров... — Феликс Эдмундович улыбнулся, что, как я уже понимал, было огромной редкостью. — Наломаете дров — поправим. Касательно превышения полномочий — если превысите полномочия ради государственной надобности, мы вас простим, а ради личной цели — накажем.

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОЙ КНИГИ

Продолжение https://author.today/work/130409/edit/content

Учитель и преподаватель вуза стал стал сотрудником ФСБ и попал в магический мир. Кстати, его имя Олег Васильевич Кустов.

https://author.today/work/64450

Краткая библиография

Архив ВЧК. Сборник документов / Отв. Ред. В. Виноградов и др. Сост. В. Виноградов. М.2007.

Борьба за власть Советов в Вологодской губернии (1917 −1919 гг.). Сборник документов. /Ред. Перепеченко П.К. Областная книжн. редакция. Вологда. 1957.

Быстрова Н.Е. «Русский вопрос» в 1917 — начале 1920 г.: Советская Россия и великие державы. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016.

В боях за Советский Север. Воспоминания участников борьбы с интервентами на севере в 1918 — 1920 гг. Сев. —зап. книжн. изд. 1967.

За Советский Север. К сорокалетию освобождения севера от интервентов и белогвардейцев. Сборник документов и воспоминаний. Вологодское книжн. изд. —во. 1960.

Исторические чтения на Лубянке, 2002 год. Научное издание / Федер. служба безопасности РФ [редкол.: А.А. Зданович и др.]. М. : Федер. служба безопасности РФ, 2003.

Киселёв А.А., Климов Ю.Н. Мурман в дни революции и Гражданской войны. Мурманск, 1977.

Кожевникова Г. В. ФСБ России: от Лубянки до Камчатки: структурно-биографический справочник. М.: Панорама, 2003.

Крестинин В. В. Краткая история о городе Архангельском. М.: Ломоносовская библиотека.2009.

Ленин и ВЧК. Сборник документов (1917 — 1922). М.1987

Малков В. На Северном плацдарме. Очерки из истории борьбы за Советский север в 1918 — 1920 года. Вологда. 1963.

Международная интервенция и Гражданская война в России и на Русском Севере: ключевые проблемы, историческая память и уроки истории: сб. материалов международной научной конференции / сост. В.И. Голдин, Г.С. Рагозин. М. : Пятый Рим (ООО «Бестселлер»), 2020.

Мельгунов С.П. Красный террор в России. 1918–1923. — М.: PUICO, P.S., 1990.

Мымрин Г.Е. Англо-американская интервенция на Севере и ее разгром (1918 — 1920 гг.). Архангельск. 1953.

На страже безопасности Поморского Севера / Гл. ред. Б.В. Борисов; отв. ред. О.Н. Семков. Архангельск: Поморский гос. ун-т, 2003.

Новикова Л.Г. Провинциальная контрреволюция. Белое движение и Гражданская война на Русском Севере, 1917–1920. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Очерки истории Вологодской организации КПСС (1895 — 1968). [редкол.: В.И. Другов и др.] Вологда.1969.

Павловцев П. Л. Полвека назад. Воспоминания участника революционных событий в Череповце. Сев. —зап. книжн. изд. —во. 1968.

Самойло А. А. Две жизни. Воспоминания. Военное издательство Министерства обороны СССР. М.1958.

Симбирцев Игорь. ВЧК в ленинской России. 1917 — 1922 — М.; ЗАО Центрполиграф, 2008.

Чекисты. Антология. М. : Молодая гвардия (ЖЗЛ), 1987.

Череповец. Вехи истории. Вологда. 1977.

Content

Чекист. Новое назначение

Пролог

Глава 1. Наши в городе!

Глава 2. Честь мундира.

Глава 3. Новое назначение

Глава 4. Подвести под монастырь или размышления уполномоченного

Глава 5. Совещание личного состава

Глава 6. И снова Семенов

Глава 7. Привет от комсомола!

Глава 8. Великая Коммунистическая Помория

Глава 9. Великая Коммунистическая Помория. (продолжение)

Глава 10. Дела домашние, дела служебные

Глава 11. Бронепоезд для важной персоны

Глава 12. Художника обидеть может каждый

Глава 13. Заседание коллегии

Глава 14. Заседание коллегии ВЧК (продолжение)

Глава 15. Патриаршие пруды

Глава 16. Сага о бронепоезде

Глава 17. Малый Совнарком

Глава 18. Повышение для комиссара

Глава 19. О любви и картошке

Глава 20. Польский фронт

Краткая библиография