Карл Марлантес

Маттерхорн

Персонажи, подразделения и события в романе вымышлены. Двадцать четвёртый полк морской пехоты – резервный полк, который не воевал во Вьетнаме. Маттерхорн, Вертолётная гора, Скай-Кэп и Эйгер – вымышленные вершины, а хребет Маттера не простирается на запад так далеко. Действие романа, однако, разворачивается в провинции Куангчи, Вьетнам, посреди других реальных мест. Романам требуются злодеи и герои, и в этом романе таковые выдуманы. Я служил под началом двух замечательных командиров батальона, один из которых погиб в бою, а их заместитель по оперативной работе был отличным пехотным офицером штаба.

Я горжусь тем, что служил с офицерами и рядовыми, ставшими примером таких моральных качеств, выучки и мужества, которые внушают человеку гордость за службу морским пехотинцем. Эти морские пехотинцы преодолели и усталость, и неудачи в проявлении храбрости, рассудительности и воли, и это заставляет меня гордиться тем, что я человек.

Этот роман посвящается моим детям,

которые выросли бок о бок с добром и злом,

исходившим от их отца, боевого ветерана

морской пехоты.

Порой ужиться могут вместе

Честь и позорное бесчестье…

Иные люди, как сороки:

Равно белы и чернобоки,

И в душах этих божьих чад

Перемешались рай и ад…

Вольфрам фон Эшенбах, 'Парцифаль' (перевод Льва Гинзбурга)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Меллас стоял под серыми муссонными тучами на узкой расчищенной полосе между краем леса и относительной безопасностью проволочного периметра. Он отсчитывал тринадцать морских пехотинцев патруля, которые один за другим выходили из зарослей, но крайнее утомление мешало сосредоточиться. Он безуспешно пытался отделаться от вони дерьма, плескавшегося выше над ним в наполовину залитых водой отхожих ямах по другую сторону колючей проволоки. Дождевые капли, срываясь с козырька каски и мельтеша перед глазами, падали на шелковистое жёлто-коричневое тканевое покрытие пластин неудобного нового бронежилета. Отсыревшие тёмно-зелёная футболка и трусы, которые мать подкрашивала для него какие-то три недели назад, тяжёло и холодно прилипли к телу под маскировочными курткой и штанами. Он был уверен, что ноги, руки, спину и шею под сырой одеждой усеяли пиявки, пусть сейчас он их и не чувствует. Так у пиявок всегда, думал он. Пока не насосутся крови, они такие мелкие и тонкие, так что редко чувствуешь их, если только они не шлёпаются на тебя с дерева; ни за что не почувствовать, как они прокалывают кожу. Какое-то природное обезболивающее в их слюне. Обнаруживаются они потом, когда раздуваются от крови и отваливаются подобно маленьким беременным животикам.

Когда последний пехотинец проследовал через лабиринты колючей проволоки и грубо сколоченные ворота, Меллас кивнул Фишеру, командиру отделения, одному из трёх в своём подчинении. 'Одиннадцать, плюс нас трое', – сказал он. Фишер кивнул в ответ, подтверждающе поднял большой палец и прошёл за периметр. Меллас вошёл вслед за ним, сопровождаемый радистом Гамильтоном.

Миновав проволочные заграждения, молодые морпехи патруля медленно поползли вверх по склону новой базы огневой поддержки 'Маттерхорн', сгибаясь от усталости, выбирая путь среди пней и мёртвых деревьев, не дававших никакого укрытия. Зелёный подлесок был срезан боевыми ножами, чтобы очистить сектора обстрела для оборонительных линий, и почва джунглей, когда-то пронизанная потоками воды, теперь представляла собой лишь чавкающую глину.

Тонкие мокрые лямки двух парусиновых бандольеров глубоко врезались Малласу в спину чуть ниже шеи, каждая весом в двадцать полных обойм к М-16. Лямки натёрли спину. Всё, чего ему сейчас хотелщсь, – залезть в палатку и скинуть их, а заодно мокрые ботинки и носки. Ещё хотелось забыться. Что, однако, было невозможно. Он знал, что ему всё-таки придётся разбираться с проблемой, о которой помкомвзвода Басс докладывал ему и которую он до поры избегал, оправдываясь необходимостью идти в дозор. Чёрный парень – он не помнил его имени, пулемётчик из третьего взвода, – был зол на комендор-сержанта роты, чьего имени он также не запомнил. Только во взводе Мелласа было сорок новых для него имён и лиц, а во всей роте – почти 200, и – хоть чёрные, хоть белые – все выглядели одинаково. Это сбивало его с толку. Все, от шкипера до последнего рядового, носили одну и ту же грязную изодранную маскировочную форму без знаков различия, так что нельзя было отличить людей друг от друга. Все были слишком худы, слишком молоды и слишком утомлены. К тому же все говорили на одном наречии, вставляя 'блядь' – или какое-нибудь прилагательное, существительное или глагол в связке со словом 'блядь' – через каждые четыре слова. Оставшиеся три слова касались недовольства по поводу пищи, почты, пребывания в лесу и девчонок, с которыми они крутили романы в школе. Меллас дал себе слово этому не поддаваться.

Тот чёрный парень рвался из леса, чтобы установить причины своих приступов мигрени, и кое-кто из братишек возбудился в его поддержку. Но комендор-сержант полагал, что парень притворяется и заслуживает лишь пинка под зад. Затем ещё один чёрный отказался стричься, и люди ополчились и по этому поводу. Меллас-то предполагал, что будет воевать. В школе морской пехоты никто не сказал ему, что придётся разбираться с юными Малкольмами Икс и красношеими фермерами из Джорджии. Почему военврачи ВМС не могут просто определиться, дерьмо с мигренями настоящее или нет? Ведь это они знатоки медицины. Неужели взводным на Иводзиме приходилось заниматься подобным вздором?

Меллас медленно потащился в гору, – Фишер сбоку, Гамильтон со своей рацией автоматически вслед, – и смутился от звука собственных ботинок, выдираемых из грязи, опасаясь, что их чернота и блеск привлекут внимание. Тогда, чтоб отвлечь от них, он стал выговаривать Фишеру за пулемётчика отделения Хиппи, который слишком громко шумел, когда Фишер приказал выдвинуть пулемёт в голову маленькой колонны после того, как головному дозорному почудилось какое-то движение. Простое упоминание о недавней чуть было не случившейся стычке с врагом, которого Меллас до сих пор ещё не видел, заставляло всё нутро его трепетать той вибрацией страха, что подобна высокому электрическому напряжению, которому некуда разрядиться. Одна его половина испытывала облегчение, что случилось непрямое попадание, но другую раздражало то, что шум мог означать вероятность ввязаться в бой, и его раздражение передалось и Фишеру.

Когда они достигли штатной позиции отделения в расположении роты, Меллас видел, как Фишер, едва сдерживая досаду, швырнул на землю три жердины, которые вырубил для себя и пары товарищей во время дозора. Эти жерди служили заготовками для дембельских палок, искусно вырезаемых тростей примерно в полтора дюйма диаметром и от трёх до пяти футов длины. Какие-то служили простыми календарями, какие-то были произведениями народного творчества. Каждая трость маркировалась таким образом, чтобы показать, сколько дней из тринадцати месяцев боевой службы выживает её владелец и сколько дней осталось ещё. Мелласа тревожил и шум, что издавал сам Фишер, когда вырубал эти жерди своим мачете, но тогда он ничего не сказал. Он оказался в затруднительном положении: номинально командовал патрулём он, потому что был командиром взвода, но до успешного вхождения в курс дела он обязан был следовать приказанию лейтенанта Фитча, командира роты, поступать так, как скажет Фишер. Меллас смирился с шумом по двум причинам, и обе – политические. Фитч по существу заявил, что ответственность лежит на Фишере, так зачем же бодаться с Фитчем? Фитч – тот человек, который мог продвинуть Мелласа на должность оперативного офицера, второго человека в роте, когда второму лейтенанту Хоку придёт пора убираться из джунглей. Что поставило бы его в очередь на командира роты, если, конечно, того захочет Хок. А вторая причина заключалась в том, что Меллас не был уверен, что шум означает опасность, и его гораздо больше беспокоило то, чтобы не задавать глупых вопросов, чем доискиваться до причин. Слишком много глупых комментариев и тупых расспросов на этом этапе могли осложнить завоевание уважения взвода, и было бы намного трудней преуспеть, если бы ты не понравился бойцам или если б они решили, что ты некомпетентен. Тот факт, что Хока, его предшественника, весь взвод почти боготворил, делу вовсе не помогал.

Меллас и Гамильтон оставили Фишера у линии окопов второго отделения, а сами медленно полезли вверх по склону, такому крутому, что когда Меллас поскользнулся в грязи, то чуть не рухнул на колени, чтобы притормозить. Гамильтон, согнувшись вдвое под весом рации, то и дело тыкал антенной в склон перед собой. Окутывавший их туман скрывал цель пути – провисшее временное убежище, которое они соорудили, соединив вместе прорезиненные плащ-палатки и развесив их на куске провода связи, натянутого в четырёх футах от земли между двумя загубленными кустами. Это убежище вместе с двумя другими, стоявшими в нескольких футах поодаль, образовывало то, что не без иронии называлось 'командно-наблюдательным пунктом взвода'.

Мелласу хотелось вползти в палатку и отключиться от всего мира, но он знал, что это глупо, ибо любой отдых будет краток. Через пару часов стемнеет, а взводу нужно ещё установить сигнальные ракеты на тот случай, если объявятся солдаты Северовьетнамской армии, СВА. Затем надо подготовить мины 'клеймор', установленные перед боевыми окопами и детонировавшие от натяжения проволоки; мины веером выдавали по 700 стальных шариков на высоту паха. Дополнительно незавершённые участки колючей проволоки нужно заминировать. Если Меллас хотел разогреть свой сухой паёк, то делать это надо, пока светит солнце, иначе огонь окажется идеальной мишенью. Потом он должен проверить сорок морпехов на предмет 'траншейной стопы' и убедиться, что каждый принял ежедневную порцию дапсона от тропической язвы и еженедельную дозу хлорохина от малярии.

Они с Гамильтоном остановились перед помкомвзвода Бассом, который мок под дождём, сидя на корточках перед палатками и готовя себе кофе в дрянной банке, поставленной над горящим куском пластита С-4. Пластит шипел и распространял в воздухе резкий запах, но это было лучше, чем разъедающая глаза вонь стандартных триоксановых таблеток сухого горючего. Бассу был двадцать один год, шёл второй срок его службы. Он опорожнил несколько маленьких пакетиков с кофе из сухпайка в кипящую воду и заглянул в банку. Рукава его служебной куртки были аккуратно подвёрнуты чуть ниже локтей, открывая большие мускулистые руки. Наблюдая, как он помешивает, Меллас прислонил винтовку М-16, которую одолжил у Басса, к бревну. Бассу не пришлось долго уговаривать Мелласа, чтоб доказать, как глупо полагаться только на табельный пистолет 45-го калибра, который корпус морской пехоты считал достаточным для младших офицеров. Меллас снял мокрые бандольеры и бросил на землю: по двадцать магазинов, набитых двумя рядами патронов. Затем избавился от плечевых ремней и бросил их в грязь вместе с нацепленными на них пистолетом, тремя пластиковыми фляжками по кварте каждая, пистолетными патронами, ножом, повязками для остановки кровотечения, двумя ручными осколочными гранатами М-26, тремя дымовыми шашками и компасом.

Глубоко вздохнув от облегчения, он наблюдал за кофе; его запах напомнил ему всегдашний кофейник на маминой плите. Он не хотел проверять оружие взвода или чистить своё. Хотелось чего-то тёплого, а потом – лечь и уснуть. Но наступали сумерки, и времени не оставалось.

Он расстегнул стальные пружины подвязок, прижимавших концы брюк к ботинкам и защищавших от пиявок. Трём пиявкам, однако, удалось забраться на левую ногу. Две ещё висели; там же, где наливалась и отвалилась третья, осталась тонкая полоска засохшей крови. Меллас нашёл её в носке, вытряхнул на землю и наступил, наблюдая, как из тельца прыснула его собственная кровь. Он взял репеллент и брызнул на двух болтавшихся на коже пиявок. Скрючившись от боли, они отпали, оставляя после себя медленные струйки крови.

Басс подал ему кофе в банке из-под фруктового коктейля и налил другую для Гамильтона, который свалил рацию перед их с Мелласом палаткой и уселся на неё. Гамильтон принял кофе, поднял банку в тосте в сторону Басса и обхватил её ладонями, согревая пальцы.

'Спасибо, сержант Басс', – сказал Меллас, старательно произнося вполне заслуженное звание Басса, зная, что его расположение имеет решающее значение. Он сел на мокрое гнилое бревно. Басс доложил, что произошло, пока Меллас был в дозоре. Передовой авиационный наводчик роты, ФАК-чувак, опять не смог посадить сквозь тучи вертолёт подвоза припасов, так что шёл уже четвёртый день без пополнений. По-прежнему не было ясности по поводу произошедшей накануне перестрелки между ротой 'альфа' и подразделением СВА неизвестной численности в долине перед ними, но слухи, что застрелили четверых морпехов, уже подтвердились.

Меллас сжал губы и сильней сомкнул зубы, сдерживая страх. Он не мог оторвать взгляда от покрытых тучами хребтов, что в четырёх километрах от них тянулись на север Вьетнама. Там лежали четверо погибших в бою, четыре мёртвых паренька. Где-то там, в серо-зелёной неизвестности, рота 'альфа' только что вляпалась в дерьмо. Наступал черёд роты 'браво'.

Это означало, что подходит его очередь, приближается нечто, бывшее лишь вероятностью, когда по окончании средней школы он вступал в ряды морской пехоты. Его внесли в особую программу по подготовке кандидатов в офицеры, которая позволяла посещать колледж, летом тренироваться и получать столь необходимую стипендию, и он воображал, как восхищённые окружающие, которые со временем станут его избирателями, будут говорить, что он бывший морской пехотинец. На самом же деле он никогда не мнил себя участником боёв в войне, которую, как считали все его товарищи, и вести-то не стоит. Когда на первом году обучения морпехи высадились в Дананге, ему пришлось раздобыть карту, чтобы отыскивать на ней, где он находится. Он хотел попасть в авиационное крыло морской пехоты и служить авиадиспетчером, но каждый поворот в административном продвижении, каждое звание в колледже, в школе основной спецподготовки, а также нехватка пехотных офицеров, неумолимо привели его к тому, кем он сейчас был: к настоящему офицеру морской пехоты, командующему настоящим стрелковым взводом морской пехоты и – напуганному почти до беспамятства. Ему пришло в голову, что из-за желания выглядеть молодцевато при возвращении домой с войны он может вообще домой не вернуться.

Он кое-как сопротивлялся страху, пронзавшему его всякий раз при мысли о возможности своей гибели. Но на сей раз страх снова заставил мозг закипеть. Если б удалось занять должность Хока в качестве заместителя командира, тогда – внутри периметра – он оказался бы в безопасности. Не стало бы больше дозоров; он вёл бы себе административные дела и был бы вторым человеком после командира роты. Чтобы ему занять должность Хока, командир роты лейтенант Фитч должен был уехать домой, а Хок должен был занять место Фитча. Это было вполне вероятно. Как начальники, так и подчинённые – все любили Хока. Однако Фитч в деле был новичком. Это значило, что ждать придётся долго, если, конечно, Фитча не убьют или не ранят. Как только мысль посетила голову, Мелласу стало худо. Он вовсе не желал, чтобы страшные вещи случались с кем бы то ни было. Он попробовал не думать, но не смог. Тут же пришла другая мысль, что придётся дожидаться, когда Хок уедет домой, если только что-нибудь не случится с Хоком. Меллас изумился, ему стало стыдно. Он понял, что часть его желает чего угодно, каких угодно действий, только бы они означали продвижение по службе или спасение собственной шкуры. Он подавил эту часть.

– Как дела с ограждением? – спросил Меллас. На самом деле, его мало заботило задание установки колючей проволоки перед окопами, но он понимал, что нужно проявлять заинтересованность.

– Неплохо, сэр, – ответил Басс. – Третье отделение возилось с ним целый день. Мы почти закончили.

Меллас немного поколебался и – погрузился в проблему, от которой утром сбежал в дозор. 'Тот парень из третьего отделения приходил к тебе снова по поводу отправки в тыл?' Его по-прежнему удручали попытки припомнить имя каждого.

– Его зовут Мэллори, сэр, – ухмыльнулся Басс. – Притворяется больным, грёбаный трус.

– Он говорит, что у него головные боли.

– А у меня боль в заднице. Здесь, на горе, двести добрых морпехов, и все хотят в тыл, и все они будут получше, чем этот кусок дерьма. У него мигрень с тех самых пор, как он вышел в лес. И не пихайте мне эту ерунду, мол, 'полегче, он наш братишка', потому что здесь полно хороших ниггеров, у которых мигрени нет. Он ссыкло. – Басс сделал большой глоток и выдохнул пар в прохладный сырой воздух. – И, э… – слабая улыбка легла на его губы. – Док Фредриксон приказал ему явиться к своей палатке. И ждёт вашего возвращения.

Меллас чувствовал, как горячий сладкий кофе вливается в горло и устраивается в желудке. Он пошевелил сморщенными от воды пальцами ног, чтобы прогнать желание уснуть. Тепло от кофе в банке приятно грело руки, которые уже начинали гноиться, – первый признак тропической язвы.

– Чёрт, – сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. Он прижал банку к загривку, к тому месту, где лямки бандольеров натёрли раны.

– Пейте кофе, лейтенант, – сказал Басс. – Не надо его трахать. – Достав перочинный ножик, Басс принялся вырезать замысловатую зарубку на своей дембельской трости. Меллас завистливо наблюдал за ним. Ему тянуть службу оставалось ещё целых 390 дней.

– Мне сейчас этим заняться? – спросил Меллас. И немедленно пожалел, что задал вопрос. Он понял, что начинает скулить.

– Вы лейтенант, сэр. Чин имеет свои привилегии.

Меллас обдумывал остроумное возражение, когда услышал крики, донёсшиеся из расположения второго отделения: 'Господи! Санитара сюда! Где Док Фредриксон?!' Басс немедленно бросил трость и помчался на голос. Меллас сидел в каком-то отупении от усталости и не мог заставить себя пошевелиться. Он посмотрел на Гамильтона, но тот лишь пожал плечами и отхлебнул кофе. Он увидел, как Джейкобс, заика-командир огневой группы из второго отделения, побежал вверх по склону и скрылся в палатке Фредриксона. Меллас вздохнул и начал натягивать окровавленные носки и сырые ботинки обратно, когда Джейкобс и Фредриксон, госпитальный санитар, оскальзываясь и притормаживая, направились вниз под гору. Спустя несколько минут наверх не торопясь вернулся Басс, каменно невозмутим.

– Что стряслось, сержант Басс? – спросил Меллас.

– Вам лучше самим посмотреть, лейтенант. Препохабнейшая вещь из тех, что я видел. Фишеру пиявка забралась прямо в член.

– Боже, – промолвил Гамильтон. Он посмотрел на тучи, на дымящий кофе в руках и поднял банку: 'За грёбаных пиявок!'

Меллас почувствовал отвращение, но и облегчение. Никто не возложит на него ответственность за такой поворот. Не завязав шнурков, он пошёл вниз ко второму отделению, скользя по грязи и раздумывая, кем заменить бывалого командира отделения Фишера, если он почти никого во взводе не знает.

А часом ранее Тед Хок тоже беспокоился о замене опытного командира. Но Хока беспокоил сам Меллас, сменивший его на посту командира первого взвода, когда самого Хока выдвинули на должность заместителя командира, второго человека в роте. Хок служил в стране уже достаточно давно, чтобы свыкнуться со страхом – эта привычка накапливается с каждой операцией, – но он не привык беспокоиться, а это дело его беспокоило.

Он поднял расщеплённую ветку и начал рассеянно водить ею по грязи, снова и снова вырисовывая пятиконечную звезду, по привычке, что появилась у него ещё в пору начальной школы, когда он хотел что-то обдумать. Этот кусок древесины, один из многих тысяч, – всё, что осталось от огромных деревьев, некогда джунглями стоявших на вершине горы, расположенной в трёх километрах от границы с Лаосом и в двух километрах от ДМЗ. Гора, одна из многих одинаковых безымянных гор в том районе, поднимавшихся на высоту больше мили и укутанных холодными муссонными дождями и тучами, имела несчастье оказаться немного выше всех остальных. По этой самой причине офицер штаба, засевший в пятидесяти пяти километрах к востоку, в Дананге, в штабе 5-ой дивизии МП, выбрал её, чтобы подровнять её, очистить от растительности и разместить на ней артбатарею 105-мм гаубиц. Тот же самый офицер дал ей название 'Маттерхорн' в полном соответствии с тогдашней модой давать новым базам огневой поддержки названия швейцарских вершин. Вскоре приказ проделал свой путь через полк до первого батальона, чей командир выбрал 180 морпехов роты 'браво' для его исполнения. Это решение десантировало роту 'браво' и её измученного замкомроты, лейтенанта Теодора Джей. Хока, в глухую долину к югу от Маттерхорна. Оттуда они три дня продирались сквозь джунгли на вершину горы. В течение следующей недели они превратили её – с помощью 400 фунтов пластита С-4 – в бесплодную пустыню искорёженных деревьев, в запутанную вырубку, заваленную тарой из-под сухих пайков, пустыми консервными банками, расквашенными картонными коробками, брошенными упаковками 'Кул-Эйда', обёртками от конфет и – залитую грязью. И теперь они ждали, а Хок беспокоился.

Были и менее значительные причины для беспокойства, нежели компетенция лейтенанта Малласа. Одна из них заключалась в том, что гора находилась на максимальной дистанции досягаемости с уединённой артбатареи 105-мм гаубиц базы огневой поддержки 'Эйгер', расположенной в десяти километрах к востоку. Эта проблема была отчасти связана с ожиданием, потому что до того, как их переведут в долину к северу от Маттерхорна, им нужно было дождаться прибытия батареи 'гольф', артподразделения, которое, как предполагалось, должно было занять лысую ныне вершину Маттерхорна, чтобы прикрывать пехотные патрули, действующие за пределами защитного боевого покрытия гаубиц Эйгера. В штабе всё это выглядело очень просто. Роты 'альфа' и 'чарли' идут в долину первыми. Как только они выходят из-под защитного покрытия с Эйгера, батарея 'гольф' выдвигается на Маттерхорн. Роты 'браво' и 'дельта' меняют роты 'чарли' и 'альфа' в долине, но теперь они под прикрытием артиллерии Маттерхорна. Это всё позволяет первому батальону продвинуться дальше на север и запад, продолжая выполнять задачу по нанесению ударов по замысловатой сети дорог, троп, складов снабжения и полевых госпиталей, обеспечивающих 320-ую и 312-ую стальные дивизии СВА. Чего план не предусматривал, так это подразделения СВА, точным огнём 12,7-мм пулемёта сбившего первый же транспортный вертолёт СН-46, пытавшийся достичь Маттерхорна. Объятый пламенем, вертолёт рухнул на соседнюю гору, которую морпехи роты 'браво' тут же окрестили 'Вертолётной'. Весь экипаж погиб.

С тех пор тучи расходились лишь один раз, четыре дня назад, когда другой вертолёт из 39-ой авиагруппы МП, барахтаясь в горном воздухе, пробился в зону высадки Маттерхорна из южной долины. Он привёз пищу и припасы и улетел с неким количеством новых 12,7-мм отверстий в борту и раненым командиром экипажа. Вскоре после этого поступило сообщение, что 39-ая авиагруппа хочет, чтобы пулемёт гуков был уничтожен до начала доставки батареи 'гольф', а именно потому, что её транспортировка предполагала зависание неуклюжих гаубиц на тросах под вертолётами, и так уже на пределе своих возможностей из-за высоты; под вертолётами, которые вряд ли смогут уклониться от пуль. Эта проблема, вкупе с другими озабоченностями Хока: муссонными дождями и тучами, делавшими авиационную поддержку невозможной, а пополнение запасов почти невозможной, – выбила из оперативного графика трое суток и вызвала гнев подполковника Симпсона – радиопозывной 'Большой Джон-шесть', – командира первого батальона.

Хок перестал чертить и направил взгляд вниз по крутому склону. Обрывки тумана скрывали серую стену джунглей сразу за рулонами колючей проволоки у края расчищенной земли. Он стоял прямо за линией стрелковых ячеек первого взвода, который он только что сдал на руки основному источнику своей озабоченности, второму лейтенанту Уэйно Мелласу из резерва МП. Один из постов охранения радировал, что патруль Мелласа только что миновал его по седловине между Маттерхорном и Вертолётной горой и вскорости прибудет на место. Хок пришёл сюда, чтобы прощупать Мелласа, измученного напряжением качающего адреналин дозора, который ничего не обнаружил. Хок давно уже понял то, что действительно имело значение в бою: кем оказываются люди, когда изнурены.

Хоку, с веснушчатой кожей и отливающими рыжинкой тёмными волосами – в тон с большими рыжими усами – было двадцать два года. На нём был зелёный свитер, вывернутый наизнанку, так что ворс выглядел свалявшимся и грязным, как старая фланель. Свитер был весь покрыт пятнами от пота и потёрт бронежилетом. Брюки затвердели от грязи, и на коленке зияла дыра. На голове сидело нарочито измятое кепи с козырьком, а не мягкая камуфляжная широкополая панама. Он пристально вглядывался в полоску деревьев, глаза метались взад и вперёд, точно в соответствии со схемой поиска боевого ветерана. Склон был довольно крут, так что просматривалось всё пространство над деревьями до самой верхушки тёмного облачного слоя, скрывавшего долину далеко внизу. Долину ограничивала идущая на север цепь высоких гор, подобно хребту к югу от Маттерхорна. Где-то в той северной долине рота 'альфа' только что потеряла четырёх человек убитыми и восемь ранеными. Слишком далеко оказалась долина от эффективной поддержки артогнём с Эйгера.

Хок тяжело вздохнул. Тактически рота расположилась на отроге. Засела вдали от помощи и вот-вот собиралась вступить в бой всеми своими тремя взводами, ведомыми наивными новичками. Тихонечко промолвив 'мать твою', он развернулся и швырнул палку в кучу из поваленных деревьев и кустарника, которая отделяла зону высадки от линии окопов, защищая её. В голове вновь зазвучала преследовавшая его целый день мелодия 'блюграсс'. Он слышал, как 'Сельские ребята' – слаженно, Чарли Уоллер быстро перебирает лады гитары, – поют о том, как гибнет вся экспедиция в преждевременной попытке подняться на вершину Маттерхорна в Швейцарии. Хок закрывает уши ладонями, чтобы остановить мелодию, и гной из открытой раны от тропической язвы на руке размазывается по правому уху. Он вытирает руку о замызганную штанину, смешивая свежий гной со старым, с кровью раздавленных пиявок, жиром пролитых консервированных спагетти и фрикаделек, с влажной глиной и сальными растительными остатками, покрывшими истлевающую хлопчатобумажную ткань его маскировочной лесной формы.

Один за другим морпехи патруля, залитые пoтом и дождём, согнувшись, показывались из джунглей. Хок одобрительно хмыкнул, увидев Мелласа рядом с капралом Фишером, где ему и надлежало находиться до тех пор, пока командир роты лейтенант Фитч не решит, что Меллас готов принять на себя ведущую роль. Хок не знал, как реагировать на Мелласа. Ждёшь, что он окажется в неправильном месте, а он вдруг оказывается в правильном. Старшина Сиверс, первый ротный сержант, передал сообщение, полученное по батальонной радиосети из Куангчи, что Меллас поступал в мудрёный частный колледж, а школу основной спецподготовки в своём классе окончил вторым. Мудрёный колледж соответствовал хорошим оценкам в школе основной спецподготовки, но это же заставляло Хока беспокоиться о том, что они заполучили человека, который считает, что школьные способности превыше опыта и мужества. Ещё больше беспокоило замечание старшины Сиверса о том, что когда Меллас появился в отделе по делам ЛС дивизии в день нового года, то есть шесть дней назад, то попросился во взвод оружейной поддержки вместо стрелкового взвода.

Сиверс заключил, что Меллас пытается избежать выходов на патрулирование, но Хок не был так уверен. Он воспринимал Мелласа не как труса, а просто как вероятного политика. Командир взвода оружейной поддержки, в котором традиционно имелись три 60-мм миномёта и девять ротных пулемётов, обретался вместе с группой командования роты. Поэтому у него был постоянный контакт с командиром роты, – в отличие от командиров стрелковых взводов, которые были изолированы внизу, в линиях окопов. Но сейчас лейтенантов не хватало, чтобы укомплектовать все стрелковые взводы, а так как действия в основном требовали участия лишь взвода или даже меньшего по численности подразделения, то пулемёты постоянно находились в стрелковых взводах, по одному на отделение, оставляя миномёты, с которыми мог управиться и капрал. Но Меллас не соответствовал стереотипу честолюбивого офицера. Для начала, он даже не выглядел старше парней, которыми ему предстояло командовать. Кроме того, он не выглядел и особенно подготовленным: чтобы всё на своём месте, чтобы паруса под нужным углом к ветру, чтоб добиваться того, что честолюбивый офицер назвал бы 'начальствующим видом'. С другой стороны, небрежный вид мог оказаться наплевательской позицией привилегированной интеллектуальной элиты 'Лиги плюща', что-то сродни липкой ленте на туфлях и джинсам с прорехами; элите, которая с самого начала знает, что держит курс прямиком на Уолл-Стрит или в Вашингтон, к костюмам-тройкам. К тому же Меллас был симпатичен, с чертами, которые Арт, ирландский дядюшка Хока, называл знаками собственной ручной работы господа, что было плюсом в гражданской жизни, но почти препятствием в корпусе морской пехоты. Более того, он резко контрастировал с другим новым вторым лейтенантом, Гудвином, который читался гораздо проще. Успехи Гудвина в школе основной спецподготовки были весьма скромны, но Хок видел, что получил в руки прирождённого охотника. Мнение такое сложилось в первые же десять секунд, как только он увидел двух лейтенантов. Вертолёт, который доставил их на гору, на всём пути в зону высадки находился под пулемётным огнём. Обоим лейтенантам пришлось вываливаться с обратной стороны борта и нырять в ближайшее укрытие, но только Гудвин высунул потом голову, чтобы определить, откуда ведёт стрельбу пулемёт СВА. Трудность Хока с Гудвином заключалась, однако, в том, что хотя хорошие инстинкты необходимы, в современной войне их недостаточно. Война стала слишком технической и слишком сложноорганизованной, – и именно это сделало её слишком политизированной.

Санитар Фредриксон заставил Фишера лечь на спину прямо в грязь перед палаткой Фишера и спустить штаны. Морпехи второго отделения, которые не сидели по окопам в наблюдении, собрались полукругом за спиной Фредериксона. Фишер пытался шутить, но улыбка выходила слишком натянутой. Док Фредериксон обратился к Джейкобсу, старшему по званию командиру огневой группы у Фишера: 'Скажи Гамильтону, пусть вызывает старшего санитара. Скажи, что вероятно может понадобиться экстренный вертолёт для эвакуации'.

– Э-э-экстренный, – повторил Джейкобс, ещё больше заикаясь, чем обычно, и отправился вверх по склону. Фредериксон обратил к Мелласу свои серьёзные и внимательные глаза на узком лице.

– У Фишера пиявка в пенисе. Она заползла в уретру во время патрулирования, и я не уверен, что смогу её вытащить.

Фишер лежал на спине, закинув руки за голову. Как почти все морпехи, в лесу он не носил нижнего белья, чтобы избежать воспаления промежности. Уже несколько часов прошло с тех пор, как он мочился в последний раз.

Меллас посмотрел на клубящийся туман, в мокрое улыбающееся лицо Фишера. Он выдавил из себя смешок. 'Тебе надо найти пиявку-извращенку', – сказал он. Он сверил время. Меньше двух часов до темноты. Ночная эвакуация на такой высоте и при такой погоде будет невозможна.

– Можешь надеть штаны, Фишер, – сказал Фредриксон. – Не пей воды. Здесь неподходящее место для ампутации.

Тяжело дыша, сверху вернулся, оскальзываясь, Джейкобс. Возле самого кольца любопытных друзей Фишера его остановил Басс. 'Я п-передавал сообщение, сержант Басс'.

– Ладно, – сказал Басс. – Собери вещи Фишера. Раздай его боекомплект и сухпайки. Отдай лейтенанту его винтовку, чтобы больше не одалживал мою. Намечался у него сегодня ночью пост подслушивания или что-то подобное?

– Н-нет, ведь у нас сегодня был дозор, – ответил Джейкобс. Его длинное и обычно умиротворённое лицо выражало озабоченность, широкие плечи ссутулились. Несколько секунд назад он был командиром огневой группы; сейчас под ним оказалось всё отделение.

Меллас открыл было рот, чтобы заявить, что решение о том, кому временно принимать отделение, остаётся за ним, но увидел, что решение уже принято Бассом. Он прикрыл рот. Он понял, что если 'включит босса', то потеряет тот маленький авторитет, который, как ему казалось, у него уже имелся.

Фредериксон повернулся к Мелласу: 'Думаю, нам следует переместить его на посадочную площадку. Скоро он всё почувствует. Не представляю, когда вертушка сможет сюда добраться, – он посмотрел на тёмный стелющийся туман. – Если она здесь скоро не появится, то я не знаю, что случится. Думаю, что-то у него внутри может поддаться, а если она пролезет в почку или вырвется на свободу во внутренности… – он покачал головой и посмотрел на свои руки. – Я просто не очень хорошо знаю внутренности человека. Нас не обучали этому в школе полевой медслужбы'.

– А что старший санитар? – спросил Меллас, имея в виду госпитального санитара второго класса Шеллера, ротного санитара и начальника Фредриксона.

– Не знаю. Он санитар второго класса, но думаю, что он всё время торчал в лаборатории. И здесь только потому, что кого-то задолбал в пятой медшколе. Он здесь лишь на неделю дольше вас.

– Он бесполезен, – сплюнул Басс.

– Почему ты так говоришь? – спросил Меллас.

– Он жирный придурок.

Меллас не ответил, раздумывая, что же нужно предпринять, чтобы попасть Бассу в хороший список. В первый же день приезда, когда Меллас отчаянно хотел всем понравиться, Басс не облегчил ему задачу. Басс командовал взводом почти месяц вообще без лейтенанта и быстро дал понять, что он уже служил свой первый срок во Вьетнаме, когда Меллас ещё только начинал учёбу в колледже.

– А вот и он, – сказал Фредриксон. Шеллер, подобно всем ротным санитарам ходивший под прозвищем 'Старший Кальмар', пыхтя, спускался по склону, и его полевые ботинки были так же черны, как и у Мелласа, а униформа ещё не выцвела от постоянных дождей и прочих внешних факторов. Круглое лицо, военно-морские очки в чёрной оправе, на голове – панама. Среди худых и стройных морпехов он был явно не к месту.

– Что случилось? – радостно спросил он.

– Это Фишер, – ответил Фредриксон. – К нему в уретру проникла пиявка.

Шеллер скривил губы.

– Звучит неважно. Никак к ней не подобраться, я думаю. Мочиться он может?

– Нет, – сказал Фредриксон. – Как раз поэтому мы и догадались.

– Если б он мог поссать, ты бы нам был не нужен, – буркнул Басс.

Шеллер быстро взглянул на Басса и уставился в землю.

– Где он? – спросил он у Фредриксона.

– Там внизу, собирает манатки.

Шеллер пошёл туда, куда указал Фредриксон. Фредриксон повернулся к Бассу и Мелласу и пожал плечами, как бы говоря 'вы же мне говорили', и отправился за ним. Басс фыркнул брезгливо: 'Жирный ублюдок'.

Шеллер снова заставил Фишера снять штаны. Спросил, когда он мочился в последний раз, посмотрел на небо, затем – на часы. Он обратился к Мелласу: 'Его нужно эвакуировать. Срочно. Пойду доложу шкиперу'.

– Шевелись, Фишер, – сказал Басс. – Ты уезжаешь из леса. Тащи задницу к зоне высадки.

Фишер ухмыльнулся и побежал к своей палатке, на ходу натягивая штаны. Басс повернулся в сторону окопчиков, сложил ладони рупором и крикнул: 'Кто хочет отправить почту, пусть отдаст её Фишеру. Он эвакуируется'. Немедленно началась всеобщая суета. Люди исчезли в палатках и боевых ячейках и зарылись в мешки и пластиковые пакеты, в которых прятали письма от сырости.

– Джейкобс, – крикнул Басс, – скажи этому чёртову Недолёту, Поллини, поменяться рубашками с Фишером. Он выглядит как Джо Старьёвщик. А Кервину из третьего взвода скажи поменяться с ним штанами.

Джейкобс, благодарный за возможность выслужиться, отправился собирать наиболее изношенные вещи в отделении, чтобы поменять их на менее изношенные вещи Фишера.

Вернулся Шеллер и произнёс упавшим голосом: 'Скоро он будет корчиться от боли. Я могу вколоть ему обезболивающее, но не знаю, что произойдёт с его мочевым пузырём и почками'.

– Ну и мы не знаем, – сказал Басс, – мы-то ведь не учились в модной военно-медицинской школе.

Шеллер посмотрел на Басса, хотел что-то сказать, но передумал. Вечная угрюмость Басса, его широкие плечи и крепкие руки не располагали к ответным дерзостям.

– Сделай для него всё, что можешь, – быстро вмешался Меллас, стараясь снять напряжение между этими двумя. Меллас обратился к Бассу: 'Ты, наконец, отправишь свой роман в почтовый ящик?'

Басс засмеялся. Он влюбился в двоюродную сестру Фредриксона, старшеклассницу, увидев её на фотографии из альбома. Несколько дней он писал ей письмо, оно уже занимало пятнадцать страниц. Они оба заспешили в палатку Мелласа.

– Не могу поверить, – сказал Меллас, – чтобы без пяти минут штаб-сержант Басс, крутой парень, влюбился по переписке.

– Это потому что вам некому больше писать кроме матери, – парировал Басс.

Стрела попала в цель. Меллас вспомнил Анну и ту последнюю ночь, когда она отвернулась от него в постели. Вспомнил поездку в Мексику, как она плакала на деревенской площади, выведенная из себя его желанием исследовать следующий городок. Он смотрел на неё в замешательстве, любя и не понимая, что делать.

Меллас забрался в палатку и стал рыться в поисках бумаги и ручки. Он решил ей написать. Письмо начиналось задорно: 'Мы находимся в месте, называемом Маттерхорн. У меня всё хорошо, и т.д.' Он склеил вместе липкие клапана особого конверта. В джунглях было столько влаги, что обычные конверты слипались друг с другом раньше, чем кто-либо мог их употребить, а летом вода была столь драгоценна, что люди определённо брезговали облизывать что-либо.

'Эй, мистер Меллас'. Всякий раз, используя формальную, традиционную формулу военно-морского обращения, Басс подчёркивал, что Меллас по-прежнему оставался неопытным лейтенантом.

Меллас ничем не мог возразить. Басс был совершенно корректен. 'Да, сержант Басс'.

– Если птичка не прилетит и Фишер не сможет отлить, что тогда произойдёт? Он раздуется и лопнет?

– Не знаю, сержант Басс. Думаю, что-то похожее.

– Вот ведь незадача, – промолвил Басс. – Пойду, посмотрю, не уснул ли Коротышка.

Меллас не улыбнулся тому, что, по его мнению, было неосознанным каламбуром. Он вполз вслед за Бассом в тёмное нутро палатки, где восемнадцатилетний радист Басса Коротышка нёс радиовахту. Он был такой тщедушный, что Меллас только диву давался, как он умудряется таскать тяжёлую радиостанцию во время патрулирования. Коротышка, намотав на шею тёмно-зелёное полотенце, читал порнографическую книжку, которая выглядела так, будто прошла через руки всех радистов батальона.

– Выясни, нет ли известий о санитарной вертушке, – сказал Басс. Он прошёл вглубь палатки. Меллас последовал за ним, переползая по раскиданным одеялами вонючим подстёжкам плащ-палаток и, падая на надувной матрас Басса, ударился коленками о землю.

Коротышка не ответил, но, подняв трубку, начал вызывать: 'Браво-браво-браво, 'браво-раз' '.

– Это 'Большое браво', – прошипела рация. – Говори.

– Что там с вертушкой? Приём.

– Минуту. – Наступила короткая пауза. Меллас смотрел на Коротышку, который снова листал книжку, прислушиваясь к слабому шипению приёмника. Щёлкнула электропомеха, когда кто-то подключился на другом конце. В эфире зазвучал другой голос. – 'Браво-раз', это 'браво-шесть'. Дай командира. – Меллас знал, что 'шесть' – это шкипер, лейтенант Фитч, и он хочет говорить с Мелласом лично, – с фактическим командиром первого взвода, а не с тем, кто отвечает за рацию.

Немного нервничая, Меллас взял у Коротышки трубку и подключил её: 'Это командир 'браво-раз'. Приём'.

– С твоей птицей неясно. В долине густой туман от самой базы огневой поддержки 'Шерпа' и далее. Попробовали отправить одну птичку, но обнаружить нас не смогли. Так как у нас есть пара часов до того, как твоей литере 'фокстрот' станет совсем худо, то они подождут на Шерпе, может, прояснится. Приём.

– Я думал, что это экстренный вертолёт, – оветил Меллас. – Приём.

– Мы и запросили его как экстренный. Ему не поднимут категорию срочности, покуда не станет настолько плохо, что парень помрёт, если не вывезти. Приём.

Меллас понял, что рисковать вертолётом и экипажем не хотят, если можно подождать пару часов, и тогда, может быть, погода улучшится. 'Принято, 'браво-шесть'. Понял. Подождите'. Басс подавал Мелласу знаки. Меллас отключил кнопку передачи на трубке.

– Спросите у него, получен ли приказ на 'класс-шесть', – попросил Басс.

– Что такое 'класс-шесть'?

– Просто спросите.

Меллас подключил трубку: ' 'Браво-шесть', помощник-раз хочет знать, получим ли мы 'класс-шесть'. Приём'.

Фитч подключил трубку, и Меллас услышал обрывок смеха. 'Скажите помощнику-раз, что всё получили, как заказано'.

– Принял. Спасибо за информацию. Конец связи.

Меллас обернулся к Бассу: 'Что ещё за 'класс-шесть'?

– Пиво, сэр, – лицо Басса оставалось каменно невинным.

Меллас почувствовал себя непрофессиональным глупцом. Желваки на скулах заиграли от злости. Он опростоволосился на весь командный пост.

Басс же просто посмотрел на него и улыбнулся: 'Им надо напоминать, лейтенант, иначе о вас забудут'.

Хок наблюдал за тем, как капрал Коннолли, командир первого отделения у Мелласа, на своих коротких мощных ногах взбирается в гору по слякоти между искорёженных пней. Он догадывался, что Коннолли предпринял столь многие усилия ради одной цели – ради пива.

Коннолли остановился перевести дух, затем крикнул: 'Эй, Джейхок. Ты там торчишь, потому что из тебя сделали замкомандира?'

Хок улыбнулся, услышав родной бостонский акцент. Он заклекотал и поднял правую руку, согнув пальцы когтями, в которых вся рота узнавала знак силы ястреба, пародию на кулак чёрной силы или знак мира антивоенных демонстрантов, в зависимости от того, какое политическое движение Хок желал высмеять в данный момент времени. Он гаркнул: 'Шулер, я могу делать всё, что хочу. Я второй лейтенант'. Он провёл несколько боксёрских приёмчиков с невидимым противником, поднял кулаки над собой, как победивший профессиональный боксёр, и крикнул: 'Я Вилли Пеп. Веду тринадцатый раунд в знаменитом бою после возвращения'. И пустился в пляс, держа руки над головой и выставив пальцы когтями.

Несколько бойцов, засевших внизу в окопах, повернули головы. Увидев, что это Джейхок исполняет танец ястреба, они привычно продолжили рассматривать стену джунглей поверх винтовочных стволов.

Хок перестал кривляться. Глаза сделались пусты. Мелодия 'блюграсс' вернулась: 'Люди попробовали подняться на Маттерхорн и погибли'. Пятиструнное банджо вступило вслед за жалобной скрипкой, и пронзительные голоса с Аппалачей затянули горький плачь восточного Теннесси: 'Маттерхорн, Маттерхорн'. Хоку хотелось покинуть джунгли. Хотелось сжимать в объятиях вкусно пахнущую податливую девчонку. Хотелось домой к маме и папе. Однако он понимал, что не бросит Фитча и всю роту 'браво' с тремя необстрелянными 'брусками масла', пока те не вникнут в суть дела или не погибнут, – таковы уж две возможности в бою для новеньких вторых лейтенантов.

Коннолли добрался, наконец, задыхаясь, до Хока и спросил: 'Эй, когда же мы получим 'класс-шесть'?

– Так я и знал, Шулер. Я тебе кажусь предсказателем?

– Вертолёт пробьётся?

– Ты, должно быть, действительно думаешь, что я прорицатель, – ответил Хок. – Но если б твоё отделение могло делать хоть что-то ещё помимо засорения джунглей пакетами из-под 'Кул-Эйда' и обёртками от тропических шоколадок, тогда, может, мы бы обнаружили пулемёт гуков, чтобы летуны могли унести нас на какой-нибудь грёбаной птице.

– Не хочу я обнаруживать никакие пулемёты гуков.

– Я еле-еле смог догадаться.

– Эй, Джейхок.

– Что? – с тех пор как они попали в лес, Хок не возражал, чтобы его называли по прозвищу.

– Рота должна была получить почту.

– Спасибо. А ты что, 'дорогая Эбби' или как?

– Хотел бы я быть 'дорогой Эбби'.

– Она слишком стара для тебя. Возвращайся к своему стаду, Коннолли.

– Твою жопу повысили до замкомроты, и вот мы уже скоты.

– Отсоси.

– Почему из тебя не сделали шкипера? Ты в джунглях дольше, чем Фитч.

– Потому что я второй лейтенант, а Фитч – первый лейтенант.

– По мне, так всё едино.

– Ну, ты же не 'Большой Джон-шесть', поэтому всем всё равно, что ты думаешь. И тебе не стать командиром первого отделения первого взвода, если не перестанешь цепляться ко мне.

– Так отстрани меня от командования и отправь домой с позором. – Коннолли развернулся и пошёл вниз, подтягивая не по размеру большие штаны на поясницу. Волочащиеся края штанин обтрепались и покрылись грязью от того, что он постоянно на них наступал.

Хок ласково улыбнулся в спину Коннолли. Он сунул руки в карманы, и улыбка сменилась гримасой, так как края карманов потревожили тропическую язву. Он посмотрел, как Коннолли на пути к окопам исчезает в сумраке, минуя Мелласа, поднимающегося ему навстречу. Он вздохнул и методично, и твёрдо, стал колотить палкой о ствол, пока не сломал. Чего ему действительно хотелось, так это вылезти из сырой грязной одежды и свернуться замертво калачиком. Затем вернулась песня.

Меллас знал, что Хок видел, как он поднимается поговорить, но отвернулся, чтобы без него проделать короткий путь наверх до выровненной посадочной площадки. Его охватил приступ гнева от несправедливости, с которой такие парни как Хок и Басс обращаются с ним только потому, что попали сюда раньше, чем он. Каждому когда-то приходится быть новичком. Чувствуя себя маленьким мальчиком, который старается догнать старшего брата, он продолжал подъём. Он видел, как Хок присоединился к небольшой группе морпехов, сгрудившихся вокруг Фишера, и кто-то из них, в котором, как ему показалось, он узнал комендора штаб-сержанта… Как его, бишь? Господи, имена! Надо записывать их в блокнот, чтоб запомнить.

Когда Меллас, задыхаясь, поднялся на площадку, он увидел, что Фишер корчится от боли. Фишер садился на рюкзак, ложился на бок рядом с ним, поднимался, потом проделывал всё опять. Хок рассказывал историю, и все вокруг кроме Фишера смеялись, хотя Фишер стоически улыбался. Меллас позавидовал лёгкости общения Хока с людьми. Он колебался, не зная, как объявить своё присутствие. Хок снял его затруднение, первым приветствуя его: 'Эй, Меллас, просто хотел посмотреть, как это Фишеру удаётся эвакуироваться без единой царапины, а? – Фишер вымучил улыбку. – Знаю, ты уже знаком с комендором штаб-сержантом Кэссиди'. Хок указал на бойца, которому, как показалось Мелласу, было уже под тридцать, судя по званию и сильно изношенному лицу. Кэссиди порезался, и инфицированный порез сочился гноем. Сложив вместе перцово-красный цвет кожи, имя и сельский акцент, Меллас признал в нём деревенщину с шотландско-ирландскими корнями.

Кэссиди просто кивнул Мелласу и уставился на него узкими голубыми глазками, явно оценивая.

Хок обратился к остальным: 'Для тех, кто не из первой ватаги, это – лейтенант Меллас. Он у нас о-три'. Когда просьбу Мелласа назначить его диспетчером авиационного крыла отклонили, ему присвоили военно-учётную специальность (ВУС) 0301 'пехотный офицер, без опыта'. Если через полгода он останется жив, его возвеличат до 0302 'пехотный офицер, с опытом'. Все специалисты морской пехоты обозначались как 'о-три' с добавлением пары других цифр: 0311 'стрелок', 0331 'пулемётчик'. Кода 'ноль-три', называемого 'о-три', страшились многие морпехи, потому что он означал несомненное участие в боях. Все остальные ВУСы предназначались поддерживать 'о-три'. Этот код – душа и сердце корпуса МП. Немногие получали звания старших командиров, не пройдя через него.

Раздались вежливые голоса 'Сэр!' и 'Здравствуйте, сэр!' с очевидным чувством облегчения, что Меллас оказался пехотным офицером, а не ещё одним офицером снабжения или автотранспортной службы. Генерал Найтцель, нынешний командир дивизии, решил, что раз каждый морпех – это обученный стрелок, то логически следует, что каждый командир морской пехоты должен обладать опытом командования стрелковым взводом в течение, по крайней мере, девяноста дней. Изъян в логике генерала заключался в том, что после того, как непехотный офицер наделает неизбежных ошибок, которые делают все новые офицеры в бою и за которые расплачиваются войска под его командованием, его переводили назад в тыл, на первоначальную военно-учётную специальность, предоставляя войскам доводить до ума ещё одного офицера-новичка и умирать из-за ошибок этого новичка.

Меллас понимал, что Хок делал ему одолжение, объявляя группе, что он такой же, как и они, 'ворчун'. Часть досады на Хока рассеялась. Он начинал понимать, что такова была типичная реакция на Хока: люди просто не могли долго сердиться на него.

Меллас присоединился к Хоку и Кэссиди, наблюдавшим за Фишером. Хок тихонько заговорил, обращаясь только к Мелласу и Кэссиди, так, чтобы никто, включая Фишера, не услышал его: 'Я только что отправил Фредриксона запросить экстренный вертолёт для эвакуации. Если через пару часов мы его не получим, тогда я не знаю, что произойдёт'. Фишер пристально наблюдал за Хоком и Мелласом.

Меллас обратился к Фишеру: 'Потерпи, приятель'. Меллас старался казаться весёлым, но не мог подавить чувство раздражения от того, что теряет опытного командира отделения.

– Терплю, лейтенант. Хотя хотелось бы, конечно, поссать. По крайней мере, я таки отвезу Линдси отсюда в Гонконг. – Это Фишер обратился к несчастному морпеху из третьего взвода, тоже одетому в гниющие обноски.

Линдси улыбнулся Фишеру. Он сидел в зоне высадки уже три дня, дожидаясь вертолёта, который отвёз бы его на 'отдых и выздоровление'. 'Нужно вывернуть потроха наружу и завещать их пилотам, прежде чем хоть один из них доберётся до этой зловонючей горы'.

– Вот-вот, – отозвался Фишер. Так везде говорили стоические 'ворчуны'. Последнее его слово прервала судорога, он застонал. Меллас отвернулся. Линдси наблюдал за Фишером. Было ясно, что ему доводилось видать боль и раньше.

Хок присел на корточки рядом с Фишером: 'Всё будет хорошо, боец. Болит, да? Мы посадим тебя в вертушку. Сейчас пришлют птичку. Ты же не думаешь, что эти летуны способны пропустить киношку на своей авиабазе в Куангчи, ведь так?'

Фишер улыбнулся и вдруг выгнулся от неудержимого спазма, пытаясь снять напряжение.

– Почему так долго вызывают вертолёт? – спросил Меллас.

Хок посмотрел на него, лёгкая улыбка коснулась его губ: 'Ого, брюзжишь сегодня? – Он смягчился. – Ты вызываешь слишком много чрезвычаек и получаешь репутацию ноющего по каждому поводу. Диспетчер ставит твои запросы в первую очередь, и первая очередь превращается в обыденное дело. А вот когда тебе действительно нужно срочную птичку, то птичек для тебя не оказывается вовсе. Если думаешь, что я шучу, то просто потолкайся поблизости'.

– А у меня есть выбор?

– Мой мальчик, ты зелен, но быстро учишься, – прозвучало как подражание У.К. Филдсу; это раздражало Мелласа, но парням, по-видимому, нравилось.

– Я вообще шустрый.

Хок обратился к отпускнику: 'Эй, Линдси, сходи-ка, приведи старшего санитара'.

Линдси устало поднялся на ноги и посмотрел на Фишера. 'Что ему сказать?' – задал он вопрос Хоку.

– Скажи, что Фишеру хуже. – Хок, казалось, был не прочь растолковать то, что Меллас считал совершенно очевидным фактом.

Линдси потрусил вниз к командному посту.

– Как так плучается, что из леса уезжает Линдси, а не Мэллори? – Задавший вопрос морпех был круглолиц, чернокож, имел отвислые усы как у Хо Ши Мина и небольшие светлые пятна на лице из-за каких-то кожных проблем. Все затихли. Политическая антенна Мелласа выдвинулась на всю длину.

– Говори 'сэр', когда обращаешься к офицеру, – произнёс Кэссиди. В его голосе соединились авторитет инструктора по строевой подготовке и простая неприязнь.

Морпех, заколебавшись, сглотнул. Глядя на него в упор, Хок отрезал: 'Китаец, не время и не место'.

– Это точно. Для чёрного никогда нет ни времени, ни места.

– 'Сэр', – тихо сказал Хок, прежде чем Кэссиди успел открыть рот. Меллас видел, что Кэссиди заметно злится, но придерживает язык, потому что Хок всё взял в свои руки.

Мгновение длилась внутренняя борьба на стороне Китайца. 'Сэр', – наконец, ответил он.

Хок молчал. Он просто смотрел на Китайца. Китаец стоял на месте, очевидно ожидая ответа на свой вопрос. Два товарища Фишера, которые были чернокожими и стояли рядом, неосознанно придвинулись ещё ближе.

– Сэр, – сказал Китаец, – со всем уважением, сэр, морпехи интересуются, почему младший капрал Мэллори, страдающий от головных болей и от возможного повреждения мозга, не улетает отсюда вместе с младшим капралом Линдси, страдающего от недостатка женского общества?

Вопрос повис в сереющем воздухе сумерек. Кэссиди упёрся кулаками в бока и слегка подался вперёд, вот-вот готовый взорваться, когда Хок хохотнул и покачал головой. Кто-то хихикнул. 'Китаец, чёрт подери, зачем ты пудришь нам здесь мозги, под грёбаным дождём, когда ты сам прекрасно знаешь, что… – Хока поднял один палец, – во-первых, никто из нас не уверен, что у Мэллори на самом деле мигрень, включая и тебя самого, если только ты недавно не получил медицинскую степень, а я упустил это из виду; во-вторых… – он выставил второй палец, – даже если и так, он всё равно может действовать в бою в полной мере или, в конце концов, в той мере, в которой Мэллори вообще действует в бою; в-третьих… – теперь был выставлен большой палец, – я уже говорил о вызове срочных вертолётов, когда они на самом деле не нужны; и в-четвёртых… – он загнул большой палец обратно, выставив остальные четыре, – добавлять лишние сто шестьдесят фунтов – плюс амуниция – на этой высоте, не имея ни малейшего понятия, сколько на птичке уже имеется груза, означает риск того, что из леса вообще никто не выберется'.

– Линдси весит сто шестьдесят фунтов.

– 'Сэр', – добавил Хок. Настойчивое требование Хока использовать 'сэр' имело столь же мало личной враждебности, как и материнское требование к своему дитя использовать 'можно мне' вместо 'могу ли я'.

– Сэр, – сказал Китаец.

– Он в чём-то прав, – сказал Меллас. Не будет вреда, если чёрные будут знать, что он не предвзят.

Открыв рот, Хок посмотрел на Мелласа. Китаец тоже посмотрел на Мелласа; его удивление было очевидно, но лучше скрыто. Тем не менее, Меллас видел, что здесь он заработал очко. Но также понял, что с комендором Кэссиди очко он потерял. Лицо Кэссиди побледнело, глаза сузились в два маленьких синих камешка.

Хок не пытался скрыть своё раздражение. Он обратился к Мелласу и Китайцу: 'Линдси провёл в лесу одиннадцать месяцев, Мэллори – три. Линдси ждёт в зоне высадки уже три дня, и если не уберётся до того, как нас выпихнут на операцию, то совсем пропустит свой отпуск. Линдси никогда не жалуется, а от Мэллори мы ничего кроме жалоб не слышим. Если мы отпустим Мэллори, то тогда любой сможет отправляться в тыл всякий раз, как заявит нам, что у него там что-то заболело. Господи, да у нас у всех что-то болит! Ты знаешь так же, как и я, почему это никогда не случаться'. Последние три слова, пародируя вьетнамский акцент, Хок произнёс медленно и именно Китайцу.

Меллас почувствовал, что лицо его краснеет, и пожалел об этом, отчего покраснел ещё сильней. Он заметил, как Китаец бросил взгляд на двух братишек, но те прикинулись безучастными. Китаец посмотрел на него. Лицо Мелласа с плотно сомкнутыми губами не отразило ничего.

Мгновение поколебавшись, Китаец уступил: 'Просто указываю на нестыковку, лейтенант Хок', – сказал Китаец.

– Да, я слышал.

Застонал Фишер, и Хок с Китайцем обернулись к нему, с радостью используя стон как возможность отступить от противостояния. Кэссиди повернулся к группке спиной и пошёл с площадки.

– Ох, чёрт возьми, лейтенант Хок, мне надо срочно отлить. Ох, мать его! Почему они ещё не здесь? – Фишер чуть не плакал. – Ох, драть этих ублюдков! Драть ублюдков! – Он попробовал встать, стараясь ослабить давление, но тут же издал крик боли и стиснул зубы. Хок подхватил его, чтобы тот не упал. Фишер поморщился и сказал: 'Вот дерьмо. Не могу ни встать, ни лечь'.

– Потерпи, Фишер, тебя увезут – моргнуть не успеешь, – сказал Хок. Он сел на рюкзак и взял Фишера под мышки, удерживая в положении между стоя и лёжа и принимая почти весь вес Фишера на себя.

Меллас почувствовал себя покинутым и – глупым. Он прекрасно понимал, зачем брякнул нелепость, но он и подумать не мог, что, вставляя свои два цента в дело расовой справедливости, он, скорее всего, навлечёт на себя неразбавленный укор Хока перед лицом стольких людей. Тем не менее, он догадывался, что его комментарий облетит всю роту. Он не сожалел о том, что выложил свою точку зрения; он сожалел о том, что оказался неуместным. Тогда он стал обдумывать, что будет лучше: оставаться здесь, наверху, в зоне высадки с Фишером, или пойти вниз, в окопы, к своему взводу, или отправиться к комроты лейтенанту Фитчу и подсобить ему с вертолётом? И решил, что лучше всего помалкивать и не задавать слишком много вопросов.

Хок с тревогой посмотрел на опускающиеся тучи, потом вниз по склону, на линии окопов. 'Вся почта готова к отправке?' – спросил он, не глядя на Мелласа.

Мелласу понадобился миг, чтобы сообразить, что Хок обращается к нему. 'Да, – ответил он. – Ты на ней сидишь. Она вся у Фишера в рюкзаке'.

Через несколько минут Шеллер, старший санитар, и лейтенант Фитч, шкипер, поднялись на площадку с командного поста. Рядом с Шеллером Фитч выглядел маленьким, почти котёнком. Подойдя к Фишеру, Фитч быстро взглянул на него и обратился к Мелласу и Хоку. Весь вид его светился полувесельем-полуозорством, подчёркнутым щегольскими усиками, за которыми он тщательно ухаживал. 'Сдаётся мне, Фишер пошёл и хорошенько трахнул сам себя, а? – сказал он и добавил, обратившись к Фишеру, – Как тебе это удалось после того, чтo ты притащил на своё херу из Тайбэя? Я слышал, что бывают разносчики, но ты – это что-то особенное'. Он отвернулся и стал ждать с остальными, пока Шеллер щупал Фишеру пульс.

Лицо присоединившегося к ним Шеллера выражало тревогу. 'Шкипер, если не вывезти его в течение часа, то стемнеет и он не выдержит. Его сердце уже скачет, даже с морфином. Мне нечего ему дать кроме морфина, ну а когда его слишком много… ну, вы понимаете. Поэтому я приберегу вторую сиретту. На всякий случай'.

– На случай чего? – спросил Фитч.

Никто не сказал ни слова, пока Фитч не прервал молчание: 'Что ты сделаешь, если вертолёт не прилетит?' – спросил он.

– На ум приходит только попробовать проделать отверстие, чтобы снять давление. Ему это не понравится.

– Не думаю, что в следующий час это будет иметь для него большое значение, – сказал Хок.

– Что слышно о вертушке? – спросил Меллас.

– Всё одно и то же, – ответил Фитч. – Единственное, как они смогут попасть сюда, это проскользнуть под тучами прямо над склоном горы. Будем надеяться, что им хватит пространства, – он помолчал. – И света, – добавил он тихонько.

– Мне потребуется место, чтобы поработать над ним, и почище, чем эта площадка, Шкипер, – сказал Шеллер. – Я не могу делать это в грязи. – Он был бледен и учащённо дышал. – Ещё мне нужно много света, поэтому место должно быть светонепроницаемо.

– Воспользуйся моей палаткой. Если он останется на всю ночь, мы со Сником как-нибудь устроимся, – сказал Фитч, имея в виду Релсника, батальонного радиста.

– О господи, нет, Шкипер, – вмешался Фишер, который всё время к ним прислушивался. – Они должны меня вывезти!

– Не беспокойся, – ответил Фитч, – Если придётся оперировать, то мы сделаем с него фотографию, прежде чем начнём. Так у тебя будет какое-никакое доказательство, чтобы подтвердить свои легенды. – Фишер кое-как усмехнулся. Меллас ёрзал, переминаясь с ноги на ногу.

Фитч обратился к Мелласу: 'Скоро совсем стемнеет. Нам лучше провести совещание с командирами минут так через пять, чтоб хоть писать было можно'.

– Хорошо, Шкипер, – ответил Меллас и снова заколебался, остаться ли ему с Фишером или пойти с Фитчем. Он посмотрел на Фишера: 'Не унывай, Фишер', – сказал он. Фишер кивнул. Меллас отправился вслед за Фитчем.

***

Боком они заскользили на ботинках по грязи крутого склона и приехали к ротному командному пункту. КП был таким же убежищем, что и все прочие: две плащ-палатки, наброшенные на кабель связи, – но отличалось от остальных тем, что по нижнему его краю шёл земляной вал, чтобы не пропускать ветер и свет, а над ним в муссонном воздухе медленно колыхалась большая антенна радиостанции 'два-девять-два'.

Фитч причесался перед стальным бритвенным зеркальцем, вставленным в расщеп на обломке, оставшемся от разбитого дерева. Дождь припустил ещё сильней. Фитч сунул расчёску в задний карман и вполз в палатку, сразу за ним Хок. Мелласк колебался, не уверенный, был ли он приглашён.

– Господи, Меллас, – крикнул Хок, – разве тебе не хватает разума, чтобы уйти из-под проклятого дождя?

Меллас втиснулся в маленькое укрытие. Внутри оказались и два радиста: один для батальонной радиосети, другой для ротной. На провисший потолок палатки мерцающие тени отбрасывала свеча. Друг возле друга лежали три надувных резиновых матраса, накрытых подстёжками от плащ-палаток. По сторонам палатки разместились винтовки, фляги, боеприпасы и рюкзаки. У раций лежали журналы 'Севентин' и месячной давности 'Тайм', да ещё вестерн Луиса Ламура. Меллас не знал, куда деть свои грязные ботинки. Наконец он привалился спиной к рюкзаку и выставил ноги в проход.

Фитч представил радистов Мелласу, который тут же забыл их имена, и приказал одному из них вызвать взводных командиров на командирское совещание. Последовавший радиообмен между штабом роты и тремя взводами, начиная с приказания Фитча до полного завершения, занял менее двадцати секунд. Меллас, считавший, что радистам роты не мешало бы подтянуть дисциплину, был впечатлён.

Хок обратился к Фитчу: 'Разведка донесла, что Китаец опять мутит с братишками, у меня только что произошла маленькая стычка с ним на посадочной площадке. – Он посмотрел на Мелласа. – Не без некоей помощи'. Меллас уставился в грязь под ногами.

– А, дьявол, – сказал Фитч. – Что на сей раз?

– На сей раз лимиты на отпуск. Дерьмо собачье. – Хок повернулся к Мелласу. – Эй, Меллас, говорил ли тебе что-нибудь сержант Сиверс о том, что сержант Энджелл из роты 'чарли' меняется с Паркером двумя поездками в Тайбэй на одну в Бангкок?

В животе у Мелласа ёкнуло. Он смутно помнил, что Сиверс просил его передать Хоку что-то насчёт отпуска, но в тот момент это не имело значения, и он не хотел выглядеть глупо, прося пояснений.

– Нет, я не помню, чтобы он мне об этом говорил, – невозмутимо соврал он. Он не хотел ещё раз выглядеть глупцом, уже перед Хоком.

– Да? Ну, может быть, нам удастся к нему дозвониться на главной связи сегодня вечером.

– У вас в роте уже были расовые проблемы? – спросил Меллас, меняя тему разговора.

– Нет, не особенно, – ответил Хок. – Так, пара идиотов вечно скулит и всё баламутит. Здесь чёрные не могут скулить больше, чем белые. Все мы грёбаные ниггеры, насколько я могу судить.

– Кто такой этот Китаец?

– Наш местный Х.Рэп Браун, наш очень чёрный радикал, – сказал Фитч, улыбаясь, – иначе известный как младший капрал Роланд Спид. Но он не любит, когда его так величают. Кэссиди его ненавидит, но он хороший пулемётчик и ещё не давал повода к серьёзным проблемам. К тому же у нас есть и белые фанатики.

Радист, говоривший с батальоном, Релсник, мосмотрел на Фитча: 'Не могу удержаться, сэр. Вы не росли с ними бок о бок, как мы с Поллаком в Чикаго. Если б вы росли, вы бы их тоже ненавидели. Я к тому, что большинство чёрных здесь – приличные парни. Некоторые мне даже нравятся. Но это отдельные личности. А как расу, я их ненавижу'.

Фитч пожал плечами и посмотрел на Мелласа: 'Не отбить тебе места для логики'.

Оба радиста вновь уткнулись в журналы.

Внизу, на линии окопов, рядовой первого класса Тирелл Бройер, который прибыл на том же вертолёте, что и Меллас с Гудвином, швырнул складную лопатку в свою ячейку и показал ей средний палец. Руки и пальцы, непривычные к джунглям, были исцарапаны натянутой колючей проволокой, покрыты волдырями от рубки мачете и искромсаны инфицированными порезами от острых лесных трав. Он только что вернулся от колючей проволоки, уложенной ниже линии окопов, чтобы обнаружить, что его собственная ячейка наполовину завалена небольшим оползнем.

Он посмотрел на темнеющее небо и поправил тяжёлые пластмассовые очки на переносице. Страх, что его застукают в темноте без защиты, быстро вернул его на место. Он тут же устыдился своего страха. Он мог бы лежать там, на площадке высадки, как тот парень из второго отделения. Он продолжил копать, стараясь не обращать внимания на расколотый ноготь, пока не почувствовал, что кто-то присел на корточки над его окопом. Он повернулся и увидел выцветшие солдатские ботинки. Взгляд проследовал выше, до чёрного колена, выглянувшего в небольшую прореху на линялых штанах. Взгляд остановился на лице коренастого чернокожего морпеха с вислыми хошиминовскими усами. Гость сжал правый кулак, и они исполнили целый танец рукопожатия, общий для всех чёрных морпехов, – сложную цепочку ритмичных касаний костяшками, кончиками пальцев и рёбрами ладоней, что заняла несколько секунд.

– Откуда ты, братишка? – спросил гость, когда они закончили.

– Из Балтимора, – Бройер поглядел вниз на свою очень маленькую ячейку, чувствуя, как затруднительно будет выкопать её до того, как померкнет дневной свет, и придётся остаться на виду. Пластмассовые очки снова съехали вниз, и он быстро подтолкнул их назад.

– Не переживай из-за этой грёбаной норы, чувак. Накопаешься ещё для всяких козлов в следующие тринадцать месяцев – на всю жизнь хватит. Есть сигаретка?

– Да, – Бройер полез в карман и достал пачку пайковых сигарет. Предложил её незнакомцу, который улыбался ему, словно наслаждался какой-то шуткой. Он отметил, что незнакомец поражён витилиго, оставившей светлые пятна на лице и руках.

– Меня зовут Китаец, – сказал незнакомец. – Думаю, пойду, познакомлюсь с новыми братишками. – Китаец подкурил сигарету и сделал медленный вдох. – А тебя как звать, брат?

– Бройер.

– Блин, чувак. Твоё настоящее имя, не рабское.

– Тирелл, – ответил Бройер, недоумевая, рабское ли это имя или нет. Он испытал облегчение, когда Китаец ничего не ответил. – Ты из первого взвода? – спросил Бройер.

– Не-а. Вторая ватага. Пулемётное отделение. Однако меня знают все. Я как тот рекламный фургон, помнишь? – Китаец хрипло хохотнул. – Что думаешь о тех двух белых лейтенантах, что приехали тогда вместе с тобой?

– Я их не знаю. Они прилетели на ВБВ (VCB, Vandegrift Combat Base, Военная база 'Вандегрифт'. – Прим. Пер.) вертолётом уже после того, как мы добрались туда автоколонной.

– Кто бы сомневался, – сказал Китаец бесцеремонно. Он ожидал от Бройера продолжения.

– Кажется, они не такие уж негодные. Один – как бы деревенский лопух, болтает об охоте и такое прочее. Другой кажется порядочным. Хотя типа кол у него в заднице. Одно слово – студент.

– Ага, – Китаец посмотрел на джунгли, стоявшие едва ли в десяти метрах от того места, где они разговаривали. Бройер проследил за его взглядом до стены растительности. Она кропотливо оттеснялась боевыми ножами и шанцевым инструментом остальных бойцов взвода Бройера. Кое-кто стоял на страже в своих окопах, аккуратно сложив винтовки и обоймы перед собой и внимательно изучая тёмную линию деревьев.

– Думаешь, по нам здесь ударят? – спросил Бройер.

– Херня, чувак. Ты думаешь, гуки такие идиоты, чтобы биться за такое вонючее место? У них есть дела поприятней, чтобы скоротать время. Херня, чувак, – улыбнулся Китаец.

Бройер тихо рассмелся, глядя на свою сапёрную лопатку.

– Слушай, брат, – сказал Китаец, – не волнуйся. Пока не кончилось совещание командиров, мне надо заскочить к ещё одному братишке, а потом вернуться на свой пост, но я к тебе ещё зайду, ладно? Ты скоро приживёшься. Мы все боимся, но к страху привыкаешь. Надо будет поболтать с братишкой – приходи. – Они исполнили танец рукопожатия. Бройер был рад, что однажды ночью попросил дружка в учебном лагере обучить его этому ритуалу, когда они оба стояли в пожарном дежурстве, а все остальные спали.

***

Командиры собрались в сумерках возле палатки первого лейтенанта Фитча. Лёгкий туман затушёвывал различия их смутных силуэтов, ещё больше усиливая неловкость Мелласа от того, что не может запомнить их имена.

Меллас еле-еле успел поговорить с командиром третьего взвода вторым лейтенантом Кендаллом, переведённым недавно из пятнадцатого автотранспортного батальона. Так случилось не по его выбору, просто не было времени поговорить. У Кендалла были песочные вьющиеся волосы и жёлтые тонированные облегающие очки, которых он имел привычку касаться во время разговора. Меллас заметил у него простенькое золотое свадебное колечко.

Второй лейтенант Гудвин, который учился с Мелласом в школе основной спецподготовки и прилетел вместе с ним на вертолёте, подпихивал своего взводного сержанта, штаб-сержанта Ридлоу, и глухо гоготал по поводу чего-то. На голове Гудвина сидела полевая панама. Меллас почувствовал небольшой укол зависти. В первый же день, как Меллас и Гудвин притащили свои пожитки в Куангчи, Гудвин поменял континентальное кепи с козырьком на мягкую камуфляжную панаму и выглядел так, словно носил её всю жизнь. Меллас тоже такую надел, глянул на себя в зеркало, и, чувствуя, что выглядит глупцом, засунул её в рюкзак, чтобы отвезти домой в качестве сувенира, если, конечно, удастся вернуться. Несколько дней спустя, как раз тогда, когда они прибыли на Маттерхорн, Меллас снова столкнулся с завистью к Гудвину. Это произошло, когда шкипер лейтенант Фитч решительно объявил, что Меллас отправляется с сержантом Бассом. Фитч добавил, что Басс проделал хренову кучу работы, командуя взводом в промежутке между назначением Хока на должность замкомроты и прибытием Мелласа. Фитч назначил Гудвина во второй взвод со штаб-сержантом Ридлоу, которого он представил как компетентного, но немного небрежного. В тот же миг Меллас понял, что Фитч считает Гудвина более толковым офицером, потому что он дал Гудвину более трудное назначение. Фитч даже не спросил ни о характеристиках из спецшколы, ни где они посещали колледж, – ничего подобного. Это казалось несправедливым.

Меллас вернулся в настоящее, когда заметил бледно-пепельную немецкую овчарку с чудными красноватыми ушами, которая лежала в грязи, отдуваясь, и, подняв голову, смотрела на него. Собачий инструктор, тощий морпех с большими вислыми усами, как у древнего кельтского воина, спал рядом с собакой, надвинув на глаза панаму. Остальные в группе КП – срочнослужащий передовой авиационный наводчик, которого всегда называли 'ФАК-чувак', старший санитар Шеллер и срочнослужащий передовой артиллерийский наблюдатель Дэниелс – сидели группкой и поглощали сухпайки, достаточно близко, чтобы слышать, что происходит на командирском совещании, но и достаточно удалённо, чтобы не оказаться его участниками.

– Итак, начнём, – сказал Хок. – Прогноз погоды – всё такое же дерьмо. – Хок помолчал. – Опять. – Люди засмеялись. – Мы до сих пор не знаем, какого хрена делают роты 'альфа' и 'чарли' в джунглях, и когда предполагается поменять нас с 'дельтой' местами. Наверное, вы все знаете, что у 'альфы' четыре 'курс'. – Словечко 'курс' было радиокодом для мёртвых. – Имена их пока не знаем. Сообщают, что их атаковали при переходе колонной через реку'. – Хок заторопился, перелистывая страницы карманного зелёного блокнота в твёрдом переплёте. – Пока никаких разнарядок на отпуск. Кто завтра заступает на 'стражу дворца'? Меня чуть было не засыпало мусором, когда сегодня днём поднялся ветер'.

Кендалл поднял руку.

– Ладно, Кендалл. Приберись тут. У нас крысы заведутся, если не прибрать. – Хок посмотрел на небо, щурясь на морось. – Поправка. Ещё больше крыс. У нас здесь и так уже Крысиный закоулок. – Он посмотрел в блокнот, для защиты прижимая его к своему мокрому свитеру. – Я слышал, батальон хочет выдвинуться сюда, как только мы заполучим артиллерию, поэтому пусть каждый побреется и выглядит прилично, прежде чем они заявятся и начнут орать.

Взорвался взводный сержант Гудвина, Ридлоу: 'Если б они доставили сюда хоть немного блядской воды, мы б тогда почистились с большей вероятностью!' Его хриплый голос перешёл в бормотание о том, как хреново всегда испытывать недостаток воды под грёбаным муссоном и какая это блядски грёбаная сраная страна. Он сплюнул на землю и потёр тыльной стороной большой ладони по недельной щетине. Другую руку он прижал к бедру поближе к револьверу 'Магнум' 44-го калибра компании 'Смит энд Вессон'. Первое, что сделал Гудвин, когда их с Ридлоу представили друг другу, – попросил показать его; они немедленно нашли общий язык.

Хок смотрел на небо, давая Ридлоу излить душу. 'Итак, – сказал он, – так как замечаний по существу нет, я полагаю, что у меня всё. Ах, да! Передайте списки необходимого комендору Кэссиди, чтобы в тот момент, как вертушки начнут свозить сюда артбатарею, мы могли получить свои припасы. Комендор Кэссиди?'

– Ничего, сэр, – ответил Кэссиди. – Только перед уходом прошу всех сдать мне списки численного состава.

– Старший санитар? – спросил Хок.

– Э-э, нет, сэр. Только удостоверьтесь, что санитары взводов внесли всё им нужное в ваши списки, чтобы я мог просить медпункт батальона погрузить это всё в вертушку.

Басс фыркнул: 'Они это делают автоматически'.

Шеллер посмотрел на Басса и плотнее сжал губы. В этот миг нерешительности вмешался Хок: 'Ладно, какие-нибудь трудности, нарекания, жалобы, нужды или просьбы, пока шкипер не ушёл?'

– Мэллори снова хочет проситься на приём, – сказал Басс. – Говорит, у него головная боль, которая не проходит, а санитары возятся с ним, оставляя его в лесу.

– Если бы мудак не слушал грёбаную музыку так громко, то и голова б не болела, – проворчал Кэссиди.

– Это у Джексона музыка, – сказал Басс. – Он из моей ватаги. Хороший морпех. – Кэссиди пристально посмотрел на Басса, Басс пристально посмотрел на Кэссиди. Кэссиди ничего не сказал, но едва заметно кивнул, будто говоря: 'Если ты так говоришь, сержант Басс, значит, так оно и есть'. Меллас нюхом почуял, что эти двое сделаны из одного теста.

– Может быть, нам стоит сделать Мэллори одолжение и сломать ему голову окончательно вместо него самого, – буркнул Ридлоу. Он быстро посмотрел на командира взвода Гудвина и хохотнул. Остальные сержанты и Гудвин тоже засмеялись. Меллас улыбнулся, хотя намёк ему и не понравился.

Фитч вздохнул, понимая, что ему придётся разбираться со всем этим. 'Я поговорю с Мэллори, – сказал он, – Но ты, Меллас, предупреди его, чтобы придумал повесть получше'.

– Мэллори уже выдвигают на Пулитцеровскую премию в номинации 'вымысел' за последний рассказ, – сказал Хок. Он посмотрел вокруг: 'Что-то ещё?' Никто не ответил. Он обратился к Гудвину: 'Попробуй занять чем-нибудь своего пулемётчика Китайца. Ладно? Чем меньше он шляется с визитами, тем лучше'.

Кэссиди хмыкнул: 'Они хотят видеть власть чёрных? Скажи им, пусть посмотрят на чёрный ствол моего охренительного 'смит-энд-вессона' модели 29'. Ридли снова хохотнул.

Хок устало посмотрел на Кэссиди и Ридлоу: 'Китаец может быть тупицей, но я бы относился к нему серьёзней'. Ридлоу кинул косой взгляд на Гудвина, потом на Кэссиди. Никто ничего не сказал. 'Всё в твоих руках, шкипер', – сказал Хок.

– Верно, – голова Фитча поднялась. Он сидел на бревне и болтал ногами. Небольшое симпатичное лицо выглядело усталым. – 'Большой Джон-шесть' снова разорялся по рации насчёт пулемёта косоглазых. – 'Большым Джоном-шесть' был подполковник Симпсон, командир батальона и начальник Фитча. Он обещал своему боссу, командиру полка полковнику Малвэйни, что тот может перекинуть батарею гаубиц в безопасную зону. Потеря вертолёта после заявления, что зона безопасна, вызвала конфуз, и тогда он пообещал, что исправит ситуацию без промедления, но вот прошло уже двое суток от обещанной даты, а зона по-прежнему остаётся небезопасной.

– И что он сделает? – бухнул Ридлоу. – Острижёт вас налысо и отправит во Вьетнам?

Фитч вежливо засмеялся на стандартную остроту, разглядывая свои качающиеся ноги. 'Предполагаю, он может сослать меня на Окинаву'. Окинава была повсеместно известна как худшее место для отпуска. Отношения с японцами стали настолько напряжёнными, что высокое начальство запретило почти все занятия, ради которых люди отправлялись в отпуск. Когда смех затих, Фитч показал на туман, клубившийся над деревьями к юго-западу, и сказал, имея в виду противника: 'Думаю, нагулянин перейдёт завтра к той линии хребта. Он использовал его в первый день и никогда не пользовался северо-западным, поэтому, вероятно, считает, что из-за этого мы будем следить за северо-западным. Басс, ты там был. На что похож юго-западный выступ?'

– Похож на все остальные грёбаные места. Мы за три часа пробились всего на восемьсот метров. Пришлось много махать мачете, чтобы продвинуться. Чертовски трудно подкрасться к кому-нибудь.

– Поэтому-то он там и будет. Меллас, отправь 'бейсбольную команду' перевалить через гребень хребта и осмотреться. Если не найдёте их, так хоть отгoните от основного пути подхода.

– Слушаюсь, Шкипер! – Меллас бысто строчил в своём зелёном блокноте, мысленно сверяя радиокод роты, который часто использовался для прямых разговоров. 'Бейсбольной командой' было отделение из двенадцати бойцов, 'баскетбольной командой' – огневая группа из четырёх человек, а 'футбольной командой' – взвод из сорока трёх человек. – Могу я взять карты для моих командиров отделений?

Все покатились от смеха. Меллас покраснел.

– Меллас, – сказал Хок, – легче назначить свидание Бриджит Бардо, чем достать больше карт, чем у нас есть. Ты не захочешь знать, на что я выменял ту, что у тебя имеется, а я не хочу произносить это вслух при командире.

– Это правда, – добавил Фитч. – С картами напряжёнка. Прости. Ещё один дюйм зелёного дилдо. – И быстро продолжил. – Гудвин!

– Да, Джек? – Меллас вздрогнул от фамильярности Гудвина, с какой тот адресовался к командиру роты как к Джеку, особенно принимая во внимание, что это не было его именем. Если бы Фитч обратил внимание, то не спустил бы этого.

– Я хочу, чтобы одна из твоих 'бейсбольных команд' пробралась на южный выступ и собрала сведения о проходе между ним и восточным хребтом. Хочу, чтобы на обратном пути вы взглянули на сбитый вертолёт на Вертолётной горе. Посмотрите, не вынюхивает ли нагулянин поблизости. Два оставшихся взводных командира посылают своих рыжих псов, куда пожелают. – Сказал он, используя сокращённый радиокод для патрулей численностью до отделения.

В круг ворвался Фредриксон, тяжело дыша: 'Он начинает кричать. Линдси засунул ему в рот рубашку. Через несколько минут будет так громко, что не заглушить. Нам придётся резать'.

Меллас посмотрел на Фитча, потом на Шеллера, чей кадык ходил под двойным подбородком. Шеллер потёр рука об руку, словно пытаясь согреть ладони. Фитч сурово смотрел на него, прикрыв нижней губой верхнюю.

– Это нужно сделать, Джим, – тихо сказал Хок.

Фитч кивнул, всё так же глядя на старшего санитара. 'Как ты себя чувствуешь, Шеллер?' Меллас удивился, услышав, что санитара назвали по имени.

– У меня нет катетера, командир, а вводить что-то в уретру, чтобы вычистить пиявку, значит просто всё испортить. Единственное, о чём я думаю, – прорезать пенис с нижней стороны. Два надреза. Определим, где уретра распухла до пиявки. Делаем один надрез выше этого места со стороны мочевого пузыря, чтобы убрать давление. Я попробую сделать так, чтоб он был небольшим. Вставляем в надрез кусок внутривенной трубки, чтобы он не закрылся и чтоб можно было опорожняться, пока его не вывезем. – Шеллер полез в карман и достал свежеотрезанный кусок трубки. – Мне надо будет простерилизовать вот это и расчистить некоторое пространство, чтобы работать, сэр. Можно смазать трубку бацитрацином, чтобы легче проскользнула в надрез.

– Это лишь один надрез, – сказал Фитч.

– Да. Хорошо. – Шеллер сглотнул. – Режем второй раз. Я проколю пиявку, чтобы спустить ей кровь и убить её. Мы же не хотим, чтобы она пошла вверх по каналу. – Он посмотрел на молчаливую группу, понимая, что всё теперь зависит только от него. – Мне поможет Фредриксон. Фишеру будет легче, если это будет санитар, к которому он привык.

Хмурый Хок выглядел удовлетворённым. Басс посмотрел на Шеллера, а потом на командира без всяких эмоций на лице.

– Ладно, санитар, действуй, – Фитч говорил решительно, без тени сомнений. Он повернулся к Хоку: 'Тэд, сходи наверх и скажи парням перетащить Фишера, сюда, вниз'.

Ничего не говоря, Шеллер отошёл и полез в палатку КП. Он начал её освобождать. Остальные, исключая Мелласа, Хока, Фитча и Кэссиди, разошлись по позициям.

Вся гора хранила молчание, сто процентов начеку, что случалось на закате и на рассвете. Меллас видел, как Фредриксон и Линдси разговаривают с Фишером и переносят его с посадочной площадки на носилках, сделанных из плащ-палатки и двух-трёх сучьев. Фишер вдруг вскрикнул, и Линдси тихонько выругался. Хок, шедший рядом с носилками, быстро заглушил крик Фишера, зажав ему рот ладонью. Меллас пошёл рядом и подумал, что лучше ничего не говорить.

Достигнув маленькой палатки КП, они внесли Фишера внутрь. Шеллер раскладывал инструменты и зажигал свечи. Фредриксон снял с Фишера грязные штаны и аккуратно сложил. У палатки два радиста приникли к своим рациям, а Фитч старался сделать вход в палатку светонепроницаемым. Хок и Кэссиди сидели на земле и тихонько переговаривались.

Внутри палатки Фредриксон смотрел на Шеллера, чей подбородок слегка дрожал под слоем жира. Фишер корчился от боли и пытался не кричать. Фредриксон пролез Фишеру за спину и положил его голову себе между колен. Потом, наклоняясь вперёд, всем весом навалился руками на плечи Фишера. Свечи мерцали на сквозняке, отбрасывая тени на ниспадающие плащ-палатки.

– Всё будет хорошо, Фишер, – прошептал Фредриксон, склонившись к лицу Фишера. – Всё будет хорошо.

– Ох, мать его так, Док! Останови боль!

– Всё будет хорошо.

Фредриксон напряжённо смотрел на Шеллера, желая, чтобы тот уже начал. Старший санитар закончил смазывать трубку, переложил её в левую руку и глянул на Фредриксона. Он взял маленький нож в правую руку, локтями раздвинул Фишеру ноги и вполз между ними. Он снова взглянул на Фредриксона. С тоской на лице, он почти беззвучно произнёс: 'Не знаю, прав ли я'.

Фредриксон ободряюще кивнул. 'Делай! – так же беззвучно ответил он. – Давай!'

Фишер снова застонал и выгнулся назад, оторвав свой мочевой пузырь и почки от земли. Старший санитар поднёс нож к пламени свечи. Затем капнул на него спиртом. Спирт слабо зашипел, запах алкоголя наполнил палатку. Он поднял и прижал пенис к животу Фишера. Даже такое нажатие заставило Фишера вскрикнуть.

Фредриксон всем телом навис над лицом Фишера, заставляя молчать и удерживая его плечи и руки.

Шеллер вонзил лезвие в пенис Фишера. Фишер закричал, но Фредриксон своим весом старался сдержать его метания. Обдав Шеллеру руки и грудь, кровь и моча заструились по лезвию ножа. Вдоль гладкого лезвия Шеллер вставил временный катетер в разрез и быстро выдернул нож. Моча побежала по катетеру, заливая Фишеру ляжки и пах, наполнила палатку горячим запахом, полилась в грязь, залила нейлоновые подстёжки плащ-палаток под телом Фишера.

– Чёрт подери, чёрт подери! Ох, мать же твою так! – кричал Фишер, но каждое 'мать твою' звучало слабее предыдущего по мере того, как слабел напор истекающей мочи, покуда не осталось лишь неровное дыхание Фишера да тяжёлые вздохи Фредриксона и Шеллера.

Фишер прервал молчание: 'Что бы я сказал, если б это было кино?'

Фредриксон замотал головой и выдавил смешок: 'Дерьмо, Фишер', – сказал он. Шеллер, всё ещё тяжело дыша, просто кивнул Фишеру.

Фишер поморщился и сделал нетвёрдый вдох. Он задержал воздух, затем разом выдохнул и, повернув голову на бок, поглядел на земляной пол палатки: 'Ну и бардак'.

Шеллер кивнул: 'Да, бардак изрядный', – сказал он. Его всего залило кровью и мочой. Он бросил быстрый взгляд на Фредриксона, который в ответ едва заметно кивнул. Затем Фредриксон внезапно всем телом навалился на Фишера. Старший санинструктор застал Фишера врасплох и быстро проткнул пенис снова, на сей раз чтобы проколоть пиявку и убить её.

Фишер взбрыкнул бёдрами вверх и заорал: 'Господи боже, санитар, какого дьявола?' Фредриксон удерживал его почти всем телом, чтобы не двигался.

– Прости, – сказал Шеллер. Кровь из разбухшей пиявки стекала по плоскости ножа. Он вытащил нож и глубоко вздохнул. Тёмная кровь сочилась из второго разреза, смешиваясь с более светлой кровью и мочой из первого.

Шеллер сел на свои ляжки, поджав колени.

– Закончили, вашу мать? – спросил Фишер.

Шеллер утвердительно кивнул.

Маленькая палатка, наполненная тремя молодыми людьми, светом свечей и запахом тёплой мочи, погрузилась в тишину.

Они услышали, как снаружи закричал ФАК-чувак, авиационный наводчик: 'Давайте его в зону высадки! Птица на подлёте!'

– Что теперь? – спросил Фишер.

– Не знаю, – ответил Шеллер. – Отвезут в медсанчасть 'чарли'. Обычные ремонтные работы. Здесь же главная проблема – инфекция. Раз на то пошло, неизвестно, что можно занести с пиявкой или ножом.

– Нет, я имею в виду… – Фишер заколебался. – Потом, понимаешь? Дома…

ФАК-чувак просунул голову меж полами плащ-палаток: 'Я сажаю грёбаную вертушку. Тащите его наверх, в зону высадки. Какого хрена ждёте?' С рацией на спине, он побежал обратно, в темноту, переговариваться с пилотом.

Шеллер откатился в сторону, когда ввалились Фитч с Хоком и взялись за носилки. Воспользовавшись заминкой, он ничего не ответил Фишеру. Как поведут себя ткани разреза? Инфекция? Не перерезал ли он сосуды, о которых даже не знает? Он честно не знал, что случится, и полностью сознавал, что мог обречь Фишера не только на бездетность, но и на импотенцию.

Меллас наблюдал, как тени заскользили вверх по склону. Знакомые постукивания, словно водили по стиральной доске, вполне могли быть услышаны в долине под ними, когда вертолёт держал высоту, скользя между верхушками деревьев и низким облачным покровом. Вдруг открыл огонь 12,7-мм пулемёт СВА. Почти сразу ему ответили два пулемёта с вертушки, вслепую посылая пули в темноту джунглей в попытке подавить огонь. Вертолёт вынырнул из темноты и хлопнулся на посадочную площадку; тут же выскочил его командир и закричал морпехам тащить носилки на борт. Кэссиди, Хок, Фитч и радист побежали с носилками через площадку и вскочили на борт вертушки, а воздух разрывался от треска пролетающих пуль. Меллас припал к земле, благодаря судьбу за то, что оказался скрыт от огня краем площадки. Вертолёт начал подниматься ещё до того, как четыре носильщика успели выскочить. Он уже совсем поднялся в воздух, когда последняя тёмная фигура спрыгнула на землю и помчалась с площадки.

Призрачный корпус вертолёта слился с темнотой, вместе с ним растворилось в ночи слабое мерцание его приборной панели. Стрельба прекратилась. Меллас приподнялся и заглянул внутрь палатки КП. Над теперь пустым уже местом с ножом в руке, весь облитый мочой и кровью, стоял на коленях старший санитар. Он одновременно и плакал, и молился.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Свет померк. Голоса затихли. Темнота и страх пришли на смену свету и рассудку. Шорох листьев, шуршащих о кору, заставлял головы непроизвольно вертеться, а сердца скакать галопом. Обволакивающая чернота и невидимая стена истекающих водяными каплями зарослей не оставляли пространства для бегства. В этой чёрной мокрой пустоте периметр казался воспоминанием. Только воображение придавало ему очертания.

Меллас трясся в своей палатке и прислушивался к шёпоту ротной связи. Через грязь он чувствовал, как дрожит Гамильтон, но не видел его, свернувшегося под засаленной нейлоновой подстёжкой к плащ-палатке. Сырая майка Мелласа прилипла к телу. Дома он дерзил матери за то, что она слегка подкрашивала её: 'Да я через милю буду весь в пятнах!' Она прикусывала губу и еле сдерживала слёзы. Мелласу тогда хотелось её обнять, но – не обнимал.

В 23:00 и 03:00 нужно было идти к стрелковым ячейкам и проверять, не уснули ли часовые. Между тем, он сидел и чувствовал себя человеком, которому хочется отлить, но очень не хочется покидать уютную теплую постель. Из зарослей прокралась крыса, и Меллас слышал, как она шелестит среди брошенных упаковок от сухпайков. Он представил, как она волочит мокрый живот по земле. Он следил, как минутная стрелка на часах подползает светящимся курсом к одиннадцати. Ровно в одиннадцать далеко на востоке послышалось то, что, по его разумению, было исполнением операции 'Арк Лайт': с Гуама летели В-52, летели на такой высоте, что их нельзя было увидеть, и сбрасывали сотни 500- и 1000-фунтовых бомб. Бомбардировка обращала небольшой район предполагаемой концентрации вражеских войск в очаг боли и смерти, но Мелласу она показалась лишь бесплодным громом без дождя. Он подождал, пока стрелка не минует одиннадцать. Внутренний голос долга победил. Он пристегнул пистолет, надел каску и выбрался наружу.

На щёки упали капли невидимого дождя. Тепло плащ-палатки растаяло, как жалкий крик над бурным морем. Скользя по грязи, он направился вниз. Он нащупывал путь, как ему казалось, уже слишком долго, и вдруг испугался, что проскочит линии и его пристрелят собственные бойцы. Он споткнулся о корень и, упав на руки, застонал от боли в запястье. Холодная мутная вода пропитала форму. Ничего не видя, он пополз на четвереньках, надеясь обнаружить пулемётную позицию, которая располагалась прямо вниз от его палатки. Он представил себе её обитателя Хиппи, обладателя подозрительно образцовой стрижки и серебряного медальона мира на шее, необычайно напоминающего пассажирский реактивный самолёт.

Голос, едва слышимый, выплыл из темноты: 'Кто идёт?'

– Это я, – прошептал Меллас, – литера 'майк'. – Он опасался, что если скажет 'лейтенант', какой-нибудь северовьетнамский солдат, притаившийся прямо за линиями, выстрелит в него.

– Какая, нахрен, литера 'майк'? – прошептали в ответ.

– Новый лейтенант, – ответил Меллас раздражённо, понимая, что, должно быть, создал слишком много шума, чтобы в любом случае быть застреленным. Меллас пополз на голос. Вдруг рука наткнулась на свежевырытую глину. Он, должно быть, уже у окопа. Он скорее почувствовал, чем увидел, смутную фигуру внутри маленького круга сознания, едва ли в футе от глаз.

– Как дела? – прошептал Меллас.

– Я слышу что-то вниз по гребню.

– Как далеко?

– Не могу сказать.

– Если оно приблизится и ты захочешь бросить 'майк-26', то обязательно предупреди меня или Джейка. – Джейкобс заменил Фишера в качестве командира второго отделения у Мелласа.

– Я из третьего отделения.

Меллас смутился. Он усиленно всматривался в сторону бойца, но не мог понять, кто это.

– А здесь кто? – наконец, прошептал Меллас.

– Паркер, сэр.

Меллас был ошеломлён. Он полз в совершенно другом направлении от того, что себе наметил. Он попробовал представить себе Паркера, а потом вспомнил, что Паркером был тот, что считал, что его обошли отпуском в Бангкок. Угрюмый.

Оба помолчали, всматриваясь в темноту. Шум дождя лишал всякой надежды расслышать чьи-нибудь передвижения в джунглях. Меллас чувствовал, как рубашка прилипла к спине, и начал дрожать. Шум от собственной дрожи сделал слышимость ещё хуже. Паркер нетерпеливо поёрзал.

Меллас попробовал что-нибудь сказать, чтобы завязать разговор. 'Откуда ты, Паркер?' – прошептал он.

Паркер не ответил. Меллас колебался. Он не знал, упрямится ли Паркер или просто боится ещё больше нашуметь. Тем не менее, он сделал выбор.

– Паркер, я задал тебе вопрос. – Прошло целых три секунды, прежде чем Паркер ответил: 'Комптон'.

Меллас не знал, где это. 'О! – сказал он. – Там хорошо?'

– Я бы так не сказал.

– Сэр, – прибавил Меллас.

– Я бы так не сказал, сэр.

Меллас не знал, как ответить. Он чувствовал, что шанс установить взаимосвязь с Паркером ускользает. Он сделал последнюю попытку: 'А я из Орегона, из маленького посёлка на берегу под названием Ниванна'.

– Ниванна? – последовало сомнение. – Сэр.

– Угу. Смешное название, да? Индейское.

Тишина.

– Мне нужно идти дальше, – прошептал Меллас, чувствуя неловкость Паркера. – Кто в окопе справа от тебя?

Паркер ответил не сразу, и Меллас подумал, что, наверное, у него тоже проблемы с запоминанием имён. Наконец, Паркер прошептал: 'Чедвик'.

– Спасибо, Паркер. – Меллас пополз к следующему окопчику. 'Не очень складно получилось', – подумал он. Он чувствовал себя неловким и неумелым.

Дождь, подстёгнутый внезапным порывом ветра, коротко плеснул в лицо и перешёл в неторопливое ровное постукивание по каске. Он полз по слякоти на четвереньках в кромешной темноте, сознавая, что совершенно пропустил первое и второе отделения и что придётся возвращаться, чтобы проверить ещё и их. Он почувствовал что-то впереди. 'Чедвик? – прошептал он, надеясь, что Паркер назвал ему правильное имя. Никакого ответа. – Чедвик, это я, лейтенант Меллас!' Его шёпот поплыл сквозь тишину.

И был встречен ясно различимым вздохом облегчения: 'Господи-грёбаный-боже, сэр, я думал, я умру! Я чуть было не отстрелил вашу задницу!'

На то, чтобы пройти 140 метров периметра взвода, ушло два часа. Он вернулся измотанный, в промокшей и измазанной грязью одежде, с пиявками по рукам и ногам. И так по два раза за ночь, все предстоящие 389 дней службы.

Несколько часов спустя командир третьего отделения у Мелласа, капрал Янковиц, наблюдал, как серый рассвет постепенно просачивается сквозь черноту. Он не наполнился счастьем, встречая утро, потому что знал, что предстоит выход в дозор. Но и несчастным он не был, потому что это значило, что одним днём стало меньше до отпуска в Бангкок, где он снова встретится с Сюзи. Ещё это значило, что предрассветная 100-процентная тревога снимается и можно устроить завтрак. Он приказал отделению отойти и выставил на дежурство свою третью огневую группу. Он достал банку рубленых яиц, добавил к ним немного от плитки тропического шоколада 'Херши' – шоколада с высокой температурой плавления, разработанного специально для джунглей, – смешал с соусами 'Табаско' и 'А1', которыми заботливо запасся во время своего последнего 'отдыха и развлечений'. Потом добавил персикового сока, выбросив персики и банку в джунгли. Он отщипнул небольшой кусочек пластита С-4, положил на землю, сверху поставил банку и поджёг пластит. Белое шипящее пламя охватило банку. Через тридцать секунд Янковиц ложкой кидал содержимое в рот и думал о Сюзи, тайской девушке из бара, ради которой он продлил свою службу ещё на шесть месяцев. Это продление заработало ему тридцатидневный отпуск в Бангкок. Это были тридцать лучших дней в его жизни. Сейчас он пробыл в Наме уже достаточно долго, чтобы заработать ещё одну неделю отпуска с Сюзи, до него оставались считанные дни. Когда он вернётся, он попросится на второе шестимесячное продление. Это принесёт ему ещё тридцать дней с Сюзи. А через полгода после этого, он будет свободен, по-настоящему свободен от 'Промежности' – от корпуса МП – и женат, с более чем двухгодичными сбережениями, чтобы начать жизнь. Вот он каков: девятнадцать лет, капрал и командир отделения. За операцию 'Винд Ривер' его досрочно представили к сержанту. Джейхок обещал, что попробует отправить его задницу в тыл, чтобы дослужить второе продление там, и это выглядело гораздо лучше, чем возвращаться домой к придуркам, размахивающим плакатами и орущим на него. Кроме того, дома никто его особенно не ждёт. Три месяца на родине до увольнения, потом назад в Бангкок с почти тремя годами жалованья. Могло быть и хуже. Басс даже заявил, что рассчитывает на то, что Янковиц поможет ему обкатать нового лейтенанта теперь, когда Фишера больше нет.

А новый лейтенант обкатывал свой новенький пистолет 45-го калибра, скользя затвором вперёд-назад. Его радист Гамильтон уплетал завтрак: ветчину с лимской фасолью, приправленную виноградным желе. Меллас не был голоден.

– Не беспокойтесь, сэр, он будет работать, – сказал Гамильто, набив рот.

Меллас осмотрел оружие и убрал в кобуру.

– Кроме того, – продолжал Гамильтон, указывая на пистолет белой пластмассовой ложкой, – эта пукалка гроша не стоит в настоящем боевом замесе. Я бы предпочёл иметь обрез 12-го калибра, если б мог достать.

Меллас не знал, что ответить. Штатное расписание имущества и вооружения, документ, определяющий виды оружия для каждой военно-учётной специальности, отводил офицерам только пистолеты, исходя из теории, что офицеры должны прежде всего думать, а не стрелять. Он посмотрел на свой пистолет, на тщательно смазанную винтовку М-16 Фишера, на бандольеры с магазинами, в каждом из которых по 18 патронов. Магазин должен вмещать двадцать патронов, но ребята гибли, узнавая, что пружины шли с завода слишком слабыми, чтобы правильно подать в винтовку предназначенные двадцать штук. Штатное расписание показалось непрактичным. Меллас взял винтовку Фишера и попробовал затворный механизм.

– Не волнуйтесь, сэр, она тоже будет работать, – сказал Гамильтон.

Меллас показал ему средний палец.

Гамильтон проигнорировал знак. Он вдумчиво жевал какое-то время, потом полез в свой рюкзак за драгоценным соусом 'Пикапеппа', который ему прислали из дому. Он аккуратно добавил две капли к холодной ветчине, виноградному желе и фасоли, размешал и попробовал на вкус. Новый лейтенант по-прежнему не хотел есть.

К тому времени как Янковиц притащился вверх по склону к палатке Мелласа, тот уже нацепил на себя всю экипировку: три фляжки (две с 'Рутин Тутин Разбери' и одну с 'Лефти Лемон'), пять ручных гранат, две дымовые шашки, компас, карту в пластиковой обёртке, кровеостанавливающие жгуты, перевязочные материалы и галазон, таблетки для обеззараживания воды, пистолет, два бандольера с магазинами к М-16, а также банки консервов, запихнутые в запасные носки и спрятанные в широкие карманы форменных штанов. Кое-кто из парней просто вешали носки с банками на свои рюкзаки.

Он тщательно прикрепил штанины к ботинкам стальными пружинами, чтобы предохраниться от пиявок, и засунул пластмассовую бутылочку со средством от насекомых за широкую резиновую ленту, охватывающую новый зелёный маскировочный чехол каски. Он как раз смотрел на часы, когда хвост патруля Гудвина исчез в джунглях внизу. Ему никогда не убедить Фитча, что он на что-то способен, если его патруль не выйдет вовремя.

Янковиц усмехнулся Мелласу: 'Сэр, я бы, э…' – он немного поколебался и постучал по своей мягкой панаме.

Меллас посмотрел на Гамильтона. 'Средство от насекомых, – сказал Гамильтон. – Белое в лесу заметно. Хорошая мишень получается'.

– Для чего же тогда резиновая лента? – спросил Меллас, засовывая бутылочку в карман.

– Понятия не имею, – ответил Гамильтон. – Думаю, не даёт грёбаной каске развалиться.

– Для маскировки можно что-нибудь вставить, ветки, например, – осторожно заметил Янковиц.

Гамильтон хихикнул, Меллас хмуро улыбнулся. Так нечестно. Он видел по телевизору, как морпехи крепили мягкие бутылочки с репеллентом к каскам. Он хорошо запомнил все детали. Вдруг до него дошло, что съёмки производились вокруг таких деревень, где вероятней всего можно было увидеть людей с телекамерами и где не обступала со всех сторон стена тёмно-зелёных джунглей.

– Все готовы, сэр, – сказал Янковиц. – Ждём только Дэниелса. – Младший капрал Дэниелс был корректировщиком артбатареи. Фитч присоединил его к патрулю, которому, он чувствовал, может понадобиться небольшая поддержка и которую он сможет получить от дивизиона 'Эндрю Гольф', далёкой батареи на базе огневой поддержки 'Эйгер'.

Когда Янковиц пустился в путь к сектору третьего отделения, утреннюю тишину нарушил голос Марвина Гэя, поющего 'Мне сорока на хвосте принесла'. Меллас видел, как морпехи третьего отделения стоят вокруг, некоторые нервно возятся со снаряжением, но все, по-видимому, готовые ещё до того, как Янковиц ушёл за Мелласом. Группа чёрных бойцов сгрудилась вместе и курила сигареты. В её центре хорошо сбитый и серьёзный молодой человек присел над переносным проигрывателем на 45 оборотов в минуту.

– Ладно, Джексон, выключай, – отрывисто сказал Янковиц.

Не глядя вверх, Джексон поднял руку ладонью к Янковицу: 'Эй, чувак, остынь. Утреннее шоу ещё не кончилось'.

Кто-то тихонько засмеялся, включая и Янковица, который стрельнул взглядом в Мелласа, чтобы понять, не возражает ли он.

Меллас не знал, должен ли он возражать или нет. Ища подсказки, он посмотрел на Янковица и Гамильтона.

Басс нарушил мимолётную заминку, появившись из-за спины: 'Почему не слушаешь настоящую музыку, скажем, Тэмми Уайнетт, вместо этой долбаной музыки джунглей?'

– Там играют на корытах и мётлах, – сказал Джексон, рассчитывая на смех, который не заставил себя ждать. Меллас неловко присоединился. Услышав незнакомый голос, Джексон посмотрел вверх. Узнав Мелласа, он немедленно выключил проигрыватель и поднялся. Маленькая группа посерьёзнела и, втаптывая сигареты в грязь, преисполнилась вниманием и усердием.

Что поразило Мелласа в Джэксоне, так это то, что он вовсе не извинялся. Он просто был вежлив. Он смотрел на Мелласа с той открытостью, которая показывала, что он вполне способен постоять себя, не будучи при этом ершистым. Меллас улыбнулся: 'Всё нормально. Не хочу прерывать передачу'.

Басс, довольный тем, что у Янковица Меллас в хороших руках, крякнул и отошёл ко второму отделению, чтобы потолковать с Джейкобсом в его первый день в качестве головного в патруле.

– Где Недолёт? – спросил Янковиц, оглядываясь вокруг.

Джексон вздохнул и показал на пару плащ-палаток, прикрывавших дыру в склоне горы: 'Он был на посту подслушивания этой ночью. Думаю, он ещё ест'.

– Недолёт! – закричал Янковиц. – Чёрт возьми! Давай сюда свою жопу!

Послышалось ворчание. Невидимая голова неуклюже ткнулась в низко висящую полу палатки. Две короткие ноги, покрытые широкими грязными штанинами, задом выдвинулись из палатки. Невысокий паренёк со вьющимися каштановыми волосами и крупным носом ухмыльнулся Янковицу. Соус от спагетти оставил след на его лице. Он стёр его большими ладонями, бурыми от въевшейся грязи.

– Привет, Янк, – весело сказал Недолёт, улыбаясь.

Янковиц повернулся к Мелласу: 'Сэр, это Поллини. Только мы зовём его Недолёт. И не потому, что он маленький и жирный'. Недолётом называли артиллерийский снаряд, падавший по ошибке слишком близко и часто убивавший своих же парней.

Поллини быстро рассовал по карманам несколько плиток шоколада, схватил винтовку и присоединился к группе как раз тогда, когда Дэниелс с рацией на спине спустился сверху от КП. Янковиц представил его Мелласу, снял трубку с рации Гамильтона и вызвал КП: 'Браво', это 'браво-один-три'. Мы выходим'.

Отделение петляло по джунглям одной длинной змеёй: Янковиц третий от головы, Меллас за ним, следя за каждым движением Янковица, Дэниелс – сразу за Мелласом. Никто не разговаривал. Меллас размышлял о том, что Янковиц провёл в лесу почти девятнадцать месяцев. И, наверное, лучше всех остальных в роте знает, как остаться в живых.

Как только ребята оказались под деревьями, на них посыпались пиявки. Их старались смахнуть ещё до того, как они вопьются и начнут вытягивать кровь, но всегда опаздывали, потому что всё своё напряжённое внимание отдавали джунглям, чтобы услышать, увидеть или почуять знак, который даст возможность парням, а не северным вьетнамцам, сделать первый выстрел.

Пиявки от души пировали на своих жертвах. Меллас замечал, как некоторые из них падали на шеи бойцов и дождевыми каплями стекали за ворот. Другие извивались по влажному перегною, цеплялись к ботинкам, поднимались по штанинам и из маленьких червеобразных объектов превращались в полные крови раздутые меха. Время от времени кто-нибудь поливал их сродством от насекомых, и пиявки, корчась, падали на землю, оставляя кровь сочиться по рукам, ногам и шеям парней.

Во время дозора Меллас получал большое удовольствие, убивая маленьких ублюдков и наблюдая, как их тельца выплёскивают его собственная кровь.

Змея из четырнадцати человек двигалась толчками. Головной время от времени резко приседал, напрягая глаза и уши, и все, кто шёл за ним, останавливались, приседали и ждали команды двигаться дальше. Они уставали, бдительность притуплялась. Затем, напуганные странными звуками, они снова становились осторожны. Глаза метались из стороны в сторону, пытаясь охватить все направления сразу. У них имелись пакетики 'Кул-Эйд' и 'Тэнг', это могло перебить химический вкус воды в пластмассовых фляжках. Скоро фиолетовые и оранжевые пятна от 'Кул-Эйда' на губах сложились воедино со страхом в их глазах, и ребята стали похожи на детишек, вернувшихся со дня рождения, на котором хозяйка показывала фильмы ужасов.

Они остановились перекусить и устроили небольшой оборонительный периметр. Янковиц, Меллас и Гамильтон растянулись на земле поближе к рации и приступили к сухпайкам. Они намусорили в джунглях пустыми банками. Из тяжёлого воздуха материализовались мухи и москиты. Меллас обрызгался репеллентом. Немилосердно запекло, когда попало в порезы и укусы. На правой ноге он поймал двух пиявок.

Смакуя компот из персиков, он прижёг пиявок спичками.

Утомлённый бессонной ночью, Меллас теперь боролся с физической усталостью от продирания сквозь почти непроходимую чащу, от оскальзывания на глинистых склонах, ведущих на хребет, от поиска следов, от поиска знаков. Он промок от пота и дождя. Труды. Поклажа. Мухи. Раны. Растительность.

Его уже не заботило, где они и зачем. Радовало, что он новичок и что Янковиц более или менее за всё в ответе, хоть и было стыдно за подобный ход мыслей. Триста восемьдесят девять дней и – подъём и на выход.

В каком-то месте они наткнулись на стену из бамбука, которую нельзя было обойти. Бамбук стоял как раз между ними и контрольной точкой, линией хребта, на котором мог находиться пулемёт СВА. Пришлось прорубаться. Вся безопасность пошла насмарку, когда головной взял в руки мачете и врубился в бамбук. Вскоре они оказались в бамбуковом туннеле. Земля пошла вверх. Склон стал круче. Они оскальзывались. Парень с мачете устал, его место занял другой. Понадобился час, чтобы пройти 200 метров.

Вдруг головной патруля Вилльямс застыл, потом медленно опустился на одно колено, приставив винтовку прикладом к плечу. От его спины шёл пар. Все замерли, кто как был, усиленно вслушиваясь и стараясь заглушить шум своего дыхания. Янковиц тихо пошёл вперёд узнать, что случилось. Радист Гамильтон двинулся вслед, словно часть тела Янковица. Меллас за ними.

– Ты это слышишь, Янк? – прошептал Вилльямс. Он дрожал, лоб сморщился от напряжения. Они стояли у самой вершины хребта. Какой-то ручеёк журчал сквозь густую чащу среди растений с широкими листьями. Меллас прислушался, чтобы расслышать хоть что-то помимо собственного дыхания и биения сердца. Скоро он различил тихое фырканье, приглушённые, похожие на покашливание, звуки и треск ломаемых ветвей.

– Что это? – прошептал Меллас.

– Грузовики косоглазых, – тихо сказал Дэниелс. Он так тихо проскользнул к Мелласу за спину, что напугал его своим шёпотом. Меллас видел, что Дэниелс ухмыляется и рот его отмечен красными пятнами от 'Чу-Чу-Черри', усилившими румянец его щёк.

– Грузовики? – спросил Меллас. – О чём ты говоришь? – Он повернулся к Янковицу, который весело наблюдал за ним.

– Слоны, сэр, – сказал Янковиц.

– Гуки используют их для перевозки дерьма, – сказал Дэниелс.

К этому времени все немного успокоились, и отделение уже заняло оборонительную позицию, при которой каждая пара бойцов чередовала направление визирования. Янковиц указал на Поллини и Дельгадо, чикано с красивыми глазами, которого все звали Амарилло, потому что это был его родной город.

Эти двое неохотно поднялись на ноги и осторожно двинулись в стороны от отделения в качестве боевого охранения.

– Итак? – спросил Меллас. Ему неуютно было сознавать, что на его пути встала беда.

– А вы не думаете, что нам следует вызвать огонь? – спросил Дэниелс.

– Огонь? На слонов?

– Они транспортное средство косоглазых, сэр.

Меллас взглянул на Янковица. Он вспомнил майора из школы спецподготовки, который советовал доверять сержантам и командирам отделений, ибо 'они там уже бывали'. Майор не сказал только, что сержантами были девятнадцатилетние младшие капралы.

– Он прав, сэр, – сказал Янковиц. – Они таки берут их таскать всякую хрень.

– Но они ведь дикие, – сказал Меллас.

– Почём вам знать, сэр?

Тут вмешался Дэниелс: 'Мы всё время в них стреляем, сэр. Так вы лишаете азиатов транспортной системы'.

– Это площадная цель, сэр, – ответил Дэниелс. Площадная цель покрывает всё местоположение, например, войска на фронте, поэтому точность её меньше, чем для точечной цели, скажем, блиндажа.

Меллас посмотрел на Гамильтона и на Тилмана, нёсшего гранатомёт М-79. Оба лишь таращились на него. Мелласу не хотелось выглядеть сентиментальным или глупым перед отделением. В конце концов, это война. Не хотелось и бодаться со стандартной процедурой, когда не было уверенности в своих доводах. Ему говорили доверять командирам отделений. 'Ладно, – начал он медленно, – если вы действительно стреляете в них…'

Дэниелс ухмыльнулся. Он уже достал карту и сейчас взялся за трубку рации: ' 'Эндрю-Гольф', это 'Большой-Джон-браво'. Вызываю огонь. Приём'.

В воображении Меллас уже рисовал, как поднимается батарея, как только на её пункт управления огнём поступает, треща, запрос на нанесение удара.

Несколько секунд после того как Дэниелс передал координаты по карте и пеленг по компасу, джунгли прошил первый снаряд, пролетев как скоростной поезд по туннелю. По земле прошёл глухой удар, за ним – звонкий грохот по воздуху. Потом раздались звуки ломающейся чащи и движения тяжёлых перепуганных тел. Дэниелс сделал поправку, и проревел второй снаряд. Снова подалась земля, заколыхался воздух. После этого приглушённые звуки больше не слышались.

Дэниелс отменил задачу. 'Их имеют – они уходят', – сказал он, довольно улыбаясь.

Янковиц не хотел утруждаться проверкой результатов, ибо это означало спуск в ущелье. Обратный путь наверх занял бы часы. Меллас и с этим согласился.

Добредя, наконец, назад к ротному периметру, отделение немедленно занялось чисткой оружия и приготовлением обеда, готовясь к вечернему боевому дежурству и долгим ночным караулам. Джексон включил проигрыватель, и голос Уилсона Пикетта поплыл над крохотной рукотворной поляной в джунглях: 'Эй, Джуд, не грусти…'

Меллас едва смог дотащиться до КП, чтобы доложиться Фитчу. Он хотел просто рухнуть и уснуть. Басс уже был там, и докладывать ему было не о чем, как и Гудвину, заметившему лишь несколько тигриных следов. Однако Ридлоу, взводный сержант Гудвина, обнаружил несколько человеческих следов возле ручья. Нельзя было сказать, сколько человек их оставили. Он предположил, что им не более двух дней, иначе их смыло бы дождями.

Меллас послушал, как Фитч передаёт донесение об отсутствии противника в батальон. Целый день патрулей, и всё, что они доказали, это то, что в джунглях кто-то есть, как будто сбитый вертолёт и горстка мёртвых членов экипажа этого ещё не доказали. Он ещё послушал, как Фитч диктует артбатарее координаты следов для ведения 'эйч-энд-ай', беспокоящего и упреждающего огня.

Когда Фитч вышел из палатки, Меллас спросил: 'Что будет, если это окажется монтаньяр?' – имея в виду коренное население, которое вытеснили в горы вторгшиеся вьетнамцы несколькими столетиями ранее.

Фитч поджал губы. 'Если это так, – рассудительно сказал Фитч, – значит, он работает на СВА. Иначе он бы или скрылся, или вышел бы к нашей позиции'.

– Не знаю. Может быть, – сказал Меллас.

Хок прислушивался, насыпая растворимый кофе и сахар в помятую кружку, которую смастерил из консервной банки из-под груш, оставив на ней крышку и выгнув её назад в виде ручки. Он налил в кружку воды из фляги и поставил её на комочек пластита С-4. Нижняя половинка кружки стала уже иссине-стальной от частых нагревов.

– По всей грёбаной местности разбросаны листовки с сообщением, что здесь зона свободного огня, – сказал Фитч.

– Ты же знаешь, что они не умеют читать, – недовольно сказал Меллас.

– Чёрт возьми, Меллас, – вмешался Хок. – Он это знает. Ты хочешь отозвать огонь 'эйч-энд-ай' только потому, что он может трахнуть какого-то приблудного горца?

– Не знаю. Я здесь новенький, – огрызнулся Меллас. Он так устал, что уже пожалел, что вообще коснулся этой темы.

Хок разжёг С-4, и яркое белое пламя охватило кружку, раскалив её докрасна и почти мгновенно вскипятив воду. Это действие приостановило разговор до тех пор, пока пламя не погасло. Хок осторожно коснулся самодельной кружки, полной кипящего кофе. 'Ну, так я расскажу тебе, – сказал Хок, – а ты послушай. Джима поимеют хоть так, хоть эдак. Если нас атакуют, а он не вызывал 'эйч-энд-ай', его уволят. Если он вызвал его и гибнет горец, его тоже уволят. Всё изменилось с тех пор, как ушёл Трумэн. Теперь фишку отправили сюда'.

Фитч, благодарный Хоку за поддержку, улыбнулся.

Меллас смотрел в землю, сожалея, что не сдержался. 'Вы никогда не говорили, зачем', – сказал он.

– Чтобы твою драную задницу не отстрелили, вот зачем, – сказал Хок, смягчаясь и видя, что Меллас уставился в землю. Он снова пощупал ручку кружки и, чувствуя, что уже можно, ухватил её большим и указательным пальцами.

– Отменишь беспокоящий огонь, – сказал Фитч, – и азиаты получат доступ на эту гору, как на подъездную дорогу к автостраде. Это моя грёбаная рота, и она важнее любого потерянного горца, на том и стою. Я так решил давным-давно. – Фитч взглянул на темнеющее небо, заметно смущённый своей внезапной речью.

Хок подал дымящийся кофе Мелласу: 'На вот, возьми'.

– Нет, он твой, – сказал Меллас.

– В 1-ом корпусе я быстрее всех готовлю кофе. Эта маленькая кружка со мной с тех самых пор, как я здесь появился. Она неиссякаемый источник всего доброго и лекарство от всех болезней. – Он улыбнулся, снова жестом приглашая Мелласа принять её. – Лечит даже вспыльчивость.

Меллас невольно улыбнулся. Он взял кружку. Кофе был сладок и хорош.

Той же ночью за периметром, в темноте, рядовой первого класса Тирелл Бройер из Балтимора, штат Мэриленд, в первый раз лежал на посту подслушивания, трясся, рапластавшись пузом по земле, и дождь просачивался сквозь его плащ-палатку. Янковиц выставил его в паре с Вильямсом из огневой групппы Кортелла, спокойным парнем, выросшим на ранчо в Айдахо. Грязные ботинки Вильямса расположились рядом с лицом Бройера, и наоборот, так что они прикрывали спины друг другу. 'Что это за шум?' – прошептал Бройер.

– Ветер. Заткнись!

У Бройера возникло страстное желание покрутить ручку радиоприёмника, только чтобы кто-нибудь поговорил с ним. Ему было всё равно, разозлится ли кто-нибудь из лейтенантов на него за то, что испугался. Он снова задрожал. Послышалось урчание. Оба тут же замерли, медленно выставив винтовки.

– А это что за шум? – прошептал Бройер. – Высоко в воздухе.

– Не знаю. Летучие мыши? Заткнись, мать твою!

Вильямс шевельнулся и задел Бройера ботинком по лицу. Бройер сдержал проклятие и поправил очки на носу, сознавая всю иронию: всё равно он ни черта не видит. Он медленно отодвинул ботинок Вильямса. Прижался лбом к кулакам, чтоб не запачкать очки землёй, и вдохнул замах влажной почвы, чувствуя, как край каски коснулся шеи. Он схватил горсть глины и сдавил что было сил. Ему хотелось вдавить свой страх в глину и выбросить вместе с ней. Порыв ветра толкнулся в мокрую рубаху, послав по спине волну холодной дрожи. Он начал молиться, прося господа остановить ветер и дождь, чтобы можно было хоть что-нибудь услышать. Тогда в темноте Вильямс протянул руку и легонько похлопал его по спине.

В ту ночь господь не прекратил ни ветра, ни дождя. Однако на следующий день дождь остановился на два часа, и шесть вертушек прибыли на место без происшествий, выгрузив морпехов, бывших на излечении и в отпусках, а с ними пополнения: воду, продукты и боеприпасы. Вместе с этим привезли большое количество взрывчатки С-4, чтобы подготовить вершину горы к прибытию батареи 'гольф', ради чего, собственно, рота 'браво' и находилась на Маттерхорне в первую очередь.

Меллас привыкал к напряжённому однообразию патрулей. Дни скользили мимо, к счастью, без контакта с противником. Наконец, прибыла артиллерийская батарея: вырвала в глине орудийные окопы и вырыла блиндажи для своего пункта управления огнём. Лишённый деревьев, Маттерхорн стоял бесплоден. Ничего зелёного не осталось на том, что теперь медленно превращалось в пустошь, заваленную раскисшими картонными коробками из-под сухпайков, усеянную отхожими 'кошачьими ямками', захороненным мусором, сожжённым мусором, отхожими ровиками, брошенными журналами из дому, разбитыми поддонами от боеприпасов и старыми пластиковыми мешками для песка. Всё пространство того, что некогда было густыми джунглями, теперь было вскрыто; сломанные ветви и исковерканные пни пепельно серели, словно кости мёртвых животных под затянутыми тучами небесами. Маленький бульдозер сделал вершину горы совершенно ровной. Затем, свисая с вертолётов подобно рыбачьим уловам, прибыли гаубицы. Через несколько часов по прибытии большие пушки уже стреляли, резкими разрывами причиняя боль ушам, сотрясая тела и по ночам нарушая драгоценный сон.

Мощный залп всей батареи, начавшей сосредоточенный огневой обстрел, подбросил задремавшего было Мелласа. Чуть больше часа прошло, как он вполз в палатку после последней ночной проверки постов.

Адреналин заструился по телу. Он попробовал успокоиться, сделав несколько глубоких вдохов. Дождь лил как из ведра в полной темноте, и палаточные растяжки из проводов связи чуть не рвались при каждом порыве ветра. Меллас плотней завернулся в сырую подстёжку от плащ-палатки, улёгся на бок и подтянул колени к подбородку, стараясь уберечь от улетучивания в темноту того, что оставалось ещё от тёплой сырости.

Сегодня в патруль не выходить. Звучало, как отсрочка.

Прибытие батареи значительно увеличило шансы на атаку со стороны СВА, поэтому Фитч увеличил радиус патрулирования для покрытия большей территории. Это заставляло патрули выходить в дозор на заре и почти не оставляло им светлого времени суток, когда они возвращались. Комбинация напряжения от вероятности вступления в бой и опустошающей усталости к наступлению ночи всех истощала и раздражала. Парни засыпали в караулах. Меллас обнаружил, что для того, чтобы развеять скуку, он выбирает маршруты для патрулирования так, чтобы просто осмотреть особенности местности. Всё меньше и меньше внимания он уделял тому, где могут прятаться снайперы или группы наблюдения СВА. В сущности, он разрывался на части: не знал, планировать ли дозоры так, чтобы избежать обнаружения кого-либо, или так, чтобы обнаружить пулемёт СВА и обратить на себя внимание полковника. Он перевернулся на другой бок, по-прежнему не желая покидать подстёжку. Он увидел, как сам берёт врасплох пулемётный расчёт СВА, как раз когда тот собирается есть свой рис, беззвучно окружает его и берёт в плен. Потом ведёт их назад, добывает от них кучу информации и впоследствии получает благодарность от полковника перед лицом всего его штаба. Может быть, даже выйдет статья в газете на родине об этом подвиге – официальное признание было очень важно – и наградят медалью. Он хотел медаль так же сильно, как хотел эту роту.

Ещё один залп расколол грохотом землю и воздух, заодно круша его грёзы. Он уставился в черноту, полностью проснувшись, и мозг сосредоточился на проблеме: кем заменить Янковица, отбывающего в отпуск. Сегодня у него занятия по картографии, очистка джунглей, укладка колючей проволоки, но нет патруля. В дозор сегодня не выходить.

Он откинул тонкое нейлоновое покрывало и сел, коснувшись головой провисшей палатки. Засаленная подстёжка воняла мочой. От него тоже несло. Меллас улыбнулся. Он развязал сырые шнурки в темноте и потянул за мокрый ботинок. Тот соскочил, оставив влажный носок, местами твёрдый от гнилой крови из старых, оставленных пиявками ранок. Он стягивал носок осторожно, особенно в тех местах, где ткань, кожа и кровь спеклись воедино над ранами от пиявочных укусов и от тропической язвы. Ощупав стопу, он предположил, что она должна выглядеть, как у гриба под шляпкой. Резкий порыв ветра хлестнул дождём о палатку. Он начал растирать ноги, пытаясь уберечься от 'траншейной стопы'. Он видел её на фотографиях во время подготовки. Если стопа постоянно находится в холодной воде, кровь покидает её. Тогда она отмирает прямо на ноге и гниёт до тех пор, пока её не ампутируют либо пока гангрена на убьёт всё остальное тело. Вдруг ему стало стыдно за то, что не проверил ноги у взвода. Это может плохо отразиться на характеристиках в его личном деле, если будет много случаев 'траншейной стопы'.

Два часа спустя Меллас вёл занятие в третьем отделении по чтению карт, чувствуя себя в своей стихии.

– Итак, – сказал он, – кто знает, какова высота сечения? – Поднялась пара рук. Меллас был доволен; казалось, парням нравятся занятия. – Давай ты, Джексон.

Джексон смущённо оглянулся на товарищей: 'Э, двадцать метров, сэр'.

– Правильно. Если вы пересекли три горизонтали, то насколько вы продвинулись?

Паркер, чтобы не отстать от Джексона, поднял руку: 'На шестьдесят метров', – улыбнулся он, довольный собой.

Джексон прыснул: 'У тебя совсем нет мозгов. Шестьдесят метров, как же! Чувак, ты глупый субъект!'

– А сколько же тогда, умник? – парировал Паркер.

– Никто не скажет. Горизонтали идут вверху и внизу. Можно подняться на шестьдесят, а можно опуститься на шестьдесят, но ты можешь дотопать до самого, мать его, Ханоя, прежде чем пересечёшь их. – Отделение засмеялось, и Паркер присоединился к нему.

Меллас позавидовал природному умению Джексона сглаживать грубость сказанных слов просто манерой их подачи. Как можно сердиться на того, кто не собирается нападать и вообще не беспокоится о возможности защищаться? Всё равно что сердиться на Швейцарию. Меллас наблюдал за Джексоном остаток занятия и видел, как чёрные тянутся к нему, – гораздо сильнее, чем к его проигрывателю.

Позднее в тот же день Меллас вполз в палатку Басса. Коротышка, одетый в толстовку с надписью 'Невероятный Халк', читал журнал 'Севентин' при свете свечи. Басс возлежал на надувном матрасе, повсеместно называемом 'резиновая леди', и писал очередное длинное послание кузине Фредриксона.

– Подсел на журнальчик, Коротышка? – сказал Меллас.

– А, лейтенант, посмотрите на неё, – тихо сказал Коротышка, показывая Мелласу юную модель, рекламирующую зимнюю одежду, с лицом, сияющим из-под откинутых назад блестящих волос. – Как вы думаете, если я напишу в журнал, они мне скажут, кто она такая?

– Что ты мозги мне пудришь, Коротышка? Если б журналы так поступали, любой озабоченный придурок в Соединённых Штатах строчил бы этим девчонкам.

Коротышка вернул журнал к себе и продолжил любоваться девчонкой: 'Может, если б они узнали, что мы здесь, во Вьетнаме, что вреда не сделаем или чего там ещё…'

– Коротышка, им всем по хрену, где ты, – мягко сказал Меллас и подумал об Анне.

– Я думаю, что не так. Перед тем, как я закончил школу в прошлом году… там была такая девчонка, такая же, как эта. Конечно, она была постарше, а я был моложе, поэтому я не мог даже, ну, вы знаете, – голос его пресёкся, – узнать её и всё такое.

– Коротышка, ты держись, – сказал Меллас. – Вот вернёшься домой…

– Через сто восемьдесят три грёбаных дня, от звонка до звонка, – тихо сказал Коротышка.

Меллас сел, скрестив ноги, на краешек 'резиновой леди' Басса. Роскошь пользоваться редким надувным матрасом полагалась только тем, кто рангом повыше да в стране подольше. Все остальные спали на земле. 'Занятия сегодня прошли хорошо, – начал он. – Парням, кажется, было интересно'.

– Даже 'ворчуны' иногда устают рыть окопы.

Меллас, улыбнувшись, кивнул: 'Да, я думаю поставить Джексона на командира отделения, когда Янк уедет в отпуск'. – Он чувствовал, что сразу может перейти к главному.

– Мне это не нравится, лейтенант. Я не хочу, чтобы они со своими грёбаными корешами всё время общались и крутились вокруг своей дикой музыки. Слишком уж он общительный, сэр.

– Ты имеешь в виду, что он братишка, – Меллас внимательно посмотрел на Басса, чтобы понять его реакцию. Лицо Басса не дрогнуло.

– Да, сэр, но не такой, как вы думаете. В корпусе морской пехоты нет иного цвета кроме зелёного, и я в это верю. И не думаю, что в это же верит и Джексон. Я имею в виду, что он будет потакать чёрнокожим.

– Да, но он умён. И людям нравится. Как белым, так и чёрным.

– Вы же не хотите командира отделения, который нравится людям, – многозначительно сказал Басс.

– Ерунда, сержант Басс. Берёшь командира отделения, которого они не любят, и всё отделение летит к чертям.

– Я не очень-то нравился людям, когда стал сержантом взвода.

– С тобой всё иначе.

– Он, бля, кадровый, – вставил Коротышка.

Меллас рассмеялся.

– Занимайся, мать твою, рацией, а то живо у меня пойдёшь добровольцем в ГСД, – оборвал Басс. – Пожалеешь, что рядом нет грёбаных кадровых, когда сраные гуки сделают от тебя ди-ди.

Коротышка ссутулился и снова взялся за журнал. 'Я был бы так счастлив', – пробормотал он. Радистам было легче в постоянном расположении в основном потому, что они могли нести свои вахты внутри тех укрытий, что смогли соорудить. Чем дольше они оставались в постоянном расположении, тем лучше становились их укрытия. Однако во время дозоров и боевых действий они более чем восполняли этот комфорт. Им приходилось не только навьючивать на себя тяжёлые рации в дополнение к боекомплектам и оружию, которые таскали все, они ещё становились основной мишенью, потому что были каналом связи и шли рядом с командиром, другой основной мишенью.

– Что такое ГСД? – спросил Меллас.

– Такая групповая безмозглая херня, выдуманная каким-то гражданским мудаком в прохладном офисе в Вашингтоне.

Меллас ждал. Коротышка не слушал.

– Это означает 'группа для совместных действий', сэр, – продолжал Басс – Добрые морпехи должны сражаться совместно с ополчением южных азиатов и защищать деревни. Но случается обычно так, что добрые морпехи заканчивают бой сами по себе, потому что южные азиаты дали дёру.

– Я слышал, что сопровождение селян морпехами приносит плоды. Или приносило, так или иначе, – сказал Меллас. Вдруг он осознал, как далеко он от своего правительства; возникло гложущее подозрение, что его так же, как тех морпехов, могут выгнать в джунгли и бросить.

Он подавил приступ малодушия и придал голосу деловые нотки: 'Как бы то ни было, что ты думаешь о Джексоне, сержант Басс? – Он стремительно продолжил, не дав Бассу ответить. – Я не думаю, что он будет слишком запанибрата. Можешь с ним переговорить об этом. Кроме того, кто ещё у нас есть? Когда уехал Фишер, мне пришлось поставить на его место во втором отделении Джейка. Ванкувер ничего другого делать не будет, как только ходить в голове колонны, ты же знаешь'. Басс кивнул. Все знали, что Ванкувер, большой парень, который действительно уехал из Канады, чтобы записаться в морскую пехоту, был, наверное, лучшим бойцом в роте. Он всегда отказывался от командных ролей, предпочитая быть первым в колонне, выполняя самую опасную работу в любой стрелковой роте. Остальные ребята неохотно становились в голове, только когда подходила очередь. Меллас сделал ещё одно усилие: 'Джексон уже знает каждого'. Он остановился. Он видел, что Басс на самом деле не слушает, а только вежливо ждёт, когда Меллас закончит.

– Лейтенант, я считаю, что многие ребята подумают, что вы назначили его, потому что он братишка.

– А что думаешь ты? – спросил Меллас.

– Я думаю, что это пришло в голову вам, – Басс посмотрел на Мелласа, ожидая ответа.

– Ну, хорошо, пришло. Я не хочу, чтобы у Китайца были какие-нибудь точки опоры – сказал он, почти пролепетав последние слова.

Басс немного поглядел на него. 'Мне не нравится дурачить людей из-за их цвета кожи. Можно вляпаться в глубокое дерьмо из-за него. – Он посмотрел на незаконченное письмо и вздохнул, словно самому захотелось домой. – Но, может быть, вы и правы. Теперь не так, как бывало, это уж точно. Когда в шестьдесят четвёртом я поступал на службу, то это была защита американских граждан и имущества. Такое вот дерьмо…'

Вдруг он вспомнил, что здесь Коротышка, и прервался: 'Коротышка, сгоняй, проверь, не везут ли 'класс-шесть''.

– Я уже спрашивал о нём сегодня утром, сержант Басс.

– Спроси – ещё – раз! – произнёс Басс, очень чётко чеканя каждое слово.

Коротышка стал подниматься в сторону КП, а Меллас посмотрел на Басса: 'Так ты согласен на Джексона?'

– Да, согласен. Но чтоб никакого грёбаного панибратства.

Меллас засмеялся, больше от облечения, чем от юмора: 'Ладно, никакого панибратства'.

Меллас выскользнул наружу, в дождь. Со стороны окопов прилетели слабые звуки Джеймса Брауна, поющего 'Скажи это громко'. Он увидел, что Хок спускается с горы, с сигарой во рту. Рыжие усы Хока выглядели как-то неуместно под мокрой черной шевелюрой. Меллас дождался его.

– Что б ты ни собирался делать, – сказал Хок, – не делай.

– Почему?

– Теперь, когда артбатарея здесь, батальонный КП тоже не останется в тылу. Фитч хочет, чтобы твои окопы были прибраны.

Меллас вспыхнул: 'Мои линии чище, чем у других! Что мне ещё сделать? Раскатать хренову красную дорожку, чтобы полковник мог по ней пройтись?'

– Эй, остынь, – Хок искоса посмотрел на Мелласа. – Ты действительно вспыльчивый, а?

– Просто устал. Обычно я не такой.

– То есть обычно ты этого не показываешь. Фитч всего лишь хочет, чтобы обёртки от жвачки и пакеты от 'Кул-Эйда' сложили в одном месте и чтобы окопы не выглядели как мусорная свалка. И никто не говорит, что ты лучше или хуже других. – Хок глубоко затянулся. – На самом деле, если хочешь знать, твои окопы скорее даже чище, чум в других взводах. – Меллас улыбнулся. – Но ведь у тебя есть сержант Басс.

Меллас засмеялся: 'Возвращайся, Хок. Это всё, о чём ты пришёл сказать мне?'

– Нет, не всё, – Хок прикрыл один глаз и, посасывая табак в зубах, искоса глянул на Мелласа. – Я подумал, что тебе было бы интересно, как выпутался Фишер. Или ты слишком занят?

– Как он? – с энтузиазмом откликнулся Меллас, но почувствовал, что краснеет. Он вспоминал о Фишере не иначе, как о бреши, которую надо заполнить.

– Его отправили в Японию на операцию.

– И какой прогноз?

– Не знаю. В худшем случае, я думаю, он у него просто никогда не встанет.

– Хреново, – сказал Меллас. Он отвернулся от Хока и посмотрел вниз на боевые ячейки второго взвода. – Мне по-прежнему нужно его кем-то заменить. – Он сказал это скорее себе, чем Хоку.

Хок смерил Мелласа спокойным взглядом: 'Если не расслабишься, Меллас, не научишься любить всё это'.

Шутка перебила настроение Мелласа, он рассмеялся.

– Кто у тебя на примете? – спросил Хок, выпуская аккуратное облачко дыма.

– Джексон, – Мелласу интересна была реакция. Её не последовало. – У него есть мозги.

– Может быть, это хорошо, а может быть, и не очень.

– Почему нет?

– Он братишка. Грёбаный чёрный, Меллас.

– Так что ж?

– Все братишки третьего взвода считаются с ним, правда? – сказал Хок.

– Да, поэтому я его и выбрал.

– Тогда вот так: он продаётся дяде, и что тогда думать о нём всем его корешам?

– Херня! – сказал Меллас решительно. – Дерьмо! – Он чувствовал, как его стискивает сила, подобная силе магнитного поля. Он не видел её, но чувствовал, как она сжимается.

Сверху от КП донёсся крик: 'Эй, 'пятый', в долину летит птичка!'

Хок побежал наверх, оставляя Мелласа одного.

Когда Ванкувер услышал летящую в долину вертушку, он воткнул мачете в землю и, оставив его вибрировать, побежал наверх в гору.

– Ванкувер, куда это ты, нахрен, собрался? – заорал Шулер. Он тянул за конец рулона колюче-режущей проволоки.

– Прилетел мой грёбаный азиатский меч, – крикнул Ванкувер на бегу. – Я знаю.

– Вот сколько, блин, радости командовать отделением с такими вот? – пробормотал Шулер себе под нос. Он не мог последовать за Ванкувером, потому что обеспечивал натяжение для Крота, пулемётчика из своего отделения, при укладке проволоки на сошки. – Поторопись, Крот, мать твою дери! Есть у меня дела поприятней, чем резаться об эту хрень.

Проволока действительно вскрыла несколько струпьев от тропической язвы на руках Шулера, кровь и гной медленно сочились по проволоке, от чего её было трудно удерживать.

Крот показал Шулеру средний палец и продолжил укладку проволоки так же методично, как он чистил пулемёт: 'Я не хочу похерить это задание только потому, что тебе приспичило почитать драную почту'. Крот посмотрел вверх, на вертолёт, который уже садился в зоне высадки; рёв турбин почти заглушил его последние слова. Вертолёт касался земли, слегка подскакивая на больших колёсах. Из него выскакивали новички с красными почтовыми мешками.

Ванкувер добежал до посадочной площадки как раз в том миг, когда вертолёт стал трястись и выть перед взлётом. Он вырос над новеньким и схватился за мешок в его руках: 'Это почта первого взвода?' – прокричал он. Крик смазало взлётом вертолёта и бешеным вихрем воздуха. Паренёк вцепился в мешок. Ему в ясных и твёрдых выражениях рассказали о его ценности и о том, что с ним произойдёт, если он не сможет его доставить.

– Отдай-ка мне эту фигню! – крикнул Ванкувер. Он схватил в охапку мешок и стал развязывать завязки.

– Ванкувер, какого хрена ты делаешь?

Ванкувер оглянулся через плечо и увидел красное лицо штаб-сержанта Кэссиди. Он поднялся и посмотрел на него сверху вниз: 'О, привет, комендор. Вот, ищу свой азиатский меч. Два месяца назад заказал грёбаный предмет'. Новичок медленно подтаскивал мешок к себе, перебегая взглядом с Ванкувера на Кэссиди.

– Ванкувер, – сказал Кэссиди с притворной скукой, – возвращайся на линии и позволь мне позаботиться о почте, ладно? Потому что если ты не пойдёшь и я увижу этот твой грёбаный меч, я сломаю его об твою грёбаную башку. Тебе всё ясно?

– Ты ведь не сделаешь этого, комендор? – сказал Ванкувер.

– А ты попробуй.

Ванкувер повернулся и пошёл вниз.

Кэссиди смотрел ему вслед с явным расположением. Он перехватил меч с богато украшенными ножнами и запутанной перевязью ещё три недели назад и спрятал его в палатке рядом с припасами роты 'браво', чтобы оградить Ванкувера от самоубийства при попытке испробовать его в деле. Он обратил взор на пятерых новичков, прилетевших с вертолётом. 'А вы на что, мать вашу, уставились? – спросил Кэссиди, вдруг стирая улыбку. – Я что вам, красавчик какой-то?'

***

Пока весь взвод в третий раз перечитывал письма, Меллас готовил ужин. Он сказал себе, что пройдёт немного времени, и его почта догонит его. В банку со спагетти и фрикадельками он добавлял соус 'Табаско', клал виноградный джем и молотый лимонный чай, когда почувствовал, что санитар Фредриксон следит за его действиями.

– Могу я поговорить с вами минутку, лейтенант? – спросил Фредриксон.

– Конечно. Еда подождёт.

– Я насчёт Мэллори, сэр.

– Фу ты, блин. Я думал, вы с Бассом уже позаботились об этом.

– Он по-прежнему жалуется на головные боли, – сказал Фредриксон. – Я выдал ему весь дарвон, который ему можно принять, а он всё приходит и приходит за новым.

– К этому дерьму привыкают? – спросил Меллас.

– Не знаю, сэр. Это то, что нам дают. Я думаю, это долбаное средство бесполезно, – Фредриксон наклонился и заглянул в банку со спагетти. – Может, стоит добавить этих туфтовых сливок для кофе? Смягчают.

– Вернёмся к медицине.

– Как бы то ни было, я не уверен, что у Мэллори головные боли. Но я внимательно за ним наблюдаю, и вчера в дозоре он выглядел так, словно ему очень больно.

– И ему, и всем прочим. У меня тоже бывают головные боли.

– Может, вам следует с ним поговорить. Я разговаривал со старшим санитаром, он говорит, что иногда у людей случаются психосоматические расстройства, и им действительно больно, хоть и происходит всё только у них в мозгу. Также возможно, что с ним что-то на самом деле не в порядке.

– От меня-то ты чего хочешь?

– Вы командир взвода. Если вы посчитаете, что он говорит правду, то, может, следует отправить его на ВБВ на приём к врачу. На тот случай, если с ним действительно что-то серьёзное.

– Хорошо.

– Сейчас он в моей палатке.

Меллас посмотрел на Фредриксона краешком глаза: 'Ладно'.

Фредриксон ушёл и вернулся с Мэллори, парнем с тонкими костями, узкими бёдрами и довольно крупной головой.

– Привет, Мэллори, – сказал Меллас, стараясь вести себя дружелюбно. – Док докладывает, у тебя беда с мигренью.

– Болит моя башка, – сказал Мэллори. – Я слопал весь дарвон, но он ни хрена не помогает.

– Как давно у тебя боли?

– С тех самых пор, как нас бросили без воды на операцию в ДМЗ. Думаю, у меня был тепловой удар или ещё что. – Мэллори быстро посмотрел на Фредриксона, чтобы понять реакцию санитара.

Лицо Фредриксона оставалось бесстрастным, как при игре в покер.

Меллас отправил ложку спагетти в рот и пожевал, размышляя: 'Ну, блин, Мэллори, я не знаю, что это такое. Док в тупике. Они у тебя постоянные?'

– Говорю же, башка болит, – хныкнул Мэллори.

– Я верю тебе, Мэллори. Просто мы мало что можем с этим сделать. Я думаю, мы могли бы отправить тебя на ВБВ на обследование, – Меллас следил за его реакцией, но Мэллори только клонил голову к коленям и хватался за неё руками.

– Болит моя бедная голова.

Меллас посмотрел на Фредриксона, тот пожал плечами. 'Вот что я скажу, Мэллори, – сказал Меллас. – Я проверю, можно ли тебя оправить к врачу на ВБВ на пару дней. А сейчас тебе придётся немножко потерпеть, ладно?'

Мэллори застонал: 'Не могу я больше выдержать. Болит, мать её, всё время'.

Меллас колебался; потом вздохнул: 'Пойду наверх, поговорю со старшим санитаром', – сказал он.

– Я уже был у него. Он не сделал ничего.

– Ну, может, мы сможем тебя оправить. Потерпи немного.

– Хорошо, сэр. – Мэллори встал и потащился вниз к линиям окопов.

Фредриксон спросил: 'Что вы думаете, сэр?'

– Не знаю. Думаю, что у него, должно быть, головная боль. Вопрос только в том, насколько сильная, – Меллас помешал остатки спагетти. – Мне бы очень не хотелось получить проблему с мозгами и не проверить её.

Наверху, в палатке Шеллера, Меллас столкнулся с некоторым противостоянием – не от Шеллера, но от Хока и Кэссиди, которые играли с ним в пинокль.

– Он грёбаный симулянт, – рыкнул Кэссиди.

– Откуда тебе знать? – задал вопрос Меллас.

– Я их чую. У половины морпехов на этой горе болит голова, болит живот и ещё хрен знает что болит, но они не просятся назад на ВБВ.

– Я думаю, у него опухоль или что-то в этом роде. Хочешь этим рискнуть?

– Ему нужен только пинок под жопу.

– Я считаю, что Кэссиди прав, – сказал Хок. – Мэллори пытался смыться с операции в ДМЗ, но мы ему не позволили. После этого у него всё было прекрасно. Никаких жалоб до сего момента. Все знают, что мы спустимся в долину, как только оттуда уйдут роты 'чарли' и 'альфа'. И тут, совсем неожиданно, объявляется мигрень.

– Может быть, это психосоматическое расстройство, – сказал Меллас. – То есть, может быть, это правда, что он напуган. Может быть, именно от этого у него голова и болит.

Кэссиди сложил карты в руках: 'Что такое, мать его, 'психосоматический', как не мудрёное словцо для тех, кто не хочет исполнять то, что трудно и страшно? Нервы не рвутся – они сдают. У меня в заднице психосоматичские боли от всех этих грёбаных салаг-залётчиков. Загляни в санчасть за день до того, как мы отвалим на операцию. Каждый ниггер из батальона будет сидеть там в очереди. Мэллори такой же'.

Челюсти Мелласа изготовились к замечанию, но он ничего не сказал.

– Не все туда пойдут, комендор, – сказал Хок. – На самом деле, вряд ли кто-нибудь из них. Но я соглашусь с тобой, что Мэллори, скорее всего, пойдёт.

Кэссиди вздохнул: 'Это ваш грёбаный взвод, лейтенант', – сказал он Мелласу.

– И я отправлю его на ВБВ.

– Прекрасно, сэр. Я сообщу вам, когда прибывает следующая птичка. Отправляйте его жопу в зону высадки. Слишком не удивляйтесь, если он не вернётся до тех пор, пока мы не уйдём в долину.

На следующее утро прилетел вертолёт, привёз воду для артиллерийской батареи, и Мээлори улетел с ним на военную базу 'Вандегрифт', ВБВ. Он вернулся три дня спустя, а с ним записка старшему санитару от военврача батальона, лейтенанта Сэлби: 'Не вижу ничего необычного у этого морского пехотинца, что могло бы отвлечь его от выполнения своих служебных обязанностей'. Шеллер спустился к Мелласу и Фредриксону; Меллас вызвал Мэллори и вручил записку ему в руки.

– Чё-о-орт! – воскликнул Мэллори, прочитав её. – Чё-о-орт! Я же вам говорю, что у меня херовы головные боли. – Он старался не смотреть на Мелласа.

Меллас хотел спросить, почему один-единственный визит в батальонный медпункт занял целых три дня. Но не стал, потому что Янковиц уже отчитал Мэллори перед взводом и назначил ему две ночи на посту подслушивания в качестве компенсации за два дня, которые он, по всей видимости, проваландался в тылу, покуривая травку. 'Тебе просто придётся с этим жить, – ответил Меллас. – Вероятно, это что-то психосоматическое. Мы все чего-то боимся, и иногда тело таким образом пытается удержать нас от каких-то поступков. Тебе просто нужно это преодолеть'.

– Вы говорите, что это в моей грёбаной голове? – проскулил Мэллори. В его голосе слышалось обвинение, которое сваливало Мелласа в одну кучу ко всем тем, кто не помог. – Говорю же, это по-настоящему, чувак. Мне так охренительно больно, что я даже думать не могу.

– Мэллори, это психосоматика. Нужно привыкнуть. Ничего не можем для тебя сделать. Мы пытались.

– Вот дерьмо-о-о! – Мэллори отвернулся, сжимая в худой руке записку от военврача.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Завтра прибывает батальон, – строго сказал Фитч. – Пусть все почистятся. – Громкий залп артбатареи прогремел за его спиной так, что все вздрогнули. – Это значит постричься, побриться, проверить укрепления. Никаких усов, можно только капралам и выше по званию. Приказ 'Большого Джона-шесть'.

Меллас устало направился во взвод. Гамильтон, видя его возвращение, прокричал вниз, на линии окопов, чтобы предупредили командиров отделений. Очередной залп сотряс гору, заглушив остальные звуки. Меллас дошёл до палатки и сел, безучастно уставившись в туман. Наконец, явились три командира отделений. Янковиц как был весь в грязи после патруля, так и остался. На его лице капли пота смешались с каплями атмосферных осадков. Коннолли присел на корточки, по-вьетнамски, сложив руки на колени. Джейкобс, нервничая по поводу назначения временно исполняющим обязанности командира отделения, уже приготовил зелёный блокнот и шариковую ручку. Следом подошёл Басс, тяжело пыхтя после подъёма по склону.

Он присел на корточки, поглядывая на палатку Фредриксона и досадуя, что тот не показался на собрании вовремя. 'Они вместе со старшим санитаром в зоне высадки, – сказал Меллас. – Подсчитывают пилюли, чтобы сделать новый заказ, когда сюда прибудет батальон'.

– Батальон? – спросил Басс, подмигнув правым глазом.

– Завтра. Птицам задания уже расписаны. Это значит, что все должны привести себя в порядок.

Янковиц и Коннолли кивнули, узнав обо всём ещё раньше.

Джейкобс строчил в блокноте. 'С-с-стрижки, лейтенант?' – спросил он.

– Да, Джейк, – сказал Меллас с лёгким сарказмом.

– А чем? Нашими грёбаными ножами? – спросил Басс.

Янковиц хихикнул: 'Я думал, вы, блин, кадровые так и растёте с короткими волосами'.

– Прикрой варежку, – осветил Басс, – а твои я подрежу лопаткой и запихаю тебе её в жопу поглубже, чтобы ты манду отлизывал её лотком.

– Почему бы и нет, мать его, – бесстрашно ответил Янковиц. – Мы и не такое проделываем шанцевым инструментом.

– По слухам, – вмешался Меллас, – Кэссиди удалось достать несколько машинок для стрижки у артиллеристов, их пустят по очереди, у них же есть много воды. Поэтому всем бриться. И ещё – никаких усов, если твой класс не Е-5 и выше.

– Полная лажа, сэр! – Янковиц выглядел обманутым. – Я ведь, мать его, командир отделения, а командиры отделений могут носить усы. Так всегда было! – Он уже написал об этом Сюзи.

– Янк, сказано ясно: Е-5 и выше.

– Да твоих-то пока и не видать, – сказал Басс. – Какое тебе дело?

– Обещаю, я близко не подойду к зоне высадки. Никто меня не увидит. – Он смотрел то на Басса, то на Мелласа. Никто из них не мог ему помочь.

– Сбриваем усы и стрижём всех, кого нужно постричь, – быстро сказал Меллас, не оставляя времени для возражений. – С этим всё. Кто завтра выходит в дозор? – Коннолли и Джейкобс подняли по пальцу. – Хорошо, я пойду с Шулером. Басс пойдёт с Джейкобсом'. Меллас начертил маршруты патрулей, и все вместе наметили цели огневой подготовки для артиллерии и миномётов. Меллас хорошо разбирался в картах, он это знал, и это не прошло незамеченным для взвода – от этого зависела их жизнь. Появился Фредриксон, раздал ежедневную норму противомалярийных таблеток, и они разошлись.

Меллас был занят поглощением жёсткого мяса с картошкой, приправленного яблочным соусом и выдаваемым Бассом строго по норме вустерширским соусом, когда Янковиц устало потащился на гору, на этот раз сопровождаемый Паркером. Басс, грея воду под кофе, посмотрел на Мелласа: 'Ставлю банку персиков, что Паркер не хочет стричься', – сказал он.

– Жопа, – сказал Меллас.

– Чин имеет свои преимущества, – ответил Басс, улыбаясь и прикрыв глаза.

Двое пришедших достигли небольшой ровной площадки, которую делила между собой группа КП. Меллас успел проглотить ещё одну ложку, прежде чем обратить внимание на их присутствие.

– Итак, Янк, в чём дело?

– Паркер просится на приём к командиру, сэр.

– Как так, Пракер? – спросил Меллас, глядя на него.

– Не буду я стричься.

– Какого хрена ты тут сказал? – Басс встал, выдвинув челюсть вперёд, с полной воды жестянкой в руках. – Ты обращаешься к лейтенанту, Паркер! – Момент показался Мелласу неподходящим, чтобы настаивать на военном этикете, но он позволил Бассу продолжить.

– Сэр, мне не нужна стрижка, и я хочу обратиться к шкиперу, сэр, – повторил Паркер.

Басс сел. Проситься на приём к шкиперу было привилегией каждого морпеха. Меллас посмотрел на волосы Паркера. Они курчавились почти как 'афро'. Не было никаких сомнений в том, что батальонный КП признает их слишком длинными, и не только потому, что корпус МП предпочитает чрезвычайно короткую стрижку, но и из политических соображений. 'Ладно, Янк, – сказал он. – Я этим займусь. Спасибо'.

Янковиц кивнул и пошёл вниз, туда, где Хиппи с машинкою в руках приводил в соответствие очередного клиента, усевшегося на его огневой позиции с полотенцем вокруг шеи. Меллас показал на сломанный поддон из-под боеприпасов: 'Садись, Паркер. Дай мне закончить обед'. Паркер сел несколько неуверенно, глядя на Басса. Почти все побаивались Басса из-за его непредсказуемого нрава. Басс допил кофе и, ничего не говоря, пошёл к своей палатке.

– Ты знаешь, Паркер, что шкиперу придётся приказать тебе состричь волосы?

– С чего бы это? – сказал он, глядя на жирную грязь на ботинках.

– Потому что они слишком длинные, Паркер. Завтра прибывает батальон, и потому так с ними нужно поступить.

– Я просился на встречу с командиром, у меня есть право увидеться со шкипером, и остановить меня вы не можете.

– Господи боже, Паркер. Я не пытаюсь помешать тебе встретиться с командиром. Я просто хочу уберечь тебя от подъёма в гору.

– Я прошу о встрече.

– Ну, тогда пошли. – Меллас бросил остатки еды в пустую картонную коробку, чьи стенки разваливались от постоянного воздействия дождя. Он повернулся к Паркеру, чтобы попытаться в последний раз: 'Паркер, шкипер действует по тем же правилам, что все остальные. Всё идёт к тому, что придётся стричься'.

Паркер снял панаму и ухватил несколько прядей: 'Они не длинней, чем у Басса. Просто свои он, нахрен, смазывает. Его долбаные вахлакские волосы могут быт пяти футов в длину, и ни одна морда об этом не заикнётся'. Что-то подсказывало Мелласу, что если б он был хорошим офицером, то никогда бы не спустил Паркеру за разговоры с собой таким тоном. Тем не менее, аргумент Паркера был обоснованным, хотя и проигрышным.

– Пошли к шкиперу, – сказал Меллас строго. Он повернулся и пошёл в гору, оскальзываясь в грязи и сознавая, что Паркер следит за его неуклюжими движениями.

Фитч, Хок и два радиста, Поллак и Релсник, сгрудились под полами плащ-палаток и играли в 'лесной' бридж. Это была уже сорок пятая партия в серии из 300 партий, в которой офицеры противостояли рядовым. Сержант Кэссиди сидел рядом на ящике для патронов. Безразличный к дождю, он расположился у входа в палатку и вырезал на жердине, которую принёс Фишер.

– Что-то случилось, лейтенант? – спросил Кэссиди.

Фитч выглянул в проём и привстал.

– О, нет, останьтесь, Шкипер, – сказал Поллак, оборачиваясь к Паркеру. – Эй, Паркер, подожди. Рядовые вот-вот вдуют офицерам! – Он вернулся к игре и с силой шлёпнул картой, – Вот вам, дурачки. Хи-хи! Гляньте-ка на эту даму! – Желваки Паркера заходили под тёмной кожей. Фитч скривился и бросил карту.

Паркер заговорил: 'Сэр, у меня есть право на приём'.

– У тебя есть привилегия, Паркер, – прорычал Кэссиди. – Ты не можешь просто так заявиться к командиру роты и сказать ему, что хочешь на приём.

Паркер стоял на своём: 'У меня есть право на приём'. Кэссиди встал. Хок быстро скинул карту, а Поллак, подхватив маленькую груду и засмеявшись, шмякнул своей. Хок посмотрел на Фитча и пожал плечами. Фитч бросил оставшиеся карты, и Поллак с Релсником пожали друг другу руки и стали убирать ручки и блокноты, в которых, чтобы избежать ошибок, оба записывали счёт; они отпускли шуточки о том, как можно быть таким тупым в картах и умудриться стать офицером. Карточная игра сняла напряжение между Кэссиди и Паркером, отвлёкши внимание Кэссиди.

Фитч выбрался из палатки и выпрямился: 'Ладно, Паркер. Давай пойдём в палатку Хока и всё обсудим'. – Характер Фитча был прямой и открытый, и Паркер немного расслабился. Они забрались в палатку Хока.

Меллас вернулся к своей палатке. Люди занимались тем, что ставили возле колючки сигнальные ракеты на ночь. Светился запоздалый огонёк под стряпнёй в расположении отделения Шулера, и Меллас крикнул, чтоб погасили. Огонёк исчез. В линиях окопов всё стихло.

При догорающем свете сумерек Меллас начал писать письмо, но его прервал Коротышка с рацией на спине: 'Это 'шестой'', – сказал он. Присев на корточки, он мимоходом углубился в чтение письма, которое Меллас тут же выхватил из-под его носа.

Голос Фитча протрещал по сети: 'Твоя литера 'папа', которая только что была здесь, имеет двадцать минут, чтобы состричь свои долбаные волосы. Потом я хочу его видеть. Как понял?'

– Понял вас, – Меллас вздохнул и передал Коротышке трубку. – Почему я должен бздеть по поводу грёбаных стрижек посреди джунглей только потому, что собирается припереться какой-то полковник?

Коротышка пожал плечами: 'Ещё один дюйм зелёного дилдо, сэр'.

Меллас отправился вниз к Янковицу. Паркер разговаривал с Кротом, который, подобно многим братишкам батальона, носил на шее петлю из толстой нейлоновой верёвки цвета хаки. Меллас предполагал, что это как-то связано с линчеванием, но остерегался спрашивать. Остальные чёрные из третьего отделения стояли вокруг. Они замолчали, как только заметили приближающегося Мелласа.

Все были пострижены за исключением Паркера. Заговорил Джексон, его широкое лицо расслаблено, глаза спокойно встретились со взглядом Мелласа: 'Сэр, я думаю, что этими стрижками братишкам трахают мозги'. Это было заявлено без видимой злости.

Меллас изо всех сил постарался поддержать его тон: 'Джексон, в этом деле выбора нет ни у кого. Курчавые волосы – не по уставу, а завтра прибывает 'Большой-шесть', и лейтенант Фитч в трудном положении. Так что я больше не желаю ничего об этом слышать'.

– Слушаюсь, сэр, – сказал Джексон и отвернулся.

Меллас посмотрел на Паркера: 'Ты знаешь, что у тебя только пятнадцать минут?'

– Так точно, сэр, – буркнул Паркер.

– Хорошо. Выполняй и поднимайся к шкиперу, и забудем этот дурацкий случай.

Было почти темно, когда рядовой 1-го класса Тирелл Бройер увидел, как комендор Кэссиди с сержантом Ридлоу из взвода лейтенанта Гудвина спускаются по склону. Кэссиди нёс в руках машинку для стрижки. Бройер нервно поправил очки на носу, хотя поправлять было не нужно. Он посмотрел на Паркера, который делил с ним рассчитанную на двоих стрелковую ячейку. Кэссиди и Ридлоу скрылись в палатке Басса, и Бройер услышал оттуда смех.

Паркер, всё ещё нестриженый, привалился к стенке окопчика и смотрел в джунгли. Винтовку он положил на пластиковый мешок с песком и скрестил руки на груди.

– Эй, брат, – тихо сказал Бройер, – Я думаю, беда спустилась с горы за твоими волосами.

Паркер крякнул с сплюнул: 'Грёбаные фанатики бога и родины'.

Бройер оглянулся на расположившуюся выше над ними палатку. Сержант Басс выбирался наружу, его руки поигрывали мускулами под аккуратно закатанными рукавами. Кэссиди с решимостью на лице вынырнул за Бассом. Вслед за ними показался Ридлоу. Паркер быстро глянул через плечо и с каменным лицом тут же отвернулся. Бройеру хотелось побежать за помощью, но он не знал, куда. Он извинял своё бездействие тем, что вспомнил, что нельзя покидать окопы во время ночной 100-процентной боеготовности. Он нервно переступил с ноги на ногу.

Группа сержантов молча собралась вокруг них.

– Пора, Паркер, – сказал Кэссиди. – Вижу, ты предпочёл бы, чтобы это сделал профи.

Паркер стиснул зубы.

– Отвечай, мразь, когда к тебе обращаются, – сказал Басс.

Басс стоял перед боевой ячейкой и смотрел прямо в лицо Паркеру. Ридлоу встал справа от него, ботинками как раз напротив лица Паркера. Кэссиди стоял слева от Басса. Басс знаком приказал Бройеру выбираться из окопа, и Бройер кое-как выкарабкался, по-прежнему не зная, куда идти. Он видел, что весь взвод молча наблюдает.

– Ты слышал меня, мудак? – спросил Кэссиди.

– Так точно, сэр, – буркнул Паркер.

– Не слышу тебя, Паркер, – сказал Басс с улыбкой.

– Так точно, сэр! – выпалил Паркер.

– Как ты хочешь, Паркер? – спросил Кэссиди. – Зачесать налево? Как думаете, сержант Басс? А как бы зачесал Сассун?

– Наверное, налево, – сказал Басс. – Нет, сделай дорожку посередине. 'Ирокез' наоборот.

– Я считаю, нам вообще следовало бы оттяпать ему грёбаную башку, – рыкнул Ридлоу.

Кэссиди присел, наклонился вперёд и зашептал Паркеру в ухо: 'Паркер, ты блядский говнюк, и да поможет мне бог, если сделаешь хоть одно неверное движение – отрежу тебе голову и насру в неё. Я не знаю, что за хрень случилась с мудаковатыми офицерами в этой роте, что они убирают говно, которое всё время валят такие мудаки как ты, но будь моя воля, я б уже давно вздёрнул бы твою жопу на первом же, блядь, суку. Не просись на приём по поводу, нахер, стрижки. Просись на приём, когда действительно какой-то косяк. И не смей не подчиняться приказам. А сейчас присядь-ка на краешек этого окопчика и дай постричь свои волосы, как человеку, а не то – помоги мне господи – лично отхерачу тебя и брошу на съедение червям, коим ты и принадлежишь. Ты понял?'

Басс тоже присел и смотрел на него в упор. Паркер оглянулся. Всё отделение выглядывало из окопов. Они все постриглись. Бройер слышал, как Кэссиди пощёлкал машинкой. Он посмотрел на мощные предплечья Басса. Колени его задрожали, возникло страстное желание бежать, куда глаза глядят.

– Я только хотел сказать, что мои волосы не длиннее, чем у некоторых белых, которые их бриолинят. Вот всё, что я хотел сказать.

– Хорошо. Ты сказал это, – промолвил Кэссиди. – А я хочу сказать, что я не желаю видеть подобных тебе говнюков в моём корпусе морской пехоты. Ты не стоишь такого звания. А теперь я досчитаю до трёх, и ты пристроишь свою задницу на краешке этой боевой ячейки. Раз…

Паркер исполнил.

Бройер, по-прежнему стоявший у окопа, глубоко вздохнул. Он оглянулся и увидел, что лейтенант стоит у палатки Басса и, как все, наблюдает, как Кэссиди стрижёт Паркера налысо.

Сменившись с вечернего караула, Бройер отправился к Китайцу во второй взвод. Он в первый раз находился в расположении чужого взвода и был немного поражён мусором, валявшимся вокруг окопов. Проходя мимо какой-то палатки, он услышал громкий ржач, а за ним единодушный взрыв хохота. Из палатки показалась белокурая голова лейтенанта Гудвина. Бройер поспешил мимо, чувствуя себя не в своей тарелке и надеясь избежать стычки. Он подошёл к какому-то братишке, поправил очки на носу и совершил знакомый уже ритуал рукопожатия. Спросил, где зависает Китаец. Брат указал на маленькую палатку, наполовину спрятавшуюся под огромным поваленным деревом примерно в двух футах от пулемётной позиции. Он подошёл и увидел Китайца с двумя братьями, привалившихся к стволу в стороне от палатки. Они ужинали. Их голоса напомнили ему летние ночи в Балтиморе.

Китаец приветствовал его теми же рукопожатиями: 'Эй, брат, рад, что ты пришёл. Познакомься с моими друзьями'.

Один из них протянул Бройеру консервную банку, полную дымящегося кофе. Он принял её и сел, осторожно держась за отогнутую крышку, чтобы не обжечь пальцы. Когда он завёл рассказ о стрижке, его поразила вдруг выплеснувшаяся наружу злость. 'А потом трусливые ублюдки обрили его наголо. Они, нахрен, обрили его налысо. А мы просто стояли и смотрели на этих мудаков'.

Когда Бройер закончил, Китаец вскочил на ноги: 'Скажи Паркеру, чтоб тащил задницу сюда, как только сможет. И не переживай, мы больше не останемся в стороне. У нас есть сила. – Он ударил кулаком по стволу. – У нас есть сила. Очень скоро мы устроим свой трындец'.

Бройер поспешил назад, чувствуя, что его поняли, чувствуя волю Китайца и его мощь.

Китаец присел к стволу и вздохнул. Он поставил греться ещё одну кружку кофе. Двое товарищей, зная, что Китаец говорит только тогда, когда есть что сказать, заговорили друг с другом и, когда пала полная темнота, погасили огонь.

Бройер передал Паркеру слова Китайца, и той же ночью Паркер, сменившись с караула, отправился в расположение второго взвода. Где ползком, где согнувшись, Паркер добрался до посадочной площадки, а оттуда вниз во второй взвод, только чтобы не быть нечаянно застреленным. В темноте весь путь занял у него почти час.

Когда он достиг палатки Китайца, брат, деливший с Китайцем палатку, спал в ней один. Он раздражённо отправил Паркера вниз, к боевой ячейке как раз под ними. Паркер пошёл и, назвав себя, скользнул в двойной окопчик Китайца.

– Тс-с-с! – сказал Китаец, что-то обдумывая и делая вид, будто что-то услышал. Ветер дул им навстречу, вверх по склону, неся запахи мокрой земли и мха. Невидимый кустарник в десяти метрах впереди шептал под поскрипывающими деревьями.

– Ты сказал, что хотел меня видеть, – прошептал, наконец, Паркер.

– Угу, – Китаец по-прежнему что-то обдумывал.

– Меня сегодня поимели. Поимели меня грубо, чувак.

– Ты глупый придурок, заткнись, твою мать, – свирепо прошептал Китаец.

– Эй, что с тобой такое, чувак?

– Что со мной? – прошептал Китаец. – Что за тупожопый цирк ты устроил по поводу грёбаной стрижки?

– Нет, это ты мне скажи, чувак…

– Я говорил, что нужно ждать и рыхлить почву, и тогда у нас будет причина. А теперь каждому брату в роте интересно, какого хрена буду я делать с этой идиотской грёбаной стрижкой. Мне бы следовало оторвать твою сраную башку нахрен. Я теперь получаю от братишек ебуки, и это дерьмо раздул ты.

– Меня, блядь, обрезали прямо перед братьями, а ты говоришь, что это я обосрался? – Паркер втянул губы, он едва сдерживал злость. Китаец это чувствовал, но знал, что сможет удержать Паркера в руках.

– Эй, братишки, остыньте, ладно? – прошептал сосед Китайца по палатке, выглянув наружу через откинутую полу. – Ридлоу в любой момент может проверить линии, уж он-то устроит нашим жопам большой пожар, если вы не прекратите.

Паркер немного остыл, и Китаец переступил с ноги на ногу.

– Послушай, – сказал Китаец, – расистским ублюдкам надо преподать урок, но сделать это надо правильно. Ты слышишь меня? Делать это надо правильно. У нас не будет силы, если не будет мозгов. Слышишь меня? А братишкам на родине нужно оружие – настоящее оружие.

– Я слышу тебя, – мрачно сказал Паркер. – Я сам пришью ублюдка.

– Ты никого не пришьёшь, пока я не скажу.

– Я урою любую грёбаную свинью, какую захочу.

– Слушай меня, Паркер. Ты нам нужен. Ты это знаешь. Ведь так? Ты это знаешь. Ты нужен своим братьям. Но нам не надо, чтоб ты грохал кого-нибудь, если это только не настоящая заваруха. Нам не надо, чтоб ты это делал. Дай мне и Генри решить это дело. Мы всё обмозгуем, как только снова будем на ВБВ.

– Блядь! Не видать нам ВБВ ещё два месяца. С чего ты решил, что мы поедем на ВБВ? Да Генри улетит домой раньше, чем ты увидишь его. Бля-а-а-адь!

– Мы увидим его, Паркер. Просто научись выжидать момент. Время у нас есть. И позволь мне обдумать, как разрулить ситуацию, ладно? И не порть мне всё дело. Просто дай мне подумать об этом сегодня ночью, а утром я повидаюсь с братишками. Хорошо?

– Хорошо.

– Ты всё сделал как надо, брат. Нужно было иметь много мужества, чтобы вот так устоять. Прости, что набросился на тебя. Это потому, что мы здесь разыгрываем большие ставки. Ты меня слышишь? Большие ставки. Подставки быть не должно. – Китаец хохотнул, не оставляя Паркеру слова.

Паркер бросился на все четыре конечности, чтобы найти дорогу назад в свой окопчик, оставив Китайца в полной черноте. Китаец же провёл весь свой караул и даже прихватил время своего товарища по палатке, стараясь разобраться, как выйти из ситуации. Ему нужно было сместить акцент с такой тривиальной вещи как стрижка. Кэссиди казался подходящей мишенью. Кэссиди, а не сраная стрижка, был ключом к ситуации. Утром перед выходом в дозор он перво-наперво повидается с братишками.

Поутру Китаец прежде всего навестил братьев. Меллас с беспокойством наблюдал за его переговорами. Когда Меллас спустился вниз, чтобы присоединиться к первому отделению на выход для патрулирования, Крот подчёркнуто задерживался: на виду у всего собравшегося взвода он всё ещё чистил свой пулемёт, выбирая мельчайшие частицы ветоши. Тяжёлая петля свисала с кофейной шеи. Крот, при росте шесть футов два дюйма, был ладно скроен и совсем не похож на крота. Он получил своё прозвище во время операции в ДМЗ. Отделение Коннолли тогда огнём прижали к земле, и Крот так прополз по земле, прячась за камнями и кустами, и обошёл врага с фланга, что всё остальное отделение клялось, что он прополз под землёй. Открыв огонь по СВА, двоих он убил, остальных рассеял. Шкипер внёс его в список на 'Бронзовую звезду'.

– Не слишком ли ты его дрючишь, Крот? – спросил Меллас, стараясь придать голосу несерьёзный тон.

Крот продолжал чистить оружие: 'Пулемёт надо любить как ребёнка, – пробормотал он, – особенно если мы не получаем сраных запчастей, которых просим'.

Меллас присел возле него на корточки: 'Ты чем-то недоволен, Крот?'

– Никак нет, сэр. Просто делаю своё дело. – Крот внимательно изучал тяжёлую ствольную коробку.

Не желая сталкиваться с проблемой стрижки, Меллас посмотрел на часы: 'Слушай, Крот, мы уже опаздываем на пять минут. Поторопись-ка, ладно?'

Крот хмыкнул и щелчком вставил на место приёмный механизм.

Меллас присоединился к Коннолли и Ванкуверу, рядом с которыми стояли Дэниелс, артиллерийский корректировщик, немецкая овчарка Пэт и капрал Арран, инструктор Пэта. Все проверяли оружие, подтягивали ремни, рассовывали сухпайки по карманам и отхлёбывали из фляжек последние глотки воды перед их полной заливкой – проделывали все те нервные ритуалы, которые делаются для того, чтобы заставить работать своё 'я' перед лицом неминуемой смерти.

Мелласа охватывала гордость от того, что Ванкувер в его взводе. Он вспоминал их первую встречу, когда он ещё не знал, кто такой Ванкувер. Случилось это на ВБВ, где он ожидал вертолёта, который отвёз бы их с Гудвином на Маттерхорн. То было время холодных моросящих дождей, скуки и нервного возбуждения посреди рифлёных ящиков с отсыревшими сухпайками, вони авиационного керосина и гальюнных труб, увязших в раскисшей глине, но Меллас там мог бы провести остаток своих дней, валяясь в грязи. Жалкая зона высадки на ВБВ была местом, где он мог оставаться живым, где с ужасом ожидал отправки в лес, раскинувшийся там, в будущем, за пределами вертолётной рампы. На ВБВ можно было любоваться, как вертолёты взмывают без тебя. Там не нужно было шествовать через алюминиевый решётчатый портал навстречу неведомым ужасам джунглей.

Тем не менее, к полудню даже Гудвина измотали дождь и скука. При сером свете, под падающим на них дождём все дремали, одурманенные ожиданием и желанием забыть, чего они все ожидали. Тогда-то и было нарушено однообразие.

Одинокий морской пехотинец спрыгнул с прилетевшего вертолёта и медленно пошёл через зону высадки к грязной дороге, ведущей в тыловой район полка. Морпех был шести футов и трёх или четырёх дюймов росту, но рост его был не столь интересен, сколько то, что на его плечах на двух тесьмяных ремнях висел обрезанный пулемёт М-60. Обычно с М-60 управлялись два бойца. Наставление же вообще предписывало расчёт из трёх человек. Грубая ручка была приварена к стволу, так что морпех мог контролировать отдачу, не ставя пулемёт на сошку. На груди, свисая с плечей, покоились две жестяные коробки с пулемётными лентами. В дополнение ко всему этому весу, как предположил Меллас, он таскал и обычную полную выкладку морпеха в лесу: спальный комплект, пищу, запасную одежду, ручные гранаты, книги, письма, журналы, плащ-палатку в качестве защиты от дождя, лопатку, мины 'клеймор', брикеты пластида С-4, сигнальные ракеты, самодельную печку, фотографии подружек, туалетные принадлежности, средство от насекомых, сигареты, снаряжение для чистки винтовки, аэрозоль WD-40, ёмкости с растворимым кофе и, может быть, упаковку или две долгосрочных пайков, сублимированной походной еды, предназначенной для групп глубинной разведки, но чаще потребляемой в особых случаях ворчунами. На голове морпеха сидела австралийская лесная шляпа с загнутым вверх левым полем. Из-под неё выбивались тусклые светлые волосы, обесцвеченные въевшейся грязью. Его форменная одежда представляла собой массу из взлохмаченных прорех и грязи. Одна штанина была разорвана ниже колена, и в дыру виднелась нездоровая бледная плоть, покрытая воспалёнными ранками от укусов пиявок и тропической язвы. Ладони, лицо, все руки тоже усеивали открытые раны тропической язвы. Можно было услышать его запах, когда он проходил мимо. Но он ступал так, словно зона высадки принадлежала только ему, словно он не ведал о сотне или более фунтов, отягощавших его. Он был морским пехотинцем из леса, и Меллас горячо желал быть похожим на него.

Чего Меллас не знал тогда, но знал теперь, – то, что Ванкувер совершал обычный обмен самой изношенной униформы во всём взводе – он мог получить новую одежду в тыловом районе – и что лейтенант Фитч, действуя по рекомендации Фредриксона, послал его на ВБВ излечиваться от НСУ – неспецифического уретрита. Ванкувер заразился этой медицинской проблемой, когда рота была направлена на ВБВ несколькими неделями ранее, чтобы ждать отправки на очередную боевую операцию. Вместо того чтобы оставаться, где положено, однажды ночью он ускользнул и семь километров добирался по незащищённой местности до деревеньки народности бру возле Калу. Поговаривали, что там Ванкувер тайно подженился.

Воспоминание о встрече с Ванкувером вернуло Мелласу острое желание вернуться на ВБВ, в её относительную безопасность. Из ВБВ Маттерхорн казался похожим на весь остальной лес. Теперь же сам Маттерхорн стал подобен ВБВ. В долине, далеко вниз от Мелласа, пролегли невидимые тропы, соединяющие базовые лагеря и склады снабжения, пересекающие границу между Северным Вьетнамом и Лаосом, паучья сеть, которая поставляла припасы и пополнение для операций СВА, направленных против населённых пунктов на юге и вдоль побережья. Задача батальона состояла в том, чтобы их остановить. Он знал, что очень скоро он будет там, внизу – ни периметра, ни артиллерийской батареи, ни зон высадки, ни Маттерхорна. Одни настоящие джунгли.

***

Мозг Мелласа вернулся к текущей задаче. Они уходили в очередной рядовой дозор на защиту артиллерийской батареи.

Покончив с чисткой пулемёта, Крот подошёл к Коннолли и кивнул. Коннолли вступил в дело и определил порядок следования в патруле для каждой огневой группы. Ванкувер тихонько двинулся вниз, к запутанному лабиринту, составлявшему единственный проход через колючую проволоку. Коротышка, в обычных условиях радист Басса, всё это время сидел с закрытыми глазами, привалясь ко пню. Он поднялся и присоединился к Мелласу сразу за первой группой. Они с Гамильтоном поменялись заданиями, чтобы скрасить скуку. Пёс-ищейка Пэт обнюхивал каждого проходящего мимо морпеха, чтобы запомнить его запах. Выйдя в джунгли, почуяв непохожие запахи, Пэт будет начеку. Арран уверял, что Пэт может запомнить свыше сотни разных ароматов.

Через пять минут они, спускаясь по крутому склону, уже входили в джунгли, прочь от беспорядка, спутанной проволоки, мусора и бесплодной глины. Прокричала птица. Они слышали, как захлопали крылья, когда она полетела прочь с пути отряда. Высоко над головой, на высоте от 100 до 150 футов, высились кроны деревьев, закрывая солнечный свет и оставляя отделение в тени. Они продолжили спуск, словно ныряльщики, погружаясь в серо-зелёное море.

Пэт почти сразу сделал стойку, но Меллас и капрал Арран ожидали встретить один из трёх постов боевого охранения по два бойца в каждом, которые устраивались днём за пределами периметра роты. Отделение молча прозмеилось мимо Микера и Мерритта из второго взвода, безмолвно приветствуя их улыбками. Наряд в боевое охранение, или БО, считался лёгким, если не брать во внимание того, что его вероятнее всего приносили в жертву, как только оно предупреждало роту о нападении.

Отделение продолжало спускаться по тропе. Пост БО исчез за спиной. Приблизительно через десять минут Арран опустился на одно колено и положил ладонь на подрагивающий загривок Пэта, пытаясь распознать его беспокойство. Отделение остановилось, все напряглись и стали осматриваться по сторонам. Арран показал вправо от тропы, а потом показал вниз. Меллас поднял бровь в сторону Шулера, и Шулер кивнул. Меллас выставил большой палец – о-кей, – и Шулер похлопал парня, стоявшему перед ним, и показал направо. Отряд сошёл с тропы, которая шла по гребню выступа, и пошли вниз по крутой лощине к самому дну долины. Вдруг их обступил бамбук. Верхушки бамбука поднимались примерно на три фута над головами, и им пришлось осторожно проделывать путь, двигаясь между стеблей в туннеле из густой зелёной массы.

Ванкувер в голове патруля углублялся в лощину. Меллас бросил в Шулера камешек. Шулер оглянулся, и Меллас сделал ему отрицательный знак и показал вверх по склону. Приказ по цепочке достиг Ванкувера, и отряд перестал спускаться по лощине вниз, а стал держаться середины склона. Спускаться вниз по лощине означало принять приглашение к засаде.

Подали знак передать мачете. Один тесак передали вперёд из-за спины Мелласа, и вскоре послышался глухой стук лезвия, разрубающего непроходимые заросли, чтобы отделение могло двигаться дальше. С каждым ударом винтовки прижимались к телу плотнее, глаза и уши напрягались ещё сильней. Наконец, удары прекратились. Отделение снова сдвинулось с места, и каждый готов был стрелять при малейшем шуме или движении в джунглях.

Отряд полз, скользил, потел и проклинал свой путь через тёмные заросли. Снова понадобилось передавать вперёд мачете. И снова глухие рубящие звуки эхом отозвались по цепочке. Ребята кусали губы, поднимали и опускали предохранители. Только без мачете двигаться они не могли, а раз не могли двигаться, то не могли и вернуться в безопасность периметра.

Шулер менял ведущие огневые группы, когда они выдыхались от напряжения от пребывания в голове и от разламывающей спину работы с тесаком. Каждому в свой черёд, даже Мелласу, досталось помахать мачете. Меллас понимал, что это выглядит по-дурацки с его стороны, потому что мешает тактическому контролю, но он хотел показать, что разделяет тяготы вместе со всеми. Он остро понимал, что отряд было слышно за сотни метров. Всё же патруль продвигался к намеченным контрольным точкам, чтобы удостовериться, что СВА удерживается достаточно далеко от путей подхода к Маттерхорну. Это буквальное прорубание позволяло отряду выполнить задачу, не вступая на постоянные тропы, где вероятность попасть в засаду значительно возрастала. Как выяснялось, ни одна из стратегий не была совершенной. Любой выбор, так или иначе, был нехорош.

Через несколько минут ладони Мелласа были сбиты и покрылись волдырями, руки налились тяжестью. Всё время, что он врубался в бамбук, он чувствовал себя обнажённым, понимая, что винтовка находится в левой руке и палец не лежит на спусковом крючке. Если по нему откроют огонь, ему придётся положиться на следующего за ним парня, чтобы тот убрал врага. Наконец, спустя целую вечность кто-то похлопал его по плечу, и он встал сразу за Шулером, где стоял Коротышка с рацией. Пот катился с Мелласа градом, как от приложенных усилий, так и от страха. Голосок в голове насмехался над ним, интересуясь, какого чёрта СВА вдруг окажется где-то поблизости посреди грёбаного бамбукового участка, в который они попали.

Прошло ещё два часа, прежде чем они выбрались из бамбука в относительную свободу передвижения через джунгли, потея, сражаясь с насекомыми, двигаясь наощупь, вслепую, почти как пиявки, против которых они и вели настоящую войну. Лейтенант Фитч требовал докладывать о местоположении приблизительно каждые двадцать минут. Меллас послушно радировал, но чувствовал себя несостоятельным и бесполезным, потому что доклады едва отличались один от другого. За два часа патруль прошел, наверное, не более 300 метров.

Внезапно, в одно мгновение, скуку и усталость как рукой сняло, и остался один чистый, холодный ужас.

Идущий перед Мелласом Шулер нырнул в грязь. Не успел Меллас согнуть колени, как Коротышка тоже бросился наземь. Всё отделение распласталось на земле, ощетинившись, как предписывалось, перемежающимися в разные стороны винтовками. Шулер пристально всматривался вперёд, затем начал изгибаться и извиваться на животе и руках, задом направляясь к Мелласу. Он повернулся и поднял три пальца, потом выставил открытую ладонь и изобразил вопросительную гримасу на лице. Не меньше трёх, может быть, больше. Сердце Мелласа больно заколотилось под самым горлом. Он старался припомнить, как ему говорили действовать, когда он учился в Куантико. Мозги, казалось, опустели. Шулер пополз назад дальше. Меллас не видел никого. Совсем один. Один как перст и, наверное, вот-вот умрёт.

– Пэт кого-то почуял, – прошептал Шулер. – Арран говорит, что как минимум три гука, судя по реакции Пэта. Может быть, больше.

– Может, это пулемётный расчёт, – прошептал Меллас, думая про себя: 'Почему я?'

Шулер пожал плечами: 'Что будем делать, лейтенант?'

У Мелласа не было ни малейшего представления.

Ему захотелось вызвать по рации Басса и Джейхока и спросить у них. В то же время, он понимал, что эта мысль нелепа. Мозг перебирал варианты так быстро, что закружилась голова. Между тем Шулер, открыв рот, ждал, когда Меллас придумает план действий. Если их всего трое, он мог бы выставить отряд в линию и смести их. Если же это были три бойца боевого охранения, то есть поста более крупного подразделения, то это подразделение могло быть численностью от взвода до роты. Если он атакует отделением, то они вляпаются в очень глубокое дерьмо, и будет удача, если кто-нибудь вернётся живым. Тогда снова: если их всего трое, то не будет никаких оправданий, если не преследовать их. Но вероятно кого-нибудь убьют. Это может быть Меллас, если, конечно, не отправит две огневые группы без себя. Но что об этом подумают остальные? Ему нужно идти. Но его могут убить. Их всего только трое. Как можно бояться? Все шансы в их пользу. Меллас представил себя и четырнадцать человек отряда поставленными к стенке, против расстрельной команды в пятнадцать человек, у которой пуля только в одной винтовке. По-прежнему шансы очень сильно в его пользу. Но предположим, что эта единственная пуля попадает в него. Тут он понял, что шансы становятся бессмысленны, когда на карту поставлено всё.

Меллас решил допустить, что это боевое охранение более крупной группы, пока не поступят иные сведения. Это означало, что он должен это выяснить. Выучка взяла верх. Его мозг начал инвентаризировать имеющееся оружие.

– Пулемёт сюда, – прошептал он Коротышке. Приказ полетел назад к невидимым парням, лежащим на земле. – Установить его здесь, – прошептал Меллас Шулеру. – Разверни Ванкувера с его пулемётом на сто восемьдесят градусов.

– Ему это не понравится.

– Хрен на него! Пошли огневую команду в обход слева. Мы с Кротом прикроем, если что. Кого отправишь?

Теперь настала очередь Шулера изображать бога, в девятнадцать-то лет. Он прикрыл глаза: 'Райдера'.

Вот так молодых выбирают на смерть.

Меллас повернулся к Коротышке: 'Райдера сюда'. Коротышка отполз назад к следующему бойцу: 'Райдера сюда'. Приказ прошелестел дальше.

– У твоего 'семьдесят девятого' есть гранаты? – спросил Меллас у Шулера.

Шулер поднял три пальца.

Меллас глухо выругался. Гранаты, такие необходимые в джунглях, в которых ничего не видно, всегда в дефиците. Парни с гранатомётами М-79 тряслись над ними, как скряги.

– Он пойдёт с командой.

Шулер кивнул.

– Поставь пулемёт так, чтобы Райдер смог вернуть жопу назад, если нарвётся на неприятность. Я пойду, приведу его.

– А что с артиллерией? – спросил Шулер.

У Мелласа внутри всё оборвалось. Он забыл о ней напрочь. 'Переговорю с Дэниелсом по пути', – сказал он, сохраняя лицо.

Шулер поднял большой палец и пополз к ближайшему бойцу устанавливать периметр.

Меллас миновал Коротышку: 'Будешь с Шулером. Я буду с Дэниелсом и на артиллерийской частоте, если 'шестой' будет вызывать меня'. Меллас пополз дальше по линии напряжённых, вопрошающих лиц и шептал: 'Три гука. Может, больше. Шулер вас выставит', – всё время отправляя парней вперёд. Он столкнулся с Кротом и Янгом, вторым номером Крота, которые ползли вперёд, оба мокрые от пота. Крот выглядел мрачным. Янг слабо улыбнулся, волоча по земле тяжёлые коробки с пулемётными патронами и очень стараясь, чтобы не шуметь.

– Прикроете Райдера, – прошептал Меллас Кроту. – Ползите к Шулеру. – Крот кивнул и пополз дальше, большой пулемёт покачивался в его руках. Вслед за Кротом и Янгом приполз Райдер, его лицо блестело, глаза смотрели диковато. Два испуганных парня из его огневой группы приползли за ним. Никто, впрочем, не сомневался в том, что они сделают всё, что приказано. 'Три гука, – прошептал Меллас. – Надо выяснить, нет ли кого ещё. Может быть боевое охранение. Передай Коннолли, что я приказал тебе взять с собой Гамбаччини с его М-79'.

Райдер облизнул губы и быстро посмотрел на двух товарищей. Один кивнул. Другой смотрел в сторону джунглей так, словно сила его взгляда могла раскрыть тайну. Тайну можно было раскрыть, только отправившись ползком в джунгли и столкнувшись с нею там.

Райдер кивнул и, глядя на свою команду, показал вверх. Все трое поползли к голове колонны и исчезли почти мгновенно. Мелла пополз дальше по линии, отправляя парней вперёд готовить периметр. Подполз Дэниелс, рация неуклюже переваливалась по его спине из стороны в сторону.

– Угол говно для батареи 'гольф', – прошептал Дэниелс. – Между ними и азиатами хребет. 'Сто пятым' придётся стрелять по ним почти отвесно вверх, чтобы падало отвесно вниз, а 'гольф' так далеко, что снаряды не долетят. Если стрелять по более пологой траектории, чтобы покрыть дистанцию, то попадут либо в передний склон, либо будет перелёт через цель. Думаю, нам следует использовать ротные шестидесятки. Выстрелы в десять раз легче, но они попадут в цель. Я их уже вызвал по связи.

Меллас кивнул, благодарный Дэниелсу за предусмотрительность. 'Хорошо', – сказал он.

Дэниелс вновь двинулся вперёд, в то же время крутя регулятор частоты, чтобы передать своей батарее сообщение готовиться и что будут задействованы миномёты; затем он опять покрутил регулятор и связался с миномётным отделением. Меллас и Дэниелс натолкнулись на Ванкувера, который лежал перед ними, устроив пулемёт на гниющей ветке. Коротышка полз к Мелласу, протягивая трубку рации. Меллас схватил её, ожидая, когда Дэниелс закончит с миномётами. Он отметил, что огневая группа Райдера и Гамбаччини с гранатомётом М-79 уже ушла. 'Это шкипер', – прошептал Коротышка.

– Жду доклад о местонахождении, – сказал Фитч. – Приём.

– Мы ни капли не продвинулись с момента последнего, – прошептал Меллас. – Приём.

– 'Браво-раз', доложите о местоположении. Как поняли?

– Секунду. – Руки Мелласа дрожали, когда он доставал карту. Джунгли не давали возможности засечь какие-либо ориентиры. Он попытался вспомнить местность, по которой они прошли, и оценить расстояния. Это было похоже на навигацию под водой. Он ткнул пальцем в наиболее подходящую точку, чувствуя, что это то же самое место, о котором он радировал в прошлый раз. Подняв брови, он посмотрел на Дэниелса. Не доверяя чужим картам, Дэниелс поводил пальцем по собственной карте с карандашными отметками и значками. Он посмотрел, куда указывал Меллас на своей карте. Поднял большой палец. Меллас передал координаты. Если он ошибся, вместо противника снаряды упадут на команду Райдера или на них самих.

Фитч отдал трубку, разрешив капралу Девону, командиру отделения 60-миллиметровых миномётов, вернуться на связь.

Заговорил Дэниелс: ' 'Браво-виски', это 'браво-раз-раз', вызываю огонь. Приём'.

И Меллас остался не у дел.

Он сел, пока Дэниелся вызывал огонь. Он заметил, что на земле, в том месте, где они остановились, полно муравьёв. Он едва мог отыскать спины некоторых парней, потому что они залегли под листвой. Чирикнула птичка. Он не был уверен, что вся эта история не есть просто глупая тренировка.

Глухой стук мин, вылетающих из ствола, потряс его. Учитывая все те часы, что они шли, его поразило, что выстрелы раздались так близко. Пронёсся стремительный свист и, когда почти отвесно упали 60-мм мины, раздался громкий грохот. Звуки были приглушённые и казались очень далёкими. Меллас подумал, неужели они так плохо сориентировались по карте.

– Вправо пятьдесят. Уменьшить прицел на сто, – шептал Дэниелся, корректируя на слух. Второй залп попал прямо по идущему над ними гребню. Раздались звуки в десять раз мощней, более не приглушаемые землёй. Дэниелс запросил четыре залпа. Затем он сделал поправку вправо и попросил ещё четыре залпа. Меллас был поражён: всё происходило механически, поражая, тем не менее, людей.

Пэт тихонько лежал рядом с Арраном, сидящим у дерева. Пёс тяжело дышал, и потому казалось, что он ухмыляется. Странные красноватые уши стояли торчком.

Зашелестела рация. Коротышка подал Мелласу трубку: 'Мне нужны сведения о 'баскетбольной команде'.- Это был Фитч, он использовал радиокод для огневой группыы. – 'Большой Джон-шесть' хочет знать. 'Гольф-шесть' также запрашивает, почему он находится в состоянии готовности и не стреляет. Приём'.

– Передайте, что литера 'дельта' считает угол неподходящим. Нас закрывает гребень, и миномётами обстреливать лучше. И я не могу пойти и спросить у грёбаной 'баскетбольной команды', каков счёт, потому что не знаю, где она в точности находится. Это ещё одна причина, почему нам не нужна артиллерия прямо сейчас. Приём.

Фитч, смеясь, ответил: 'Ладно. Сообщите как можно скорее. Конец связи'.

Муравей больно укусил Мелласа, он едва сдержал крик. Он заметил, что Пэт прижимает лапы к земле и отводит голову назад, словно отталкивая муравьёв. Некоторые парни наносили средство от насекомых на лица и ноги. Он посмотрел на часы. Прошло только пять минут. Ещё несколько мин ударили в чащу; взрывы сотрясали под ними землю, хоть и казались далёкими. Меллас хлопнул по мухе и – промахнулся. Она увернулась и приземлилась на Коротышку, который сделал то же самое. Прошло ещё две минуты. Дэниелс передал миномётам погодить минутку. Один из ребят осторожно подвигал ногой вперёд и назад, вероятно стараясь вернуть кровообращение в затёкшую ногу. Муха снова уселась на Мелласа. В тот же миг джунгли разнесло в пух и прах.

Словно кто-то с мощным звуком разорвал лист бумаги. Заклекотали винтовки М-16 в автоматическом режиме, заставив Мелласа вздрогнуть и зажмуриться. Всего лишь в нескольких метрах перед собой он услышал более размеренный и мощный стрекот автоматов АК-47, имевших больший калибр. Меллас, зарывшийся было лицом в землю, поднял глаза, стараясь увидеть сквозь джунгли, откуда исходит звук. Раздавались быстрые очереди более лёгких и скорострельных винтовок М-16 огневой группы Райдера; очереди чередовались, когда один стрелок прикрывал другого, пока тот вставлял новый магазин. Невнятный клёкот винтовок М-16 в автоматическом режиме отвечал более размеренному и вескому перестуку автоматов АК-47. Пули АК защёлкали над головой, срезая ветки. Листья, кора и щепки дождём посыпались на каски и спины бойцов. Прозвучал короткий хлопок взрыва, за которым почти сразу последовал глухой удар более громкого разрыва, – это Гамбаччини выстрелил гранату. Вверх от них по склону кто-то кричал. Джунгли полнились треском. Кричала рация: 'Какого хрена происходит? Вас атаковали? Приём'.

Меллас едва мог говорить, потому что в горле клокотала кровь. Воздух сошёл с ума от бьющего по ушам грохота автоматического оружия. 'Никак нет! – Меллас не сознавал, что кричит. – 'Баскетбольную команду'. Приём'.

– Где они? Дай их координаты. Приём. – Голос Фитча осадил Мелласа, который прикрыл одно ухо ладонью, чтобы слышать то, что говорит Фитч. 'Примерно в двадцати пяти метрах, азимут ноль-четыре-пять. Может быть, меньше. Не знаю. Я ни черта не вижу', – задыхаясь, произносил слова Меллас.

– Пусть поддаст твоя артиллерии. Перенести огонь 'шестидесяток' поближе? Приём.

– Никак нет, – Меллас задыхался. – Я не знаю, где находится команда. – Хватал ртом воздух. – Литера 'дельта' сейчас выйдет на связь с артиллерией. Приём.

Меллас был в замешательстве от внезапности происходящего. Ведь до этого всё было так организованно, так легко. Сейчас он не мог даже определить, откуда шла стрельба. Должен ли он последовать за Райдером или остаться и ждать его? В голове крутились одни только вопросы и – ни одного ответа. Он решил оставаться на месте.

Пуля из АК-47 вылетела с достаточной энергией, с пронзительным свистом прошила толстую ветвь, раскинувшуюся над головой Мелласа, и затерялась в густых джунглях за его спиной.

Потом наступила тишина. Будто последний нестройный треск выстрелов разом прекратил все звуки. Все учащённо дышали. Крот, зарывшись пальцами ног в землю, лежал за пулемётом, уперев приклад в плечо и устремив взгляд в джунгли вдоль ствола, словно хотел разрезать их глазами.

Из леса не доносилось ни звука.

Меллас подполз к Коннолли и прошептал: 'Надо связаться с Райдером'.

Коннолли кивнул. Он сложил ладони рупором и позвал придушенным полушёпотом: 'Райдер!- Голос пронзил тишину, словно луч света тёмную пещеру. Нет ответа. Зажужжало какое-то насекомое. – Райдер, тащи жопу сюда. Назови меня по имени, когда будешь близко, чтоб я знал, что это ты! – Коннолли повернулся к Мелласу. – Он вряд ли ответит, сэр'.

В рации зашипело статическое электричество. Меллас знал, что за ним последует. 'Это 'браво-шесть'. Сообщи обстановку. 'Большой Джон' сильно возбуждён. Приём'.

– 'Шестой', это 'командир-раз'. Пока без изменений. Приём.

Наступила долгая пауза. Фитч понимал как любой другой, что в данный момент отправляться на поиски Райдера неразумно. Он будет стрелять во всё, что движется. Так же поступит и СВА, сколько бы их там ни было. Рация опять зашипела: 'Понял тебя. Но ты должен сообщить мне обстановку как можно скорее. Приём'.

– Понял вас. Работаем над этим. Приём.

– Принял. Конец связи.

Прошли три долгие минуты. Затем из зарослей донёсся шум. Винтовки разом поднялись, нацеливаясь на звук. Конноли поднял руку, не давая открыть огонь. Из леса послышался шёпот: 'Шулер!'

Винтовки опустились.

– Сюда! – шёпотом отозвался Шулер.

Последовала короткая сумятица, и Райдер, низко согнувшись, ввалился в периметр, за ним двое из его команды и Гамбаччини с М-79, чей ствол ещё дымился. Они упали на землю. Райдер подполз к Мелласу. Он тяжело дышал. Лицо перемазано грязью и потом. Рубашка парила. 'Два гука, – сказал он. – Может, больше. Мы увидели друг друга одновременно. – Грудь его вздымалась, пытаясь вдохнуть больше воздуха. – Мы с ними открыли огонь. Мы залегли. Стреляли во всё, что можно. Возможно, одного я подстрелил. Они смылись'.

– Куда?

Райдер отрицательно покачал головой: 'Почём, на хрен, мне знать. Вниз под гору'.

– Значит, на юг, – сказал Меллас, доставая карту. Он отвёл отделение назад, пока Дэниелс обрабатывал район к юго-востоку от них артиллерийским и миномётным огнём, корректируя 105-миллиметровки по своей рации, а 60-миллиметровки по рации Коротышки. Через пятнадцать минут отряд вернулся в подвергнутый обстрелу район, все настороже; Пэт весь дрожал от возбуждения, но полностью повиновался Аррану.

Пэт взял след и начал преследование. Отделение последовало за Пэтом вниз, в долину. Они продирались сквозь всё более и более густые заросли, временами натыкаясь на разбитые деревья и свежие комья земли, вывороченные артиллерией. За исключением этих незначительных знаков да оставшейся от взрывов вони, получасовой огневой удар и бой не произвели на джунгли никакого впечатления. Морских пехотинцев охватывала усталость.

Затрещала рация: ' 'Браво-раз', это 'браво-шесть'. 'Большой Джон' требует боевого донесения. Он не может больше ждать. Ему надо идти на доклад к 'Лесорубу-шесть'. На меня тоже наседает 'гольф-шесть', хочет знать, как отработала его артиллерия. Приём'.

– Подождите, – сказал Меллас. Он вздохнул, держа трубку перед губами и раздумывая. Мелласу хотелось верить, что что-то произошло, что-то хорошее, о чём он может доложить. За четверть часа они расстреляли кучу боеприпасов. Райдер проделал невероятную работу, выясняя причину тревоги. Никто не пострадал. Это была хорошая работа. Меллас хотел верить, что они справились хорошо. Хотел верить, поэтому верил.

– 'Браво-шесть', это 'браво-раз'. Наша литера 'ромео' уверен, что, открыв огонь, точно попал в одного. Он видел только двух гуков, но, судя по шуму, там должно было быть больше. У нас без сомнения один вероятный убитый. Приём.

Последовала пауза. 'Как насчёт ущерба, причинённого артиллерией? Приём'.

Меллас посмотрел на Коротышку. Коротышка, всё так же согнувшись, покачал головой и сплюнул: 'Не знаю. Я всего лишь, блин, радист'.

Заговорил Шулер: 'Дайте им, мать их, вероятный ущерб, и пусть уже отстанут от шкипера. Они не отвяжутся, если мы не сообщим им, сэр'.

– Я не могу дать им никакой грёбаной вероятности, – сказал Меллас. – Какие у меня доказательства?

– Им не нужны никакие сраные доказательства. Им нужна оценка причинённого артиллерией ущерба. Скажите им, что здесь повсюду всевозможные следы крови. Им всегда это нравится.

Меллас посмотрел на Дэниелса. Дэниелс поднял руки ладонями наружу и пожал плечами. Ему было наплевать.

Меллас включил рацию: ' 'Браво-шесть', это командир 'браво-раз'. У нас один вероятный убитый. Это всё. Приём'. Он не собирался лгать только для того, чтобы артиллерийскому офицеру стало хорошо.

Итак, одна вероятная жертва превратилась в факт. Фитч радировал об этом в батальон. Майор Блейкли, оперативный офицер батальона, утвердил её за батальоном как подтверждённую, потому что Райдер сказал, что видел, как упал тот парень, в которого он выстрелил. Командир артбатареи, однако, приписал эту жертву своему подразделению. Рапорты, таким образом, должны были отразить двух убитых солдат СВА. Так они и отразили. Но в полку это показалось странным – двое убитых безо всяких вероятных потерь. Поэтому вероятную жертву добавили. Это была осторожная оценка. Это было разумно, потому что если вы убили двоих, тогда, принимая во внимание, что СВА свои трупы забирает, у вас должны быть и вероятные убитые. Те же самые соображения пришли в голову и командиру артиллерийского батальона: четыре подтверждённых убитых, два вероятных – вот о чём штаб доложит командиру двадцать четвёртого полка МП полковнику Малвейни на полковом совещании. Однако к тому времени, как сведения достигли Сайгона, две вероятные потери превратились в подтверждённые, но ведь нет смысла иметь шесть подтверждённых потерь без вероятных. Посему четыре вероятных были прибавлены. Теперь всё выглядело правильно. Десять убитых солдат СВА и ни одного раненого с нашей стороны. Хорошая работа за день.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Командир полка Полковник Малвейни грузно прошёл по единственному проходу между капитанами, майорами и подполковниками, которые стояли по стойке 'смирно', ожидая, когда он дойдёт до свободного места перед рядами складных стульев. Во влажном воздухе палатке запахло нафталином. Подойдя к стулу, Малвейни кашлянул в сторону майора Адамса, который отрывисто попросил офицеров занять свои места.

Малвейни поднял листки вводной информации, сложенные на стуле, и быстро просмотрел. Голова была занята недавней беседой с начальником штаба дивизии о предстоящей совместной операции возле Камло по оцеплению района и поискам. Операция 'должна задействовать войска АРВ и части местной милиции'. Она будет 'весьма выдающейся и весьма политической' – и, по мнению Малвейни, весьма нецелесообразной. Его просили выделить два батальона. После горячих доводов против, включая красочный анализ эффективности АРВ, Армии Республики Вьетнам, выделить два батальона ему было приказано.

Майор Адамс прочистил горло. Малвейни вздохнул, устроил поудобней большое тело на стуле и кивнул Адамсу, который немедленно повернулся к большой карте и заработал указкой.

– Сегодня в одиннадцать-сорок семь имел место контакт, координаты по координатной сетке 689558, между подразделением численностью до отделения из роты 'браво' первого батальона двадцать четвёртого полка, выполнявшим плановое патрулирование охраняемой территории, и приблизительно от десяти до пятнадцати вьетнамцев. Два подтверждённых уничтоженных, один вероятный. В роте 'браво' потерь нет. Был вызван артиллерийский огонь, согласно рапорту имевший двух подтверждённых убитых и одного вероятного. Осуществить воздушные удары не позволила погода. – Майор обратил лицо к Малвейни. Малвейни понял, что должен задать вопрос. Его раздражало, что Адамс всю дорогу произносит 'первый батальон двадцать четвёртого полка', как будто после двадцати шести лет службы в корпусе морской пехоты он не знал, что рота 'браво' его собственного полка была в первом батальоне. Тем не менее, он сдержал раздражение, вспомнив жену Мэйзи, которая даже в аэропорту в очередной раз предупредила его сдерживаться не только ради людей под его началом, но и ради своей карьеры. Грёбаная совместная операция с южными гуками. Рассиживаться без дела в какой-нибудь сраной деревне, в то время как заявляются их азиатские отряды и метелят гражданскую политическую оппозицию. Он вспомнил, что люди ожидают от него вопроса.

– Собранные разведданные? – спросил он. – Захваченное вооружение?

Майор Адамс не предусмотрел такого вопроса. Он быстро глянул во второй ряд стульев, где сразу за Малвейни сидели, подавшись телом вперёд, подполковник Симпсон и майор Блейкли, командир и оперативный офицер первого батальона. Блейкли, немедленно сообразив, что Адамс не готов к вопросу Малвейни, быстро отрицательно качнул головой, поджав губы. Адамс почти без паузы ответил на вопрос полковника: 'Никак нет, сэр. Непосредственно сразу после контакта наше подразделение отошло, чтобы позволить артиллерии открыть огонь'.

Малвейни снова крякнул. Хоть это и случилось четверть века назад, ему показалось, что только на прошлой неделе он сам водил в джунгли патрули. Если бы он вёл грёбаный патруль и наткнулся на отряд неизвестной численности, то хорошо себе представил, как бы он драпал из того района, нимало не заботясь о сборе бумажек.

Двое убитых за ротой 'браво' и ещё двое за батареей 'гольф', без наших потерь, – довольно хорошо для одного дня. Ему пришло в голову, что, имея четверых убитых на счету, это больше, чем просто 'довольно хорошо', но он решил не задавать вопросов, которые могли бы выставить Симпсона в дурном свете – или его самого за то, что не доверяет своим офицерам. Он смотрел, как Симпсон пишет в блокноте, с лицом более красным, чем обычно, и размышлял, квасит ли Симпсон как прежде. Когда после Кореи он служил в первой дивизии в Кэмп-Пендлтоне, Симпсон пил довольно сильно, но кто не пил после той проклятой войны? Они возвращались домой, словно побывали на каких-то треклятых учениях. Блейкли он не знал. Симпатичный парень. Такие в посольствах служат. Слишком молод для Кореи, поэтому боевого опыта нет. Не его вина. Хотя хотелось бы, чтобы у Блейкли опыт был. Но его личное дело выглядит хорошо. Хорошая подготовка. Наверное, грызёт удила за батальон. Не упустить его из вида. Он видел, как Блейкли что-то шепчет Симпсону, и Симпсон опять что-то записывает в блокнот.

Дальше гундела разведывательная сводка. Разведывательно-сигнализационный датчик сработал в координатах 723621. ВН, воздушный наблюдатель, засёк двух бойцов СВА вне укрытий в координатах 781631. Элементы роты 'хоутел' второго батальона двадцать четвёртого полка обнаружили два тайника с рисом по пятьдесят килограмм каждый в координатах 973560. Мысли Малвейни поплыли. Какого чёрта всегда говорят 'элементы', а не 'бойцы'? Кого подобрать для совместной операции? Он осознал, что наступила тишина, и понял, что пора ему задавать следующий вопрос или даже два.

Поле разведки докладывал полковой 'третий' об оперативной обстановке, потом военврач, потом офицер снабжения, потом адъютант, потом начальник артиллерии, потом начальник авиационной БЧ, потом офицер из Куангчи по взаимодействию с 'Красным Крестом', потом рассматривали запросы Конгресса и, наконец, докладывали командиры батальонов.

Малвейни внимательно наблюдал, как Симпсон быстро шагает в переднюю часть палатки: невысокий человек, полевая камуфляжная форма густо накрахмалена, красное лицо и руки странно контрастируют с зелёной тканью. Малвейни знал, что Симпсон был молоденьким лейтенантом в Корее в то же самое время, когда он сам там служил, хоть они тогда и не знали друг друга. Внешне Симпсон проделал прекрасную работу: заработал 'Серебряную звезду' и 'Пурпурное сердце', и его характеристики были прекрасны. Но 'матросский телеграф' сообщал, что были и болезненный развод, и проблемы с алкоголем. Но тогда, чёрт возьми, разводы и выпивка не были необычными проблемами в корпусе морской пехоты. Малвейни смотрел, как Симпсон берёт указку Адамса и поворачивается к нему, ожидая разрешения. Малвейни видел также, что Симпсон, по обыкновению, ужасно нервничает. Всегда можно было с уверенностью определить, когда Симпсон не знает, о чём говорит. Симпсон повернулся к карте и начал доклад. Показав диспозицию рот, он сделал эффектную паузу: 'Как вы можете видеть, сэр, расположив мои роты по дуге здесь, здесь и здесь, – указка точно ткнула в карту на каждом здесь, фиксируя местонахождение от 175 до 200 морпехов при каждом тычке, – а также для обеспечения безопасности артбатареи 'гольф' имея роту 'браво' здесь на Маттерхорне, – хоп – я нахожу целесообразным передислоцировать мою тактическую штаб-квартиру немедленно на Маттерхорн, чтобы управлять операциями лично. Так как рота 'браво' имела контакт здесь, – хоп – а рота 'альфа' здесь, – хоп – я уверен, что мы имеем дело со значительным подразделением СВА, действующим в этом районе. Тайник продуктов и боеприпасов, обнаруженный три дня назад ротой 'чарли' здесь, – хоп – а также блиндажный комплекс, который рота 'альфа' выявила на прошлой неделе здесь, – хоп – всё указывает на то, что этот район вскоре окажется очень результативным. Я намерен оказаться в гуще событий, когда запахнет жареным. Поэтому я уже отдал приказ моему штабу начать планирование перемещения моей штаб-квартиры на Маттерхорн'.

Малвейни безучастно посмотрел на Симпсона. Как раз тогда, когда он размышлял о том, чтобы задействовать Симпсона в совместной операции на равнине, этот сукин сын решил проявить воинственность и перебраться в лес. Как будто находиться в лесу и не иметь возможности видеть своих бойцов лучше, чем оставаться на ВБВ и не иметь возможности видеть своих бойцов. Впрочем, Малвейни не мог ещё говорить об операции. Его командиры оказались бы в крайнем затруднении, гадая, кто же будет тянуть жребий и брать курс на равнины, в то время как южные гуки валяют дурака вокруг своих проклятых разорённых деревень; и его старый друг, а ныне командир дивизии генерал Найтцель, мог бы замолвить словечко курирующему I Корпус трёхзвёздному армейскому генералу, который мог бы доложить Абрамсу в Сайгон, что морская пехота 'сотрудничает в полном объёме' с правительством Республики Вьетнам.

Кто-то закашлял. Симпсон казался неуверенным, не зная, что делать, и посмотрел на Блейкли, ища поддержки. Блейкли свёл брови вместе и слегка кивнул, дескать, нужно просто подождать.

– Прекрасно, Симпсон, прекрасно, – сказал Малвейни. Рота 'браво'. Он порылся в своей памяти. Рота 'браво'. Разве не командует 'браво' молоденький первый лейтенант? Фитч, кажется? Ведь это он обнаружил склад боеприпасов и те 122-миллиметровые реактивные снаряды на границе с Лаосом возле горы Ко-Рок? Теперь Малвейни вспомнил. Он, Найтцель и ещё кто-то из армейского генералитета вылетали туда сделать пару снимков, и Симпсон кружил вокруг их группы, но офицеры не обращали на него внимания и из кожи вон лезли, чтобы похлопать Фитча по спине. Наверное, Симпсон просто не мог вынести, что не он попал в центр внимания. Малвейни легко может задвинуть Симпсона назад, если понадобится. Тот юный Фитч – счастливчик. Удача – свойство хорошего офицера, как считал Наполеон. А Наполеон в этом дерьме кое-что смыслил. Тогда фотография Фитча во второй раз появилась в 'Старз энд Страйпс'. Первый раз был, когда он только-только принял роту от Блэка, когда Блэк потерял ногу. Парень в ДМЗ вывел с боем роту из настоящего бутерброда из говна. Господи, вот ведь невезуха случилась у Блэком с этой ногой. Хороший кадровый офицер. А Фитч из резервистов, если Малвейни правильно запомнил. Господи, да они сейчас все резервисты. Всех кадровых пережёвывает эта… история, что здесь происходит. Всё-таки паренёк был удачлив. До сих пор. Что касается Симпсона с его внезапной блажью выдвинуться в лес, то никогда не вредно поощрить инициативу, даже если инициатива поступает в неподходящее время. И Симпсон может оказаться прав. Эта череда недавних перестрелок… Наверное, он мог бы поступить компромиссно и отвести только две из рот Симпсона. Кто знает и кому какое дело, собирается Симпсон туда, чтобы лучше управлять своими бойцами или просто чтобы оказаться в центре внимания? Не войне имеют значения действия, а не мотивы. 'Не подставляйте задницу под пулемёты гуков, когда полетите, Симпсон'.

Меллас нашёл Хока за приготовлением кофе в своей помятой кружке на печке, изготовленной из какой-то дрянной жестянки. Горели таблетки сухого горючего, которое даже на расстоянии причиняло боль носовым проходам Мелласа.

– Я бы хотел выдвинуть Райдера и его команду на что-то вроде медали, – сказал Меллас. – Они сегодня отлично справились с работой.

Хок ответил не сразу. Он смотрел, как маленькие пузырьки появляются на дне кружки и взметаются при малейших колебаниях пламени от сухого горючего. 'Здесь не военно-воздушные силы, Меллас'.

– Ну, так и хрен на них. Мы там проделали сегодня чертовски хорошую работу. – Произнеся это, Меллас тут же понял, что оступился. Он почувствовал, как начинает краснеть его лицо. – Я не хотел сказать, что…

– Херню ты не хотел сказать, – Хок бросил взгляд на Мелласа, сверкнув глазами. Он снова уставился на кружку. Меллас понял, что Хок даёт ему шанс выкрутиться. Затем, не поднимая глаз, Хок сказал: 'Слушай, Меллас, это в ВМФ или ВВС дают медали за то, что морпехи считают просто своей работой. В корпусе МП медали дают за то, чтобы быть немного храбрее, чем при выполнении просто своей работы.- Он посмотрел на Мелласа. – Ты попадаешь в передрягу, где выдают медали, либо потому что тебе не повезло и ты должен был исправлять положение, либо потому что сглупил и тоже должен был исправить положение. Будь осторожен со своими желаниями'.

– Я не хотел тебя разозлить, – сказал Меллас. – Я лишь хотел…

– Прикрыть рот, да? – Хок повернулся к Мелласу. Очень ровным голосом он сказал: 'Меллас, мне глубоко насрать, хотел ты меня злить или нет. Я просто хочу разобраться, хочешь ли ты убивать моих друзей или нет, и сейчас я очень даже не уверен'.

Показалось, что сухое горючее в печке шипит очень громко.

Меллас первый нарушил молчание: 'Хорошо, это я хотел медаль. Но это не значит, что Райдер или Шулер её не заслуживают'.

В ответ на честность Хок немного смягчился: 'Что ж, тебе хватает настойчивости. – Он вздохнул. – Послушай. Все хотят медалей. Это не грех. Когда я впервые попал сюда, я тоже хотел одну. Но когда побудешь здесь подольше, чтобы понять, чего они стоят, то они уже не кажутся такими охренительно блестящими'. – Он коротко взглянул на Мелласа, чтоб увидеть, понял ли он. Затем всыпал в кипящую воду два пакетика растворимого кофе и два пакетика сахара. Помешал палочкой.

– Прости, – сказал Меллас.

Хок заметно смягчился. Он протянул дымящуюся кружку и улыбнулся: 'Ладно, Меллас, выпей вот это. Врачует все хвори, даже тщеславие и честолюбие. А упрёк потому и колется, что правда'.

Меллас принял кофе и улыбнулся: 'Бенждамин Франклин'.

– Вот уж хрен. Мой дядюшка Арт, поэт.

– Бенджамин Франклин. Арт чуток слямзил.

– Да? Вот так всегда. Никогда не угадаешь с дядей Артуром. Мы даже не уверены, от деда ли зачала его бабка.

Оба молчали, пока Меллас отхлёбывал.

– Наверное, мы сможем досрочно присвоить Райдеру званием младшего капрала, – сказал Хок. – Это хотя бы даст ему немного больше денег. Конечно, тебе придётся написать, что всё было как при грёбаных Чапультепеке и Белло-Вуде вместе взятых и что Райдер – вылитый Чести Пуллер.

– Насколько длинным должно быть описание?

– А я что, похож на сраного учителя английского языка?

– Разве нельзя задать серьёзный вопрос?

– Что это ты, нахрен, такой серьёзный? – спросил Хок.

– Не всегда.

– Я тоже не всегда.

Так они стояли и смотрели друг на друга, вдруг заглянув чуть дальше своих формальных отношений.

– Гудвин говорил, ты учился в Гарварде? – сказал Хок.

– В Принстоне.

– Все они, блин, одинаковые. Те же парни с кисточками на грёбаных мокасинах, те же грёбаные коммунистические курсы.

Он вернул кофе Мелласу.

Меллас сделал два глотка, стараясь не обжечь губы о горячий металл и вернул кружку Хоку. 'А ты в каком колледже учился?' – спросил Меллас, колеблясь, как действовать дальше.

Хок осторожно глотнул и облизал верхнюю губу: ' 'К' в четвёртой степени'.

– А?

– Колледж коммьюнити, Кейп-Код. Два последних года учился в университете Массачусетса.

Меллас кивнул и присел на корточки, подсознательно подражая остальным морпехам, которые проделывали так, чтобы не замочить штаны на заднице.

– А все-таки, какого хрена ты забыл в Промежности? – спросил Хок. – Все вы, хреновы ребята из 'Лиги плюща', имеете бабки, чтоб откосить. Врачи, психиатры, магистратура, гомосексуальные тенденции. Господи! – Он с подозрением посмотрел на Мелласа. – Или вы с Гудвином парите мне мозги о том, где ты учился?

Меллас помолчал, как обычно, взвешивая ответ: 'Я поступил, когда мне было восемнадцать, до того, как пойти в колледж. Я вырос в маленьком городке лесорубов в Орегоне, где любой парень, кто хоть чего-нибудь стоит, отбывает свой срок на службе. Именно так все и говорят – служба. Тогда ещё не было никакой войны, и мне надо было поступать в колледж на стипендию и зарабатывать деньги летом. Мне присвоили звание младшего капрала резерва, и мне не нужно было проходить службу подготовки офицеров резерва ВМФ'.

– Всё равно ты мог откосить, когда началась война. У таких, как ты, должны быть всякие связи в призывными пунктами и конгрессменами.

– Вовсе нет.

– Не свисти.

Меллас колебался. У многих его товарищей по Принстону действительно были связи, о которых говорил Хок. У него же и у его друзей по средней школе в Ниванне – никаких. Он хотел сказать Хоку, что поступить в Принстон совсем не то, что иметь отца, который учился в Принстоне, но не стал. 'Не знаю. Просто казалось, что все другие парни тоже идут'.

– И президент не лжёт. Он, должно быть, знает что-то, чего не знаем мы.

– Верно, – сказал Меллас.

– Ты всё же мог перевестись в ВМФ. Все остальные твои напыщенные дружки поступили в ВМФ, ведь так? По крайней мере, те, кто не выносил себе мозг и не пыхал травку на митингах в защиту мира.

– Да. В основном. Те, кто куда-нибудь поступил. Парочка поступила в ЦРУ, – добавил он, чувствуя себя немного защитником своих друзей. Хок подал Мелласу дымящуюся банку из-под груш. Меллас, улыбаясь подшучиванию над собой, пожонглировал банкой из руки в руку. 'Наверное, я просто дурак, раз хочу быть другим. Так много ребят старается попасть в школу подготовки кандидатов в офицеры ВМФ, что у ВМФ скоро соскребать краску будут только грёбаные энсины'.

– Угу. Настоящие счастливые энсины.

Меллас засмеялся, сделал ещё один глоток и передал кружку Хоку.

Хок глотнул кофе, пристально взирая на Мелласа поверх края консервной банки: 'Знаешь, могу поспорить, что ты подумываешь выдвигаться в Конгресс в качестве бывалого морпеха'.

***

Тем же вечером на командирском совещании Фитч доложил о плане скорейшей переброски штабной группы батальона на Маттерхорн. Роль роты 'браво' по плану заключалась в том, чтобы завалить пулемёт СВА.

Впервые Гудвин заговорил добровольно: 'Эй, Джек. У меня есть соображения, и завтра я хочу попробовать'.

– Растолкуй, – сказал Фитч. Он передал Гудвину свою карту.

– Возьмём грёбаный пулемётный расчёт гуков, – сказал Гудвин. – Оба раза они стреляли с восточной стороны, так? А когда Меллас напоролся на них, они свалили на юг. Но юг – это вниз под гору и ничего кроме бамбука и слоновой травы. На север – скалы и прочая херня. Это значит, что они работают на южной стороне горы, вот тут, – Гудвин показал на запад, – между нами и Лаосом, но не слишком далеко, потому что иначе они много потеряли бы в высоте. Они ведь не тупее нас, и я уверен на все сто, что им бы не хотелось таскаться с этим пулемётом в гору каждый день, только чтобы иметь шанс пальнуть по вертушке. Но я бы не залезал и слишком высоко, чтобы не таскаться ещё и за водой.

Меллас позавидовал практической логике Гудвина.

– Ладно, Гудвин, – сказал Фитч, – доложи свой маршрут, а мы подготовим его до твоего ухода.

– Не надо подготовки, Джек.

– Ты уверен?

– Мне не нужны подсказки. Я иду как раз туда, где они засели, Джек. – Гудвин немного подтянул к себе карту Фитча. Он прищурился, и его большой палец указал на маленький отрог на большом хребте. – Вот сюда.

Все уставились на точку. Меллас вопросительно посмотрел на Хока. Хок пожал плечами.

Гудвин вышел до зари с одним из своих трёх отделений, направившись на запад, в сторону Лаоса. Меллас двинулся на юг с Джейкобсом и вторым отделением своего взвода вниз по длинному выступу, ведшему на дно долины.

Они медленно двигались в густых джунглях вдоль гребня выступа, когда услышали, как началась перестрелка. Хоть они и находились в добрых двух километрах от Гудвина, грохот М-16 был столь силён, что все попадали в грязь.

Меллас схватил трубку у Гамильтона и стал слушать.

– … Чёрт побери, я не знаю, сколько их, Джек! Я занят!

– 'Браво-два', 'браво-два', это 'браво-шесть'. 'Большой Джон' требует от тебя донесение о местонахождении. Приём!

Никто не ответил. Вдруг наступила полная тишина.

– 'Браво-два', вернись на грёбаную связь! Приём.

Снова загремела стрельба, и перекатывающиеся над ними звуки теперь чередовались с глухими разрывами ручных гранат. Меллас достал компас и по звуку определил азимут. Загремел бесконечный оглушительный взрыв, заставивший запрыгать его сердце. Меллас включил трубку передатчика: ' 'Браво-шесть', это 'командир-раз'. Я взял азимут на звук, это три-четыре-ноль. Моя позиция шесть-семь-один-пять-один-девять. Приём'. – Меллас и Фитч оба понимали, что Меллас сильно рискует, подставляет собственный отряд под миномётный и артиллерийский огонь СВА, раскрывая по рации свою позицию, чтобы сообщить Фитчу второй пеленг по компасу для определения точного местоположения Гудвина.

Голос Фитча ответил: 'Понял тебя: три-четыре-ноль. – Последовала короткая пауза. – Он как раз там, где собирался быть. Ты знаешь точку? Приём'.

– Уже иду! – Меллас вдруг почувствовал себя нужным, важным, спешащим на помощь товарищу.

Бросок обернулся разочарованием, когда морпехи с проклятиями врубились в равнодушные джунгли. Меллас подгонял их и сам махал мачете, когда подходила очередь. Стрельба поутихла. Потом совсем прекратилась.

Соединились они примерно через час. Оба отряда были измотаны, но отделение Гудвина несло на себе винтовку СКС, автомат АК-47 и длинноствольный русский 12,7-мм пулемёт ДШКМ плюс несколько металлических коробок с патронными лентами и тяжёлый паукообразный треножник. Ещё были обычные пряжки от ремней, водяные трубы, знаки отличия и пуговицы – всё годное для обмена. Одного парня довольно серьёзно ранило, и он ковылял между двумя товарищами, но настоящая опасность его миновала. Гудвина и самого чиркнуло пулей по правому уху. Оторвало небольшой кусочек плоти и хряща и оставило тонкую кровавую дорожку на шее.

– Эй, Джек! – бухнул он Мелласу, держась за ухо. Его голос был неестественно громкий из-за временной потери слуха. Он потянул за окровавленную мочку. – Посмотри! Грёбаное 'Пурпурное сердце'! – Он засмеялся от восторга и адреналина. – Ещё два таких, и я уберусь из этой блядской дыры!

Меллас выдавил улыбку. Хорошо известно, что после трёх ранений корпус МП считал получившего их слишком издёрганным, слишком невезучим или слишком глупым, чтобы оставаться эффективным в бою. Парни обоих отделений засмеялись. Бойцы второго взвода наперебой рассказывали о том, как Гудвин захватил врасплох небольшой пулемётный расчёт, ползком добравшись до его позиции, обстреляв и забросав гранатами из-за грубого бревенчатого заграждения. Они убили троих. Остальные бежали.

К моменту, когда они достигли периметра, все парни уже называли Гудвина 'Шрамом'.

Меллас понимал, каким незамысловатым и обыкновенным, может быть, даже нерешительным должен выглядеть он рядом с Гудвином. Он ещё не мог воспользоваться словом 'ссыкло', но где-то глубоко в душе этот страх, ещё не названный, уже засел.

На другой день штаб батальона прилетел на Маттерхорн.

Лейтенат Хок стоял возле палатки Фитча, засунув руки в карманы полевой куртки. Он чувствовал себя оккупированным. Рота 'браво' пришла на Маттерхорн через девственные джунгли и раздвинула джунгли, образовав поляну чистого пространства на вершине Маттерхорна, и всё это под постоянным беспокоящим огнём пулемётного расчёта. А сейчас группа батальонного КП влетает на вертушках, выкатывает экипировку мешок за мешком, консервированные продукты, рации, алкогольные напитки и журналы. Хоку хотелось верить, что это чистое совпадение, что они прибыли сразу на следующий день после того, как Гудвин заграбастал пулемёт азиатов.

Рядовые, в основном радисты и каптёры, рыли большие блиндажи и наполняли мешки песком. Хок понимал, что они делают то, что приказано, но негодовал и на них. Ещё больше его приводило в ярость то, как Фитч причёсывался и брился уже второй раз за день, чтобы встретить полковника и 'Третьего', Блейкли.

– Блядь! – сказал он вслух и полез назад в палатку за сигарой. Там сидели Релсник и Поллак, играли в джин и следили за рациями.

– Есть новости от наших 'рыжих псов'? – спросил Хок, автоматически смещая систему координат на карту в голове, на которой он постоянно отмечал позиции боевых дозоров роты.

– Не-а, – отсветил Поллак. – Если не считать того, что грёбаный лейтенант Кендалл сообщил своё местоположение на километр в сторону от того, что радировал Дэниелс сразу после него, поэтому я поставил их туда, где сказал Дэниелс. – Он вернулся к картам в своих руках.

Не в первый раз Кендалл ошибался при чтении карт, и Хок, так же как и Поллак, понимал, что Дэниелс, скорее всего, прав. Он также понимал, что Дэниелс, вероятно, передал координаты, чтобы поправить Кендалла. Он решил не выговаривать по рации за несоответствие. Он отдельно поговорит потом с Кендаллом и Дэниелсом. Он выбрался назад в серый день и закурил предпоследнюю сигару. Он сделал долгую медленную затяжку, смакуя ощущение, в особенности тёплую сухость дыма. 'Блядь!' – снова сказал он, имея в виду постоянные дожди. Затем ему пришло в голову, что раз сюда перебрался батальон, то в нём должен быть кто-то, у кого можно купить сигары. Он улыбнулся, глазами пробежался по линиям окопов, в то же время осматривая местность и думая о координатах патрулей.

Фитч обдумывал предыдущие патрули, не текущие. Медленно поднимаясь вверх по склону, он оттачивал свои аргументы, объясняющие, почему так долго возились с пулемётом гуков. Он приподнял континентальную форменную кепи, пригладил волосы и плотнее надвинул её на макушку. Увидев, как Симпсон и Блейкли склонились над картой и временами бросают взгляды вниз на долину, он коротко вздохнул и через площадку высадки направился к ним.

– Вы хотели видеть меня, сэр? – спросил он, козыряя обоим.

– Никаких приветствий, лейтенант, – небрежно сказал Симпсон. – Мы ведь не хотим, чтобы другой пулемёт гуков снял Блейкли, не так ли? – Фитч опустил руку, а Блейкли засмеялся. – Хорошо быть в лесу, – сказал Симпсон почти отстранённо. Он поднёс бинокль к глазам и посмотрел на долину.

– У тебя всё в порядке, Тигр? – спросил Блейкли.

– Так точно, сэр, – сказал Фитч.

Наконец, опустив бинокль, Симпсон повернулся к нему: 'Ты знаешь, что делать, когда убиваешь гуков, лейтенант?'

Фитч замешкался с ответом: 'Сэр?'

Выговаривая каждое слово, словно разговаривая с ребёнком, Симпсон повторил: 'Что ты делаешь, когда убиваешь гуков, лейтенант?'

– Я, э-э, сэр?..

– Не знаешь, да?

– Э-э, нет, сэр. То есть я не совсем понимаю, о чём господин полковник спрашивает.

– Я спрашиваю о грёбаных разведданных, лейтенант. Грёбаных разведданных. Ты знаешь, что это такое?

– Так точно, сэр, знаю. Сэр.

– Что-то не похоже, – Симпсон повернулся к Блейки, словно делясь с ним секретом. Блейкли кивнул, и Симпсон продолжал, – Позволь мне тебе помочь. Знаешь, не всегда найдутся в корпусе МП фотографы, чтобы подготовить за тебя отчёт о боевых действиях. – Он улыбнулся, но явно не по-доброму. Блейкли сделал то же самое. Фитч неуверенно улыбнулся в ответ. – Разведданные, лейтенант, – продолжал Симпсон, – строятся на тщательном сборе мелочей. Понимаешь, да? Это не результат театральных поисков. Это результат тяжёлого труда, постоянного внимания к деталям, к мелочам. Ме-ло-чам.

– Так точно, сэр.

– Когда получаешь мёртвых гуков, ты собираешь всё. Планшеты, нашивки, письма – всё. Выворачиваешь карманы. Забираешь оружие, вещмешки. Пытаешься распознать их запахи, чтобы понять, что они ели на обед. Следишь за моей мыслью, лейтенант?

– Так точно, сэр.

– Хорошо. Я больше не потерплю провалов в разведывательной работе.

– Так точно, сэр.

– Я рад, что ты, в конце концов, разобрался с пулемётным расчётом гуков. Сколько патрулей у тебя выходит в день?

– Три, сэр.

– Мало, правда? Две блядские недели.

– Сэр, мы в то же время устраивали базу огневой поддержки и линии боевых окопов.

– У каждого есть проблемы, Шкипер.

– Сэр, мы всё-таки добрались до пулемёта. И при этом никого не потеряли. И мы притащили его сюда вместе с АК и СКС.

– И из какой же они части?

Фитч облизнул губы. 'Не знаю, сэр', – наконец, ответил он. Он понимал, раз батальон выдал вероятную цель у Мелласа за подтверждённую, нет смысла объяснять Симпсону, что не было трупов, которых можно было бы найти. С другой стороны, Гудвин определённо подстрелил троих, но вернулся назад с трофейным оружием и барахлом – кукарекая как петух, ребята прозвали его Шрамом, – и без всяких разведданных. Фитч почти улыбнулся при этом воспоминании, несмотря на тот факт, что именно за это его сейчас и распекают. 'Блядь, – подумал он, – да они же по-всякому из сраной 312-ой стальной дивизии, и всем об этом известно, в том числе и тебе, Симпсон!'

– Вот видишь, лейтенант, ты не только не смог проявить агрессивность в патрулировании, но ещё и пренебрёг собственной обороной.

– Сэр?

– Твои линии, лейтенант. Твои линии. Они полностью открыты для удара артиллерии.

– Сэр, э-э… Ближайшая артиллерия гуков находится на Ко-Роке, насколько мы знаем. Это дальше, чем была наша на Эйгере.

– А ты у нас тот, кто нашёл все грёбаные 122-мм снаряды.

– Знаю, сэр. Но гуки обычно не тратят такие снаряды на малые пехотные позиции. Они для подавления вещей покрупнее.

– Ты сейчас читаешь мысли Зиапа?

– Никак нет, сэр. Я не хотел сказать… то есть я ничего не знаю наверняка, но…

– Вот именно. Ничего наверняка. У тебя уходит целая вечность, чтобы найти пулемёт, за который 'Лесоруб-шесть' развальцевал мне всю задницу, и вот я выдвигаюсь сюда, а твои сраные линии – сплошной бардак и полностью открыты артиллерийским ударам!

– Сэр, вы говорите о том, что мы должны установить перекрытия на стрелковые ячейки?

– Что ж, Блейкли, – сказал Симпсон, поворачиваясь к Третьему и улыбаясь. – Похоже, в школе основной подготовки ещё преподают начала оборонительной тактики пехоты.

– Так точно, сэр, – сказал Блейкли.

Симпсон снова повернулся к Фитчу: 'Правильно, лейтенант Фитч. Я хочу, чтобы эти линии подготовили к ударам артиллерии. Артиллерии, лейтенант. К реактивным снарядам, а не только минам. У тебя есть три дня'.

– Сэр, войска стоят на переднем крае. У нас нет ни цепных пил, ни больших лопат, ни металлических сеток. Чёрт, даже мешков для песка едва хватает. То есть их берут и ваши люди, и артиллеристы…

– Правильно. Готовятся к артналёту. – Симпсон снова посмотрел на долину в бинокль. – В Корее гуки всегда били по нам из пушек, прежде чем идти в атаку. Не переживай о мешках, лейтенант. Я их уже заказал. Я уверен, ты найдёшь способ, как установить перекрытия.

Фитч понял, что он может быть свободен, но сделал последнюю попытку: 'Сэр, могу я обратиться? Я понимаю, вы правы насчёт артиллерии. Нам будет гораздо безопасней с перекрытиями, но… Сэр, бойцы в роте будут нервничать, если не смогут ни видеть, ни слышать; так мы как бы чувствуем, то есть даже когда капитан Блэк командовал ротой до меня, мы всегда делали так, чтобы максимально усилить возможность слышать и видеть, и допускали небольшой риск артиллерийского удара. Это что-то вроде СПД, сэр'.

– Стандартный порядок действий изменился, лейтенант. Я не собираюсь из-за чьей-то лени терять добрых морпехов под артналётами.

– Сэр!

– Что?

– Сэр, они не ленивые. Они уставшие.

– Я говорю не о рядовых, лейтенант.

– Да, сэр.

– Теперь я хочу видеть перекрытия на грёбаных окопах. Три дня, Шкипер.

– Слушаюсь, сэр.

***

Наполовину скурив предпоследнюю сигару, Хок увидел, как Фитч скользит вниз по склону горы. 'Как всё прошло?' – спросил он.

Фитч рассказал.

– Ты с ним спорил?

Фитч помедлил, глядя в землю. 'Конечно'.

– Вот блядь, Джим! Мало нам трудностей. Почему бы нам не построить линию Зигфрида? Нет – пирамиду Хеопса! Хватает нам рабской работы.

Хок оставил Фитча сидеть на корточках под моросящим дождём и в раздражении отправился искать Кэссиди.

Опрятная палатка Кэссиди содержалась в должном порядке. Виновка и патроны висели на тщательно оструганных колышках, вбитых в деревянную тару из-под боеприпасов, образующую стену. Кэссиди рассматривал фотографию жены и трёхлетнего сына, когда голова Хока просунулась в проём. Он махнул рукой заходить, и Хок вывалил на него проблему с блиндажами.

Кэссиди оветил не сразу. Он показал Хоку фотографию: 'Как думаешь, он станет когда-нибудь морпехом?'

– Конечно, комендор, – Хок понимал, что нужно сказать что-то ещё, но не смог ничего придумать. Наступила неловкая тишина. Хок нарушил молчание: 'Поэтому я хотел бы знать, может быть, ты мог бы повидаться с сержант-майором. Я слышал, он бывал в бою. Может, он мог бы переговорить с полковником об этом'.

Кэссиди прокашлялся: 'Я не хочу выглядеть как хренов нытик, лейтенант, в особенности перед сержант-майором'.

– Но ведь он для того и существует, или не так? Разве он не выражает точку зрения рядовых? Кэссиди, эти парни измотаны.

– Да, но… – Кэссиди скатился с 'резиновой леди' и посмотрел на плащ-палатку, колышущуюся под сырым бризом. – Стоит получить репутацию нытика – и тебе, нахрен, конец. – Он посмотрел на Хока почти умоляюще. – Если я получу класс Е-7, мы сможем завести ещё одного ребёнка, может быть, и пианино.

Хок был разочарован в Кэссиди. 'Ладно, комендор, я понял тебя. Просто хотел послушать, что ты думаешь об этой идее'. Он вышел из палатки.

Кэссиди долго лежал, прислушиваясь к дождевой капели, шуршащей по плащ-палатке. Он был действующим ротным комендором в боевой группе, хоть пока что только штаб-сержант, класс Е-6. Это много значило для продвижения по службе к комендор-сержанту, класс Е-7. Жена будет гордиться. Сын. Но если он пожалуется сержант-майору… Окажись штаб-сержант не с той стороны от батальонного сержант-майора, он останется штаб-сержантом на очень долгое время.

– Блядь! – наконец, заорал он и полез из палатки.

Кэссиди нашёл сержант-майора Нэппа за инспекцией строительства командного блиндажа. Форма Нэппа сияла чистой, чёрные ботинки сверкали. Он выглядел как бизнес-управляющий в запасе при исполнении служебных обязанностей на выходных. Впрочем, Кэссиди знал, что в молодые годы сержант-майор участвовал в битве за Тараву.

Перекинувшись обычными фразами, Кэссиди сказал, что у него проблема. 'Это касается приказа укрыть стрелковые ячейки настилами'.

– Я не слышал об этом.

– Полковник сказал шкиперу, что у нас есть три дня, чтобы укрыть окопы настилами. Он хочет, чтобы их обложили мешками с песком, чтоб были щели для винтовок и для М-60. Понимаете? 'Пушки острова Наварон'. – Сержант-майор сидел и смотрел на него. Кэссиди заёрзал. – Ну, так вот, чёрт побери, сержант-майор, это охренительно тупой приказ. Ведь надо и видеть, и слышать, а это ни хрена не получится из грёбаной пещеры, да ещё если дождь забарабанит по перекрытию. Грёбаные азиаты просочатся и ударят по нам, слепым, с тыла, если мы не услышим их. Бойцы измучены. Мы только и делаем, что патрулируем вокруг этой хрени, строим грёбаную зону высадки, укладываем блядскую колючку, расчищаем сектора обстрела – и всё это одними сраными ножами и лопатками. Наши руки сочатся гноем.

– Вы говорите о своём командире, штаб-сержант Кэссиди, – тихо сказал Нэпп.

Кэссиди сглотнул. 'Да, сержант-майор. – Он чувствовал, как горит его лицо. – Если в нас ударят, значит, ночью к нам подкрались сапёры. Гуки не будут обстреливать нас из пушек. Они не будут тратить на нас боеприпасы, которые тащили по ночам больше четырёх сотен километров под ударами с воздуха на грёбаную гору, подобную этой. – Сержант-майор бесстрастно слушал. Выслушивать младших по званию сержантов было частью его работы. Видя равнодушие Нэппа, Кэссиди повысил голос. – Они подкрадутся, мать их так. Маленьких ублюдков нужно слышать. Я не понимаю, почему парни должны сами для себя устраивать хреновы могилы'.

– Итак, чего вы от меня-то хотите?

– Я не нытик, сержант-майор, и у нас чертовски хорошая рота морпехов. Мы делаем то, что прикажут, без разговоров, но я думаю, что полковник не понимает ситуации, вот и всё. Здесь не Корея, мать её. Может быть, вы могли бы с ним поговорить.

– Почему это не сделать лейтенанту Фитчу?

– Думаю, он уже пробовал.

– Тогда что же я могу?

Кэссиди видел, что сержант-майор не собирается палец о палец ударить, чтобы выручить молоденького штаб-сержанта, который чувствует, что переработал, а ему за это не доплатили.

Нэпп похлопал Кэссиди по плечу: 'Вот что я скажу, штаб-сержант Кэссиди, я посмотрю, можно ли будет подкинуть вам на помощь бойцов после того, как мы закончим с устройством КП. Может быть, мне удастся раздобыть цепную пилу или даже две. Господи, да всё что угодно. Только попросите'.

Кэссиди устало побрёл вниз, понимая, что и репутацию свою подпортил с сержант-майором, и парней из роты подвёл. Он проклинал свой характер.

К утру на горе бушевала полноценная буря. Весь день сбиваемый ветром взвод двигался кое-как, едва шевеля окоченевшими руками, которыми стало ещё трудней, чем прежде, хвататься за лопатки и ножи. Мелласу казалось страшно ненужным возвращаться к изнурительной работе копать и рубить как раз в тот момент, когда они уже подошли к той точке, в которой могли начинать работу со своими жилыми помещениями. Всё же они копали и рубили, находя смысл своих действий в малых прозаических задачах и выбрасывая из головы более весомые вопросы, которые привели бы лишь к отчаянию.

Ванкувер и Шулер, меняясь, наполняли мешки: один держал горловину мешка, другой кидал в него лопатой липкую глину. Для Ванкувера каждый мешок был просто мешком – один наполненный мешок сменялся следующим. Маленький инструмент обжигал его волдыри и раны. Он видел, как кровь и гной от тропической язвы на пальцах и запястье разбавляются грязью и дождевой водой. Время от времени он останавливался, чтобы обтереть руки о штаны, даже не думая, что ему в них ещё спать. Постепенно вскоре всё слилось в единый сальный состав, смешавшись с мочой, которую он не мог полностью удержать, потому что продрог, со спермой от последнего эротического сна, с какао, пролитым за день до этого, с соплями, которые обтирал о штаны, с гноем из язв на коже, с кровью лопнувших пиявок и со слезами, которые утирал украдкой, чтобы никто не видел его тоску по дому. За исключением своего роста и той роли, которую он на себя принял – или которую приобрёл, Ванкувер ничем не отличался от любого другого подростка во взводе. Он знал, что эта роль ободряет остальных, и должен был признать, что ему нравится её играть из-за того, что она давала его товарищам и ему самому. Ему нравилось уважение – чёрт, да он был почти знаменитостью. Но он полностью сознавал, чего оно стоило. Становиться в голове колонны страшило его всякий раз, и всякий раз что-то толкало его встать в голове.

Бройер подсчитал, что ему хватит шестнадцати небольших брёвен, чтобы закончить блиндаж. Он встал не колени перед первым бревном и прищурился сквозь очки, не имея охоты начинать. Его рука опухла. Он поранил её о 'бритвенную траву' двумя днями ранее, и в рану попала инфекция. Он ходил к санитару, но Фредриксон смог только помазать её какой-то красной дрянью да выдать немного дарвона, чтобы унять боль. Когда он брался за рукоятку ножа, то от боли хотелось сунуть ладонь подмышку и утолять боль теплом своего тела.

Он рубанул по бревну ножом. Боль была ужасная. Оставив лишь маленькую царапину, нож отскочил от твёрдой древесины. Он уставился на царапину. Он взялся за нож левой рукой и попробовал снова. С левой рукой он был беспомощен: нож просто отскакивал от дерева вместо того, чтобы врезаться в него.

– Нужно разозлиться на него, – сказал Янковиц, неожиданно появляясь из-за спины. – Вот так. – Он взял нож из рук Бройера и с проклятиями набросился на бревно. Опять и опять он сыпал удары по дереву большим ножом, выкрикивал скверные слова. От дерева летели мелкие щепки. Вдруг Янк остановился и улыбнулся. Он метнул нож в бревно, нож воткнулся и завибрировал. – Восемь паршивых дней до встречи с Сюзи в Бангкоке, – сказал он. И пошёл по линии окопов дальше.

Когда второе отделение вернулось из дозора, Джейкобс немедленно отметил, как сильно оно отстало в постройке блиндажей, хотя лейтенант Меллас и сержант Басс обещали ему, что отделения, не вышедшие на патрулирование, будут работать одинаково усердно по всему сектору взвода. Пулемётная позиция Хиппи, однако, уже имела вокруг себя начало стенки, а также несколько довольно кривых стволов, от которых, как предположил Джейк, отказались другие отделения. Он устало уселся в грязь и свесил ноги в окоп.

Хиппи снял очки в тонкой металлической оправе и протёр рубашкой. Он поднял их навстречу дождю и посмотрел сквозь стёкла. Вернул их на нос и, морщась, медленно снял ботинки. Он осторожно стянул мокрые носки с бледных и распухших ног.

– Неважно выглядят, – сказал Джейк.

Хиппи хмыкнул. Он помассировал ступни. 'Вот так'. Он растирал их несколько минут, потом, кривясь, снова надел ботинки и начал разбирать пулемёт, чтобы вычистить грязь и траву.

Джейку отчаянно хотелось, чтобы вернулся Фишер, но Фишер уехал. Очень просто – увезён, и вот теперь он болтает ногами здесь, на пулемётной позиции Хиппи, все устали, грёбаный дождь хлещет по земле, его отделение без блиндажей и осталось всего два дня на их устройство.

– Никто сегодня ни хрена за нас не сделал, – сказал Джейк. Он пнул по стенке окопа, и ком грязи плюхнулся в воду. Он увидел, как из сектора Шулера к ним приближается лейтенант Меллас.

Меллас присел на корточки возле окопа: 'Подумал: избавлю-ка тебя от необходимости тащиться в гору, чтоб доложить мне о результатах'.

Джейк отметил про себя, что Меллас весь в грязи и утомлён, и ему сделалось приятно от мысли, что лейтенант тоже работает в окопах. 'Нечего докладывать, сэр. Ничего кроме дождя и грёбаных джунглей'.

– Никаких следов? Ничего?

– Вы же бывали там. Ничего.

Дождь вдруг накрыл их сплошной пеленой. Крохотными водопадами вода побежала с каски Джейку на нос и за шиворот. Джей смотрел на линии окопов. 'Я вижу, сегодня много потрудились над нашими блиндажами, сэр'.

Меллас быстро оглянулся: 'Делали всё, что могли. Поскольку были заняты, а вы, ребята, свинтили на прогулку по парку'.

Хиппи клацнул на место затвор пулемёта, заставив вздрогнуть и Джейка, и Мелласа. 'Скажите мне, лейтенант, – сказал Хиппи. – Просто скажите мне, где здесь находится золото'.

– Золото? – оторопел Меллас, но Джейк понял, что Хиппи борется с чем-то глубоко засевшим внутри. Он видел, как ходят желваки Хиппи, пытающегося скрыть досаду и усталость.

– Да, золото, паршивое золото, или нефть, или уран. Что-нибудь. Боже, хоть что-нибудь, ради чего мы здесь толчёмся. Что-нибудь, и тогда мне станет понятно. Просто немного сраного золота, чтобы всё это имело смысл.

Меллас не ответил. Он долго смотрел на джунгли. 'Не знаю, – наконец, сказал он. – Хотел бы я знать'.

– Вот именно, – сказал Джейк. Он упёрся прикладом винтовки в землю и встал на ноги.

Меллас поднялся вместе с ним. 'Послушай, Джейк, знаю, что трудно, но ещё осталось время до заката. Перекуси и прикинь, нельзя ли до темноты наполнить хоть несколько мешков для оснований под перекрытия'.

Джейк тупо посмотрел на Мелласа, стараясь уразуметь. Не сказав ни слова, он повернулся, чтобы передать приказ командирам огневых групп.

Свет угасал, и на позициях становилось тише по мере того, как рота переходили на вечернюю боевую готовность. Вилльямс и Кортелл, которые трудились по соседству с Джонсоном над собственным блиндажом, при догорающем свете чистили винтовки М-16. Эти двое были неразлучны с самого прибытия в страну. Невысокий Кортелл, командир второй огневой группы Янковица, если б лучше кормили, был бы округлым. Из-за лёгкой залысины он выглядел старше своих девятнадцати. Вилльямс, высокий и стройный, с большими фермерскими руками, был почти полной физической противоположностью Кортеллу. Общим для них, помимо корпуса МП и восьми месяцев на войне, была работа на ферме, хотя для одного это был хлопок в дельте Миссисипи, а для другого – коровы-герефорды и сено.

Кортеллу нравился парень из Айдахо. До вступления в корпус МП Кортелл никогда не разговаривал с белыми парнями иначе, как извиняясь или по делу. Даже в лагере начальной подготовки в те короткие минуты, когда морпехам дозволялось личное время, белые и чёрные в основном кучковались только друг с другом. И вот теперь они здесь. Он никак не мог привыкнуть к этому, всё ждал, что Вилльямс однажды откажется сидеть с ним рядом или вдруг сорвётся на него безо всякой веской причины. Но Вилльямс никогда не делал ничего подобного. Сегодня, однако, Кортелл чувствовал, что Вилльямс какой-то другой – нет, не опасный, не злой, – но какой-то смущённый и нерешительный. И он рискнул.

– У тебя что-то на уме, Вилл?

Вилльямс поднял спусковой механизм для осмотра.

– Да, но…

– Что – но?

– Я не знаю.

Кортелл ждал. Он знал, что подчас лучше всего ждать.

– Понимаешь, я знаю, что и Кэссиди, и Ридлоу, и Басс постоянно цепляются к вам с этим. Но… то есть, я думаю, вы ведь так и поступаете. Я имею в виду, что вы собираетесь. На ВБВ вы всегда ходили сами по себе. Даже здесь ты всегда зависаешь с Джексоном и другими неграми.

– Мы больше не негры, – мягко прервал его Кортелл.

– Ну, кем бы вы ни были. Я хочу сказать… что это дерьмо ни к чему вас не приведёт.

Кортелл аккуратно вставил ствол М-16 на место. 'Клянусь, вы думаете, что мы там занимаемся вуду или чем-то таким. Замышляем заговор чёрной власти'.

– Не знаю, – сказал Вилльямс. – Я там не бываю.

– Что ж, не хотел тебя расстраивать, тупая ковбойская задница, но мы даже не помышляем о белых людях, когда сходимся. – Кортелл выдал характерный смешок. – Ты слышал когда-нибудь историю о гадком утёнке?

– Может, я из Айдахо, но наши мамки тоже рассказывают нам сказки. – Он направил ствол винтовки в сторону угасающего света и, выискивая нагар, заглянул в него с обратной стороны. Довольный, он принялся её собирать.

– Хорошо. Ты знаешь Иисуса, – сказал Кортелл. – Он разговаривал притчами. Знаешь, почему? Потому что когда ты говоришь притчами, то слушатель приходит к правильному ответу, а не к тому, что, как думает говорящий, является правильным ответом. Следишь за мной?

Вилльямс кивнул.

– Клянусь, ты думаешь, что это рассказ о некоем гадком малом, который никому не нравится, потому что он страхолюдный малец, а потом он вырастает и уже совсем не гадкий, потому что он и не утка. Он лебедь. Вот так-так! И конечно все лебеди белые, а все утки тёмные, но я б не сунулся с такой проповедью.

Вилльямс улыбнулся. Над Кортеллом всегда подшучивали за то, что начинает поучать, когда волнуется. Он же принимал насмешки не без некоторой гордости.

– Ну, так позволь же мне сказать, что я думаю об этой истории. Она о том, что этот маленький утёнок не может вырасти. Не может вырасти, чтобы стать большой уткой, потому что он не утка. Но он не знает, во что он должен вырасти. – Кортелл внимательно посмотрел на Вилльямса, чтоб уловить его внимание. – Я говорю о том, что ты не знаешь, во что ты должен вырасти, и от этого взрослеть очень трудно. – Он немного помолчал. – Посему, мы не собираемся, мы просто общаемся с людьми, как умеем, чтобы постичь, где находится это что-то. Следишь за мной? Это что-то не у белых людей, потому что мы чёрные люди, и попытки обрести что-то, общаясь с вами, белыми, для нас полный тупик. Когда я общаюсь с вами, белыми, я прежде всего чёрный человек, а уж кто я есть на самом деле, идёт во вторую очередь. Когда же я говорю с чёрными, то моё я стоит на первом месте и чёрного человека нет совсем. Это не имеет ничего общего с белыми людьми. Так обстоит дело. Никакого заговора вуду. Мы просто разговариваем и живём дальше, как можем.

Вилльямс, сдерживавший дыхание, выдохнул: 'Да-а. Вот именно'.

– Вот именно, – повторил Кортелл.

– Я думаю, это и пугает людей, – сказал Вилльямс.

– Тебя пугает?

– Да-а. Не-ет. – Он поработал затвором винтовки. – Я не знаю.

– Нам тоже страшно, – сказал Кортелл. Он посмотрел на джунгли и вспомнил родной городок Фор-Корнерс, штат Миссисипи. – Кажется, единственный способ, которым я когда-либо разговаривал с белым человеком, это быть немного испуганным. – Он вернулся на Маттерхорн и посмотрел на Вилльямса. – До встречи с тобой, братишка.

Вилльямс вставил затвор на место и встал: 'О-о…' Он покачал головой. Потом, глядя на свою грудь, улыбнулся.

Кортелл засмеялся: 'Садись, дружище. Ты ещё не слышал вторую часть моей проповеди'.

Вилльямс сел. 'Вещай, преподобный'.

– Мы больше не негры.

– Вы были ими, когда я учился в школе, и было это прошлой весной.

– Мы больше не негры. Мы чёрные.

Вилльямс лишь чуть-чуть сдержал улыбку, понимая, что Кортелл заметит, как ему забавно. 'Значит, если прошлой весной мы были белыми, то как же нас теперь называть-то – бланко, европеоиды или ещё как-то?'

– Отвали!

– Нет, в самом деле. Интересно – как вас, парней, принято было называть?

– Ниггерами, – сказал Кортелл, округлив глаза.

– Да нет же. Мать твою. Я знаю, что это оскорбление. Ты понимаешь, что я имею в виду. Я спрашиваю, как вы, парни, сами себя называли?

– Не говори мне больше 'вы, парни'. Ты разговариваешь здесь с одним человеком.

– Ну, ладно. Так как же у чёрных принято себя называть?

Кортелл на миг задумался: 'Ну, в основном неграми, да. Нас так называл преподобный Кинг. Но он умер. Сдаётся, теперь это почти что ниггер или даже нигра. – Его мозг быстро промчался от образов южной аристократии к возможному общему корню в словах genteel и gentile, который он тут же отбросил. Мозг всегда проделывал с ним подобные штуки. – У слова 'негр', понимаешь, нет того гордого значения. – Он поднял затвор М-16, пытаясь при последних лучах света рассмотреть, не пропустил ли в нём ещё чего-нибудь. – Иногда мы называем себя цветными людьми'.

– Цветными людьми. Никогда не слыхивал такого

– Да, но ты ведь из Айдахо.

Вилльямс показал Кортеллу средний палец и продолжил протирать ствол промасленной ветошкой.

– Как бы то ни было, – продолжал Кортелл, – мы теперь чёрные. У каждого свой цвет. Даже белый – это цвет. – Пришла очередь Кортелла дать понять Вилльямсу, что он сдерживает улыбку. – Но это довольно тусклый, никчемный, ничего не дающий пресный цвет.

– Вот так-так, Кортелл! Пресный.

– А что, ты думал, что я какой-то там хлопковый культиватор без словарного запаса только потому, что разговариваю так, словно живу на Миссисипи?

В ответ на эти слова Вилльямс улыбнулся. 'Цветные люди, – сказал он. – Пи-оу-си'. Он помолчал и сказал: 'Пок'. Подождал мгновение и снова: 'Пок-пок'. Получился звук как у закипающей кофеварки.

Кортелл покачал головой, улыбаясь глупости.

Вилльямс вдруг вскочил на ноги. 'Пок-пок-пок'. Он откинул голову, и теперь звук был похож на кудахтанье курицы на насесте. 'Пок-пок-пок'. Он зашагал в полуприседе, шею выдвинул вперёд, ладони прижал подмышками и выставил локти в стороны. 'Пок-пок-пок'. Он кукарекал и хорохорился. По всей линии парни вертели головами и возвращались к своим занятиям.

Кортелл свесил голову, изо всех сил стараясь не рассмеяться. 'Проделаешь такие прыжки перед братьями – они свернут тебе куриную шею'.

– Пок, – Вилльямс сел. – Пок-пок.

– Я знаю, что ты тупой бланко из Айдахо, поэтому не буду тебя убивать, – сказал Кортелл, – но если подшутишь над чем-то серьёзным и отжаришь эту херню 'пок-пок' не перед теми братьями, серьёзного говна не оберёшься.

– Серьёзного говна? – сказал Вилльямс. – Серьёзного говна? – Он поднял руки, указывая на всё вокруг себя. – Вот серьёзное говно. Всё остальное конский навоз.

Они продолжили сборку. До сего момента Кортеллу никогда не приходило в голову, что дружба, а не просто приятельские отношения, возможна. Но ему не приходило в голову и то, что дружба невозможна. Таких мыслей вообще не бывало. Вилльямс был простым фактом, как джунгли или дождь. Он задумался. Как могло придти ему в голову то, что раньше никогда не приходило? Оно должно было сидеть там – иначе никогда б не выскочило – но, должно быть, где-то пряталось. И где находится в мозгу то место, где прячутся подобные вещи? Не это ли подразумевают люди, говоря о 'замысле бога'? Но, в таком случае, это значит, что замысел бога скрыт где-то в нём самом, – и Кортелл немного испугался того, к чему привела его голова. Надо подыскать укромное местечко, так он всегда поступал, когда такие вопросы пугали его, и побеседовать обо всём с Иисусом. Может быть, как-нибудь выбраться к батальонному капеллану, когда они выйдут из леса. Он подумал, что ответ может знать новый лейтенант. Говорят, он учился в колледже, а там они должны преподавать что-нибудь о боге, разве не так? Тогда он стал размышлять, кто такие эти они.

– Или куриный, – ответил Кортелл Вилльямсу. Как всегда, интервал между чьими-то последними словами и его собственным ответом был наполнен всякими подобными мыслями, но они проносились так быстро, что человек, с которым он беседовал, даже не замечал паузы. Кортел считал, что так происходит со всеми.

Чуть помедлив, Вилльямс сказал: 'Итак, я слушаю: вырасти где-то. Или в кого-то. Не знаю. Ну, то есть, у тебя уже есть кто-то на уме? Мартин Лютер Кинг, Кассиус Клей или ещё кто?'

Кортел бросил взгляд на темнеющие тучи: 'Не-а. У меня есть Иисус. Он мой кто-то'.

– Да, но ведь Иисус белый.

– Вот и нет. Он смуглый еврей. У бога правильный цвет.

Трудясь над блиндажами, Меллас ловил взгляды Симпсона и Блейкли, но из них никто ни разу не спустился к окопам, поэтому было невозможно пересечься с ними, не встав на их пути самому. К середине следующего дня буря улеглась, перейдя в обычный дождик, и во время перерыва на обед Меллас попробовал другую тактику действий.

Когда он поднялся на вершину горы, артиллеристы устанавливали тяжёлую 105-миллиметровую гаубицу в центр нового орудийного окопа. Все деревья исчезли. Вершина была сплошь уставлена пушками, ящиками и механизмами. Маттерхорн напоминал авианосец в море джунглей.

Меллас нашёл пучок радиоантенн над оперативным блиндажом батальона и нырнул вниз в небольшой вход. Два шипящих фонаря 'Коулмэн' освещали угрюмое помещение; тёплый воздух был насыщен парами их топлива. Какой-то лейтенант двигал по карте флажками. Лейтенант нахмурился. Меллас быстро представился. 'Привет, – сказал он. – Лейтенант Меллас, 'браво-раз' '. Он засветил на лице самую свою приятную улыбку.

Дежурный офицер просветлел. 'Биф Стивенс, артвзаимодействие, двадцать второй полк морской пехоты'. Он протянул руку, Меллас пожал её, отметив про себя её мягкость и чистоту. Они поболтали: Меллас задавал умные вопросы, Стивенс отвечал, явно радуясь тому, что наконец-то один из 'ворчунов' действительно интересуется тем, что он для них делает. Меллас подумал было спросить, в качестве шутки, нет ли у Стивенса чего-нибудь выпить, просто чтобы создать впечатление, будто это была истинная причина его визита, но передумал. Ему чем-то понравился этот парень.

– Много ли таких парней, как Фитч? – в конце концов, спросил Меллас. – То есть лейтенантов, командующих ротами?

– Немного, – ответил Стивенс. – Может быть, один на батальон в линейных ротах. Кое-кто из 'мустангов' в штабе и ротах снабжения. Всё зависит от удачи.

– Как это?

– Понимаешь, нужная должность в нужное время. Быть замкомроты, когда командира роты убивают или переводят. Как-то так.

– Ты думаешь, Хок получит 'браво', когда Фитч уйдёт?

– Как я сказал, это вопрос времени и – если он достаточно сбрендил, чтобы хотеть оставаться в лесу. Ему давно пора в тыл. Политика такая – ввести в бой как можно больше лейтенантов. Хока переведут куда-нибудь, как только мы получим их пополнение. Такая же политика для капитанов. Конечно, капитанов нам не хватает.

– Да, их всех поубивали, когда они были лейтенантами, – усмехнулся Меллас.

Меллас отложил сведения Стивенса о переводах и кадровой политике в ту часть мозга, которая отвечала за власть. Он это делал автоматически, как делает фермер, что отмечает по себя утреннюю сводку погоды и запахи воздуха, а потом собирает урожай на неделю раньше и избегает несвоевременно зарядивших дождей.

Два человека протиснулись сквозь занавес на входе, впустив снаружи свет и холодный воздух. Один, аккуратен и приятен, почти красив, имел золотые листья майора. Другой был невысок, сух и крепок, с отмеченным морщинами лицом, одновременно и молодым и старым, с линиями тела, которое и погоняли от души, и через которое, скорее всего, прогнали слишком много алкоголя. Серебряные листья блеснули с туго накрахмаленного воротничка. Меллас почувствовал волнение. Это был подполковник Симпсон, 'Большой Джон-шесть'.

Симпсон озадаченно посмотрел на Мелласа. Майор Блейкли, напротив, улыбнулся в ответ на улыбку Мелласа. 'А кто это у нас здесь, Стивенс?' – спросил он.

– Лейтенант Меллас из роты 'браво', сэр, – ответил Стивенс.

– А-а-а, один из наших новых тигров. Я майор Блейкли, батальонный 'третий'. Познакомься с подполковником Симпсоном, нашим командиром, – Блейкли пожал руку Мелласа. Меллас почувствовал себя грязным и неряшливым.

Симпсон протянул маленькую руку. Его рукопожатие оказалось на удивление сильным. Он кашлянул. 'Добро пожаловать на борт, Меллас. Ты 'о-три'?' – спросил он, ссылаясь на пехотную военно-учётную специальность – ВУС.

– Так точно, сэр, – ответил Меллас, смеясь. – Похоже, вы связаны со мной немного дольше, чем девяносто дней.

– Хорошо, – сказал Симпсон, удовлетворённо крякнув. – Ты кадровый?

– Ещё нет, сэр, – Меллас помолчал, изобразив из себя 'юношу на перепутье'. – Я думаю об этом, но также думаю и о юридическом факультете.

– Грёбаные чинуши с большим жалованием, – сказал Симпсон. – Слюнтяи. – Он подошёл к карте и стал расспрашивать Стивенса о диспозиции рот 'альфа' и 'чарли' в долине к северу.

– Морской пехоте тоже нужны юристы, – сказал Блейкли.

– Знаю, сэр. Но для меня есть одна причина оставаться в морской пехоте – командовать бойцами. Поэтому я и 'о-три'. – Меллас заметил у Блейкли на пальце кольцо Военно-морской академии, у Симпсона такого кольца не было. – Конечно, большинство моих товарищей по Принстону собираются на юридический факультет, – добавил он, понимая, что Блейкли это отметит.

– Господи боже, – фыркнул Симпсон, – как это мы пустили человека со вшивым коммунистическим образованием в корпус МП? – Блейкли и Меллас ожидаемо рассмеялись; засмеялся и Стивенс.

– Вы же знаете, сэр, – сказал Меллас, – как низко пали стандарты со времён вашего вступления в его ряды.

– Господи, мне ли не знать, – сказал Симпсон.

Меллас понял, что попал в цель. Он также понял, что настал прекрасный момент уйти, но он ещё не закончил. Он обратился к Блейкли: 'Я не знаю, как может юриспруденция сравниться с командованием взводом. Быть командиром взвода – для меня это величайший опыт всей жизни. Я считаю, что только командование ротой может превзойти его'.

Блейкли кивнул. Меллас видел, как ему тревожно рядом с полковником. 'Мне действительно повезло получить прежний взвод лейтенанта Хока. Лейтенант – один из лучших. Нам его будет очень недоставать, когда он оставит лес'.

Блейкли поднял брови: 'Ему скоро в отставку?'

– Все сроки прошли. Но готов ли он? – засмеялся Меллас. – Он в джунглях почти десять месяцев. Вообще-то, большая неприятность – терять такой опыт, которым молодые лейтенанты, такие как я, могли бы овладеть. Это плохо для бойцов. – Меллас помолчал, потом просиял. – Таких парней, как Хок, нужно хватать не раздумывая.

Блейкли довольно улыбнулся: 'Нам удаётся держаться за наши лучшие кадры'. Они с Мелласом словно пританцовывали вокруг правды, но, сколько бы это их занимало, то была простая болтовня. Как хорошие танцоры, делали они это с видимой легкостью.

В намеченный трёхдневный срок блиндажи были закончены лишь наполовину. Батарея представляла гораздо более заманчивую цель для СВА, и потому теперь охраняющие патрули должны были уходить от горы дальше, и на выполнение задачи у них уходило больше времени и сил. Измотанные морпехи возвращались, чтобы с помощью С-4 корчевать деревья и ножами обтёсывать их в брёвна. Непрерывные физические усилия вкупе с муссонными дождями, слякотью и непрестанными залпами артиллерийской батареи доводили их почти до оцепенения.

Но они не прекращали углублять боевые окопы, вгрызаясь в переплетённую корнями глину. Перекрытия блиндажей нужно было поднять достаточно высоко над окопами, чтобы боец, стоя на полочке, мог вести огонь поверх бруствера. Перекрытия следовало устанавливать на поддерживающих стенках, образованных из наполненных глиной мешков. В итоге стенки, новые входы и выходы возвышались на несколько футов с нижней стороны по склону и почти сливались вровень с грунтом с нагорной стороны.

Оборонительные линии становились более различимы. Они больше не напоминали ямы, набитые смесью грунта и массы сломанных веток и древесины. Окопы приняли форму голых угловатых сооружений, застывших на оголённом склоне и похожих на крепкие маленькие ящики, торчащие из откоса.

Меллас работал усердно наравне со всеми, познавая премудрости возведения блиндажей от Янковица. Не используй камни, потому что они дробятся в смертоносные осколки. Устраивай приямки и полки, чтобы уберечь ноги и задницу от стоячей воды. Чередуй твёрдые материалы с мягкими, чтобы погасить энергию взрыва. Вскоре Меллас не только помогал обтёсывать и трелевать брёвна, но и увлёкся замысловатым планированием сплошной обороны. Он тщательно обошёл всё расположение от джунглей до самой вершины, изучая, как рельеф местности распределяет атакующих по естественным путям подхода. Затем он выставил блиндажи так, чтобы пути подхода наполнялись пулемётными пулями. В землю были аккуратно вбиты колышки для ограничения амплитуды колебания пулемётного ствола с тем, чтобы даже в полной темноте огонь направлялся строго на путь подхода. Вертолётами завезли ещё больше колючей проволоки, и изматывающая, разбивающая руки в кровь работа по её натяжению ниже по склону под блиндажами продолжилась.

Хок с Фитчем распознали в Мелласе прирождённого инженера обороны и скоро стали брать его с собой в свои передвижения по периметру. Решение нюансов выставления каждого блиндажа таким образом, чтобы его защищали, как минимум, два других, явилось примером из итеративной геометрии, который естественным образом был возложен на Мелласа. Сдвинь один блиндаж, и все блиндажи вокруг должны быть сдвинуты. Рассчитать всё правильно до того, как блиндаж будет построен, – вот в чём хитрость, ибо если одна огневая группа закончит блиндаж без учёта всех остальных блиндажей вокруг себя, может быть создан критичный дефект во всей взаимосвязанной системе. В основном благодаря природной способности Мелласа чувствовать вероятный характер нападения и его способности определять места размещения, только три полузаконченных блиндажа были признаны находящимися не на своих местах и должны были быть разрушены и отстроены заново в нескольких футах в сторону от прежних позиций к великому неудовольствию тех, кто их строил.

Каждая рука в роте сочилась гноем от тропической язвы. Бактерии вторгались в порезы и лопнувшие волдыри. Старые перчатки – даже перчатки с дырами – приносили больше наличных денег, чем было первоначально за них заплачено. Однако в конечном итоге эти сделки сошли на нет. Любые перчатки, с дырами или без, стали такой же драгоценностью, как и почта, так что ни на какую рыночную цену никто больше не клевал. Выход в дозор, бывший ранее опасной повинностью, превратился в долгожданный праздник.

Понадобилось шесть выворачивающих душу дней, чтобы, наконец, покончить с блиндажами. Никто не праздновал. На седьмой день парни отдохнули в усиленных патрулях. В тот же вечер Фитч открыл совещание командиров кратким объявлением: 'С первыми лучами направляемся в долину. Батарея и группа батальонного КП начнут выход одновременно. Рота 'чарли' будет там, где высадят нас, и теми же вертушками вернётся сюда. Она будет обеспечивать безопасность штаба батальона и артиллерии во время передислокации. Затем все направляются на равнину. Какая-то крупная грёбаная операция вокруг Камло'.

– Мы только что закончили блиндажи, а они нас выводят? – Меллас схватился за сиротливую травинку, свирепо вырвал её с корнем и швырнул вниз по склону. – Господи Исусе, – зашипел он сквозь зубы. – Как снег на голову. Мы отходим! – Он уже начинал гордиться проделанной работой – собой, своим взводом, всеми вообще – несмотря на тот факт, что она сделала их более уязвимыми по ночам. Он чувствовал, что при достаточном количестве боеприпасов они могли бы сдержать целый полк.

– Мы и рота 'дельта' меняемся с ротами 'альфа' и 'чарли', – медленно продолжал Фитч. – Релсник узнал от батальонного радиста, что полк даёт 'Большому Джону-шесть' последний шанс доказать, что у него здесь много гуков. Мы также отвечаем за подрыв тайника с боеприпасами, который обнаружила рота 'чарли'. У них самих закончился С-4.

– То есть мы выходим в джунгли, только чтобы осмотреться? – спросил Меллас. – Вся долбаная рота?

– Две долбаные роты, – поправил Хок.

– Так вот, я не буду говорить парням в окопах, что мы уходим после всего, через что их заставили пройти. Пусть полковник или грёбаный Третий сами объясняют им, почему мы вколачивали их жопы в землю, чтобы вывести их в ту же секунду, как отгрохали проклятую Гибралтарскую скалу посреди неизвестно чего.

– Послушай, Меллас, – строго сказал Фитч, – остынь, твою мать. Мы уходим с первым светом. Ты готовишь свой взвод к походу.

Остальные командиры молчали. Кендалл хватался за свадебное кольцо и жёлтые солнечные очки. Гудвин, осунувшийся и измученный, сидел на корточках и вертел в руках палку. Его всегдашнее шутовство служило источником облегчения во время строительства. За всё совещание он не проронил ни слова.

После совещания Меллас медленно спускался вниз по горе, соображая, как преподнести новость о том, что блиндажи строились напрасно. К тому же его поразило, что после стольких дней всматривания в долину, после стольких предположений, что там в ней такого, после стольких переживаний по поводу спуска туда, время спускаться теперь настало, так вот – запросто. Весь его мир в один миг изменился по слову одного человека, которого он едва знал. Взвод мог выступать хоть через полчаса. Нужно было лишь сложить провизию и боеприпасы. Но он чувствовал, что времени нужно больше, что, прежде чем погрузиться в тёмную долину, нужен какой-то ритуал приведения в готовность.

Когда Меллас подошёл к палатке, все уже были в сборе. Стало ясно, что всем уже всё известно. Джексон, теперь командир третьего отделения, приготовил блокнот и ручку; он выглядел очень серьёзным. Басс преподнёс Джексону решение о назначении его исполняющим обязанности командира отделения на время отсутствия Янка и не дал ему при этом никаких альтернатив, просто объявив Джексону, кто он теперь такой. Это лучшее, что можно было сделать, чтобы сгладить переживания Джексона по поводу реакции братишек. Коннолли, командир первого отделения, смотрел вниз на ящик Мелласа с сухпайками, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Он плевал в ящик, по-видимому, не сознавая того, что делает. Изредка он смотрел на долину и посылал проклятья; его бостонский выговор звучал достаточно громко, чтобы быть услышанным: 'Да уж, чувак, блядская Промежность! Вот так дела!'. Потом он снова плевал в ящик, заставляя Мелласа испытывать досаду, потому что он, должно быть, распечатал одну из тех упаковок, на которые плевал Коннолли. Однако он ничего не сказал, чувствуя, что не время. Джейкобс, принявший второе отделение после Фишера, тоже смотрел на туман внизу. Блеснув глазами, он обернулся к Мелласу: 'С-сраные блиндажи. В-всё зря', – и снова отвернулся к туману, ничего больше не прибавив. Меллас знал историю роты, как и они все. Рота 'браво' никогда не участвовала в операциях, не потеряв хотя бы трёх человек убитыми.

– Такие вот дела, мудилы несчастные, – усмехнулся Янковиц. – Ещё один дюйм зелёного дилдо. А я еду в Бангкок, и Сюзи вынесет мне мозг. Хи-хи!

– Тебе его вынесло, когда ты продлил свой срок, – сказал Коннолли.

Меллас быстро открыл свой блокнот: 'Хватит, Шулер'. Он передал информацию, полученную им на командирском совещании.

– Кто выходит в зону первым? – спросил Басс и поставил ещё одну зарубку на дембельской трости.

– Шрам, – ответил Меллас, огорчённый тем, что Фитч выбрал Гудвина вместо него для важной задачи обеспечения безопасности зоны высадки в долине. Он, хоть и боялся, хотел вызваться выступить первым, просто чтобы Фитч знал, какой он порядочный парень.

– Хорошо, – хмыкнул Басс. – Последний раз первыми выходили мы.

Меллас сообщил координаты, позывные, изменения в таблице радиосокращений – все те мелочи, которые составляют повседневную деятельность пехотного подразделения.

В темноте Басс немедленно организовал рабочие группы на вершине у зоны высадки, где располагалось отделение 60-миллиметровых миномётов роты. Там же он распределил миномётные мины, каждая весом немногим больше трёх фунтов. Морпехи привязали по две мины к рюкзакам. Даже радисты подвесили по одной под рациями. Это дало роте более 400 миномётных выстрелов, превратив её во внушительную артиллерийскую силу.

Меллас поместил две мины – в аккуратных картонных гильзах – под днищем рюкзака, прикрутив их к месту проволокой. В момент, когда он сложил в рюкзак всю возможную провизию, тот весил почти шестьдесят фунтов. В дополнение к этому у него были гранаты, два бандольера с патронами и четыре фляжки с водой. Всё-таки ноша Мелласа была легче, чем у парней. Ему не нужно было делить с ними пулемётные патроны, дополнительное количество пластита С-4, сигнальные ракеты, мины 'клеймор' и верёвки. Пулемётчики и радисты несли очень тяжёлый груз, а миномётное отделение – ещё больший: в нём каждый боец наряду с винтовкой и личным снаряжением тащил на себе по семь или восемь миномётных мин и какую-нибудь часть от разобранных миномётов, включая шестнадцатифунтовые сошки, неуклюжие тринадцатифунтовые стальные опорные плиты и сами тяжёлые длинные стволы.

В ту ночь в палатках тусклые красные огоньки карманных фонариков освещали выведение строчек прощальных писем домой. Писал и Меллас, стараясь писать бодро. Однако уход с Маттерхорна наполнял его удручающими предчувствиями.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Иным было настроение в батальонном КП у зоны высадки. Подполковник Симпсон откупорил вторую бутылку 'Уайлд Тёки' и щедро разливал узкому кругу лиц, прибывшему на гору вместе с ним.

– Я чую их, чёрт побери, – говорил Симпсон, наливая по новой Блейкли и Стивенсу. – Я их чую. – Мерцающий свет шипящих фонарей 'Коулмэн' отбрасывал на стены тени пяти офицеров, сгрудившихся вокруг низких сухпайковых ящиков, служивших столиком для карты. Блейкли выпил свой бурбон неразбавленным, но Стивенсу питьё нравилось не слишком, и он развёл его добрым количеством 'Севен-Ап', чтобы перебить вкус. Когда полковник начинал пить, то ясной точки остановки не существовало, покуда полковник сам не прекращал пить. Младшие офицеры первыми не останавливались – таков был протокол. Капитан Бэйнфорд, авианаводчик, и капитан Хиггинс, офицер разведки, устало сидели на земле, привалясь спиной к стене, и не принимали участия в группе вокруг карты. Они боролись со сном. Батальонные радисты тоже получили по глотку виски, – Симпсон был справедлив с рядовыми, – но держались особняком и вели себя тихо, следя за беспорядочным ночным радиообменом.

– Итак, сэр, – громко рассуждал Блейкли, – у нас получился компромисс. Нельзя пожаловаться.

– Господи, можно, нельзя, – сказал Симпсон. – Две роты в джунглях лучше, чем одна. – Он помолчал, быстро опрокинул стакан, вздохнул и причмокнул губами. – Чёрт возьми, хорошее виски!

– Да, сэр, – согласился Блейкли, отпивая своё. Он знал, что если они что-то обнаружат в долине в течение следующих нескольких дней, то вряд ли генерал Найтцель сможет противиться каким-нибудь действиям против известных вражеских войск, оперирующих к северу от них. Маттерхорн удерживал западный край хребта Маттера, этого пути наступления в населённые равнины. Независимо от того, насколько сильно чувствовалось политическое давление, которое отвлекало почти весь полк на операцию у Камло, он должен был бы ответить. Мозг Блейкли рисовал воображаемую сцену в расположении дивизии, в которой он был начальником штаба и консультировал генерала по политическим осложнениям и как они взаимодействуют со стратегическими сложностями. Он улыбнулся своей мечте. Симпсон прав. Это чёртово 'Уайлд Тёки' льётся всё мягче и мягче.

Блейкли мысленно ещё раз просмотрел план по замене. Изначально всё было просто: выполнять основную задачу двумя ротами в долине – вынюхивать, выявлять. 'Чарли' менялась с 'браво' на Маттерхорне, 'альфа' менялась с 'дельтой' на Эйгере. Потом возникла идея групповой оргии у Камло с подтягиванием всех назад на ВБВ для подготовки к ней. Поэтому план следовало поменять. Затем появляется компромисс Малвейни с Симпсоном. Оттого-то сейчас 'браво' и 'дельта' направляются в долину вместо ВБВ. Следовательно, и этот план нужно было поменять. В голове его возник вопрос: когда последний раз подвозились пайки на Эйгер для 'дельты'? Раньше это не имело значения, потому что первоначально 'дельта' возвращалась на ВБВ вместе со всеми. Потом пришло в голову, что если 'чарли' возвращается на ВБВ вместо Маттерхорна, то тем самым оголяются батарея 'гольф' и штаб батальона, пусть и ненадолго, на время замены. Это мысль вытеснила вопрос о поставке продовольствия роте 'дельта'.

– Сэр, – сказал он Симпсону, – я сейчас подумал о прикрытии батареи. Без роты 'браво' она будет какое-то время открыта, до тех пор пока мы не переведём её на ВБВ.

– О чём мы говорим? О паре часов? Блейкли, они морпехи. Если гуки окажутся настолько тупы и нападут на нас, то батарея не подпустит их, и вместо того чтобы высаживать 'дельту' в долине, мы бросим её назад сюда и перестреляем гуков с двух сторон. – Он обнял Блейкли за плечи. – Ты отличный штабной офицер, Блейкли, но очень уж мнительный. – Он взял стакан Блейкли и наполнил его 'Уайлд Тёки'. – А сейчас расслабься. Это приказ. – Он передал полный стакан Блейкли.

Блейкли улыбнулся и принял стакан. 'Не могу не подчиниться приказу, сэр'.

– Абсолютно правильно, не можешь.

Блейкли выпил. Проклятье, Симпсон умеет выбирать хорошее виски. Огонь побежал из желудка к рукам и ногам. Стало хорошо. У батареи будет лишь небольшое окошко уязвимости, во время которого ей придётся защищаться самой. Он мнителен, Симпсон прав. Короткий миг Блейкли раздумывал, кто будет подрывать брошенные блиндажи на Маттерхорне, но тут остальные офицеры дружно рассмеялись. Симпсон откуда-то вытащил очередную бутылку 'Уайлд Тёки' и, открывая её, широко ухмылялся. 'Он, должно быть, такой же уставший, как и я', – подумал Блейкли. Полковник был прав и ещё кое в чём – Блейкли нужно больше расслабляться. Кроме того, ничего хорошего не прибавится к его характеристикам, если он поведёт себя как растяпа и попадётся Симпсону под горячую руку. Растяпы никому не нравятся. Опять же, он был нужен Симпсону. В Симпсоне хватает крутости; в корпусе МП 'Серебряные звёзды' зарабатываются нелегко. Но у Симпсона руки не доходят до деталей. Вот поэтому Симпсон и держит его у себя. Блейкли, смакуя, сделал глоток. Нужно отдать должное старику: Симпсон умеет выбирать виски. Это был целый охерительный кошмар всё вывернуть в обратную сторону, раз Симпсон дал слово, что может выставить две роты в долину вместо того, чтобы выводить весь батальон на равнины. Одно маленькое изменение, только одно, и всё грёбаное продовольствие и боеприпасы, всё, что намечено на один маршрут, должно быть развёрнуто и двинуто по другому. Сложна хорошая штабная работа. Мозги Блейкли поплыли; краем уха он прислушивался к шуткам и пересудам офицеров. Жалел, что не дома. Жалел, что не спит. Он выпил остатки виски. Почему не расслабиться, когда можно? Если все напиваются перед началом операции у Камло, почему он должен отставать? Ведь хочется же выглядеть командным игроком.

Перед восходом рота 'браво' разбилась на вертолётные команды в зоне высадки. Парни с полной выкладкой, тяжёлые, неуклюжие, уселись в единую линию, протянувшуюся до самой вершины горы, и ожидали прибытия вертушек с первым лучом зари. Артиллеристы занимались своими делами: укладывали снаряжение и сновали между, а иногда и через морпехов, расположившихся на земле. Некоторые посматривали на пехоту с любопытством, но в основном старались не замечать, чтобы не испытывать судьбу.

Когда же Ванкувер прогулялся по зоне в предрассветной полутьме, нарочитое равнодушие артиллеристов было поколеблено.

– Откуда он, нахрен, взялся?

– Грёбаное кино. Ты разве не знаешь, что Промежность снимает кино об этой операции?

– Не смогли уговорить Джона Уэйна, вот и взяли его.

– Не-е, хрен там. Снимают задний план для 'Хантли и Бринкли'.

– Ты заметил, что тащила эта мамочка? Грёбаный обрезанный М-60. Господи боже!

– Разве такой штукой что-нибудь подстрелишь? Куча ретивого дерьма.

– Ну, не знаю, чувак.

– Это фигня. Ты не сможешь его удержать.

– А кого, нахрен, волнует, сможешь ли ты удержать грёбаный М-60?

Меллас переходил от команды к команде, проверяя, всё ли в порядке. Он подошёл к последней, с Бассом во главе. Коротышка, намотав на шею зелёное полотенце, лежал на земле, прикрыв глаза.

– Думаю, мы упаковались, сержант Басс, – сказал Меллас.

Басс посмотрел на него. 'Думаю, да, лейтенант'.

Смущённый своим явным беспокойтвом, Меллас прошёл туда, где, закрыв глаза и сунув голову в каску, на спине лежал Гудвин.

Меллас зашептал, так, чтобы больше никто не слышал: 'Эй, Шрам'.

Гудвин кашлянул.

– Ты взял трусы?

– Не-е, это херня, Джек. Он них только жопа воспаляется.

– Угу, – прошептал Меллас. Он пощупал бледно-зелёную футболку, которую подкрашивала мать.

– Почему ты всех называешь Джек?

Гудвин открыл глаза и посмотрел на него: 'Так легче запомнить имена'.

– О, – сказал Меллас. – Точно!

Гудвин опять закрыл глаза.

Меллас прошёл туда, где со своей командой лежал Джексон. Джексон посмотрел на Мелласа, устроив затылок на своём огромном рюкзаке. Проигрыватель был привязан телефонным проводом сверху. 'Все уложились, Джексон?' – спросил Меллас в третий раз.

– Так точно, сэр, – как бы говоря своим взглядом 'скрывать мне нечего', Джексон смотрел в глаза Мелласа. Затем перевёл взгляд на линию усталых тел своего отделения. Меллас видел, что у всего отделения скучающее выражение на лицах 'ждём автобуса' скрывает все остальные эмоции.

– Не можешь без своей музыки, а? – спросил Меллас.

– Никак нет, сэр. Не так чтобы очень.

– Сколько она весит?

Кортелл, командир второй огневой группы, который сидел рядом со своим другом Вильямсом, хохотнул. 'Чувак, – сказал Кортелл, – нельзя нести ничего легче, чем музыка'.

Джексон выставил толстый средний палец в сторону Кортелла: 'Тебе легко говорить, ты её не тащишь'. Он повернулся к Мелласу: 'Я переношу страдания, чтоб у моих парней была музыка, а Кортеллу всё смешки'.

– Господь да сделает твои ноши лёгкими, – сказал Кортелл.

– Угу, жаль его сегодня здесь нет, пастор.

– Где двое или трое собраны во имя его, там господь посреди них. – Кортелл привык к шуткам над своей христианской верой и платил той же монетой.

Меллас раскусил каламбур Джексона и оттого почувствовал себя более уверенным при Джексоне в качестве командира отделения. 'Почему ты не взял небольшой магнитофон?' – спросил он у Джексона.

Джексон помолчал, обдумывая ответ: 'Наверное, мне просто нравится смотреть, как крутится пластинка'.

Меллас засмеялся, но понял, что хотел сказать Джексон. Так или иначе, кассета была иностранкой – японкой, экзотикой. От проигрывателя же в 45 оборотов, верно, так веет домом, насколько это вообще возможно в джунглях.

Мимо прошёл капрал Арран с Пэтом на поводке, тот бежал чуть сзади справа и обнюхивал всё, что представляло интерес, кивал головой и счастливо пыхтел в ответ на приветствия морпехов. Он обнюхал Мелласу штанину и потрусил туда, где к рюкзаку привалился Вилльямс, подложив под голову большие фермерские ручищи. Вилльямс сел и, улыбаясь, потрепал красноватые собачьи уши, довольный тем, что пёс выбрал его. 'Люблю собак, – сказал он Мелласу. – Кажется, они это знают. – Он повернулся к Пэту, ухватил за холку и ласково помотал его головой вперёд и назад. – Эй, дружище, эй! Что поделываешь во Вьетнаме? – Пёс лизнул Вилльямсу руку, потом щёку, и Вилльямс засмеялся. – Ты знаешь об этом не больше моего, а, дружище?'

Арран тихонько свистнул, и Пэт потрюхал за ним. Меллас пошёл дальше по линии морпехов и остановился, дойдя до Поллини, который перевязывал миномётные мины на рюкзаке. Он напомнил Мелласу мышь, деловито раскладывающую вещи по местам в захламлённом гнезде.

Поллини поднял голову: 'Здравствуйте, лейтенант Меллас, сэр'. – Он широко осклабился. Лицо было измазано грязью. 'Поллини, ты когда-нибудь умываешься?' – негромко спросил Меллас.

Поллини грязной рукой коснулся лица, потёр щёку, посмотрел на ладонь и, конечно, ничего нового не обнаружил. Его большие руки с жёлтыми ногтями выдавали бывалого плотника, а вот лицо под щёткой чёрных курчавых волос напоминало лицо мальчика-певчего, упавшего в грязь. Он посмотрел на Мелласа и снова ухмыльнулся: 'Я умывался сегодня утром, сэр, и брился тоже'.

Подошёл Джексон, лёгкая досада отразилась на лице, потому что Поллини оказался не готов к выходу. 'Недолёт, ты не брился сегодня утром, – сказал Джексон. – Ты никогда не бреешься'.

– Брился, – Поллини встал. – Спроси у Кортелла. – Он повернулся к Мелласу. – Я брился.

Джексон опустился на колени возле бесформенного рюкзака Поллини и стал затягивать провод и утряхивать вещи. 'Недолёт, чёрт тебя подери, – сказал он, закрепляя провод на месте. – Лейтенант, клянусь, три минуты назад у него всё было увязано'.

– Мне нужно было достать… – сказал Поллини.

Джексон прекратил увязку: 'Что нужно было достать?'

– Кое-что.

– Недолёт, ты жрёшь свою еду?

Поллини ухмыльнулся. Ухмылкой он защищался от больших и более грамотных людей. 'Вот, только банка персиков. Ночью я сидел на посту подслушивания и пропустил завтрак'.

– Как это ты пропустил завтрак? – Джексон повернулся к Мелласу. – Я дал ему двадцать минут, пока мы снимали сигнальные ракеты и 'клейморы', сэр.

– Ладно, Джексон, – Меллас повернулся к Поллини. – Ты же знаешь, что тебе понадобится вся еда, какую сможешь унести. Почему просто не пошёл и не взял из ящиков, что лежат на территории?

– Не знаю, сэр.

– Ты не знаешь, потому что ты грёбаный тупица, – сказал Джексон.

– А теперь сложи назад свои вещи. Где персики?

Поллини полез в большой карман. Его маленькая не по размеру полевая форма сидела на нём как костюм клоуна. Он достал банку и отдал Джексону, который запихал её обратно в рюкзак Поллини, сердито освободив в нём пространство для неё.

Поллини насупился, словно собрался расплакаться. 'Я не тупица', – сказал он.

– Ты и есть сраный тупица, – сказал Джексон.

– Перестань, Джексон, – сказал Меллас.

Он повернулся к Поллини: 'Недолёт, нужно учиться думать о своих делах. Вертушки будут здесь через пять минут, а тут ты попёрдываешь и трескаешь еду'.

– У меня не было завтрака, – упрямился Поллини, припёртый к стенке.

Меллас почувствовал, как нервы, и без того расстроенные, задёргались, несмотря на вынужденное спокойствие. 'Проверь, чтобы он подготовился к отправке, Джексон', – сказал он, решив, что будет лучше замять тему. Он отошёл и устроился на земле. Закрыл глаза, надеясь притвориться спящим. Постепенно до сознания дошёл гул самолёта, скрытого в вышине облаками. Он догадался, что это самолёт, а не вертолёт, по ровному гудению и отсутствию однообразных шлепков вертолётных винтов, хлопающих по воздуху. Лёжа он посмотрел вверх, ничего не увидел и с интересом скучающего человека, ищущего развлечений, стал осматривать край, из которого шёл звук. В какой-то миг он поймал проблеск большого самолёта, свинцовую вспышку среди плотных туч. Затем самолёт снова исчез. Казалось, он кружит и спускается всё ниже. Когда он, наконец, показался из облачного покрова, то летел далеко на северо-востоке, над долиной, в которую их должны были забросить. Это был большой самолёт с пропеллером.

– Похоже на транспортный самолёт, – сказал Меллас Гамильтону. – Как ты думаешь, что он делает?

– Будь я проклят, если знаю, сэр, – Гамильтон даже не удосужился взглянуть. Он зазубривал радиочастоты и позывные.

Самолёт лёг в ленивый разворот, набирая высоту над линией хребта, идущего от Маттерхорна к Вертолётной горе и дальше на восток. Развернувшись, он лёг на одну линию с хребтом и пошёл прямо на них. Он приближался. Теперь за ним следило уже несколько человек. Красивый слабый шлейф тянулся за этой серовато-серебряной точкой, едва различимой на облачном фоне. Гудение стало громче. Самолёт шёл точно на цель. Кое-кто из бойцов поднялся на ноги.

– Какого чёрта? – сказал Меллас. Он вскочил.

Самолёт проревел над самой головой, чётко пронеслись знаки ВВС США, оглушил рёв четырёх турбовинтовых двигателей. В один миг их заволокло химическим туманом. Люди закашляли, захрипели, посыпались проклятия. Меллас видел, как Фитч с бегущими из глаз слезами кричит по рации Релсника в батальон, стараясь узнать, что происходит, и требуя прекратить. Самолёт уменьшился в пятнышко в сторону юго-запада, поднялся на новую высоту над лаосской границей и затерялся среди туч. Единственным свидетельством его пролёта было то, что вся гора воняла, словно облитая средством от москитов.

Гамильтон поднял воображаемый стакан: 'Пью за грёбаные военно-воздушные силы'.

Меллас со слезящимися глазами пошёл туда, где сидела группа ротного КП. Фитч держал трубку, ожидая ответа из батальона. 'Я связался с Бэйнфордом, передовым авианаводчиком батальона', – сказал он, когда Меллас приблизился на расстояние слышимости.

Через минуту трубка затрещала, и Меллас услышал скрипучий голос: 'Это дефолиант. Мы заказывали его на завтра, но, похоже, где-то случилась осечка. Просим прощения. Для вас вреда никакого. Он просто убивает растения. Называется 'Эйждент Орандж'. Это чтобы не давать противнику укрытия. ВВС сыплют его вовсю, людей он не беспокоит'.

– Меня он беспокоит, – воскликнул Меллас. Фитч проигнорировал его.

– Понял вас. 'Браво-шесть' – конец связи.

Фитч повернулся к Мелласу: 'Ты слышал, это для уничтожения растений. Летуны, чёрт бы их побрал', – бормотал Фитч проклятия, утирая слёзы.

Подошёл Хок и отдал Фитчу свою жестянку из-под груш, дымящуюся от кофе.

Рокот приближающихся с юга птичек прервал, наконец, неспокойную летаргию. Меллас кинулся было к своему снаряжению перепроверить боеприпасы и оружие, но вспомнил, что Гудвин будет грузиться первым, и снова сел. Быстро подлетела первая вертушка. Воздух наполнился рёвом, лопасти взбаламутили воду в лужицах на вязкой глине.

Гудвин со своей вертолётной командой помчался по открытой площадке. Пересчитывая людей, он хлопал их по спинам и отправлял в разверстую пасть в задней части вертолёта. Рампа поднялась, и он улетел. Почти сразу же прилетела вторая птица, за ней третья. Меллас видел, как по зоне высадки бежит сержант Ридлоу и большой пистолет болтается на его бедре. И вот уже сам Меллас бежит через зону высадки, Гамильтон трусит рядом, нагруженный рацией и прочим снаряжением.

Перед посадкой Меллас тоже считал людей. Он показал командиру экипажа большой палец, и, поглотив всех, вертушка скользнула в пространство, спрыгнув с вершины для набора скорости. Меллас достал компас и всё время cверял направления, чтобы сразу же сориентироваться после приземления.

Справа смутный чёрный кряж, остававшийся их постоянным спутником на горе и добираться до которого требовалось целый день, пронёсся мимо в считанные секунды. Внизу под ним открылись крутые, покрытые джунглями склоны, изрезанные обильными потоками. Джунгли заканчивались, как только доходили до дна долины, им на смену заступала слоновая трава. Карта полнилась путаными рядами контурных линий. В нескольких местах линии даже не смыкались – картографы напортачили.

Кабина наклонилась, шаг лопастей изменился. Усилился рёв двигателя. В горле у Мелласа опять трепетало. Навстречу им бросилась трава, сменив свою иллюзорную гладкость на реальность десятифутовой высоты. Вертолёт с грохотом сел, всех отбросило в заднюю часть. Рампа опустилась, и они полезли наружу, на полном бегу топча примятую ветром траву под ногами. Меллас немедленно взял влево и начал размещать людей на площадке высадки по назначенным местам.

Ничего не случилось. Над винтовочными стволами, нацеленными в траву, засветились улыбки. Через несколько минут Меллас увидел, как Фитч и Хок бегут через зону высадки к командной группе роты 'чарли'. Меллас пошёл присоединиться к ним. Подходя, он видел, что парни роты 'чарли' почти выбились из сил, что их форма, тёмная и мокрая, прилипла к телу. Тропические язвы у них были ещё хуже тех, что Меллас видывал на Маттерхорне.

Меллас заметил радиста и пошёл к человеку, который лежал на земле и был похож на командира взвода. Тот устало посмотрел на Мелласа. На широком лице красовались короткие густые усы. Никак нельзя было определить звание, только интуитивно, но казалось, что этот человек за главного. 'Привет. Я лейтенант Меллас, первый взвод роты 'браво'. Вы, парни, выглядите усталыми'.

Человек почесал ухо и скривился. Он протянул мускулистую руку: 'Я Джек Мэрфи. 'Чарли-раз'. Мы умерли два дня назад, и сейчас у меня посмертные галлюцинации, что я сижу в зоне высадки и жду отправки из этого сраного места. Это Сомервилл, – он показал на радиста. – Его тоже тут нет'. Лицо Мэрфи исказилось, голова коротко дёрнулась. Казалось, он сам этого не заметил, так же как и его радист.

– Они, мать их, загоняли нас до смерти, – сказал Сомервилл.

– Какая тут местность?

– Отвратительная, – сказал Мэрфи. Снова голова коротко дёрнулась в сторону, лицо исказилось. – Грёбаные горы. Скалы. Прячутся в грёбаных тучах.

Меллас сделал вид, что не заметил тика. 'Трудности с подвозом припасов, я думаю'.

– Нет. Легко.

– Да?

– Не было никакого подвоза.

– А-а, – Меллас решил, что Мэрфи не расположен к разговору. Но Мелласу нужна была информация. – Я слышал, вас атаковали.

– Угу.

– Что произошло?

Мэрфи прокашлялся и поднял себя до сидячего положения. Его рюкзак изменил положение вместе с ним, словно часть тела. Затем он кое-как поднялся на ноги. Он был примерно на два дюйма выше Мелласа. Он показал на что-то невидимое в слоновой траве: 'Вон там местность становится очень крутой, много грёбаных ручьёв и прочего дерьма. Верёвки есть?'

– Угу. По одной на отделение.

– Хорошо, – сказал Мэрфи. – Ну что, примерно в четырёх днях отсюда, если пойдёте там, где шли мы, и рискнёте попасть в засаду, будет крутой блядский холм. Гуки понарыли в нём уступов, значит, у них явно было много времени на подготовку блиндажей. Как только головной и ещё один парень начали подъём, так вся херня словно с цепи сорвалась. Гуки подстрелили обоих и ещё двоих.

– А вы?

– Кто же, мать их, знает? – Мэрфи всё рассказал Мелласу. Они растянулись вдоль речки, что бежит под холм. Местность даже для коз неподходящая. Под прикрытием гранатомётов М-79 они забрали тела и дальше не пошли. Им пришлось быстро расчищать посадочную площадку для эвакуации раненых. Но муссон нагнал туману; во всяком случае, в этой невозможной местности не нашлось нормального места, поэтому как можно быстрей они поторопились вниз, чтобы выйти из облаков. На пути вниз умер ещё один.

Мэрфи, утомлённый, снова сел. 'Берегите продукты'. Его дёрнуло два раза.

– Спасибо, – сказал Меллас. Мэрфи в ответ только закряхтел.

Меллас пошёл дальше. Он присоединился к группе из Фитча, Хока и ещё одного, который, как он предположил, был 'чарли-шесть', командиром роты 'чарли'. Парень носил треснутые очки, замотанные изолентой. Форма на нём вся была мокрой и чёрной от гнилой слоновой травы. Она прилипла к телу. Он нервно посматривал в небо.

– Меллас, – приветствовал его Фитч, разворачивая карту, – ты-то нам и нужен.

– Твой восторг едва ли заразителен, – ответил Меллас. Фитч не улыбнулся.

Вмешался Хок, подражая У.К.Филдсу: 'Сынок, ты быстро учишься'.

Фитч нервно хохотнул.

Разговор с Мэрфи расстроил Мелласа, а подражание У.К.Филдсу, чей юмор он всегда считал примитивным, взбесило его.

– Хватит уже, Джейхок, – сказал он.

– Слушаюсь, сэр.

Меллас тут же пожалел, что вообще ввязался в разговор.

Фитч, нервно облизывая губы, словно забыл о замене. Он показывал по карте, расстеленной им на земле, и все, опустившись на колени, склонились над ней. 'Вот здесь схрон боеприпасов, – сказал он. – Капитан Коутс считает, что если мы пойдём по их пути – вот здесь – с риском наскочить на засаду, то нам потребуется примерно три дня. Четыре или пять дней, если выберем более безопасный путь вот здесь, по линии хребта. – Вдруг замолчав, он прикусил губу. Потом посмотрел на Мелласа. – Я хочу, чтобы первым шёл первый взвод. Мы пойдём своим путём, поэтому мне нужен человек, хорошо читающий карты. Прямо сейчас нам надо поскорей убраться из зоны высадки. Наверняка гуки уже прицеливают миномёты. Пойдём по тропе роты 'чарли' до тех пор, пока я не прикажу сворачивать. – Он облизнул губы. – Скажи головному, что 'альфа' спускается по грёбаной тропе с убитым, поэтому пусть погодит палить. – Голос Фитча осёкся, он неуверенно смотрел на сырую шуршащую слоновую траву. Меллас чувствовал тревогу Фитча. Это была первая крупная операция, в которой он командовал целой ротой.

Капитан Коутс крепко спал, расположившись на рюкзаке рядом со своим радистом, который тоже спал.

У Мелласа зашевелилась надежда. Вот два ротных командира, один в себе неуверен, другой свалился от изнеможения, тем не менее, оба получили отряды. Так почему же не он? Он уже видел, как рассказывает землякам, что командовал в бою ротой из 212 бойцов. Нет, из 212 морпехов. Он посматривал на Хока, чувствуя присутствие Хока как помеху, и понимая, что рота перейдёт Хоку, а не ему, если только не нарисуется какой-нибудь капитан, когда сменится Фитч, но и в этом случае рота к нему не перейдёт. Ему просто было нужно больше времени.

Хок, по ошибке приняв взгляд Мелласа за немой вопрос, кивнул в сторону уснувшего командира роты 'чарли' и начал уточнять инструкции Фитча: ' 'Чарли-шесть' смог только описать район тайника. Он не смог показать его на карте, потому что карта неточна. Таким образом, тайник необязательно находится там, где указывает батальон. Коутс говорит, что в некоторых местах показания карты отклоняются до шестисот метров. Мы попробуем добраться до старого базового лагеря гуков, который они обнаружили, – вот сюда. – Хок очертил пальцем широкий район. – Джунгли так густы, что он не уверен, где он был, но похоже на хорошую оборонительную позицию. Первым знаком для вас будут лесные вырубки. Либо они, либо наткнётесь на тропу 'чарли' со стороны горы. Как только замечаете знак, останавливаетесь и зовёте Джима, а он поднимается и смотрит. Я буду месить маршрут с тыла вместе со штаб-сержантом Сэммсом. – Меллас знал, что Сэммс, замкомандира третьего взвода, считается дельным. Но Сэммса связывали по рукам плохие навыки лейтенанта Кендалла по чтению карт до тех пор, пока для Кендалла не истекут обязательные девяносто дней в джунглях и он не вернётся в свою автотранспортную часть.

– А как же 'Киты Карсоны'? – спросил Меллас, имея в виду разведчиков, приданных роте на время операции, бывших солдат СВА, дезертировавших и получавших более высокое довольствие от американцев.

– У них сраная забастовка, – сказал Хок. – Они отправляются с группой КП.

– Хочешь, чтобы я сейчас выступил? – спросил Меллас.

Фитч вернулся в настоящее и приказал Мелласу отвести свой взвод на 200 метров вверх по тропе 'чарли' и 'альфа' и там ждать, когда вся оставшаяся рота смотается из зоны высадки. Мелласа удивило, когда Фитч скзал ему, что роте потребуется примерно полчаса, чтобы цепочкой вызмеиться из зоны.

– Каким пойдёшь? – спросил Хок Мелласа.

– Пятым номером. – Головной будет вести, за ним пёс Пэт с капралом Арраном; стрелок и командир отделения займут позиции три и четыре; за ними пойдёт Меллас, сопровождаемый Гамильтоном с рацией.

– Хорошо. Не хочу, чтобы рота свалила на охоту за грёбаным медведем только потому, что какой-то командир отделения не понимает компаса. Лучше всё время знать, где ты, мать твою, находишься.

– Слушаюсь, сэр, – сказал Меллас, улыбаясь и стараясь понять, почему Хок вдруг стал таким придирчивым.

– Просто будь, нахрен, начеку, – Хок не улыбнулся. – И прячь грёбаный компас, когда будешь по нему сверяться. Человек с компасом – предательский знак для командира.

– Конечно, Хок.

Меллас вернулся ко взводу. Все встали, желая скорее убраться из зоны и чувствуя себя незащищёнными перед миномётами, привлечёнными вертушками. Басс и три командира отделений стали страстно доказывать, что первый взвод уже шёл первым в конце последней операции. Меллас прекратил споры, заявив, что Фитч приказал первому взводу идти головным из-за острой необходимости выйти прямым курсом на базовый лагерь СВА. Все прекрасно понимали, что, может быть, исключая Дэниелса, Меллас лучше всех разбирается в картах, и потому покорились судьбе.

Между отделениями споров не возникло, потому что настала очередь отделения Шулера выступать во главе взвода.

В ожидании выхода Ванкувер ел порошок 'Кул-Эйд' из пакетика. Все уже отказались от попыток отговорить Ванкувера идти в голове отделения.

Меллас радировал Фитчу: ' 'Браво-шесть', это 'браво-раз'. Готовы выкатываться. Идите по следам за моим 'Багз Банни Грэйп'. Приём'.

– 'Браво-раз', – ответил Поллак. – Шкипер говорит надевать шляпу. Приём.

– Вас понял. 'Первый' выходит. – Меллас посмотрел на Ванкувера и показал на слоновую траву. Ванкувер с перепачканным фиолетовым ртом в последний раз припал ко рваному пакетику и отдал остатки Мелласу. Он вогнал патрон в ствол обрезанного пулемёта и вступил в высокую траву, на тропу роты 'чарли'. Меллас посмотрел на пакетик фиолетового порошка со рваными краями, мокрыми от чужой слюны. Он пожал плечами, насыпал себе полный рот и скривился в сторону Гамильтона: 'Боже, как вы терпите эту гадость?' Он зажмурился от кислоты и почувствовал, как рот наполняется слюной. Он помотал головой и двинулся, Гамильтон за ним. Почти сразу же суматоха зоны высадки исчезла из вида и заглохла. Вокруг зашуршала высокая трава. Вскоре они прошли мимо поста боевого охранения роты 'чарли' с двумя бойцами. Чумазый паренёк крикнул: 'Надеюсь, вас не нагнут так, как нас нагнули'.

– Я тоже надеюсь, – отозвался Меллас. – Возьми вот, мне такой вкус не нравится. – Он бросил 'Багз Банни Грэйп' пареньку, и тот, высоко подняв пакетик, улыбнулся. А потом исчез из вида.

Солнца не было, висела только серая морось да поднималась над головами мокрая вздыхающая слоновая трава; нижние части её стеблей уже начали гнить, образуя ещё больше почвы, на которой вырастет ещё больше слоновой травы. Пока они кружили и сворачивали по тропе из смятой травы, Меллас всё время сверялся с компасом, прижимая его к бедру.

Басс, идущий с хвостовым отделением, радировал, что проходит мимо поста БО роты 'чарли'. Мелласа и удивило, и расстроило то, как медленно они движутся, а ведь взвод – это меньше, чем треть роты. Он пошёл дальше, стараясь оценить, сколько ещё нужно пройти, чтобы позади осталось столько тропы, чтобы принять всю роту. Наконец, он приказал Коннолли остановиться. Приказ добрался до Ванкувера в голове колонны, и Меллас всех усадил на землю, чередуя направления винтовок вправо и влево, чтоб держать на прицеле обе стороны тропы. Он ждал сообщения от Фитча, что рота вытянула свой хвост из зоны высадки и можно двигаться дальше. Он чувствовал себя словно отделённым от других, потому что из-за травы видел только одного человека впереди себя по тропе и никого за собой, лишь на веру принимая, что рота всё-таки здесь. Моросящий дождик и мокрая слоновая трава промочили одежду насквозь.

Рация тихонько зашипела: 'Двигайся дальше. Приём'.

– Понял вас, – ответил Гамильтон. – Конец связи. – Гамильтон махнул Коннолли, и все поднялись на ноги, не дожидаясь команды Мелласа. Хороший радист и командир отделения действовали, не нуждаясь в лейтенанте, а Гамильтон с Коннолли прослужили вместе уже много месяцев. Внимание Мелласа привлекла пиявка, которая забралась на него. Правой ногой он постучал по левой, надеясь раздавить пиявку или хотя бы стряхнуть, чтобы не останавливаться и не поливать её репеллентом.

Рота продвигалась толчками, рация попеременно приказывала то стоять, то идти. Рота двигалась как гусеница, создавая где-то посередине сокращение, затем медленно вытягивалась, пока один боец не терял из виду другого. Тогда вперёд или назад – до ближайшей рации – летело сообщение: 'Разрыв в колонне'. Радист вызывал передовой взвод: 'Стойте. Мы вас потеряли'. Все останавливались. Люди закипали от злости.

Потом тыл колонны наваливался на парней, которых остановили. Сообщение летело вперёд или назад – до радиста: 'Контакт восстановлен'. И передняя часть гусеница вслепую двигалась дальше. Неторопливо каждая её часть чувствовала рывок впередиидущей части, и каждый морпех снова продолжал путь короткими и медленными шагами, едва выдирая ботинки из грязи. В это время задняя часть сбивалась в кучу и останавливалась. К тому времени, когда конец колонны рассредоточивался и двигался дальше, впереди снова появлялся разрыв.

– 'Браво-раз', это 'браво', – Отрывистое сообщение рации закончилось треском статического электричества, когда Поллак нажал кнопку передатчика. – 'Альфа' сообщает, что они от четырёхсот до пятисот метров от зоны, поэтому вы должны быть где-то рядом с ними. Приём.

– Понял вас. 'Браво-раз' – конец связи.

Гамильтон посмотрел на Мелласа. В тишине слоновой травы Меллас слышал весь разговор, хоть Гамильтон один пользовался трубкой. Меллас кивнул и двинулся к Коннолли, который был четвёртым номером. ' 'Альфа' близко', – прошептал он. Коннолли передал сообщение капралу Аррану, который шёл рядом с Пэтом с завидным дробовиком двенадцатого калибра наизготовку. Ванкувер, который шёл перед Пэтом и Арраном, полностью скрылся из вида в узких петляющих пределах топкой тропы.

Напряжение росло. Лишь доля секунды имелась, чтобы определить, является ли слабое движение на тропе впереди дружественным или нет. Неправильное решение означало либо твою смерть, либо смерть товарища-морпеха в идущем навстречу отряде. Рота впрессована в туннель из травы, небо видно только прямо над головой, света почти никакого. Ванкувер едва смел дышать. Пэт нервно прядал красноватыми ушами, чувствуя напряжение морпехов. Вдруг серебристая шерсть встала дыбом, хвост вытянулся, нацелился нос, уши повернулись вперёд. Меллас отдал команду сесть. Колонна молча опустилась в траву. Ванкувер лёг рядом с тропой, направив винтовку на её изгиб. Все ждали, кто появится из-за поворота: морской пехотинец или солдат СВА. Вскоре головная огневая группа услышала, как кто-то поскользнулся в грязи. Последовали несколько шагов. Затем наступила жуткая тишина. Ни движения. Ни звука.

Коннолли, подняв брови, повернулся к Мелласу. Меллас кивнул 'давай!'. Коннолли прошептал: 'Эй, 'альфа'! Здесь 'браво''.

В ответ раздался шёпот: 'Эге, чувак! Как я рад тебя слышать!' Голос зазвучал чуть громче: 'Они там. Я только что слышал роту 'браво''. Головной 'альфы' осторожно выскользнул из-за поворота, припадая к земле и шаря глазами. Ванкувер поднял руку, и парень расслабился. Снял предохранитель винтовки с автоматического режима. Он осунулся, раны на лице от тропической язвы выглядели очень плохо. Волочась мимо безмолвных морпехов роты 'браво', он даже не улыбнулся. Вскоре другой боец появился за ним из-за изгиба, потом следующий. Наконец, вышел радист. Рядом с ним шёл высокий, худой молоденький лейтенант в прилипшей к телу камуфляжной форме. Его потряхивало от озноба. Он остановился перед Мелласом, пропуская свой взвод мимо.

– 'Чарли' ещё в зоне? – Голос был усталым и хриплым.

– Кое-кто оставался, когда мы уходили, – ответил Меллас. – К этому моменту они, должно быть, уже все убрались на ВБВ. Я не слышал, чтоб прилетали другие птицы.

– Они, наверное, забыли, что мы ещё здесь. Блядь. Сначала говорили, что 'чарли' идёт на Маттерхорн, а мы на Эйгер. Потом мы слышим, что все идут на ВБВ. Там какой-то нехилый замес у Камло. А сейчас приказ нам снова выдвигаться на Эйгер. Хрен там, если я в курсе. Эй, а ты знаешь грёбаного ирландца Джека Мэрфи?

– Встретил его.

– Он должен мне бурбона на пятьдесят зелёных. Говорил, что нельзя натянуть нас хуже, чем на операции в ДМЗ. Есть сигаретка?

– Нет, прости.

Гамильтон как бы между делом достал пачку, открыл и предложил по сигарете лейтенанту и его радисту. Руки у них дрожали, когда они благодарно прикуривали. Пренебрежение безопасностью потрясло Мелласа. Человек мог за мили почуять сигаретный дым. Высокий лейтенантик выпустил большое облачко и вздохнул. Он обратился к одной из усталых фигур, проходящих мимо: 'Кто тащит херова жмура?'

– Не знаю, сэр.

– Жопа. – Он обернулся к Мелласу. Чуть не валясь с ног от усталости, он сделал ещё одну долгую затяжку. – Мы не ели четыре дня. – Это было скучное искреннее заявление. Сразу после этих слов из-за поворота тропы вышли четыре морпеха. Они несли тяжёлую ношу в плащ-палатке между двух жердей. Один был зол, трое других шли словно в оцепенении, с осунувшимися, мокрыми и грязными лицами. Белая, немного опухшая рука высовывалась из плащ-палатки. Тяжело дыша, носильщики опустили ношу на землю. Плащ-палатка меж двух жердей раскрылась, выставив обнажённое тело. Сердитый морпех словно выплёвывал слова между хриплыми вдохами.

– Сколько ещё тащить, лейтенант?

Он обращал слова к высокому лейтенантику, но ответил Меллас.

– Примерно шестьсот метров.

– Шестьсот! Етить меня в рот! Почему б нам не оттащить его сразу на ВБВ? Тупые придурки.

– Остынь, – устало сказал высокий лейтенант.

– Его убили, лейтенант. Его загнали до смерти, а вы хотите, чтобы я остыл. Ну, так вот хер вам. – С шеи парня свисали ряды тугих шнуров. Лейтенантик, ничего не сказав, протянул ему сигарету. – Спасибо, – сказал парень. Он сел и глубоко затянулся; бойцы его роты переступали через него и через тело; затем он передал сигарету своим ребятам. Меллас во все глаза смотрел на тело, распухшее и бледное на фоне тёмной слякоти на тропе.

– Как он умер? – спросил Меллас.

– Официально это пневмония, – ответил лейтенант. – Не смогли его эвакуировать. Не было птиц.

– Фигня. Его загнали до смерти, – тихо сказал парень.

– Пневмония. Господи! – присвистнул Меллас. – И вы не смогли его вывезти? Бессмыслица какая-то.

– Никого не трахает, есть ли смысл. – Лейтенант легонько коснулся ногой тела. – Он был хорошим парнем. Санитар ни черта не смыслит. Мы знаем только, что температура у него подскочила выше ста шести и он начал кричать. Мы сняли с него всю одежду, чтобы сбить её. Не помогло. Мы вызвали вертушку-эвакуатор, когда она стала сто четыре. Док предположил, что это грипп или что-то подобное. А в батальоне заявили, что случай не экстренный. – Он съехидничал, едва сдерживаясь. – Думаю, правы были мы.

Он повернулся к сердитому бойцу, который приканчивал сигарету: 'Кто следующий несёт?'

– Команда Маки.

– Хорошо. Оставь его здесь. Я скажу Маки, чтобы подобрал.

Парень собрал свою огневую группу, и они побрели по тропе. Продошла другая группа, закинула винтовки на рюкзаки за спиной и взялась за жерди. Они потащились по тропе, тело раскачивалось и выбивало их из равновесия.

– Спасибо за сигарету, – сказал долговязый лейтенатик Гамильтону.

– Не за что, сэр.

Лейтенант повернулся и пошёл вниз по тропе, за ним его радист. Меллас посмотрел на Гамильтона, который провожал их взглядом, пока они не скрылись. Мимо всё шли и шли усталые бойцы.

– Господи, – сказал Меллас.

– Вот так дела, сэр, – ответил Гамильтон.

Внутри Мелласа всё клокотало. Мягкий ветерок пробился сквозь траву и охладил его мокрую одежду.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– Ты ведь никогда не участвовал в шумихе, да? – Фитч бросил взгляд на Мелласа через банку груш. Скрестив ноги, он сидел на кочке мокрого мха. 'Шумиха' была кодовым названием засады.

– Конечно, участвовал, – ответил Меллас. – В Виргинии однажды ночью мы устроили засаду на трёх коров.

– О, да! – засмеялся Фитч, отправляя в рот ложку груш. – Слышал-слышал. Это случилось как раз перед нашим выпуском. – Он продолжил поглощать груши. – 'Большой Джон-шесть' считает, что мы можем устроить засаду на гуков, которые могли бы явиться ночью в базовый лагерь, не зная, что мы уже здесь.

– Я сильно сомневаюсь, – сказал Меллас. Они добрались до брошенного северовьетнамского базового лагеря лишь час назад. Все окапывались. – Мы здесь шумим, должно быть, как стадо буйволов, отплясывающих барн-данс.

Фитч хмыкнул и швырнул банку в кусты. 'Видел следы большой кошки, когда мы пришли?' – спросил он.

– Наверное, вынюхивала дерьмо, оставленное ротой 'чарли'.

Фитч засмеялся. 'Судя по их виду, не думаю, что после них много осталось'.

Меллас мельком глянул на джунгли. Он был не в настроении болтать о дикой природе. Засады могли плохо кончиться, и тогда б они оказались одни в темноте за пределами своих линий.

Фитч достал карту и показал Мелласу нанесённый цветным карандашом значок, где батальон хотел бы устроить засаду. 'Тебе не нужно выходить самому. Басс с Шулером сами могут устроить хорошую засаду'. Вынув нож из ножен, он стал чистить им ногти.

Меллас понял, что предложение скрывает в себе ещё одну проверку. 'Нет, я пойду. Делать-то больше нечего'. Он стал разворачивать собственную карту, надеясь, что Фитч не заметит, как трясутся его руки.

Подошёл Хок. 'Нужно было вставить Кендаллу за то, что не заставил своих бойцов расчищать лес. – Хок вздохнул и сел на корточки. – Есть у тебя хренов кофе?'

– Чёрт, ты же зам, Джейхок, кофе – твоя забота, – осветил Фитч. – Что сказал Кендалл?

– Извинялся, сказал, что всё уладит. Что ты имел в виду под моей грёбаной заботой?

– А чем ещё тебе заниматься? – вставил Меллас.

– Что ж, есть одна вещь, которой я не должен заниматься: это выслушивать сраные дерзости от хитрожопых лейтенантов-новичков, вот уж точно.

Меллас засмеялся, но пожалел о своём глупом замечании. В то же время он отчаянно старался вспомнить всю механику той сорвавшейся засады в Виргинии.

Фитч продолжал чистить ногти, затем заговорил: 'Я посылаю отделение из первого взвода в засаду'.

– Зачем? – сказал Хок.

– 'Третий' вызвал меня по трубе и сказал, что хочет её.

– Зачем? – упорствовал Хок.

– Говорит, они с 'шестым' думают, что это хороший случай подстрелить нескольких гуков.

– То есть хороший шанс внушить вонючему полку, какие мы воинственные.

– Наверное.

Фитч молчал, понимая, что выхода нет, но Хоку нужно было доказать всем и каждому, что он не согласен. Он повернулся к Мелласу и вздохнул: 'Такие дела, – сказал он. – Я скажу второму и третьему взводам сдвинуться и взять на себя пару твоих 'лисьих нор', пока твоё отделение будет в засаде. Ты ведь пойдёшь с ними?'

Опять проверка – и очень сильное искушение приказать Коннолли и Бассу устроить всё самим. Он победил его. 'Да. Нет времени лучше настоящего'.

– Как? Ты хренов буддист, что ли? – сказал Хок.

Меллас не верил своим ушам, услышав замечание, и, по-новому оценивая Хока, отложил его в памяти. Он засмеялся: 'Не-а. Лютеранин. Вся вечность у нас в руках, но мы испытываем вину за это'.

– Какого хрена вы тут толкуете, ребята? – спросил Фитч, искренне недоумевая. Он посмотрел на часы: 'Тебе лучше устроиться, покуда совсем не стемнело'.

Несмотря на страх, мысль установить засаду возбуждала Мелласа. В батальоне немедленно узнают, кто командовал ею. Он мог бы даже получить медаль, если б убил сколько надо. И если предстоит пролежать всю ночь на холоде и под дождём, он был бы также доволен кого-нибудь подстрелить. Как только эта мысль пришла в голову, он упрекнул себя за бессердечность. Он также понял, что у него не хватит нервов просить кого-нибудь возглавить засаду. Меллас только-только закончил инструктировать отделение Джексона по поводу засады – была их очередь, – как Гамильтон вызвал его по рации сообщить, что сейчас будет командирское совещание.

– Прямо сейчас? Я только что оттуда.

– Прямо сейчас, сэр.

Дымясь от злости, Меллас пошёл назад к убежищу Фитча. Все уже были там, включая двух разведчиков-Карсонов. Предполагалось, что их ценность заключена в глубоком знании СВА. К несчастью, в роте никто не говорил по-вьетнамски, а они не говорили по-английски, но в любом случае никто из морпехов не стал бы доверять дезертирам. Они были ещё одним образчиком бредовых идей, которые хорошо смотрелись только из Вашингтона, за 10 000 миль от действительности.

Эти два Кита Карсона сидели на корточках, пытаясь слушать вьетнамскую музыку по своему транзистору. 'Эй, Арран, – громыхнул Кэссиди собачьему инструктору, – скажи этим грёбаным мудакам, чтоб отключили свою чёртову галиматью'. Арран знал примерно семь слов по-вьетнамски – больше, чем все остальные, – поэтому всегда вёл переговоры с Карсонами. Он кивнул на транзистор и показал руками отключить музыку. Тот из двух маленьких парней, что покрупней, понял, чего от них хотят, и щёлкнул выключателем. Рука у него была страшно исковеркана. Морпехи предполагали, что раны появились, когда он был на другой стороне. Он поднял транзистор и ухмыльнулся.

– Намба ван.

Арран сердито посмотрел на него: 'Радио намба тен. Намба тен. – Он показал пальцем на небо. – Темно. СВА. Намба тен'. Кит Карсон кивнул: 'Намба тен'.

– Да, вот так, тупой ублюдок, – прорычал Кэссиди. Никто не хотел, чтобы они здесь торчали, но их прислал офицер разведки дивизии, поэтому Фитч поставил их месить грязь в середину колонны, поближе к штабной группе. Два Карсона снова негромко затрещали по-вьетнамски. Встал Фитч, и все забыли об их присутствии.

– Вы знаете, 'дельта' шла по нашим следам весь день. – Фитч посмотрел на землю и ткнул её ботинком. – Никому из вас это не понравится, но я имел разговор с 'дельтой-шесть' по трубе, и получается, что батальон до последней минуты не сообщал им о том, что они выдвигаются в долину вместе с нами. У них и без того оставалось мало еды, но они считали, что возвращаются на ВБВ. – Он сунул руки в задние карманы и посмотрел на джунгли. – Как бы то ни было, у них не было случая получить дополнительные пайки. – Он посмотрел на свою группу. – Поэтому батальон им приказал обеспечиться за наш счёт и взять половину нашего продовольствия.

Сам себе удивляясь, Меллас взворвался: 'Нет уж, чёрт их побери! Моего они не получат!'

– Это не их вина, Меллас, – сказал Хок, – хотя я понимаю твои чувства.

– Чего от нас хотят, перейти на половину рациона, потому что в батальоне не могут организовать своё дерьмо? – Меллас понимал, что похож на вздорного мальчишку, но ему было всё равно. Он устал, нужно было устраивать засаду, и уже немного хотелось есть. Он-то старался растянуть свою провизию так, чтобы хватило на всю операцию.

– Возьмёте у каждого двухдневное довольствие и оставите здесь. – Фитч не был расположен отвлекаться на ерунду, поэтому спорить никто не стал. – И я хочу, чтобы оставляли всё без разбора. Ненужное говно не оставлять. Окажись вы на их месте, вам бы тоже хотелось получить приличную еду.

– Будь я проклят, – язвительно сказал Меллас. – Прямо категорический императив.

Гудвин посмотрел на Мелласа: 'О чём это ты, блин, болтаешь, Джек?'

– О Золотом правиле нравственности.

– А, ну да, – сказал Гудвин. – Сделай с другими, пока они не сделали с тобой – такое здесь нехилое Золотое правило, Джек. – Все рассмеялись.

Меллас пошёл к месту, где они с Бассом устроили командно-наблюдательный пункт взвода. Зубоскальство несколько пригасило его злость, но сейчас она ширилась вновь.

– Так что, лейтенант, отдавать 'дельте' сухпай? – спросил Басс, когда подошёл Меллас. Давно уже Меллас отказался от попыток ошарашивать парней новостями. Бойцы всё ещё рыли окопы, исключая Фредриксона: тот пересчитывал противомалярийные таблетки, и его небольшой окопчик был уже закончен. В любом случае, если б их атаковали, он бы им не воспользовался, потому что ухаживал бы за ранеными.

– Угу. Блядь. Пополнение продовольствия согласуйте с ротой 'браво'. – Его насмешливый тон вызвал несколько улыбок. – И Фитч не хочет, чтобы мы зажали то, что получше.

Гамильтон печально посмотрел на свой рюкзак: 'Что ж им дать, персики или дырку от жопы?'

– Очередной славный день в корпусе МП, – сказал Басс. – Каждый день как праздник, каждый приём пищи как пир.

– Узнаю кадрового, – сострил Фредриксон.

– Преданный, работящий, свободолюбивый, умелый, стойкий, – быстро парировал Басс.

– Ленивый, неотёсанный придурок, ожидающий отставки, – ответил Фредриксон.

Меллас прыснул от смеха.

– Никаких сраных комментариев из отдела младших офицеров, – сказал Басс.

– Что ж, младший офицер выходит в засаду, чтобы почти что штаб-сержант мог как следует отдохнуть и не отстать от роты завтра. Поэтому если пожелаешь взводу спокойной ночи вместо меня, то я возьму рацию и отправлюсь в путь.

– Слушаюсь, мистер Меллас, – Басс поднял одну из раций, лежавших возле плащ-палаток, где они с Коротышкой собирались установить своё укрытие. Он подал её Мелласу: 'Позывной уже есть?'

Меллас на мгновение задумался: 'Вагина'.

– Не подойдёт.

– Почему нет?

– Нельзя засорять эфир сквернословием.

– Ничего скверного в вагинах не вижу. Правда, я ничего не знаю о тех, которых знаешь ты.

– Вы мало пожили на свете, чтобы знать, что значит даже одна.

Меллас закинул рацию на плечо. Взял винтовку. 'Мне не нужно быть тёртым калачом, чтобы знать, что значит даже одна, – задиристо сказал он. – Они сами ко мне приходят'.

– Да ну.

Меллас рассмеялся, но смеялся лишь для того, чтобы скрыть, как больно кольнули его насмешки Басса. В двадцать один год он всё ещё был девственником и глубоко стыдился этого факта. Анна была единственной женщиной, к которой он был действительно близок, но она никогда не хотела интимных контактов. Он же никогда не давил. Обычно они миловались как сумасшедшие до тех пор, пока Меллас не кончал и не проваливался в сон. Он просыпался со скверными чувствами, потому что она никогда не испытывала оргазма, как он. Однажды ночью она откровенно призналась, что чувствует себя виноватой за то, что не позволяет половой контакт. Но и Меллас чувствовал себя виноватым за то, что не знал, что при этом делать, а вопросы задавать стеснялся.

Настроение в отделении Джексона было подавленным. Мэллори медленно отрабатывал затвор пулемёта М-60 вперёд и назад, добиваясь мягкого металлического щелчка. Время от времени он хватался ладонями за голову, словно хотел, чтобы она не раскололась. Вилльямс заметно нервничал. Он маялся и всё застёгивал и расстёгивал большими руками единственную пуговицу на форменной маскировочной куртке

– Эй, Вилльямс, – мягко поддел его Джексон, – застегнись уж. Не переживай ты так.

Вилльямс смущённо улыбнулся. 'Ага, застегнусь'. Он остановился, но почти в тот же миг опять стал теребить пуговицу. Бройер показал Вилльямсу обнадёживающий большой палец, но так, чтобы больше никто не увидел, и той же рукой поправил очки на носу. Вилльямс кивнул. Слабая улыбка мелькнула на лице.

Паркер и Кортелл изводили Поллини, когда тот замешкался в сборке винтовки после чистки. 'Нет, Недолёт, эту штучку вставляют в другое место', – говорил Кортелл с весёлым круглым лицом.

– Вот-вот, в другое место, – повторял Паркер.

Поллини улыбался и старался привести винтовку в должный вид, но всё время отвлекался на этих двоих и никак не мог сосредоточиться на том, что делал.

– Смотри, Недолёт, – сказал Паркер, – испортишь себе сладкий сон.

– Не испорчу, – сказал Поллини, улыбаясь.

– Вечно ты порешь косяки, Недолёт, тебя следовало бы объявить национальным бедствием, а твою мамку забрать с улицы и посадить на пособие по безработице, – прогоготал Паркер.

– По крайней мере, меня не обрили наголо, – огрызнулся Поллини. Паркер перестал улыбаться. С одного взгляда на лицо Поллини стало ясно, что он понял, какую допустил ошибку.

Паркер медленно сделал шаг вперёд. 'Как ты сказал, снежинка?' – тихо спросил он.

Поллини нерешительно оглянулся. 'Я сказал, что мне хватает ума, чтоб не быть обритым наголо'.

Паркер вынул боевой нож.

– Эй, чувак, – сказал Кортелл, – убери-ка эту хрень!

– А я не принимаю такой вот херни, – сказал он Кортеллу, не отрывая взгляда от Поллини. – Может быть, это вы с Иисусом принимаете.

Поллини начал отступать, ища помощи. Он рухнул спиной в наполовину выкопанный окоп. В ту же секунду Паркер прыгнул сверху, коленями вышибая из его лёгких воздух. Поллини с исказившимся лицом хватал ртом воздух, едва делая слабые вдохи. 'Что случилось, белый мальчик, не хватает ума дышать?' Паркер приставил нож к кадыку Поллини. Как только Поллини пытался сделать вдох, его кадык натыкался на остриё ножа.

Раздался звук вгоняемого в ствол патрона, за ним спокойный ковбойский голос Вилльямса: 'Паркер, я тебя пристрелю, если ты с него не слезешь'.

– Всё правильно, – сказал Паркер, держа нож у горла Поллини. – Ты защищаешь своего мелкого недорослого братишку. – Он зло оглянулся. – А где же мои братья, а?

Мэллори положил М-60 на землю и вытащил из кобуры свой 45-й калибр. Он отвёл затвор назад и клацнул им вперёд, вгоняя патрон в ствол. Рука его дрожала, но пистолет уставился в Вилльямса.

– Ну, давай! – сказал Паркер. – Шансы равны, а, Вилльямс?

В этот момент вмешался Джексон. Он тихо сказал: 'Ладно, вы двое, опустите хреновины. Это дело между Паркером и Недолётом, а не между белыми и чёрными'.

– Оно могло б не быть между белыми и чёрными, – сказал Паркер, всё так же держа нож у горла Поллини.

Придушенным шёпотом Поллини прохрипел: 'Беру свои слова обратно. Я ничего такого не имел в виду, Паркер'.

– О, не имел в виду, значит? Отчекрыжить бы тебе яйца за то, что брякнул. Но я тебя отпускаю, потому что ты, блядь, тупой. Но я ничего не забываю. – Он посмотрел на Вилльямса, который стоял с М-16 как вкопанный.

– Давайте вы, оба, – сказал Джексон, игнорируя Паркера и обращаясь к Мэллори и Вилльямсу. – Опустили хреновины. Нам сегодня ночью в засаду. – Он встал на линию огня между двумя парнями.

Вилльямс метнул взгляд на Джексона и опустил винтовку, поставив её не предохранитель. Мэллори вывел ударник затвора пистолета из боевого состояния.

– Дело теперь только между мною и тобой, Недолёт, – сказал Паркер. – И я отпускаю тебя, потому что ты тупица. – Он отпрянул от Поллини и, улыбаясь, встал. Но вдруг подпрыгнул и с размаху ударил ботинком в живот Поллини. Поллини взвыл от боли; в ту же секунду Вилльямс кинулся к Паркеру, метя прикладом в голову. Паркер, пригнувшись, пошёл навстречу и махнул ножом, но промахнулся. Джексон обхватил Вилльямса и, уводя его из-под ножа Паркера и отбивая винтовку в сторону, повалился с ним на землю. Он прижал Вилльмса и, пока тот барахтался внизу, повернул голову к Паркеру: 'Спрячь эту херню', – сказал он.

Послышались шаги бегущих ног. Басс держал в руках увесистую дембельскую трость и орал: 'Что за херня здесь происходит?' Лейтенант бежал рядом с ним.

Паркер убрал нож в ножны.

– Что за херня тут происходит? – спросил Басс. Поллини блевал в незаконченном окопе.

– Ничего, сержант Басс, – сказал Джексон. – Мы с Вилльямсом повздорили.

Меллас встал над Поллини: 'А кто же, мать вашу, повздорил с Поллини? – спросил он и положил руку на плечо Поллини. – Кто это был?'

– Никто, сэр, – ответил Поллини. Его сгибало пополам, слёзы смешивались на подбородке со рвотой. – Я свалился в грёбаный окоп. Честное слово, сэр.

Басс повернулся к Паркеру: 'Слушай, ты, блевотина…'

– Всё нормально, сержант Басс, – быстро сказал Меллас.

– Сэр, знаю я эту пародию на человека…

– Всё нормально, сержант Басс.

– Я бы вздёрнул его на его же яйцах.

– Мы разберёмся с этим на командирском совещании. – Меллас посмотрел вокруг. – С каждым из присутствующих. За драку на службе. Всё рассмотрим, когда вернёмся. Будь я проклят, если каждого не разжалую!

Вилльямс и Джексон поднялись с земли. Вилльямс начал проверять винтовку, протирать от грязи и прорабатывать механические узлы. Поллини кое-как встал на ноги. Басс подобрал винтовку Поллини, всю измазанную глиной, и подал ему: 'Что б было чисто', – рыкнул он и пошагал к своей 'лисьей норе'.

Меллас окинул всех взглядом. Мэллори делал вид, что занят пистолетом. 'Сейчас мне всё равно, что произошло, – сказал Меллас. – Займёмся этим позже. В засаду выходим через двадцать минут'.

Поллини подавил стон. Его винтовка развалилась на две части. 'Ты сможешь выйти в засаду, Недолёт?' – спросил Меллас.

– Так точно, сэр. – Вдруг Поллини ухмыльнулся Мелласу и поднял две перепачканные половины. – Я подумал, почищу-ка её как следует, чтоб стреляла как положено, когда усядемся в засаде, сэр.

– Хорошая мысль, Поллини.

– Да, наш Недолёт тот ещё ловкий перец.

– Заткнись, Паркер! – сказал Меллас. – Ты и так влип. – Он повернулся к Джексону. – Я хочу, чтобы отделение было готово к выходу через десять минут. И погаси сияние на их мордах.

Когда Меллас вернулся, Кортелл натирал лицо Поллини щедрым количеством грязи и угля. Мелласу тотчас захотелось что-нибудь сказать, но он не был склонен обнаруживать свои предпочтения.

Поллини старался держаться молодцом. 'Эй, лейтенант, – сказал он, – прикажите ему перестать'.

Меллас не смог удержаться от смеха. На Поллини было смешно смотреть. 'Чуть полегче с ним, Кортелл', – наконец, сказал Меллас. Кортелл прекратил столь усердные втирания.

Подошёл Джексон.

– Не будь столь озабочен, – сказал ему Меллас. – Хватит того, что озабочен я.

Джексон улыбнулся, но его тревога была понятна Мелласу, который ещё не обмозговал засаду как следует. Вдруг Меллас понял, что ещё не представляет себе, что делать. Мозг кинулся продираться через соответствующие параграфы устройства засад, которым его обучали: передовое и тыловое охранение, места сбора, начальные сигналы, провод или шнур связи для передачи немых сигналов, сектора поражение. Механика внезапной смерти так же сложна, как и жестока.

Морпехи третьего отделения собрались вокруг Мелласа и, нервничая, молча ждали. Меллас начал прикидывать: 'Я думаю, что тропа где-нибудь да сворачивает. Мы устроим L-образную засаду. Мэллори, ты с М-60 разместишься на малом конце L и будешь стрелять вдоль по тропе, так что если промажешь по передним, обязательно попадёшь по задним. Только установи пулемёт так, чтобы в темноте не стрелять мимо тропы и не подстрелить кого-нибудь из нас'.

Мэллори кивнул.

– Тилман, будешь возле меня с патронами для дробовика. Нам понадобится по два человека на передовое и тыловое охранение. У тебя есть для этого люди, Джексон?

Джексон на мгновение задумался: 'Ага. Кортелл, полежишь немножко в кустах'.

Кортелл застонал. Его дружок Вилльямс прочистил горло и уставился на джунгли. Кортелл заговорил: 'Чёрт возьми, Джексон, получил власть и сразу вот так включаешь своих друзей. – Он щёлкнул пальцами. Джексон одобрительно кивнул ему и улыбнулся. Кортелл посмотрел на Мелласа. – Что тут скажешь, сэр?'

– Ничего, – Меллас подождал секунду. – Кого поставишь вперёд, кого назад? – Это огневая группа Кортелла – ему и выбирать.

– Со мной вперёд пойдёт Вилльямс. Паркер с Чедвиком могут остаться позади. – Меллас успокоился. В какой-то момент он испугался, что Поллини окажется в команде Кортелла вместе с Паркером. Потом вспомнил: Поллини состоял в группе, которой командовал Амарилло, парень, упорно доказывавший всем и каждому, что уж если они дали ему прозвище, которое по-испански значит 'жёлтый', то, по крайней мере, пусть произносят правильно. Прозвище, конечно, все коверкали. И это уже стало дежурной шуткой.

– Что ж, ладно. Никому не двигаться и огня не открывать, пока не начну я. Если отряд окажется для нас слишком велик, то я просто спрячу голову и буду изо всех сил надеяться, что они пройдут мимо. – Меллас повернулся к Кортеллу. – Предупреждением будут три рывка по связному шнуру. Мы ответим тоже тремя рывками. Затем будешь дёргать всякий раз, как мимо будет проходить человек. То же самое для тебя, Паркер. Всем понятно? – Все кивнули. – Хорошо. Я выберу место сбора приблизительно в двадцати метрах от тропы. Будем выдвигаться на позицию оттуда. Потом все встречаемся там же. Если отстал, мы будем ждать десять минут. Если к тому времени не вернулся, мы считаем, что в тебя попали. Не двигайся. Мы заберём тебя, даже если на то потребуется вся рота.

Заговорил Джексон: 'Пароль сегодня 'манки-кэт', поэтому если кто из вас, лопухов, потеряется, пусть орёт 'манки' перед тем, как идти домой'. – Он усмехнулся. Вилльямс и Амарилло издали по короткому смешку. По мере наступления ночи голоса в пределах периметра стихали до шёпота.

Меллас осмотрел группу. У каждого подстёжка к плащ-палатке, боеприпасы, гранаты. Лица черны, панамы надвинуты на самые глаза или смяты. В засадах не пользовались касками, потому что профили получались легкоузнаваемыми.

В сумерках, когда отделение проходило мимо ячеек, вся остававшаяся рота ещё окапывалась. Меллас выбрал площадку для засады в 200 метрах вниз по тропе и определил место сбора; они тихо заняли позицию, протянули шнур от руки к руке и дальше, к постам охранения. Меллас выбрал густо заросшую часть джунглей на небольшом уклоне под гору, посчитав, что тот, кто поднимается с поклажей вверх по склону, скорей всего будет идти с опущенной головой и тяжело дышать, отчего видеть и слышать будет хуже. Тропа круто сворачивала, и на этом повороте Мэллори и Барбер, его второй номер, поставили пулемёт. Меллас лёг в середине длинной стороны L возле Джексона, который взял с собой рацию.

Они устроились ждать.

Наступила темнота, чёрная, беспросветная темнота. Меллас больше не видел тропы перед собой. Казалось, темнота спустилась на него из-за туч. Он слышал, как рядом с ним дышит Джексон. Часы на руке тикали, как будильник. Он хотел засунуть их под живот, но само движение наделало бы столько шуму, что он не стал.

Ему пришло в голову, что если солдаты СВА расслышат его часы, то заслуживают жизни. Но заслуживают ли они смерти, если не расслышат их? Игра в орлянку. Одна сторона побеждает, только если другая проигрывает. Меллас начал клевать носом.

Усилием воли он вернулся к бдительности и дёрнул один раз за провод. Все ли не спят? С обеих сторон дёрнули по разу. Никто не спал. Меллас поёжился. Чёрт побери и холод, и темноту. Непроницаемая тамнота. Он ослеп. Он почувствовал, как в густые джунгли, шепчущие над головами, стелясь, вполз туман. Рация, настроенная на частоту роты и на минимальный звук, тихонько зашипела: 'Если всё в порядке, нажми два раза на кнопку на трубке'. Это Басс там, в расположении роты, бдел над рацией. Меллас дважды нажал на кнопку, взяв трубку у Джексона, который залёг довольно близко, чтобы передавать её туда и обратно. Было так темно, что Меллас будто задыхался. Он не видел Джексона, хоть и мог его коснуться. Меллас положил лоб на холодную росистую винтовку, сталь охладила и успокоила голову. Тело ныло от холода и сырости. Всего лишь шесть часов до рассвета. Хотелось назад на гору или домой в постель и чтобы деревья шумели за окном. Скоро приедет школьный автобус. Мама приготовит завтрак.

Крик боли разбудил Мелласа и тут же заглох. Он прилетел со стороны передового поста охранения.

– Что за чёрт? – прошептал Меллас. Отряд напрягся. Он чувствовал остальных, никто не видел ни зги. Они услышали какое-то урчание, сиплый чих, от которого Мелласа всего передёрнуло, потом треск ломаемых ветвей. Затем – ничего. Вдруг шнур на его запястье яростно задёргался, опять и опять, беспорядочно, дикими рывками. Потом раздался голос Кортелла. Он чуть не бился в истерике, но всё же был осторожен и потому кричал шёпотом: 'Я иду! Я иду! О, господи! О, господи боже мой! – Слышно было, как он ползёт, в темноте натыкаясь на деревья. Он старался не сбиться с тропы. – О, боже, лейтенант! Джексон! Где вы?'

– Мы здесь, Кортелл, – сказал Меллас обычным голосом, сдерживая страх. Заработала радиосвязь. Вся рота слышала крик, и Фитч пытался разузнать, что случилось.

– Меллас ответил: 'Это у нас. Пока не знаю, что произошло. Мы прерываем засаду. Приём'.

– Принято.

Кто-то высунулся и втащил Кортелла. Тот задыхался, словно от удушья. Джексон и Меллас поползли вперёд на звуки, Меллас держал трубку, Джексон с рацией на спине полз спереди. Оба так и остались завёрнутыми в подстёжки плащ-палаток.

– Эй, чувак, – сказал Джексон, – в чём дело?

– О, господи, Джексон, это Вилльямс, – выпалил Кортелл. – На него напал тигр.

– Он в порядке?

– Он сожрал его, чувак! Он прыгнул на него, утащил и сожрал. Господи боже, мы просто лежали, вдруг Вилльямс как закричит, и я слышу, как тигр хватает его вроде как за шею, а потом как хрустнет его головой! – Меллас не видел Кортелла, но голос Кортелла передавал весь его ужас. – О, боже, боже!'

Джексон двинулся вперёд, нащупал Кортелла и заговорил с ним тихонько: 'Эй, чувак, всё в порядке. Тут ничего не сделаешь. Парень, остынь, ладно? Успокойся'.

Меллас включил передатчик: ' 'Браво', это командир 'браво-раз'. На одного из нашего охранения напал тигр. Мы думаем, что он мёртв. Ни черта не видно. Приём'.

– Господи боже, – ответил голос Фитча. – Попробуйте его найти. Может быть, он только покалечен. Приём.

– Говорю же, нам здесь ни хрена не видно. Я не вижу даже моей рации, а ведь я по этой хреновине говорю. Приём.

– Понял тебя. Подожди.

Меллас, словно незрячий, ждал. 'Джексон, скажи всем, чтоб сдвинулись теснее и слушали во все уши. Позови сюда Паркера и Бройера'.

– Слушаюсь, сэр, – Джексон сбросил рацию и пополз, держась за провод как за путеводную нить.

– Ты в порядке, Кортелл? – спросил Меллас в темноту.

– Да, сэр, – отозвался голос Кортелла. – Теперь нормально. Господи, сэр, как я надеюсь, что он не умер, но я же слышал, как отлетела его голова. Думаю, она просто лопнула, сэр.

В рации зашипело статическое электричество. Из трубки послышался голос Фитча: 'Можем пустить осветительные ракеты. Может, это отпугнёт кошку, и ты найдёшь бойца. Приём'.

– Здорово. Давайте. Приём.

– Принято. Конец связи.

Стандартные действия, такие как радиопереговоры, показались Мелласу неуместными. Всё же они не поменялись, пусть даже напал тигр. Меллас не был бы уверен, что вокруг по-прежнему люди, если б не их дыхание. 'Ну что ж, – прошептал он в пустоту, – ничего не остаётся, только ждать. Нет смысла всем разделяться'.

Они ждали пять минут. Затем по рации Фитч сказал: 'Выстрел!'

– Выстрел. Конец связи, – повторил Меллас. Вскоре послышался смешной, с присвистом, шум осветительной ракеты. Высоко в воздухе к югу от них раздался хлопок и раскрылся крошечный парашютик. Послышалось шипение горящего фосфора. Жутким подрагивающим контрастом высветились тропа и джунгли. Джексон накинул лямки рации, и Меллас встал.

– Пошли. Кортелл, ты ведущий.

Кортелл, с винтовкой наизготовку, повёл, Меллас сразу за ним, потом Джексон и остальные.

Они пришли туда, где лежали Кортелл и Вилльямс. Почва была чуть примята, и обе подстёжки от плащ-палаток оставались на месте, так же как и винтовка Вилльямса. На траве виднелось тёмное пятно крови.

Опять раздался звук выстрела и, свистя как на 4-е июля, незаметно взвилась ракета. Снова всё вокруг стало ярче. Пока она падала, неясные расплывчатые тени меняли положение.

Почти сразу они наткнулись на панаму Вилльямса. Она была мокрой и перепачкана кровью. И разорвана. Меллас соображал, охраняют ли тигры добычу и как далеко её оттаскивают, чтобы съесть. Они искали и время от времени находили пятна крови. Сделали несколько выстрелов, чтобы отпугнуть тигра. Они прошли 100 метров, прежде чем найти тело Вилльямса. Ноги и спина были истерзаны и частично объедены. Было похоже на то, что его убили одним ударом в голову, свернувшим шею. Колотые ранки от длинных острых зубов глубоко проникали в лицо и виски.

Они завернули останки в подстёжку Вилльямся и двинулись по тропе в обратный путь, навстречу роте, потея и оступаясь в сполохах жуткого света.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

До рассвета Фитч запросил вертолёт. Вертушки не вылетали. Дождь и туман свернули все операции над тактической зоной I Корпуса. Найти в горах роту 'браво' было подобно самоубийству. Приказ взорвать тайник с боеприпасами оставался в силе.

Отделение кинуло на пальцах, кому достанутся еда и боеприпасы Вилльямса. Поллини выпала подстёжка к плащ-палатке. Фредриксон и Басс обмотали тело Вилльямса проводом, чтобы удержать вместе оторванные части. Тело выглядело словно говядина в морозильнике, запёкшаяся кровь вперемежку с бледной кожей и вскрытым мясом. Они связали щиколотки, колени, локти и запястья между собой и завернули туловище в плащ-палатку, оставив руки и ноги не обёрнутыми.

Руки и ноги они привязали к длинной жерди, чтобы под ней нести раскачивающееся тело. Фредриксон прикрутил голову Вилльямся к жерди, чтобы она не болталась в плащ-палатке и не выбивала носильщиков из равновесия.

Взвод сел ждать, когда возглавляющий колонну взвод Кендалла выберется из периметра, а за ним взвод Гудвина; подошёл Хок и тихо сел рядом с Бассом и Мелласом. В колонне замкомроты всегда шёл с последним взводом, замыкающим, тем самым снижая риск того, что их со шкипером убьют в одно и то же время. Все знали, что в коконе защитного цвета лежит тело Вилльямса.

– Почему это не оказался один из бесполезных придурков? – спросил Басс, нижняя челюсть у него задрожала. Он тут же встал и заорал Коротышке поднимать жопу.

Меллас посмотрел на Хока. 'Потому что мир несправедлив', – тихо сказал он.

– Что поделать, – ответил Хок.

Наконец, двинулся и головной первого взвода, пристраиваясь к последней огневой группе Гудвина. Безмолвно отправился и Меллас, благодарный уже за то, что не он отвечает за прокладку пути.

Он прошёл мимо груды продуктов, оставленных для 'дельты'. Потом углубился в джунгли. Вся история их остановки: окопы, что они так усердно рыли, палатки, которые они растягивали, место, где он готовил кружку какао и разговаривал с Хоком и Гамильтоном, укромный уголок, в котором он мочился – была поглощена так безвозвратно, что, казалось, память хранила череду сновидений, а не действительность. Рота оставляла за собой в джунглях не больше следов, чем оставляет за собой корабль в море.

Ко второму дню тело стало чем-то большим, чем простое неудобство. Живот раздуло, временами то из одного конца, то из другого отходили газы. Появилось трупное окоченение. Спотыкаясь и скользя, парни тихонько проклинали его: 'Мать твою, Вилльямс, жирный бездельник. Ты всегда слишком много жрал!'

Как только рота вступала в относительно открытое пространство, Фитч тут же запрашивал, чтобы прилетела вертушка и спустила крюк, чтобы избавить их от тела. И всегда получал один и тот же ответ – 'нет', хотя причины бывали различны. То другие приоритеты. То плохая погода. Один раз они расчистили место для 'Хьюи', но при низкой облачности и хлещущем по деревьям ливне маленький вертолёт не смог определить их местоположением, не говоря уже о том, чтобы снизиться и опустить трос.

Носильщики ругались, поднимали Вилльямса, и он, словно мёртвый олень, раскачивался из стороны в сторону на тропе, и бледные опухшие руки выпирали между витками провода. Кожа уже отделялась от мышц, стала съезжать с пальцев и ладоней и собираться там, где пальцы соединялись с ладонями и на сгибах локтей, полупрозрачная и сморщенная, как сброшенные хирургические перчатки.

В темноте под дождём они укладывали его внутри периметра в секторе третьего отделения. Стоя в карауле, Кортелл тихонько разговаривал с трупом, помня, как мама Луиза однажды сказала ему там, в Фор-Корнерсе, что перед тем, как отлететь, душа остаётся с телом три или четыре дня, привыкая к мысли, что оно уже мертво.

На третью ночь Кортелл подполз к телу и положил руки на выступ, который был головой: 'Вилльямс, прости меня. Я должен был что-то делать, а не бежать. Я не знал, что. Я так испугался. Ты же знаешь, как можно испугаться. Мы с тобой так уже боялись. Ты же знаешь. Проси меня, Вилльямс. О господи, прости меня', – зарыдал Кортелл.

Джексон выбрался из соседнего окопчика, подполз к Кортеллу и мягко повёл его от трупа, молча подталкивая к 'лисьей норе' и заставляя прекратить плач. Рыдания слышались слишком ясно, обозначая местоположение периметра.

И в самом деле, на четвёртый день то, что свисало с жердины, уже не имело души. Оно смердело.

В тот же день роту остановили. Все уселись, выставив оружие вправо и влево, и устало привалились к рюкзакам. Парни прихлёбывали из фляжек воду со вкусом пластмассы и снимали с себя пиявок. Кто-то задремал. Из радиопереговоров скоро стало ясно, что лейтенант Кендалл опять заблудился.

Меллас достал карту. Нечего было выбрать в качестве ориентиров. Тучи скрыли то, что не скрыли джунгли. Произведя счисление пути, Меллас аккуратно восстановил пройденный путь. Наконец, не выдержав, он освободился от рюкзака и пошёл вдоль колонны усталых морпехов, разыскивая Хока и Басса.

Гамильтон не встал, чтобы пойти с ним. Он закрыл глаза и уснул.

Меллас нашёл Хока и Басса уже варящими кофе в старой банке из-под груш, которую Хок привязывал к рюкзаку снаружи, чтоб долго не рыться. Хок, сидевший по-вьетнамски на корточках рядом с горящим пластитом С-4, глянул вверх: 'Не суди меня строго, Меллас. – Хок повернулся к Бассу. – Не думаю, чтоб он учуял кофе у себя там впереди'.

– Смешно у него выходит, – сказал Басс. – Я никогда не видел, чтоб он сам варил кофе, но он всегда знает, где кофе варят другие.

Меллас рассмеялся и уселся рядом с ними в грязь. Он начал разворачивать карту. В тот же миг из трубки, подвешенной к лямке рюкзака Коротышки, раздался смешанный с помехами голос. Это был Кендалл: 'Насколько я могу судить, 'браво-шесть', мы находимся у… – пауза, – от 'шевроле' вверх на один точка два и вправо на три точка четыре. Приём'.

В ответ раздался звенящий голос Фитча: 'Вас понял'. Фитч уже на целые сутки опаздывал к очередной контрольной точке, назначенной подполковником Симпсоном.

Меллас подвинул карту так, чтобы видели Басс и Хок. В тот день в качестве радиопозывных для сообщений о местоположении использовались названия автомобилей. Он нашёл заранее установленные координаты для точки 'шевроле' и начертил линию до только что сообщённой Кендаллом позиции. 'Он сошёл с ума. Мы б уже перевалили через вот этот хребет. А мы возле этого речного русла, хоть и не видим его. Чувствуете, как земля опускается?'

Хок посмотрел на карту, одобрительно крякнул и занялся завершающими пассами над кофе.

Снова ожила рация: кто-то нажал кнопку на своей трубке. В тишине джунглей они все ясно различили чьё-то дыхание. 'Я так не думаю, 'браво-три'. – Это был Фитч. – Я вижу, что мы на километр южнее оттуда, у голубой линии. Приём'.

Последовало долгое молчание. Ошибка могла обрушить на голову собственную артиллерию. Хуже того, она могла означать целые часы лишнего похода.

– Какой болван, – сказал Меллас.

Хок сделал глоток кофе и передал кружку Бассу, который сделал большой глоток и передал её Мелласу, который сделал то же самое и передал её Коротышке. Кофе восхитительно прогрел пищевод Мелласа вплоть до желудка, и он почувствовал, как оттуда тепло распространяется по всему телу. Хорошо разделить кружку кофе. Словно передаёшь по кругу косячок.

Хок сделал новый глоток, поставил дымящуюся кружку в грязь и взял трубку: ' 'Браво-шесть, это 'браво-пять'. Приём'.

– Слушаю, 'пятый', – ответил Фитч.

– Мы с командиром 'браво-раз' здесь возле помощника 'браво-раз', и мы считаем, что вы оба обмишурились. Мы находимся вниз на ноль точка три и вправо на четыре точка пять. Приём.

В эфире протрещал голос Дэниелса: 'Подтверждаю, Шкипер'.

Короткая пауза, и снова голос Фитча: 'Хорошо, принимается. Ты понял, 'браво-три'? Приём'.

– Принято, вас понял, – сказал Кендалл. – Но если это там, где мы находимся, то мне нужно немного вернуться назад, так как мы ушли не в ту сторону. Приём.

– Господи боже, – буркнул Басс.

– 'Браво-два', это 'браво-шесть'. Ты понял нашу позицию? Приём.

– Блядь, так точно, Джек. Приём.

– Слушай, Шрам, знаю, до завтрашнего дня ты не должен идти головным, но не мог бы ты встать сегодня в голове, чтобы 'третий' мог пристроиться к нам в хвост, когда мы пойдём мимо? Приём.

Последовала короткая пауза, во время которой Гудвин взвешивал дополнительные опасности просьбы.

– Ладно, Джек. 'Браво-два' – конец связи.

Меллас оставил Хока с Бассом и вернулся к Гамильтону, который передал ему трубку. 'Шкипер хочет поговорить с вами', – сказал Гамильтон. По тону его голоса Меллас понял: что-то пошло не так.

– 'Браво-шесть', командир 'браво-раз' слушает. Приём.

– 'Браво-раз', где, нахрен, ты шляешься? Никуда не выходить без рации. Ясно? Ты понял? Приём.

Меллас покраснел и сердито глянул на Гамильтона, который отводил взгляд и поудобней пристраивал тяжёлую рацию на спине.

– Принято, вас понял. – Меллас понял, что теперь каждому в радиосети известно о его ошибке. Он отдал трубку Гамильтону и ничего не сказал.

– Мне нужно было пойти с вами, – промямлил Гамимльтон. – Простите, сэр. Я вас больше не подведу.

– Извинениями делу не поможешь, – огрызнулся Меллас. Он нагнулся к тяжёлому рюкзаку и забросил его себе на спину. Пристроил бандольеры с патронами и сделал большой глоток противной воды с галазоном. – А чёрт! Самому нужно было знать, – сказал он. И передал Гамильтону открытую фляжку.

С Гудвином во главе рота 'браво' двинулась в путь. Вскоре они прошли мимо неважно выглядевших морпехов из взвода Кендалла, которые сидели в низком кустарнике с винтовками наготове и наблюдали, как остальная рота струится мимо. Со взводом Гудвина впереди продвижение пошло быстрее, но всё-таки недостаточно быстро для подполковника Симпсона и майора Блейкли, которые начали запрашивать у Фитча местоположение почти ежечасно.

К ночи рота была всё ещё в четырёх километрах от склада боеприпасов. Полковник радировал, что боеприпасы нужно взорвать к полудню следующего дня, иначе он снимет Фитча с должности. Это поставило Фитча перед выбором, которого он боялся больше всего: вести роту вниз в речную долину и следовать по тропе, на которой 'альфа' напоролась на засаду.

Проверяя той ночью 'норы', Меллас почувствовал слабые изменения в атмосфере. Очаг тёплого воздуха, изолированный муссоном, медленно сдвигался в сторону Китайского моря. К тому времени, когда следующим утром они начали движение, направляясь вниз с высокого хребта, дававшего на высоте хоть немного ветра и прохлады, воздух стал уже подобен шерстяному одеялу, наброшенному на голову.

Чтобы спуститься на тропу, пришлось разматывать верёвки. Обжигались руки и вскрывались волдыри, когда с тяжёлой поклажей на спине они зависали на крутых утёсах. Пот заливал глаза. Страсти накалялись. Меллас чувствовал себя так, словно в душном автомобиле у него случился приступ астмы.

Через два часа они достигли тропы, бегущей по дну долины. Она образовывала узкий, полный грязи туннель в густых зарослях. Свет едва проникал через нависающую растительность. Гудвин махнул двум Китам Карсонам занять место в голове, и рота толчками двинулась вперёд. Теперь скорость продвижение почти удвоилась по сравнению с движением по целине, – однако удвоилась и опасность.

Больше не было нужды прорубаться через лес и бамбук, но страх засады делал темп мучительно медленным. Меллас злился, не понимая, почему взорвать склад к полудню важнее, чем взорвать его к вечеру. Он жалел, что они не на хребте, где было прохладней и безопасней и продвижение было не таким уж медленным.

Ещё через два часа взвод Гудвина сошёл с тропы, уступая Мелласу место в голове. Когда он увидел Гудвина, Меллас был так перегрет и так устал, что смог только закатить глаза и вывалить язык. 'Ты чертовски прав, Джек', – сказал Гудвин почти нормальным голосом. Он показался очень громким. Те, кто слышал его, улыбнулись.

Час спустя вся колонна остановилась. На жаре парни тупо остановились, потея, воняя, не желая идти вперёд и желая лишь, чтобы кончился, наконец, этот день. Некоторые сели. Скоро вся колонна уселась на перерыв, хоть никто и не приказывал.

Фитч выступил вперёд. 'Какого чёрта происходит?'

Меллас не знал. Но понимал, что должен знать. Он полез вперёд, полный решимости вернуться и отдаться на милость Фитча. Он добрался до Джексона. Джексон не знал. Меллас полез дальше, Гамильтон по пятам. Открылась небольшая полянка. Два Кита Карсона готовили еду и слушали транзистор.

Меллас вспыхнул от ярости. Ведущий морпех должен был видеть, что скауты остановились, но ему никто не приказывал становиться в голове. Стоять в голове было непрухой самих Карсонов. Морпех не собирался добровольно протискиваться мимо них с риском погибнуть, в особенности потому, что это означало пересечение открытого пространства. Если Карсноны не должны были готовить свою еду, значит, вероятней всего, офицер заинтересуется, почему остановилась целая колонна, и придёт разобраться, – что фактически и произошло.

Меллас шагнул из-под лесного навеса на крохотный клочок света. 'Чёрт бы вас побрал, грёбаных азиатских говнюков! – Он пнул котелок с водой, разбросал горящий С-4. – Прочь с глаз моих долой! – Один схватился за котелок, другой за винтовку. Меллас был настолько зол, что не почувствовал угрозы. – Валите отсюда нахрен! – орал он, выталкивая их к тылу колонны. – Назад. Валите на КП, тупые ублюдки. Назад. Мне вы не нужны. Вы намба тен! – Он радировал Фитчу, что отправляет скаутов назад и что видеть их впереди не желает. – Не хочу, чтобы вонючие дезертиры портили моих парней', – орал он по рации.

Фитч вздохнул: 'Давай мы уже двинемся, ладно? Конец связи'.

В Мелласе росло презрение ко всему вьетнамскому.

Фитч выслал Аррана с Пэтом вперёд, надеясь, что нюх Пэта поможет ускорить ситуацию. Не помог.

Через час Меллас увидел Мэллори, сидящим на краю тропы: положив пулемёт на колени, он обхватил голову руками и мычал от боли. 'Давай, Мэллори, – сказал Меллас. – Нам осталось всего-то несколько часов, взорвём хрень и выберёмся отсюда'. Колонно устало шагала мимо.

– У меня болит голова, лейтенант, – сказал Мэллори, почти выкрикнул.

– Знаю. Мы попробуем отправить тебя к психологу. Может, он сможет помочь.

У Мэллори вырвался громкий стон, он не смог его сдержать: 'Психолог? Что за херня, чувак. Говорю же: она болит. Я не псих'.

Меллас подал руку, и Мэллори кое-как поднялся на ноги и побрёл по тропе, разыскивая своё место в строю.

Прошло несколько минут, они снова встали как вкопанные. Никто не понял, почему. Мелласу хотелось сесть и выпить воды. К нему прокладывала путь пиявка, один её конец цеплялся за почву, а другой выгибался дугой, вслепую принюхиваясь. Меллас стал мучить её репеллентом. Опротивев себе самому, он раздавил её ботинком. Подошёл Гамильтон и подал Мелласу трубку. 'Это шкипер', – сказал он.

Голос Фитча звучал сварливо: 'Что за блядская заминка на сей раз? Приём'. 'Я выясняю', – солгал Меллас.

– Ну, так поторопись, твою мать!

Меллас застонал и поднялся на ноги. Гамильтон за ним. Они добрались до Джейкобса, чьё отделение шло ведущим. 'В чём дело?' – прошептал Меллас.

– П-пэт принял стойку.

– А ты никогда не передаёшь долбаных сообщений?

– П-простите, сэр. – Он бросил Гамильтону быстрый понимающий взгляд, тот ответил. Меллас перехватил этот обмен. Дескать, ещё один придирчивый лейтенантик.

Он успокоился и двинулся вперёд, Гамильтон полз за ним по пятам и потел под весом рации. Они подошли к собаке и Аррану. Арран присел возле пса и держал его за холку, выставив ружьё. Пэт вывалил язык. Собачьи лёгкие усиленно работали, стараясь удалить тепло. Одно красноватое ухо наполовину опустилось, словно увяло.

– Небольшая тревога, сэр, – прошептал Арран. – Робертсон и Джермейн проверяют. – Наступила двусмысленная пауза. – Пэт выдохся. Мы уже два часа идём в голове.

Меллас только кивнул и прошёл дальше, с каждым шагом ощущая себя всё более незащищённым. Он добрался до Джермейна, гранатомётчика с М-79, который ничком лежал на тропе и всматривался в окружающий их густой бамбук. Меллас с Гамильтоном подползли к нему. 'Где Робертсон?' – прошептал Меллас. Робертсон был командиром первой огневой группы у Джейкобса.

Джермейн обратил красное от жары и возбуждения лицо к Мелласу и махнул рукой, очерчивая широкую дугу. Робертсон решил обойти и зайти с тыла возможному противнику.

– Он сам решил пойти? – прошептал Меллас. Джермейн кивнул и пожал плечами, всё так же глядя вперёд. Меллас поразился храбрости Робертсона.

Зашипела рация. Гамильтон быстро прижал трубку к рубашке, но слова он слышал. Он постучал по ботинку Мелласа: 'Это шкипер. Спрашивает, что за грёбаная задержка'.

Меллас схватил трубку: ' 'Браво-шесть', мы выясняем, чёрт возьми. Приём'. Он еле-еле сдерживал свой голос.

– Принято, 'браво-раз'. На мою задницу наседает 'Большой Джон' с подрывом тайника. Даю тебе ещё пять минут. Приём.

– Вас понял. Конец связи. – Меллас отдал трубку Гамильтону. – Полковник торопится, – едко сказал он Гамильтону. – Двигай вперёд, Джермейн.

Джермейн с удивлением посмотрел на него. 'Мы же должны прикрыть Робертсона, – сказал он возмущённо. – Кто-то должен этим озаботиться'.

Меллас пополз было мимо Джермейна, но тот вздохнул и пополз впереди, страдая, ибо чести его бросили вызов.

– Джермейн? – прошептал голос из джунглей перед ними.

– Да. Мы здесь, – шёпотом ответил Джермейн.

В зарослях зашуршало, и появилось мокрое от пота лицо Робертсона. Он передвигался по-утиному. 'А, лейтенант, здрасьте', – сказал он и улыбнулся. Он остался сидеть на корточках, его маленькому телу, казалось, было очень удобно в такой складной позиции.

Меллас обернулся к Гамильтону: 'Он говорит 'Здрасьте, лейтенант!'' Покачав головой, он обратился к Робертсону: 'Что-нибудь заметил?' – спросил он.

Робертсон покачал головой, совсем не задетый саркастическим тоном Мелласа. 'Хотя у меня такое ощущение, что они притаились где-то впереди'.

Меллас посерьёзнел: 'Откуда ты это знаешь?'

– Не знаю. По каким-то мелочам. Просто чувствую.

Меллас потянулся к трубке: ''Браво-шесть', это командир 'браво-раз'. Мы выявили негативный фактор. Я поменяю взводы, и двинемся дальше. Высылаю Аррана назад. Пэт устал, в любом случае большой Виктор, – он имел в виду Ванкувера, – станет ведущим. Приём. – Фитч подтвердил, и Меллас поднялся во весь рост. – Передайте приказ отделению Шулера выдвигаться вперёд. Вы, парни, уходите в хвост, – сказал он Джейку. – Скажите Аррану, чтобы держался в группе КП'.

Очень скоро на тропе появилось большое тело Ванкувера, его модифицированный М-60 висел на шее. Коннолли следовал за ним через два человека. Меллас обрисовал ведущей огневой группе и Коннолли ситуацию и напомнил о необходимости спешить. 'Но не двигайся быстрее, чем нужно, Ванкувер, – добавил он. – Меня не заботит, насколько сильно торопится полковник, чтобы воткнуть булавку в карту'.

– Понял вас, сэр.

Ванкувер пристально вглядывался в тропу, высматривая так, что глаза дёргались от напряжения. Он понимал, что идти по тропе, чтобы выиграть время, означало приглашение к засаде. К тому же Робертсон что-то учуял. Он хороший командир огневой группы и кое-что уже повидал. Если Робертсон осторожничает, значит, на то есть причина. Но стоять ведущим всегда предполагает добрые причины быть настороже, даже если спешки нет. Головной всегда один. И без разницы, огневая ли группа за спиной или целый батальон. Он не видит никого – только тени. За каждым поворотом таится засада, – а ведущий дозорный идёт впереди. Или же, если сидящим в засаде особенно везёт, они пропускают ведущего и отрезают его, открывая огонь по лейтенанту и радисту. Словно идёшь по узкой прогибающейся доске, а со всех сторон беспорядочно треплет ветер. Ни помощи. Ни троса. Ни товарищей, чтобы опереться. Джунгли застилают глаза ведущему. Слух сбивают с толку малейшие звуки позади него, заглушая один-единственный звук, могущий спасти его. Хочется прокричать всему свету, чтобы тот заткнулся. Ладони потеют так, что заставляют терзаться мыслью, сможет ли он нажать на спусковой крючок. Ему хочется отлить, пусть даже отливал пять минут назад. Сердце, обрываясь, бухает в горле и груди. Он ждёт целую вечность, пока командир отделения не скажет, что пора сменяться и уходить в хвост, в безопасность.

Ванкувер перестал думать. Страх и уязвимость вытеснили мысли из головы. Оставили одно выживание.

Это был странно изогнутый ствол бамбука примерно в десяти метрах по тропе, который вызвал прилив ужаса и спас его. Ванкувер упал на колени и открыл огонь. Рёв пулемёта и извержение горячих гильз перевернули безмолвный мир джунглей вверх тормашками. Всё пришло в движение: морпехи покатились с тропы, ища укрытия в листве; продирались, молились, расползались. Ванкувер видел только тени, но тени кричали ему в ответ автоматами АК-47. Вокруг закружили пули, ударяли в грязь, вспенивали место, где за миг до того стояли морпехи. Коннолли откатился с лес и, лёжа на спине и не отрывая взгляда от тропы, прижал к груди М-16. Он сдерживал свой огонь, как оговаривалось много раз.

Обрезанный М-60 прекратил стрелять. Кончилась лента. Ванкувер нырнул в сторону, и на его место выкатился Коннолли и залёг. Он выпустил очередь, как только из стены джунглей показался солдат СВА, чтобы прикончить Ванкувера. Пули Коннолли ударили солдату в грудь и лицо. Затылок солдата разнесло. Коннолли снова откатился, бешено шаря другой магазин. Заработала М-16 справа от Ванкувера, почти что над ним, пули завизжали мимо правого уха. Почти сразу же слева заработала другая М-16. Ванкувер, минуя Коннолли, торопливо отползал назад. Коннолли вставлял второй магазин и орал Кроту: 'Пулемёт! Пулемёт сюда! Крот! Твою мать!'

Ванкувер достал новую патронную ленту из металлической коробки на груди и вставил её в приёмник пулемёта. Он слышал, как Коннолли зовёт гранатомётчика Гамбаччини и Райдера, командира своей первой огневой группы. Он видел лейтенанта, который двигался вперёд, что-то кричал Гамильтону и вставлял обойму в винтовку. Потом над головой Ванкувера бухнул Гамбаччини, выпустив гранату. Слева в лесу раздался грохот. Он чуть было сам не выстрелил, но Райдер повёл свою группуу вперёд; все четверо шли в шеренгу в джунглях слева от тропы. Они повели упорядоченный огонь, поливая пулями невидимого врага.

Для Мелласа всё произошло так быстро, что он даже не вспомнил подумать. Раздалась внезапная очередь пулемёта Ванкувера, Меллас упал на землю и тут же пополз вперёд выяснять, в чём дело. Автоматически он крикнул Кроту выдвинуть пулемёт вперёд и слышал, как команду передали по цепочке. Взволнованный голос Фитча кричал по рации. Меллас крикнул Гамильтону – 'Скажи ему, что я не знаю! Я не знаю!' – и что есть силы пополз вперёд.

Он только-только миновал изгиб тропы, как пулемёт Ванкувера умолк, и он увидел, как выкатился Коннолли, стреляя перед собой, а Ванкувер пятится назад. Меллас плюхнулся лицом в слякоть сразу возле правого колена Ванкувера, вслепую выставил винтовку на тропу и открыл огонь прямо поверх головы Ванкувера. Почти одновременно, показалось, гранатомёт М-79 сделал веский выстрел и послал по тропе заряд стреловидных поражающих элементов. Затем огневая группа вломилась в джунгли слева и открыла автоматический огонь. В это время Коннолли, отползая, уже вызывал Крота с пулемётом.

Крот, колыхая в руках пулемёт, пробился вперёд, подползая неуклюже, как краб, но очень быстро. Его второй номер Янг, единственный белый парень в пулемётных расчётах, если не считать Хиппи, полз за ним и тащил тяжёлые стальные коробки с пулемётными лентами. Крот установил пулемёт на сошку возле тропы и немедленно начал посылать короткие очереди огня в тёмно-зелёный коридор. Трассирующие пули полетели по туннелю, подобно задним огням удаляющихся автомобилей. Янг, выпучив глаза от страха, подвалил к стволу со свежей лентой в руке, готовый её вставить. Меллас откатился назад и, ловя ртом воздух, выхватил трубку из рук Гамильтона: 'Засада! Я знал эту блядскую тропу. Смертельная ловушка. Ванкувер их заметил. До того как мы вошли в сектор поражения. Думаю, они удрали. Приём'.

– Потери? Приём.

– Без потерь. Приём.

– Хвала господу! – ответил Фитч, забыв о порядке радиосвязи.

Меллас весь дрожал от возбуждения и чуть не ликовал, словно его команда только что выиграла чемпионат по футболу. Потерь нет. Он действовал как надо. Хотя всё закончилось слишком быстро. А должно было продлиться как-нибудь подольше. Ему хотелось обо всём поведать Фитчу и Хоку. Хотелось бежать вдоль длинной цепочки взбудораженных морпехов и каждому рассказывать о деле, снова и снова. Они накрыли западню. Его взвод. Убито двое, может быть, трое врагов, а у самих ни царапины. Прекрасная работа.

– 'Браво-шесть', это 'браво-раз'. Приём.

– На связи 'браво-шесть', – ответил Фитч.

– Нужна артиллерия, – взволнованно попросил Меллас. – Чёртовы азиаты сейчас улепётывают из грёбаного района. Где хреновы миномёты? Давай запросим.

– Понял тебя, 'браво-раз'. Литера 'дельта' как раз вызывает огонь. Миномётному расчёту слегка трудновато будет пускать мины на три лимба выше своих голов. Ты понял? Приём. – Меллас был слишком взволнован, чтобы заметить сарказм Фитча.

Он пополз туда, где возле Крота лежал Коннолли, всматриваясь в тенистую тропу. Коннолли тоже дрожал и тяжело дышал. Ванкувер находился слева от Коннолли, а огневая группа Райдера, отведённая теперь назад уступами, – слева от Ванкувера, образуя левую сторону клина. Остальное отделение без приказа образовало правую сторону клина в голове колонны, чтобы обеспечить максимальный огонь в направлении засады, но при этом иметь возможность вести огонь в стороны для защиты флангов.

– Я думаю, они утащили тело, сэр, – сказал Коннолли. – Как раз тогда, как мы отползали, мне показалось, я заметил какое-то движение. Вы их видели?

– Да, – солгал Меллас без всякого намерения. – Ты прав. – В своём воображении, питаемом возбуждением, упоминания о солдате СВА, утаскивающем труп под прикрытие джунглей, было достаточно, чтобы убедить себя в том, что он действительно видел, как это случилось. – Почему шкипер не посылает взвод в обход? – спросил он, вглядываясь в тропу.

Коннолли посмотрел на Мелласа: 'В это дерьмо?'

Меллас оторвал взгляд от тропы и посмотрел на Коннолли. Почему-то это замечание расстроило его. Ещё раз он посмотрел на запутанные джунгли по обеим сторонам узкой заболоченной тропки. 'Да, на это ушла бы целая вечность. Они б стали лёгкой мишенью. Их бы услышали за милю'.

– Вот именно, сэр.

– Может, с артиллерией мы сдвинем их с места. – Мелласу хотелось продолжать разговор о происшествии. – Ты точно попал тому гуку в голову? – спросил он.

– Я видел, как пропала его грёбаная морда, – мрачно сказал Коннолли.

– Назовём его подтверждённым, пусть даже у нас не будет тела. То есть в любом случае азиату не выжить. Ванкувер, должно быть, вмазал одному или двум. – Меллас повернулся к Ванкуверу. – Эй, Ванкувер, скольких, по-твоему, ты прищучил?

Ванкувер посмотрел на дымящееся оружие. 'Господи, сэр, я видел только грёбаный лес и что всё это дерьмо летит в меня. Хотя, наверное, парочку я подстрелил'.

– После артобстрела поищем следы крови. Но у нас должен быть как минимум один подтверждённый и два вероятных.

Он вернулся туда, где лежал Гамильтон, вдавленный в грязь тяжёлой рацией, небольшая антенна дугой раскачивалась в тихом воздухе. Он гордо доложил счёт: ' 'Браво', это 'первый'. У нас тут один подтверждённый и два вероятных. Приём'.

– Принято, один подтверждённый и два вероятных, – ответил голос Поллака. – Пригните головы. Я только что слышал, как литера 'дельта' скомандовал 'выстрел'. Класть он будет близко. Приём.

– Ложись! – во весь голос закричал Меллас. – Свой огонь!

Он оглянулся убедиться, что его люди в достаточной безопасности. Тут до него дошло, что каждый и так уже пригнул голову и застыл в таком положении последние три минуты. Он сам прижался головой к земле, и с Эйгера долетел первый страдальческий визг 105-миллиметровок.

Снова подошла очередь третьему отделению становиться ведущим. Они передали тело Вилльямса второму отделению и тихо прошли вперёд. Кортелл то снимал, то надевал каску и тёр свой высокий поблёскивающий лоб. Каждый торопился миновать потенциальный сектор поражения, каждым вдохом благодаря глаза и реакцию Ванкувера.

Джексон нашёл две рисовых лепёшки на окровавленном тесьмяном ремне, который бросили возле тропы. Счастливый, он засунул их в большие карманы штанов, потому что у всего его отделения продукты уже кончились. Он быстро срезал с ремня пряжку с красной звездой, зная, что охотники за сувенирами в Дананге дадут за неё хорошие деньги, и передал её назад для Ванкувера. Немного дальше по тропе нашлось окровавленное кепи. Его тоже передали назад Ванкуверу, который молча отдал его Коннолли. Коннолли спрятал его в карман.

Всё тело Мелласа звенело. Руки дрожали. Он вздрагивал от каждого шороха и слишком быстро и много разговаривал по рации. В мозгу он вновь и вновь проигрывал всю сцену и прикидывал, смог бы он отреагировать быстрее и убить больше; понимал ли Коннолли, что в то время, когда он менял магазин, Меллас спас его своим огнём. Он размышлял, как люди за пределами роты узнают о его действиях и о том, как взвод его преуспел там, где рота 'альфа' потеряла столь многих при сходной засаде. Весь день он оставался как заведённый, пока они не достигли склада боеприпасов, когда свет на сером небе уже начал увядать.

У склада Меллас был горько разочарован.

Он не мог поверить, что во всех сообщениях, в которых ему доводилось читать о том, как ВВС и ВМС разрушают блиндажи, речь шла о том, что он видел перед собой: три большие норы, вырытые в сырой земле и укрытые брёвнами и дёрном.

В трёх блиндажах нашлось десять 120-миллиметровых реактивных снарядов, несколько сотен 82-миллиметровых миномётных мин, восемьдесят небольших 61-миллимитровых миномётных мин, патроны к АК-47 в количестве, достаточном для одного боя целого взвода, и немного медикаментов, предоставленных английским 'Красным Крестом'.

Хок казался странно счастливым. Он бросился отплясывать ястребиный танец, а потом забрался на верхушку одного из блиндажей и подбрасывал в воздух бинты как серпантин, надрываясь при этом во все лёгкие: 'Грёбаные англичане! Так я и знал, что за войной стоят вонючие англичане!' Он ржал и бросался бинтами, развешивая их по деревьям. На фоне тёмной растительности белизна их смотрелась как-то не к месту.

Рота в целом лишь пожимала плечами на выходки Джейхока. Кэссиди организовал работы, и вскоре боеприпасы сволокли в яму, в которой он, Сэммс, Басс и Ридлоу радостно скооперировались над их подрывом.

Все вжались в землю, когда они подорвали заряд. Раздался мощный взрыв, но едва ли четверть боеприпасов взорвалась. Остатки взвились, кувыркаясь, в небо и рассыпались по окрестности. Ребята неодобрительно засвистели. Кэссиди рассмеялся и тут же заставил свистунов собирать разлетевшиеся боеприпасы. Морпехи рабочей команды ворчали: 'Нам, должно быть, достались единственные грёбаные контрактники во всей Промежности, которые не в состоянии взорвать хренов склад боеприпасов'. Они ждали час, чтобы удостовериться, что в яме не случится самовоспламенения, и ещё раз заложили заряды. На сей раз они забросали яму камнями и землёй, чтобы локализовать взрыв.

Взводные сержанты сами посмеивались над нелепостью ситуации. Ведь многие думали, что они не могут и спички зажечь возле склада без того, чтобы не пустить его на воздух. В целом же, все были счастливы. Завтра утром они, скорей всего, расчистят посадочную площадку и уберутся отсюда уже к полудню, выполнив задачу без потерь, если не брать в расчёт Вилльямса.

Меллас, однако, чувствовал странное беспокойство, тревогу и пустоту, не связанную с голодом – пять дней он был на половинном рационе, а сегодня не ел вовсе. Четыре мысли не давали ему покоя. Во-первых, как англичане, на первый взгляд самые цивилизованные из людей, народ, с которым они сражались бок о бок с нацистами, могли помогать их врагу, Северовьетнамской армии? Каждый пенни, сэкономленный северными вьетнамцами при получении пожертвований, мог быть потрачен на патроны, которые могли убить его. Кроме того, каждая спасённая жизнь была жизнью, которая могла убить его. Меллас чувствовал себя преданным. Во-вторых, он всё ещё пытался примирить эти крошечные, крытые брёвнами ямы, называемые блиндажами, с представлениями, которые угнездились в его мозгу: с бомбами, крушащими бетон и сталь, с 'Линией Зигфрида', с 'Пушками острова Наварон'. В-третьих, какого чёрта они тащились весь этот путь, потеряли Вилльямса и чуть не угробили всё первое отделение, если б не чрезвычайная бдительность Ванкувера, ради такого незначительного количества боеприпасов, которое можно было вывезти парой грузовиков?

Эти мысли не давали покоя, пока он рыл себе окоп на ночь. Закончив, он сел, чтобы обдумать четвёртый вопрос. Сварить ли ему последнюю чашку кофе сейчас или оставить до утра? У взвода почти кончилась провизия. Он решил обождать. Он отправился искать Хока и Фитча, чтобы поговорить о медалях за этот бой, втайне надеясь, что сам тоже получит медаль, и в то же время понимая, что он лишь заявился на вечеринку. Ещё он надеялся, что Хок с Фитчем организуют кофе.

Фитч зависал на трубе с Третьим, у которого имелись свои вопросы, – на которые у Фитча были неправильные ответы.

– Мне докладывали, что в этом комплексе три склада боеприпасов. Цифры, которые ты нам сообщаешь, просто не соответствуют. Приём.

Фитч набрал в лёгкие воздуха и посмотрел на Мелласа, прежде чем ответить. Поллак закатил глаза.

– Так точно. Три блиндажа. Мы нашли все. Цифры, которыми вы располагаете, – это всё, что в них находится. Это небольшие склады. Приём.

– Понял тебя. – Раздался треск помех, когда Блейкли отпустил кнопку передачи. Фитч нервно ждал. Снова раздался треск. – 'Браво-шесть', будь на связи, жди частного боевого приказа. Приём.

– Сообщение принято. 'Браво-шесть' – конец связи.

– Частный боевой приказ к первоначальному? – спросил Меллас, тревожась о любых переменах. – Значит ли это, что завтра мы не улетаем?

Фитч пожал плечами: 'Наверное, что-то делать за хребтом совместно с ротой 'дельта'. Чёрт, далеко нам не уйти, еда кончилась у всех'.

– Не у всех, – сказал Хок и полез в карман штанов и вытащил банку абрикосов. Все с вожделением воззрились на неё. – И я её не открою. – Хок сунул её назад в карман. – У меня плохие предчувствия насчёт частного приказа.

В тот же день на полковом совещании майор Адамс был особенно энергичен. Хоп. 'И в координатах 768671 бойцы роты 'браво' первого батальона двадцать четвёртого полка уничтожили склад боеприпасов, обнаруженный ротой 'альфа' и предположительно являющийся одним из источников снабжения для солдат триста двенадцатой стальной дивизии, действующей, как теперь известно, в нашем тактическом районе ответственности. Было уничтожено приблизительно пять тонн боеприпасов, состоящих из стодвадцатимиллиметровых реактивных снарядов, патронов для стрелкового оружия и миномётных мин, а также около тысячи фунтов медикаментов'.

– Медикаменты из отчёта лучше исключить, – сказал Малвейни. – Нет смысла заводить людей по поводу уничтожения медикаментов. – Почему-то общественность считала, что убивать людей пулями со смещённым центром тяжести и напалмом – это нормально, но убивать их, отказывая в медикаментах, идёт в разрез с общественными понятиями о порядочности.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Адамс.

Малвейни круто повернулся на стуле и посмотрел на полковника Симпсона и майора Блейкли, которых посадили сразу за его спиной: 'Наверное, у вас точно имеются там гуки, Симпсон', – сказал он.

Блейкли улыбнулся и бросил взгляд на Адамса, чьё лицо исказила гримаса ревности. Малвейни развернулся назад, чтобы лицезреть докладчика. Он старался представить, сколько людей и времени понадобилось, чтобы доставить пять тонн в тот отдалённый район. По такой местности это стало настоящим свершением. Он не мог не восхищаться Северовьетнамской армией. Но зачем они складировали боеприпасы там? Или это промежуточная станция для продвижения боеприпасов дальше на юг? Они могут опять ударить по Хюэ. Сейчас это обернулось бы пропагандистским бедствием. Пусть политики немного посмакуют. И потом, они могут готовиться к переброске сил прямо через хребет Маттера, там захватить контроль над шоссе 9 и взять измором ВБВ. Теперь, когда Маттерхорн оставлен, чтоб иметь достаточно войск для проведения тупой грёбаной политической операции под Камло, это было бы как раз то, чем бы занялся он сам, окажись он гуком. Вдруг где-то в спине он почувствовал беспокойство, которое столько раз спасало его и в Корее, и на Тихом океане. Затем, заметив, что майор Адамс ждёт и нервничает, чтобы продолжить, он вздохнул и кивнул большой головой. Он не мог поспевать всюду.

Хоп. Указка сдвинулась налево на три четверти дюйма, на дистанцию, покрыть которую у роты 'браво' ушло полдня. 'Как известно господину полковнику, сегодня утром рота 'браво' вступила в прямой контакт с подразделением неустановленной численности северовьетнамской пехоты в координатах 735649. Два подтверждённых убитых и три вероятных при отсутствии потерь со стороны роты 'браво'. После проведения поисков обнаружить тела не удалось'.

Малвейни повернулся к Блейкли и Симпсону: 'Кто-то действительно был там начеку, – сказал он. – Это был контакт лоб в лоб или засада?' – На самом деле Малвейни и так уже знал, что засаду развалил большой канадский блондин с обрезанным М-60. Шофёр его джипа добыл эту новость от одного из радистов первого батальона. Шкипер 'браво', должно быть, страшно торопился проскочить тропу, на которой уже попалась другая рота. Этот молодой лейтенантик определённо счастливчик. Наверное, ещё не выучил, когда атаковать, а когда нет. Малвейни должен поговорить с ним об этом, когда представится случай.

Симпсон прочистил горло, лицо его раскраснелось. 'Отвечая на ваш вопрос, сэр, сообщаю, что головной дозорный роты 'браво', несомненно, выстрелил первым, и ведущее отделение откатилось и залегло. Мы назвали контакт прямым, потому что это, кажется, самый осторожный термин'.

Малвейни хмыкнул и отвернулся, чтобы выдержать остаток совещания. Какого хрена Симпсон должен переживать по поводу взлома засады, ему было невдомёк.

Терпеливо выслушав доклад военврача о том, сколько морпехов пропустил через себя его лазарет, сообщение офицера по запросам Конгресса о том, сколько писем ему передали от обеспокоенных конгрессменов, отвечающих обеспокоенным матерям и жёнам, и данные офицера по связям с 'Красным Крестом' об иждивенцах, не получивших денежного содержания, Малвейни смог, наконец, подняться со стула, чтобы обратиться к своим офицерам.

– Как вы уже знаете, господа, пятая дивизия КМП продолжает участвовать в операции по оцеплению района и поиску противника совместно с первой дивизией АРВ. Нашей главной целью, как вам также известно, остаётся Камло.

Малвейни обернулся к большой карте и начал излагать касающийся предстоящей операции план на следующий день, всё время ощущая, что всё-таки подвёл свой полк. Работа с грёбаными гуками – не его идея, как вести войну, особенно если учесть, что всё, что произойдёт в Камло, скорей всего, окажется сведением старых политических счётов. Некоторые диверсионные группы действуют в деревнях уже несколько лет, уничтожая 'известных главарей Вьетконга', но откуда, мать его, берётся эта информация? Предположительно, от ЦРУ, но в таком случае никто из этих секретных агентов носа не показывал в деревнях. Господи, ведь все они белые парни под шесть футов два дюйма с Йельским образованием. Следовательно, откуда секретные агенты черпают свою информацию? Вероятно, от одной из чёртовых спецслужб, которая просто-напросто обвиняет главаря другой спецслужбы в контроле над торговлей наркотиками и проворачивает свои грязные делишки с любезного согласия ВМС США. Любое руководство Вьетконга, если Вьетконг вообще остаётся ещё в силе после того, как его кореша с севера подставили его на уничтожение под американскую огневую мощь во время Тэта, давно бы уже смылось к тому времени, когда от АРВ просочилась бы утечка информации. Да, размышлял Малвейни, после Камло власть в спецслужбах определённо переменится, секретные агенты останутся в дураках, и за всё заплатят его морпехи. Ему хотелось дать под зад и ЦРУ, и свернуть цыплячью шею вонючей АРВ.

– Симпсон, – сказал он, – хочу вас расстроить. Нам придётся покинуть район Маттерхорна навсегда. Я не могу позволить себе отдать хоть часть хребта Маттера. 'Лукаут' и 'Шерпа' прикрывают меня в районе Кхесани. В дивизии хотят развернуть новую базу огневой поддержки на высоте 1609, сразу под Тигриным Клыком. Нам нужно будет задействовать те две роты в районе Маттерхорна и подвести одну из них как можно ближе, чтоб развернуть 1609.

– Но, сэр, – взволнованный Симпсон встал, уже веря цифрам, которые он 'прикинул' для своего доклада. – Мы только сейчас начинаем понимать, что там происходит на самом деле. – Он посмотрел на Блейкли, ища поддержки.

Блейкли не пропустил своей реплики. 'Я уверен, что командование полка понимает, – начал Блейкли, – что, принимая во внимание последние данные роты 'браво', подкреплённые разведывательными сведениями дивизии, существует высокая вероятность того, что СВА весьма активизируется на дальнем северо-западном направлении. Было бы настоящим позором после отправки в дивизию такого донесения не развить успех'.

Малвейни чуть не взорвался. Последней треклятой мыслью в его голове было бы контролировать исполнение какого-то грёбаного отчёта, который он отстукал в дивизию. Тут он вспомнил жену. И досчитал до пяти. Потом досчитал до пяти ещё раз.

Вспомнился тот вечер в Кэмп-Лежене – кажется, в 1954-м или 1955-м году; в любом случае, он был ещё капитаном и командовал ротой 'альфа' второй дивизия МП. Мейзи вернулась с бриджа с женой Найтцеля Дороти и другими подружками. Найтцель тогда уже был майором, нацеливался на школу морских десантных сил и большую штабную работу. Малвейни красил гостиную, маленький Джеймс висел у него на шее в пляжном полотенце.

– Господи боже, – сказала Мейзи. – Ты его всего раскрасил, а эти пары! Спальня девочек, должно быть, полна ими! – Она улыбалась и качала головой, снимая безупречно белые перчатки и пряча их туда, где они обитали всегда, – в бабушкину хрустальную вазу, единственный предмет, доставшийся ей по наследству. Она взяла передник, всегда висевший на крюке на двери в кухню, и накинула себе на плечо, чтоб уберечь свой единственный костюм. Она взяла у него ребёнка. – Опят не засыпал? – спросила она.

– Аха.

– Девочки вовремя легли?

– Аха.

– Нельзя ли опустить валик?

– Ого! Серьёзные слухи! – Он положил валик в корытце и смотрел, как она глядит на маленького Джеймса, чтобы не смотреть ему в глаза. Он знал, что она всегда старается не задевать его самолюбие, но также знал, что она никогда не уклонится от сообщения плохих новостей, если это сулит лучшую жизнь для её детей. То же самое побуждение заставляло её зазубривать правила торгов, чтобы 'не выглядеть полной дурой перед другими жёнами', и он по книжке инспектировал её, пока она гладила одежду. То же самое рвение заставляло её на рождество мучиться на пару со своей сестрой по поводу того, какой костюм купить, когда её впервые пригласили к столу для бриджа, словно сестра больше самой Мейзи смыслила в костюмах, оттого что работала в настоящем офисе.

– Дороти Найтцель сделала это из любезности. Поэтому я не хочу, чтобы ты это неправильно истолковал. Она действительно старается помочь.

Он заметил, как она быстро взглянула на него и снова уставилась на Джеймса. 'Помочь – как?' Давай уже выкладывай.

– Ты же знаешь то, что вы, парни, называете неофициальным каналом связи.

– Сплетни.

Она засмеялась. 'Это мы так называем. – Она строго посмотрела на него. – О, Майки, – сказала она с мольбой в глазах. – Дороти сказала, что ты заступился за этого ужасного алкоголика первого сержанта Хэнфорда, который попался на том, что хотел перенаправить воду базы во что-то вроде… вроде ямы для купания – или как там её – в то, что он вырыл бульдозером, который он, как вы говорите, реквизировал у инженерного батальона, не получив от них на то согласия. Мы называем это воровством'.

– В казармах становится чертовски жарко, так что ребятам затея понравилась. Я говорил полковнику, что Хэнфорда нужно было только пропесочить в частном порядке. Вместо этого его разжаловали. А у него четверо детей. Он всего лишь заботился о войсках. Ты знаешь, что я говорил тебе в тот день, когда ты забирала меня из госпиталя.

– Да, я знаю. Что ты всегда примешь сторону боевого морпеха. – Она вздохнула. – Майки, ты конечно прав, но в тот же самый день, в 'шевроле' моего отца – я была за рулём, потому что твоя нога после Окинавы ещё не работала – я сказала тебе, что могут быть случаи, когда бы ты мог быть чуточку осмотрительнее. Ты можешь сделать гораздо больше добра своим боевым морпехам, будучи полковником, а не капитаном.

Он бросил в потолок взгляд 'помогай мне, боже'. 'Хэнфорд сделал правильную вещь неправильным способом. Нет ущерба – нет нарушения'.

– Ущербом, Майкл, было заявить полковнику, что если б он когда-нибудь вытаскивал свою задницу из кабинета с воздушным кондиционером, то понял бы, что собирался сделать Хэнфорд.

Малвейни сжал губы и сложил руки на груди.

– Не упрямься, Майкл Малвейни. Ты поступил неправильно. Разве не можешь ты хоть раз подумать о своей семье, о своих детях?

– Это несправедливо.

Она, смягчившись, вздохнула. 'Да, всё так. – Она коснулась его руки. – Но, Майки, пожалуйста, сдерживай свой норов. – Его норов стал пунктиком с тех самых пор, как он вернулся с Тихого океана. – Она опять положила руку на Джеймса. – Хочешь знать, что ещё мне сказала Дороти?'

– Жду не дождусь.

– Она оказывает нам любезность, Майки, ради всего святого!

Малвейни сел на обтянутую парусиной кушетку и посмотрел на неё: 'Приступай. На линии огня всё готово'.

Она села, прошуршав, бочком рядом, узкая юбка слегка задралась, открыв борт чулка, что всегда смущало Малвейни. Она безуспешно попробовала одёрнуть юбку правой рукой, левой удерживая Джеймса на плече, а Малвейни – за живое. Она решила обе задачи, уложив ребёнка в переднике на колени. Она погрозила ему пальцем, весело прищурясь: 'Ты всегда возбуждённый'.

– Итак? Всё равно я на рубеже огня. Стреляй.

– Погоди, – она улыбнулась ребёнку и тихонько пропела. – Папочка хочет сделать тебе сестрёнку. – Она подняла взгляд на Малвейни, большие зелёные глаза вдруг посерьёзнели. – Дороти говорит, что все считают, что ты… – Она заколебалась.

– Продолжай.

– Что ты в какой-то мере пережиток Второй мировой. Говорят, что Малвейни никогда не выйдет из джунглей, но воюет он хорошо.

– Это плохо?

– О, Майки, не будь таким нарочно непонятливым. Ты знаешь, так же как и я, что преуспевает тот, кто планирует, а не тот, кто сражается.

– И политиканы.

– Да! – Она притопнула чёрной туфелькой по полу и поднялась на ноги. Вернув дитя на плечо, она, двухдюймовыми каблучками отстукивая каждый шаг, быстро прошла в их спальню, где рядом с кроватью стояла колыбель.

Он смотрел, как узкая шерстяная юбка красиво облегает её зад.

Зал совещаний снова вплыл в сознание, накрыл пластом память о доме и жене. Боже, как же ему не хватало её сейчас. Он видел, что все ждут от него каких-то слов.

Он понимал, что Блейкли прав. С многообещающими сведениями, поступающими от роты 'браво', глупо было бы не довести дело до конца. 'Но откуда, чёрт возьми, я возьму людей, чтоб следовать вашим грёбаным сообщениям?' – спросил он. Ему было неуютно сознавать, что из-за придушенного гнева на Блейкли и на АРВ его голос звучит жидковато и жалобно.

Блейкли нашёлся быстро: 'Почему бы не позволить роте 'браво' зачистить район и добраться до высоты 1609 пешим строем, сэр?'

Малвейни посмотрел на карту. По прямой казалось чуть больше двадцати километров, но маленькие клеточки были почти полностью окрашены коричневым цветом от многочисленных изолиний двадцатиметровых интервалов. Они подходили друг к другу почти вплотную и всё-таки были различимы. Он вспомнил, что некоторые районы Кореи выглядели точно так же, и вздрогнул – там не было джунглей. 'Каково их состояние? – спросил он у Симпсона. – Они в лесу, должно быть, уже довольно долго, насколько я помню'.

– Превосходное, сэр. Они будут на месте через четыре дня.

Если Симпсон сказал четыре дня, значит, это займёт, скорей всего, все восемь. 'Продовольствие? Элементы питания для раций? Боеприпасы? С этой операцией у Камло, вы же знаете, у меня не хватает птичек для пополнений'.

– Без проблем, сэр, – ответил Симпсон, довольный возможностью показать другим комбатам, насколько подготовлен его батальон.

Блейкли побледнел и сглотнул. Он не удосужился доложить Симпсону, что почти неделю назад 'браво' отдала половину съестных припасов 'дельте', чтобы скрыть, как по недосмотру 'дельта' отчалила без должного снабжения.

– А вы что думаете, майор Блейкли? – спросил Малвейни.

Блейкли не колебался. 'Первый батальон двадцать четвёртого полка выполнит задание, сэр. Вы же знаете, как говорят о невозможном'.

– Да, – тихо сказал Малвейни, возвращаясь к карте. – Это займёт несколько больше времени. – Больные, обмороженные морпехи толпились в памяти: они лезли на мёрзлые горы, сгибали спины под миномётами и снарядами; раненые, размещённые по джипам и грузовикам, уложенные на подстилки и привязанные к крыльям машин, сжимали зубы при каждом болезненном толчке. Затем мозг сменил видение на одно из тех тощих изъязвлённых тел, в которых еле-еле оставалось энергии, чтобы бороться с джунглями, не говоря уже о борьбе с японцами. Он заставил мозг вернуться в ярко освещённый зал для совещаний и к карте перед собой. Он прикинул, что это будет знатный марш-бросок. Ну, да как-нибудь переживёт. У них есть десять дней до того, как 1609 должен быть обустроен. Это давало 'браво' два полных дня для манёвра. Тем не менее, что-то беспокоило его. Словно бугор в спальном мешке, который всё никак не расправлялся. Но с таким количеством боеприпасов в том тайнике, если б он не покончил с ними, как предлагал Блейкли… Он знал, что у него репутация слишком стремительного командира. К этому новому корпусу морской пехоты, с его осторожной штабной работой и обкладыванием жопы бумажками, она уже подходила не совсем. Вот его старый дружок Найтцель правильно влился в новый корпус; поэтому под Найтцелем дивизия, а под Малвейни – нет. Если они достигнут цели, это точно не навредит его шансам стать генералом. Он улыбнулся, представив, как жена прикалывает его звёздочки. 'А, чёрт', – проворчал он под нос.

– Сэр? – ответил майор Адамс.

– Ничего, Адамс. Хорошо, Симпсон, действуйте. Не подведите меня.

Частный приказ, дополняющий первоначальный приказ по уничтожению склада боеприпасов, достиг роты 'браво' через час после того, как закончилось совещание в полку. Он состоял из серии контрольных точек и сроков прибытия, ничего более; одни точки лежали в глубоких долинах, другие – на высоких хребтах. Маршрут следования не учитывал первобытной местности.

Хок начал совещание командиров так: 'Господа, хотел бы представить вам нашего нового командира, капитана Мериуэзера Льюиса. Меня же зовут Кларк, но вы для краткости можете называть меня Вильям. Мы, на секундочку, не улетаем'.

Фитч разъяснил частный приказ. 'У нас осталось примерно три часа светлого времени, поэтому пару часов мы могли бы потратить на дорогу. Иначе у нас нет шанса достичь контрольной точки 'альфа''.

– Блядь, – сказал Меллас. – Мы только окопались. От трупа вонища, мой взвод без еды.

– Меллас, ты не Одинокий рейнджер, – сказал Хок, – но мог бы стать Сакаджавеей. Ты улавливаешь суть.

Меллас стиснул зубы и вытащил из кармана карту, но шутке Хока всё-таки улыбнулся. 'А я не вижу в этом никакой сути, вот и всё, – сказал он. Люди заворчали, и Мелласу стало легче. – Что если выбрать вот этот смешной треугольный холм как позицию на ночь? – сказал он. – Мы могли бы занять его до темноты. Хотя, чёрт, речка выглядит так, словно бежит по грёбаному ущелью'.

Они быстро посовещались, и Фитч дал добро. Он приказал перераспределить еду, но позволил каждому оставить себе по одной банке с сухпайком, если таковая ещё имеется, смягчая тем самым негодование со стороны тех, кто сберёг свои пайки.

Почти все парни, как и Меллас, уже съели все свои продукты. Взводные сержанты собрали то, что ещё оставалось. Вся провизия, сложенная вместе, составила по три четверти банки на человека. Через двадцать минут после распределения рота покинула склад боеприпасов, ведущим встало отделение Джейкобса. Отделению Джексона досталось мучиться с телом Вилльямса.

Они медленно двинулись на северо-восток, следуя по течению стремительной речки, вверх в горы, навстречу ДМЗ. Дикая местность открывалась во всей красе, с крутыми, поросшими джунглями пиками вершин и быстрыми водными потоками, наполненными муссонными дождями. Время от времени кто-нибудь оскальзывался на гладком, мокром камне, и тело полностью погружалось в быструю белую воду, которая тут же заливала рюкзак и пропитывала в нём подстёжку к плащ-палатке. В мощном потоке из-за тяжести поклажи не хватало сил подняться на ноги, и смеющиеся товарищи помогали несчастному подняться. Промокшие, однако, понимали, что ночью придётся бороться с холодом и теплом тела сушить и одежду, и подстёжку.

По мере того как они поднимались на высоту, деревья росли всё выше, а лес становился всё темней. В одном месте большое и плоское обнажение скальной породы раздвинуло джунгли и позволило охватить взглядом всю их колонну на марше. Прямо впереди открывалась тёмная узкая долина, полная туч, которые повисли на голых каменных пиках. Пики охраняли узкую извилистую речушку. Каждый морпех, минуя открывшуюся картину, делал какое-нибудь нервное движение: кто подтягивал снаряжение, кто останавливался, чтобы брызнуть репеллентом на пиявок, кто громко присвистывал. Дождь, который до сего момента еле моросил из высоких туч, вдруг усилился. Он хлынул на землю и принёс с собой потоки холодного воздуха.

Ко времени, когда они достигли треугольного холма, у Мелласа разыгралась сильная головная боль из-за снижения уровня сахара в крови. Тело было истощено приступами адреналина, голода и постоянным сосущим холодом сырой одежды.

Чувствуя себя больным животным, он тянул себя дальше только силой воли.

Холм поднимался невероятно высоко и терялся во мраке.

Джейкобс посмотрел вверх: 'Какой х-хрен его выбрал?' Вода из ручья, бегущего у подножия холма, капала с его штанов.

Меллас прикрыл глаза. 'Я выбрал, засранец'.

Головной дозорный вздохнул и полез вверх по склону, опираясь на винтовку, хватаясь за корни и камни. На полпути Меллас услышал какой-то переполох за спиной. Обернувшись, он увидел, как Хиппи, беспомощно глядя вверх на холм, съезжает вниз, держа перед собой тяжёлый пулемёт. Он сбивал шедших за ним парней, а те в свою очередь тоже скользили вниз и сшибали следующих. Вся сцена в замедленном действии остановилась у дерева, и ребята, проклиная Хиппи, стали выбираться из кучи. Они снова поползли вверх.

Взводу Мелласа понадобился час, чтобы забраться на вершину; остальная рота, пока свет не угас совсем, ждала в стремительной речке и дрогла, открытая любой атаке. Меллас, как первый поднявшийся офицер, отвечал за организацию обороны для роты и развод морпехов по позициям по мере их прибытия. Очерчивая периметр, он прорубался с мачете сквозь тёмные джунгли. Это было всё, что он мог сделать, чтобы не свалиться на землю и никогда больше не вставать. Спутанная растительность хлестала по лицу, царапала открытую кожу, скрывала местность от глаз. Он никак не мог вспомнить правила установки пулемётов. Его шанцевый инструмент, маленькая складная лопатка, притороченная к рюкзаку, зацепился за ветку, и внезапный рывок громадной массы рюкзака чуть не опрокинул его навзничь. Он ударил по ветке и сломал её, при этом повредив руку, потому что сорвал струп от тропической язвы. Как безумный, он выхватил боевой нож и стал кромсать растения в клочья. Лицо раскраснелось и пылало, но спина оставалась мокрой и мёрзла. Руки опухли, пальцы не хотели шевелиться. Он спустил штаны и освободился от водянистых фекалий, которые забрызгали ему голые ноги и ботинки. От вони потянуло на рвоту, но выблевать что-нибудь не получилось, потому что желудок был пуст.

Он спустился чуть назад по холму, чтобы направить свой измученный взвод. Всей остальной роте потребовался час, чтобы подняться на вершину, потому что тропа после первого взвода превратилась в скользкую от слякоти горку. Когда Меллас смог, наконец, вернуться на свою собственную позицию, он нашёл, что Гамильтон над только-только начатым окопом содрогается в болезненных рвотных спазмах, вызванных изнурением и отсутствием пищи.

Меллас смотрел на него и понимал, что окоп придётся рыть самому. 'Подай-ка мне вон ту штуку, – резко сказал Меллас, берясь за лопатку. – Почему б тебе не прикинуть, можно ли из наших плащ-палаток смастерить какое-нибудь укрытие?' – добавил он уже мягче.

Гамильтон попробовал улыбнуться, но его снова стошнило. 'Ещё чуть-чуть, и я буду в норме, – с трудом выдохнул он. – Не беспокойтесь, я помогу вам с окопом'.

– Забудь, – сказал Меллас. Он начал копать. Когда Гамильтон отвернулся, Меллас, в бессильной ярости врубаясь в сырую землю, беззвучно заплакал.

Фитч говорил, что ночью будет полнолуние, и верно: муссонные облака раздвинулись настолько, что, когда Меллас пошёл в первый обход по позициям, над деревьями зависло зловещее свечение. Он обнаружил Хиппи сидящим на краю своего окопчика. Тот опустил босые ноги в темноту под собой, а потрёпанные, потерявшие цвет ботинки выставил возле окопа. 'Лучше тебе прикрыть ботинки, – прошептал Меллас. – Я шёл на них прицельно, как на аэродромный маячок'.

– Спасибо, сэр, – ответил Хиппи. Он сбросил ботинки в окоп. – Просто хотел их немножко проветрить. Подумал, может, они отгонят гуков, если они вдруг окажутся в подветренной стороны.

Меллас засмеялся и сел рядом с Хиппи. 'Что вообще происходит?' – прошептал он.

– Здесь? Вы подкалываете меня, лейтенант?

Меллас улыбнулся. Стараясь усесться поудобней, он дрыгнул ботинком и задел ногу Хиппи. Хиппи вздрогнул. 'Эй, да у тебя проблемы с ногами, Хиппи?'

– Не-е. Ничего серьёзного, сэр.

– Дай-ка посмотрю.

– Ничего там нет, сэр. Всего-то несколько волдырей.

– Угу, – ответил Меллас. – Вот и посмотрим, Хиппи.

Хиппы поставил левую ногу на край окопа. Даже при призрачном свете Меллас видел, как она бесформенно раздута и бледна. Она вызвала в нём отвращение. Он сделал глубокий вдох. Другая нога был не лучше. 'Санитар это видел?'

– Нет, сэр.

Мелласа взорвало: 'Какого хрена-то нет?'

Хиппи опустил голову.

– Хиппи, ты грёбаный калека. Твою мать!

– Я справлюсь, лейтенант, – ответил он.

– Вот жопа. – Меллас встал. – Конечно, справишься, если продлишь свой срок ещё на полгода. – Меллас глубоко вдохнул и постарался успокоиться. Где ему нахрен найти такого же, как Хиппи, командира пулемётного отделения? – Ведь должен быть какой-то способ заполучить птичку, чтобы вытащить отсюда твою задницу.

– Простите, сэр, – сказал Хиппи.

– На 'простите' далеко не уедешь, – огрызнулся Меллас, тут же пожалев об этом. – Кого бы ты хотел на своё место принять пулемётное отделение?

Хиппи потрогал приклад пулемёта. 'Долго я таскался с этим ублюдком, сэр. Хочу таскать его и дальше. У него хорошая карма'.

– Хиппи, тебе ампутируют ноги нахрен. Ты слышал когда-нибудь о гангрене?

Хиппи посмотрел на ноги и хихикнул: 'А им совсем хреново, да, лейтенант?'

– Ага, совсем хреново. – Меллас помолчал. – Так кого же, Хиппи?

– Крота. И пусть Янг таскает мой пулемёт. – Хиппи потеребил висевший на шее серебряный медальон мира. – Это моя последняя операция, сэр. Через девять дней кончатся мои 'двенадцать и двадцать', и меня заберут из леса. Через десять дней после этого я полечу домой. Остаётся-то совсем немного, так что уже слышно, как играет магнитофон.

– Мы вывезем тебя. Им же надо будет когда-нибудь закинуть нам херовы продукты и забрать Вилльямса.

В черноте ночи перед палаткой Фитча разговор тоже шёл о вертолётах и пище. Фитч висел на трубе с дежурным офицером батальона.

– Что говорят о пополнении запасов? – хмуро спросил Фитч. – Мы уже используем запасные аккумуляторы и чертовски голодны. Приём.

– Мы стараемся, но 'виски-оскар' из МАГ-тридцать девять (тридцать девятая авиагруппа МП, MAG-39, marine aircraft group. – Прим.пер.) сообщает, что все птицы задействованы в большой шумихе на равнинах, а все начальники уже спят, поэтому мы не можем поменять приоритеты. Можете подождать пару дней? Приём.

Хок, сидевший напротив Фитча, сморщился от такого нарушения режима секретности в отношении предстоящей операции.

– Ждать пару дней? Чёрт возьми, мы уже пару дней не ели, а до того мы здесь всё время сидели на половинном рационе, потому что какой-то тупой сукин сын, просиживая жирную жопу на 'виктор-чарли-браво' (VCB, ВБВ – Прим.пер.), забыл выделить 'дельте' время на сборы. Теперь я требую сюда грёбаную вертушку с едой, иначе, клянусь богом, вы поплатитесь, когда я вернусь. Немедленно. Я не шучу, Стивенс.

– Не называй меня по имени в эфире, 'браво-шесть', – ответил Стивенс. – Ты же знаешь, что азиаты прослушивают наши переговоры. Я не хочу, чтобы они поминали моё имя, расписывая ненормальную чушь домой моей жене. Приём.

– Прости, литера 'сьерра', – ответил Фитч, понимая, что если заспорить со Стивенсом, шансы получить пополнения лишь ухудшатся. – Слушай, помоги нам. Мы умираем от голода. По крайней мере, хоть скажи, какого хрена мы здесь вообще будем делать. Приём.

– Не знаю, что и делать с этими птицами, 'браво-шесть'. Честное слово. Судя по тому, что вы там делали, я думал, что всё будет очевидно. Если вы нашли боеприпасы, значит, где-то поблизости их должно быть ещё больше. Чёрт, дивизионный отдел по связям с общественностью уже выпустил сообщение о том, как 'альфа' сражалась за них и всё такое прочее. Приём.

– Сражалась за них? Да они вляпались в засаду. – Фитч отключил трубку и посмотрел на Хока с Кэссиди. – Как вам сюжет? – сказал он. В животе его заурчало.

– Ну, я слышал, всё было иначе, – начал было Стивенс, но его оборвали.

– Заткнись, мать твою, и дай мне подумать, чёрт тебя дери, – заорал в трубку Фитч, прерывая сообщение Стивенса и полагая, что его, наверное, не услышат полностью. Стивенс же, несомненно, услышал достаточно, чтобы уловить смысл.

– Нам нужна еда, Джим, – сказал Хок. Он машинально вычерчивал в грязи пятиконечную звузду. – Даже Льюис и Кларк могли охотиться на бизонов на своём пути.

– Да, сэр, – сказал Кэссиди, – и я заметил, что пара парней хромает. Я думаю, что мы имеем дело со случаями траншейной стопы, и мы должны их эвакуировать. Иначе покалечим хороших морпехов.

– Хорошо, – сказал Фитч. Он прижал трубку к уху и включил её. – 'Большой Джон', это 'браво-шесть'. Сделай запрос на вертушку приоритетом, и если я не получу её завтра, то доложи им, что послезавтра это будет уже чрезвычайная ситуация. У меня несколько тяжёлых случаев траншейной стопы, о которых нужно позаботиться как можно скорее. Приём.

– О! 'Шестому' это не понравится. Ты же знаешь, что он думает о траншейной стопе. Приём.

– Я сам позабочусь о 'Большом Джоне-шесть'. Ты позаботься о выделении нам грёбаной вертушки. При-о-ри-тетом, – отчеканил он. – Завтра к полудню мы расчистим площадку. Приём.

– К полудню? А как ты собираешься выйти завтра на точку 'альфа'?

– Выдели нам грёбаную птицу, – процедил Фитч сквозь зубы. – 'Браво-шесть' – конец связи.

Наступила тишина, затем рация снова зашипела: 'Не злись, 'браво-шесть'. Я просто пытался дать тебе весь расклад, вот и всё. Приём'.

Фитч смотрел в темноту, держа трубку подальше ото рта. После долгого ожидания рация зашипела снова: 'Окей, 'браво-шесть'. Я посмотрю, что можно сделать. Не надо злиться. 'Большой Джон' – конец связи'.

На следующее утро тянули соломинки, кому расчищать джунгли под посадочную площадку. Выпало Мелласу. Трясясь от сырости и холода, он удручённо поплёлся ко взводу. Кендалл и Гудвин пошли готовиться к выходу в охраняющий дозор.

Единственным возможным местом для площадки был уступ сразу возле гребня холма. Однако он был покрыт внушительной массой спутанных между собой бамбука и слоновой травы. Всё тело Мелласа ныло. Его боевой нож и затупившаяся лопатка казались никчемными перед лицом этого густого плотного куска растительной жизни. Он посмотрел на ладони, их покрывали ранки от тропической язвы. Он посмотрел на Джексона, понимая, что мог бы приказать Джексону начать расчистку, а сам бы вернулся посидеть рядом с Бассом и следить за единственной рацией, которую теперь делили на всех. Он бы приказал другому радисту отключиться, чтобы сохранить энергию. Тем не менее, он понимал, что не смог бы бросить этих парней и завоевать их уважение. Как бы то ни было, он не знал, что делать с этой непреодолимой зелёной стеной. Он чувствовал, как Джексон рядом с ним сходит с ума. Меллас просто уставился на невыполнимую задачу. Его мозг не мог сосредоточиться. Зачистить джунгли – без инструментов и пищи. Он закрыл глаза.

Тут он услышал, как завопил Джексон.

– Что за грёбаная хрень! – Джексон, ощеряясь, пробежал мимо Мелласа. Меллас тупо посмотрел на него, думая, что Джексон спятил. Джексон, как футболист, бросился поперечным блоком на стену бамбука и травы. Масса слегка подалась. Джексон отскочил назад к группе, гикнул и снова кинулся на спутанную массу. Она прогнулась. Он отбежал и с проклятиями прыгнул в неё ногами вперёд. Он стал скакать по ней, ликуя во всё горло. Бамбук сломался. Трава склонилась и опала. Бройер, прикрывая ладонями очки, издал клич и бросился сломя голову в проделанную Джексоном выбоину.

Мелласу хватило секунды, чтобы понять, что ему только что преподали первый урок настоящего лидерства. Он тут же кинулся в атаку, головой вперёд, словно уклоняясь от нападающего. Растительная масса пропустила его голову, но задержала плечи. За ним последовал гранатомётчик Тилман, затем Паркер и Кортелл. Меллас отбежал, развернулся, зарычал и проделал всё сначала. Отделения Джейкобса и Коннолли, заразившись азартом игры, тоже вломились в траву. Ванкувер вообще поднял Коннолли и бросил его в кучу, словно бревно. Форма стала чёрной от влажной травяной гнили. Руки покрылись кровью от порезов об острую траву. Но посадочная площадка расширялась.

К одиннадцати часам утра площадка была расчищена. Парни, выдохшись, лежали на спине и смотрели на серые клубящиеся облака. Через час облака коснулись земли. И посадочная площадка, и ждущие морпехи стали вдруг призрачны и нереальны. Под вечер все они, подавленные, притихшие, тряслись от холода и всё так же ждали вертушку. Еда кончилась совсем. За последние сорок восемь часов многие съели только по три четверти банки консервов. Туман лежал повсюду. Даже Джексон не мог сокрушить его пелену.

Чтобы обеспечить безопасность посадочной площадки, Фитч на всякий случай отправил Кендалла и Гудвина в дозор.

Кендалл заблудился и был вынужден выпустить сигнальную ракету, чтобы Дэниелс и Фитч смогли определить его пеленг. Ребята ворчали, что ракета выдаст СВА, где находятся морпехи, и между собой прозвали Кендалла 'Подскоком'. Взводный сержант Кендалла Сэммс уселся возле Басса и битый час костерил Кендалла и ту политику, согласно которой каждый офицер обязан иметь опыт командования стрелковым взводом. Гудвин радировал, что кое-что нашёл и что это пока сюрприз. Фитч предложил Хоку двадцать долларов за банку персиков. Хок отказался.

В полдень Кортелл и Джексон направились к Хоку обсудить очередь отправки в отпуск. Дойдя до центра периметра, они обнаружили, что лейтенант Гудвин, всё ещё обвешанный гранатами и патронами, играет с двумя тигрятами. Старший санитар и Релсник смотрели, как сержант Кэссиди с улыбкой на лице игриво дразнит слепых котят.

Кортелл, который делил окоп с Вилльямсом с тех самых пор, как они приехали в страну восемь месяцев назад, смотрел на тигрят по-другому. Он отстал от Джексона и подошёл к группе.

– Я не думаю, что им следует здесь находиться, – сказал он. Сердце его заколотилось, но он дал себе слово сделать что-нибудь для Вилльямса – хоть что-нибудь, чтобы облегчить чувство вины за то, что подвёл Вилльямса.

– Итить меня колотить, – поднимаясь, сказал Кэссиди. – Так ты, значит, не думаешь, что им следует здесь находиться, да? А ты помнишь, чтобы я спрашивал твоего мнения?

Кортелл ничего не сказал, желая, чтобы сказал своё слово Джексон.

– Ты вот всё время так подходишь к своим начальникам и сообщаешь, что думаешь? – спросил Кэссиди.

– Никак нет, сэр, – сказал Кортелл. Вернулись старые страхи Дальнего Юга, в коленках появилась слабость.

– В таком случае предлагаю тебе заняться своими делами. Я-то думал, тебе, твою мать, понравятся звери из джунглей.

Ноздри Кортелла раздулись, лицо побледнело. Руки и ноги зачесались. Он почувствовал, как Джексон взял его за локоть и мягко потянул назад, прочь от Кэссиди, прочь от пропасти внутри. Кортелл тяжело дышал и глядел в упор на Кэссиди, который в упор глядел на него. 'Я прибью ублюдков', – сказал Кортелл.

– Только через мой труп, – сказал Кэссиди.

– Ты так этого хочешь?

– Ты грозишься убить меня, Кортелл? – спросил Кэссиди.

– Пошли, Кортелл, – сказал Джексон. Кортелл слышал его словно из глубокого туннеля. Джексон обернулся к Кэссиди и тихо прибавил: 'Он не грозится убить тебя, Комендор. Это всё из-за его грёбаного дружка Вилльямса'.

Кортелл сердито шлёпнул Джексона по руке, освобождаясь от его хватки.

– Пойдём, Кортелл, – зашипел Джексон. – Смотри, упрячут твою задницу. – Джексон развернул его; Кортелл рвался назад, Джексон тащил его вперёд. Как бы отстраняясь от самого себя, Кортеллу удалось обуздать свою ярость. Он сам уже сознавал, что разозлился. До сознания дошло, что они с Джексоном тянут друг друга в разные стороны. В мозгу его пролетели, завихряясь, образы Иисуса и менял, Петра, отсекающего ухо раба, Иисуса, висящего на кресте, и господа, оплакивающего потерянного сына. Он вспомнил, кто он есть и где он есть, и позволил Джексону взять себя за локоть и увести вниз по холму, оставляя Кэссиди стоять перед безмолвной группой. Потом он вспомнил Фор-Корнерс, штат Миссисипи, и Галаад в четырёх милях от него по грунтовой дороге, в котором жили белые люди. Вспомнил, как ехал по усаженным деревьями улицам, стараясь выглядеть незаметным в дедушкином стареньком 'форде' 1947-го года, тщательно протёртом от пыли. Вспомнил, как бабушка проверяла, бела ли и отутюжена ли его рубашка. Потом вспомнил, как старшая кузина Луэлла, горя желанием облегчить свою грудь и своё сердце, возвращалась домой по пыльной дороге из Галаада, распаренная и измученная в форме горничной, чтобы покормить ребёнка, который целые четырнадцать часов её отсутствия оставался с матерью Луэллы. Ещё он вспомнил, как часами сдерживал желание помочиться и белых школьников, глазевших на него стеклянными глазами, когда он приходил к хлопковому сараю без 'надлежащего дела', желая лишь передать записку дяде, который работал за сараем, на заднем дворе. В его памяти они все теперь выглядели как Кэссиди.

Кортелл побежал к окопам. Джексон смотрел ему вслед. Потом закричал: 'Кортелл, ты глупая мамашка!' Добежав до своей 'норы', Кортелл схватил М-16 и, передёрнув затвор, вогнал патрон в ствол. Крутанувшись, с диким взглядом он побежал на вершину холма. Джексон перехватил его сверху и отбросил винтовку.

– Я прибью ублюдков! – орал Кортел. – Я прибью ублюдков! – Он брыкался и извивался под Джексоном, царапал ему глаза и всё старался дотянуться до оружия. Джексон держал его крепко.

Меллас следил, как Басс заваривает кружку кофе из последнего пакетика во взводе, когда послышался крик Кортелла. Они немедленно помчались на крик. Меллас прыгнул сверху на Джексона и Кортелла и стащил Джексона прочь. Кортелл попробовал подняться на ноги, но на него упал Басс и прижал к земле. Широкое и обычно симпатичное лицо Кортелла исказили боль и ярость.

Джексон, лучше державший себя в руках, не стал бороться с Мелласом. 'Со мной всё нормально, – сказал он. – Это всё Кортелл'. Меллас посмотрел ему в глаза и скатился с него. Джексон встал и начал отряхиваться, посматривая на Кортелла, прижатого крепким телом Басса.

– Что за херня с тобой происходит? – спросил Меллас у Кортелла.

– Это Комендор, – сказал Кортелл. – Я убью его. – Однако он уже взял себя в руки, и было очевидно, что он вовсе не имел в виду сказанного. Басс, видя, что Кортелл пришёл в норму, поднялся, подал руку и помог ему встать с земли. – И что же сделал Кэссиди? – спросил Басс.

Заговорил Джексон: 'Шрам принёс двух тигрят, и Комендор наверху забавляется с ними'.

– Что из того? – спросил Басс.

– Я сказал ему убрать их отсюда, – сказал Кортелл. – Тигр убил Вилльямса, или вы тоже не помните? – На лице Басса отразилась боль от упрёка, но он не сказал ничего.

Вмешался Меллас: 'Ты не можешь просто так подойти и заявить Комендору делать то, что ты хочешь. Я понимаю, что ты чувствуешь. Но ты же должен знать, как он на это реагирует. Может быть, он вообще не знает, как это на тебя подействовало'.

– Он сказал Кортеллу, что ему следует любить зверей из джунглей, – тихо сказал Джексон.

Голова Мелласа опустилась, он тут же отвернулся. Басс что-то буркнул себе под нос и направился к КП.

Меллас остановил его. 'Это моя забота, – сказал он. – Давай досконально разберёмся в этой истории, и тогда я пойду наверх и переговорю со Шрамом. Так будет проще, чем говорить с Кэссиди'.

Джексон и Кортелл рассказали свою версию случившегося. Когда они закончили, Меллас посмотрел на Кортелла: 'Ты по-прежнему рассчитываешь убить старика Кэссиди?' – спросил он, улыбаясь.

Кортелл улыбнулся в ответ, из его носа бежала кровь: 'Нет, думаю, я отпущу его домой. Какой-нибудь тупица наверняка его там дожидается'. Он неуверенно рассмеялся, и Меллас его поддержал.

*****

Меллас нашёл Гудвина в его взводе. 'Это всего лишь парочка малюсеньких тигрят. Эй, глянь-ка на них. – Он опустился на колени и дал одному лизнуть палец. – Никому вреда не будет. Чёрт, Джек, я не могу убить их'.

Меллас смотрел на двух крошечных котят. 'Господи, нет же, не убивай их, – мрачно сказал он. – Через секунду к окопам заявится их мамаша. Тебе надо отнести их туда, где нашёл'.

– Да вот хрен там, Джек. Это в двух долбаных километрах отсюда.

– Тогда отнесу я, – сказал Меллас.

– Ладно, так и быть, я сам, Джек. Ты же ведь не знаешь, куда идти, правда? – Гудвин улыбнулся, наслаждаясь минутной потерей Мелласом самообладания.

– Нет, не знаю.

– Ну вот, мать их так, – Гудвин взял одного котёнка. – Я отнесу их назад. – Он немного помолчал, размышляя. – Всё равно вонючие гуки не такие тупые, чтоб здесь ошиваться.

– Спасибо, Шрам, – сказал Меллас с искренней благодарностью. – Я твой должник.

– Ничуть не бывало. Ничего другого и не остаётся. Во-первых, я не должен был приносить их. Я как-то не подумал о вашем парне, которого сожрали.

Ванкувер вызвался пойти с Гудвином и его парнями, и они оставили тигрят прямо у входа в пещеру, где их и нашли. Тихо и согнувшись от усталости группа вернулась в целости уже после полуночи, задержавшись из-за темноты.

Пока Гудвин отсутствовал, Меллас, полный праведного гнева, схлестнулся с Кэссиди на командирском совещании. Кэссиди, вновь выставленный на роль злодея, ответил на нападки Мелласа собственным гневом: 'Я сказал тупому мудаку, что ему следует любить сраных животных, потому что и те и другие в первую очередь сами из грёбаных джунглей. Или не так? Они, сука, так гордятся этой хренью от власти чёрных; но если они считают себя большими и страшными африканскими воинами, то должны гордиться тем, откуда явились'.

Меллас не ответил.

– Корпус морской пехоты по уши засел в дерьме на этой грёбаной войне, – продолжал Кэссиди. – Может быть, я перегнул палку. Но сраный рядовой первого класса не имеет никакого права припереться к офицеру и штаб-сержанту и выкладывать им своё никчемное мнение. Никакой блядской дисциплины. Никакой блядской гордости. Нас, профессионалов, дрюкают как хотят и посылают в лес в миллионный раз, в то время как жирные жопы и вонючие шаркуны могут отказаться от выхода в джунгли в любой момент, как только пожелают. Нет, я, нахрен, брошу всё.

Повисла неловкая тишина. Мелласу вдруг стало жаль этого человека, для которого мир менялся слишком быстро. 'Я думаю, что я тоже немного поторопился, сержант Кэссиди, – сказал Меллас. – Что если б ты просто сказал Кортеллу, что тебе жаль'.

– Ни хрена мне не жаль, лейтенант.

– Кэссиди, всё может обернуться к худшему. Они уже бузили по поводу стрижки Паркера. На такой верхушке не очень-то усидишь.

– Если они захотят испробовать эту хрень чёрной власти на мне, лейтенант, я так отчерню их чёрные жопы, мало не покажется. Им меня не запугать. Я имел дело со шпаной.

Меллас оставил попытки, взглядом сообщая об этом Фитчу. Фитч быстро повёл совещание дальше. Единственная новость, которую он сообщил, была та, что аккумуляторы разрядились настолько, что вдобавок к отключению всех вторых раций рации командиров будут включаться только на время перемещений роты и ночью. Последний приказ из батальона предписывал наверстать упущенное время; достичь сегодняшней контрольной точки 'альфа' завтра до полудня; пройти контрольную точку 'браво' во второй половине дня и по графику выйти на точку 'чарли' к завтрашнему вечеру. Пополнений не ожидается. Посадочная площадка готовилась напрасно.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Когда на следующее утро они выступили в темноту, взвод Гудвина поставили ведущим. Взвод Мелласа получил относительную безопасность в середине колонны. Смирясь с тем, что нужно идти вместо того, чтобы лететь, парни переставляли ноги в бесконечной пляске пехоты. У тех, кто не шёл в голове, мысли вертелись вокруг лучших времён: вокруг еды, которую когда-то ели, девчонок, которых знали или хотели бы узнать получше. Для тех же, кто шёл ведущим, прошлого не существовало, было только пугающее настоящее.

Голод владел умами людей, донимал и головного дозорного, и Гудвина, который пытался игнорировать свой пульсирующий мозг и сосредоточиться на текущей задаче. Они шли с постоянным чувством раздражения и разочарования. Какая-нибудь часть снаряжения, цепляясь за ветку, становилась чудовищной несправедливостью. Налететь на впередиидущего из-за усталости означало вызвать непомерный гнев вместо обычных саркастических замечаний.

Они достигли контрольной точки 'альфа' через час после заката, на сутки отстав от графика. Точка 'альфа' оказалась покрытой джунглями вершиной холма, ничем более. Они не ели весь день, последние три четверти банки консервов были съедены за день до этого. Три дня прошло с тех пор, когда они ели хотя бы полрациона.

Во время всего обеда подполковник Симпсон выглядел расстроенным. Майор Блейкли предположил, что он беспокоится о том, как объяснить задержку полковнику Малвейни на завтрашнем совещании. Подполковник едва заметил, как официант из рядовых убрал его тарелку и долил кофе в чашку. Лишь за сигарами он чуть-чуть поддержал майора Блейкли и передового авиационного наводчика капитана Бэйнфорда в пересудах и шутках. Симпсон потянулся к бутылке 'Матеуша', которую они почти прикончили во время еды, и, игнорируя кофе, наполнил себе стакан. Быстро выпил. Он полез в карман за новой сигарой, но оказалось, что тонкий портсигар пуст.

– Сигару, полковник? – спросил Блейкли, доставая одну из своих.

Симпсон подкурил её от свечи на столе, сделал несколько быстрых затяжек, раскуривая, и расслабился. Блейкли зажёг свою сигару, откинулся и посмотрел сквозь сетку, защищавшую внутреннее пространство небольшой столовой для офицерского и сержантского состава от насекомых, мельтешащих снаружи. При свете заката ВБВ не представляла собой приятного места для принятия пищи. Возле палатки-столовой оборванными группками выстроились за едой рядовые. Почва раскисла. Вечерний воздух вонял керосином и горящим в бочках дерьмом, собираемым из уборных. Одинокий вертолёт 'Хьюи', возвращаясь в Куангчи, взлетел с грунтовой взлётно-посадочной полосы и, поначалу затерявшись в панораме серо-зелёных гор, обозначился силуэтом на фоне меркнущего света.

– Не то это грёбаное место, Блейкли, – проворчал Симпсон. Он, показалось, с какой-то злостью присосался к сигаре.

– Сэр?

– Нам следует быть в лесу. У нас три роты просиживают задницы на равнине, и одна, мать её, таскается по горам. Мы не можем их контролировать. Не можем дать под зад, когда нужно.

– Согласен с вами, сэр, но если батальон таким образом рассредоточен и роты разбросаны по всей карте, даже когда мы задействованы в операции, то как вы собираетесь их контролировать?

– Маттерхорн. Я хочу вернуться на Маттерхорн. Мы свяжем тогда весь северо-западный угол района. Разместим роты в джунглях для блокирования гуков, нападём на пути снабжения, уничтожим их тайники. – Он сплюнул на пол кусочек табака. – Кто знает, да хоть рейды в Лаос. Одними сраными бомбардировками этого не достичь. Ты бросаешь бомбу, а солдат встаёт и перескакивает через воронку, а СВА – это уйма солдат, притом из самых лучших. Поэтому нам нужно бросить на них наших ворчунов.

– Я согласен, – осторожно сказал Блейкли, боковым зрением следя за авианаводчиком, – но что мы можем поделать при этих чёртовых политических ограничениях? Но, чёрт возьми, я полностью согласен. Идти туда, где настоящее дело. – Блейкли не спросил полковника, в чём разница между командованием ротами по рации с Маттерхорна и командованием ротами по рации с ВБВ. Он понимал, что настоящая разница психологическая, по крайней мере, для людей там, в дивизии. Если командный пункт первого батальона двадцать четвёртого полка по карте будет располагаться на Маттерхорне, то – сам по себе, в своей наиболее незащищённой позиции, – для людей в дивизии он будет постоянным напоминанием о том, что офицеры, командующие первым батальоном двадцать четвёртого полка, это настоящие боевые морские пехотинцы, а не штабной состав, прячущийся за толстыми стенами блиндажей. Блейкли понимал всю важность образа. И вовсе не было б никакого вреда, если бы их при этом время от времени обстреливали. Он должен иметь в послужном списке настоящие боевые действия, такие, за которые дают 'Пурпурные сердца' и медали. Это лучший, может быть, даже единственный способ, ведущий на самый верх.

– Нам нужно добиться, чтобы управление стало лучше, – продолжал Симпсон как бы про себя. – Этот сраный Фитч выбился из графика на целые сутки. Вчера он весь день сидел на жопе ровно. Целый грёбаный день, чтобы вывезти больных с траншейной стопой, которая есть не что иное, как результат плохого командования. Ну, я ему не позволю. Я научу его уму-разуму.

Симпсон налил в стакан вина и, поднявшись со стула, залпом выпил. И стукнул стаканом об стол. 'Хорошее вино. Португальское, да? Нужно заказать ещё ящик'. Он покинул столовую, и все поднялись со стульев, когда он выходил.

Симпсон продолжил пить. Проведя два часа в хлопотливом пролистывании стопки бумаг на импровизированном фанерном столе, он приголубил почти половину бутылки виски 'Джек Дэниелс Блэк'. Шесть или семь раз он вскакивал со стула и подходил к карте, приколотой к другому листу фанеры, прислонённому к влажной брезентовой стенке палатки. Он сравнивал координаты высоты 1609 с последней позицией роты 'браво' и пытался уверить самого себя, что всё будет в порядке. Затем, не будучи в состоянии найти утешение и чувствуя ответственность за столь многие жизни, он неохотно возвращался к бумажной работе и наполнял свой стакан.

Он понимал, что не следует пить так много, особенно в одиночку. Но он почти всегда был один. Ведь он командир батальона. А наверху всегда предполагается одиночество. А чего он ожидал, непринуждённого товарищества офицерских казарм? Но внутренний голос укорял его. Ему следует быть на более дружественной ноге с остальными комбатами в полку или хотя бы со штабистами полка одного с ним возраста и ранга. Он старался. Как-то раз вечером пригласил подполковника Лоу, командира второго батальона двадцать четвёртого полка, на ужин. Он распечатал новые сигары и выставил действительно хорошее вино. Но вечер прошёл неловко. Лоу играл в футбол за Аннаполис, в то время как Симпсон морозил задницу в Корее; и вот он сидит, на три года моложе Симпсона, но в той же самой должности. Но то был – Аннаполис. Симпсон же прокладывал свой путь в штате Джорджия и никогда не имел времени научиться держать себя в обществе. Поэтому он не мог общаться как Лоу или Блейкли. Никогда не умел. И никогда не сможет. Поэтому что? Поэтому он был один. Поэтому что? Поэтому он был здесь не для того, чтобы хорошо проводить время. Он был здесь для того, чтобы убивать гуков.

Он медленно сдвинул груду бумаг от себя на край стола. На открытое место выставил стакан с виски и полупустую бутылку. Тепло засверкала янтарная жидкость. Тёплым светом. Глубоким и тёплым.

На ум всё приходили замечания и вопросы Малвейни во время совещания. Почему ему достался такой хренов мультяшный осёл как Малвейни? Он никогда не мог быть уверен в том, что Малвейни думает – или что Малвейни подумал о нём. Симпсон был убеждён, что такой старый солдат как Малвейни будет доволен, если его штаб выдвинется на Маттерхорн. Малвейни даже заявил, что там, похоже, есть гуки. Однако теперь он чувствовал, что сделал что-то не так, оказавшись там и вынужденный продираться назад в Камло. Но Малвейни ведь дал добро. Симпсон сделал несколько глотков. Четыре дня осталось до развёртывания высоты 1609. Было ли это неосмотрительно? Бог знает, бойцы брошены там с кучкой зелёных лейтенантов запаса. Мягких с войсками. Двигающихся слишком медленно. Просто под рукой не хватило кадровых капитанов. Всё блядское дело пованивает. Ведь морская пехота – это ударные войска.

Когда-то Лиддел Гарт назвал её 'консервным ножом'. Или то была 'отмычка'? Он никогда не помнил таких деталей, поэтому никогда не мог вставлять ёмкие цитаты в донесения, хоть и понимал, что следовало бы. Но он понимал свой грёбаный манёвр. Почему он должен помнить сраные цитаты? Единственная консервная банка, что мы здесь вскрыли, – это блядская 'банка с червями'. С малярией. Тропической язвой. Политиканами. С ниггерами под ружьём, полными говна о власти чёрных. Медленно и осторожно он нацедил в стакан ещё немного виски. Просто нужно ещё несколько месяцев всё перетерпеть. Батальон в бою. Чёрт, ему уже тридцать девять. Это удача, отсрочка от двадцатилетнего финального занавеса. Теперь у него есть шанс стать полным полковником – и получить полк. Он улыбнулся тёплому стакану. Нет, не дивизию. Не проси у богов слишком много, иначе они тебя осадят. Но полк возможен, если не испортить вот это дело.

Живот повело, и он в ответ хлопнул остаток виски. И снова наполнил стакан.

Тридцать девять лет. Последний шанс. Он знал, что он не такой умный, как Блейкли, и не такой колоритный, как Малвейни. Но он заботится. Заботится о траншейной стопе. Заботится о безопасности и о сокращении доли потерь. Но как подобными вещами привлечь к себе внимание генерала? Воняет. Всё воняет. Чёртова рота 'браво' где-то там на отроге. Он не должен был позволить Блейкли уломать себя и Малвейни на это дело. Потом этот прокол с продовольствием. Не уследил. А должен был. Контроль, контроль и ещё раз контроль. Таков последний пункт инструкции по боевому управлению войсками: начни планирование, подготовься к разведке… или подготовься к поддержке? Проведи разведку. Нет, подготовь план. Проклятье. Память ни к чёрту. Дерьмо. Это же проще простого. Идёшь и убиваешь грёбаных врагов. Если эта штука с продовольствием выплывет наружу, не расхлебаешь.

Блейкли переводит облажавшегося офицера снабжения назад в Дананг. Не то чтобы этот S-4 возражал. Чёрта с два, никоим образом. Офицерские клубы. Напитки. Женщины. Женщины с круглыми глазами. Там есть одна блондинка, продаёт войскам автомобили. Автомобили? Чёрт подери, 'мерседесы бенц'. Целое годичное жалованье за одну из этих крошек. Конечно, в личном деле офицера снабжения ничего не появится. Не стоит усложнять парню жизнь. Блейкли использует скрытые каналы, чтобы сообщить людям, что они легко отпускают офицера снабжения и не делают никаких отметок в характеристике. Но если вдруг поползут слухи, что ж, он сможет доказать, что предпринял немедленные действия, избавившись от офицера. Не то чтоб это было так плохо. Дьявол, никто не убит, ничего подобного. Кроме того, они выведут роту 'браво' и в долгу перед ней не останутся. Когда она вернётся, у него для каждого будет припасено по куску мяса. Фактически, с ротой 'браво' на ВБВ здесь будет полностью весь батальон. У него будут стейки для всего батальона и официальный обед для офицеров. Как повелось ещё со времён королевского корпуса МП, мать его. Как в добрые старые времена. Так нужно для поднятия боевого духа. Обед для офицеров и мясо для рядовых. Хорошие морпехи эти парни. И не их вина. В конечном счёте, он им понравится. Они поймут. Не было руководства. И ничьей вины нет. Ты получаешь зелёных студентиков, без опыта. Сегодня они тискают девчонок в госучреждениях Вашингтона, а через неделю их забрасывают в лес. Чего можно от них ожидать? Дерьма. Просто их нужно немного закалить, вот и всё. Добавить зрелости. Вот потому ему и надо снова вернуться в лес. Взять хоть те блиндажи на Маттерхорне. Их бы истребили при воздушных налётах или артобстрелах. Нельзя быть заботливым чересчур. Конечно, им было тяжело – чертовски верно, было тяжело. Но для того-то и находится он здесь: спасать жизни. Боже, всё что им нужно – это хорошенько подвинтить гайки. Немного руководства.

Он влил в себя остатки виски, схватил фуражку и через светонепроницаемые занавеси вывалился в ночь. Ведомый белёными камнями, выложенными вдоль дорожки, он перешёл к центру управления боевыми действиями. Толкнул тяжёлую дверь, весьма удивив дежурного офицера, читавшего 'Плейбой', и трёх радистов, двое из которых играли в шахматы. Третий слушал 'Топ-40' по каналу армейской радиостанции в Куангчи. Все вскочили на ноги.

– Соедини мне 'браво-шесть', – рявкнул Симпсон.

Один из радистов начал вызывать. Вскоре отозвался голос Поллака, и трубку взял Фитч. Голос его звучал слабо, как у призрака.

– Это 'Большой Джон-шесть'. Я хочу знать, почему ты преднамеренно нарушил приказ и просиживаешь штаны в контрольной точке 'альфа', отставая от графика на сутки. Я хочу получить, нахрен, хорошее объяснение, иначе, чёрт тебя дери, объясняться будешь на Окинаве, потому что, господь свидетель, я смогу вставить в жопу любому командиру, который не может выполнить задание. Приём.

Радисты украдкой переглянулись. Дежурный офицер углубился в изучение радиосообщений, полученных из дивизии.

Последовала долгая пауза. 'Как понял, 'браво-шесть'? – настаивал Симпсон. – Приём'.

– Принял, сэр. Понял вас. – Последовал перерыв в передаче. – Нас на весь день накрыло туманом. Я ждал вертушку, которую запрашивал. У меня несколько серьёзных больных с траншейной стопой, труп, и у нас кончилась еда. По моему мнению, мы могли бы двигаться быстрее, если принять необходимые меры по устранению этих проблем. Принимаю на себя полную ответственность за задержку. Приём.

– Ставлю на кон твою задницу, ты ответишь. Но это не поможет мне объясниться с 'Лесорубом-шесть'. Приём.

– Понимаю, сэр. Может быть, если б знать, в чём состоит наша задача, это помогло бы бойцам продолжать движение. Приём. – Расстояние и разрядившиеся аккумуляторы ослабляли и прерывали голос Фитча.

– Твоя задача – искать, сближаться и уничтожать противника. Такова задача каждого драного морпеха. – Симпсон неосознанно расправил плечи. Он знал, что подчинённые смотрят на него. – Сейчас, мать твою, ты начинаешь искать и уничтожать, иначе я разжалую тебя с полным основанием. Как понял, 'браво-шесть'?

– Принято. Понял вас.

– Крайне важно – крайне важно, – чтобы ты достиг контрольной точки 'эхо' во вторник до полудня. Там будешь ждать дальнейших указаний. Очень важно. Ты понял? Приём.

Рация помолчала. Точка 'эхо' находилась у слияния двух рек, одна текла с гор, через которые они сейчас перебирались, а другая бежала с другой горной цепи к востоку от них. Фитч подключился: 'Сэр, я сверяюсь с картой и вижу, что точка 'эхо' располагается на другой стороне очень крутого массива. Послушайте, я не думаю, что мы сможет подойти к ней так быстро по такой местности. Приём'.

– Обожди.

Симпсон подскочил к карте и поставил палец на позицию роты 'браво', аккуратно обозначенную булавкой с большой буквой 'В'. Потом он поставил палец на координаты точки 'эхо'. Расстояние между двумя пальцами составило приблизительно восемь дюймов. Фитч явно увиливал.

Симпсон взялся за трубку: 'Что ты мне хочешь тут втереть, 'браво-шесть'? Придёшь на точку 'эхо' к полудню или месяц проведёшь на Окинаве с моим ботинком у свой жопы. Ты понял?'

– Я понял.

– 'Большой Джон-шесть' – конец связи.

В сырости и холоде, в тридцати километрах от ВБВ, Фитч уронил трубку на землю и уставился в темноту. Релсник пошарил руками и поднял её.

Хок присвистнул. 'Может, когда протрезвеет, то забудет, что сказал'.

Фитч хмыкнул.

– Эй, да забудь ты, – продолжал Хок. – Что он сделает, Джим, острижёт тебя и отправит во Вьетнам?

Фитч улыбнулся, благодарный Хоку за поддержку, и подумал, что не будет счастлив, если его снимут с должности. Просто он всего лишится. Ему стало страшно. Его характеристика убьёт его. Надежда получить приличное назначение, если он покинет Вьетнам, будет разбита. Так хорошо начинать, стать командиром роты – и быть выброшенным в тыл за то, что не смог выдержать. Фитч хорошо знал корпус морской пехоты, чтобы понимать, что слава пойдёт повсюду. И в такой небольшой организации как корпус МП ему никогда не избавиться от неё. Никакие доводы не помогут. Лишь будут выглядеть как оправдания. Подлинные события, известные Хоку и взводным командирам, останутся запертыми в джунглях до самой отправки домой. Но к тому времени они уже не будут иметь никакого значения. Фитч превратится в посмешище.

Внизу, в окопах, Меллас и Гамильтон уселись на задний край своей 'лисьей норы'. Гамильтон попросил у Мелласа фонарик с красным стеклом, чтобы закрасить ещё один кусочек на своей дембельской диаграмме. Это был рисунок изящной вьетнамской девушки, она задрала правую ногу выше головы и выставила вагину. Двести маленьких сегментов закручивались вокруг девушки спиралью, нисходя до дня 'зеро' в самой сладкой точке. 'Знаете, лейтенант, – сказал Гамильтон, – я правда считаю, что эта девушка красивая. То есть я на самом деле так думаю. Она похожа на девчонку, которую я знал там, на родине'.

– Вернись на землю, Гамильтон. Все они выглядят одинаково с такого ракурса, – сказал Меллас, припомнив услышанную когда-то шутку. Затем почувствовал, что каким-то образом замарал милую девушку на дембельской диаграмме Гамильтона.

Гамильтон откинулся назад и упёрся локтями. 'Я хотел жениться на ней уже в восьмом классе'.

– Так почему не женился?

– Она вышла замуж за заводского инженера. У него была бронь. – Гамильто ненадолго углубился в собственный мир, потом вернулся. – Мы были вместе тогда с моим товарищем Сонни Мартинесом. Из Кэмп-Лежена мы приехали на свадьбу. Сонни довольно хорошо говорит по-английски, но всё-таки немного хреновато. Как бы то ни было, он привлёк внимание мужа Маргарет у стойки регистратора и такой спрашивает: 'Ты был армия, а?' – 'Нет, не был', – отвечает парень. – 'Почему ты не ходить армия?' – Голос Гамильтона стал пафосным и медленным. – 'Ну, понимаешь, у меня очень важная работа, и, в общем, слишком важная работа, чтобы я служил в армии'. – Так что Сонни заткнулся на весь оставшийся день, а меня так и подмывало перепрыгнуть через стол и выбить говнюку оба глаза.

Меллас рассмеялся.

Гамильтон поднял невидимый бокал: 'Здоровье Маргарет и её драного муженька. – Он помолчал. – Почему такие дырки от жопы, как он, всегда отхватывают прикольных цыпочек?'

– Я думаю, девчонки хотят уверенности. С такими, как ты и я, они особо рисковать не будут.

– И всё-таки я не перестаю думать, что мы – лучшие.

– К несчастью, женщины так не считают, – сказал Меллас. Он вспомнил вечер, когда Анна заявила, что не может согласиться с этой странной моральной установкой, которую он себе придумал по поводу того, что нужно держать обещание, данное президенту. Всё начиналось как прекрасный ужин в нью-йоркской квартирке, которую Анна снимала с двумя подружками из Брин-Мора, которые обе благоразумно удалились. Анна расстаралась, приготовив не только курицу под соусом терияки, завёрнутую в бекон, и водяные каштаны, но и настоящий молотый кофе во французском кофейнике, который привезла домой после каникул в Париже. Меллас такого кофейника никогда раньше не видел. Меллас думал, что подходящий момент сказать ей о том, что он послал письмо в корпус МП, будет как раз во время кофе.

Но подходящий момент не представился. Он вдруг застыл с пустым кофейником в одной руке и пустыми кружками в другой, уставившись на её красивую спину. На ней была розовая мини-юбка, облегавшая стройную талию и подчёркивавшая попку, – попку, которая – она знала – сводит его с ума.

– Тебе ведь президент даже не нравится, – сказала она. Она сердито отвернулась к раковине с грязной посудой. – Ты сам говорил, что он всего лишь надуманный образ. А это не то же самое, как давать обещание человеку.

– Да, но ведь он президент. Американские президенты не лгут американцам. – Он чувствовал, как глупо разговаривать со спиной. – Он как воплощение – ну, не знаю, – конституции, что ли. Я поклялся соблюдать конституцию Соединённых Штатов. Я поднял руку и поклялся, и да поможет мне бог.

Она, держась за край раковины, резко обернулась. 'Ты был школьником. Тебе было семнадцать лет'.

– Но ведь это был я.

Она отвернулась. 'О господи', – сказала она в стену.

Он тупо посмотрел на кофейник и кружки в руках. Почему она сходила с ума от него? Это была священная клятва, – и два парня, с которыми он тренировался на базе 'Куантико', уже мертвы.

– Уэйно, – сказала она, всё ещё глядя в стену, – Джонни Хартман попросил своего доктора заявить, что колено, которое он повредил на футболе, всё время выходит из строя. Брат Джейн упросил своего врача сказать, что он гей.

Он ничего не сказал.

Она издала долгий вздох. Её плечи подались немного назад, в своё нормальное положение. Он понял, что она сдерживает дыхание. Она заговорила тихим голосом, с которым, как он знал, не поспоришь. 'Ты поступил в Йельскую школу права. У тебя была отсрочка. Через три года война могла бы закончиться, а если б даже и нет, то ты бы отслужил юристом. Люди убивают за такое место, как у тебя'.

– Людей-то как раз и убивают. Людей лучше Джонни Хартмана и брата Джейн.

Она обернулась, на сей раз медленно. Она задрожала. Слёзы побежали из зелёных глаз, заставив его потупиться от чувства вины. 'Да! – зашипела она. – Да, да, да, да! А ты послал письмо, ни слова не сказав мне. Ты даже не подумал поговорить со мной об этом'.

Через месяц он очутился в школе основной подготовки в Куантико, штат Виргиния. Ему было трудно ей писать, потому что он понимал, что подготовка морской пехоты была ей совершенно чужда. Она отвечала нерегулярно, объясняясь тем, что новая должность отнимает её время полностью. Однажды, по прошествии почти трёх месяцев в Куантико, он позвонил ей, чтобы сказать, что сможет приехать в Нью-Йорк в трёхдневное увольнение. Она ответила, что уже кое-что запланировала в Вермонте. Через два месяца после этого он получил назначение во Вьетнам. Он позвонил и сказал, что ему надо увидеться с ней до отправки. Она согласилась, но предупредила, чтобы на ночь он не рассчитывал.

Накачанный тренировками, со стрижкой наголо, в форме второго лейтенанта морской пехоты он проделал долгий путь по железной дороге из Виргинии в Нью-Йорк. Когда он пришёл на квартиру, её подруги сказали, что она на встрече. Ждать было неловко, понимая, что подруги стараются его развлечь. Наконец, они отправились спать. Когда она вернулась домой, она приготовила чай. Спустя неловких полчаса, она сказала, что он может ложиться на кушетке, и сама легла в постель.

Он был так напуган и так отчаянно нуждался в утешении, что всё равно приполз в ней в кровать. Спустя два безутешных часа рядом с ней, повернувшейся к нему спиной, он уснул. Он поднялся затемно и в жаркой комнате кое-как влез в форму, потным телом прилипая к шерстяной ткани. Она молча наблюдала за ним. Он вызвал такси и сложил чемодан. Укладывая его на полу, он посматривал, как она сидит на краю кровати. На ней была длинная мужская рубашка. Рубашка не скрывала трусиков. Но ей явно было всё равно.

– Когда твой самолёт?

– В пять-тридцать. – Он пожалел, что перешёл на 'военное' время.

– Есть хочешь?

Он встал и поднял чемодан. 'Нет'.

– Ну, что ж…

– Да. – Он не мог отвести от неё взгляда. Не мог никогда. – Пока.

– Пока.

Он вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить её сожительниц, и спустился по лестнице.

Такси уже подъезжало, когда он услышал, как она бежит босиком по улице, всё в той же длинной рубашке. Он замер, поражённый. Она подбежала, с полными глазами слёз, обняла его, быстро поцеловала и оттолкнула. Таксист уложил чемодан и ждал у колеса, давая им немного времени.

Анна опустилась на бордюр. 'Уезжай, – тихо сказала она, глядя через пустую улицу. – Уезжай'.

В последний раз он обернулся к ней через заднее стекло такси. Сгорбившись, она сидела на грязном бордюре, сложив руки между коленями и лицом, и тряслась от рыданий.

Когда он перестал уже на неё оглядываться, таксист добродушно спросил: 'Во Вьетнам едешь?'

– Угу.

– Тяжёлое расставание.

Гамильтон что-то говорил и этим вернул Мелласа в настоящее. 'Должны существовать женщины – где-нибудь, – которые думают, что находиться здесь нормально'.

– Ты знаешь хоть одну? – спросил Меллас. Ему было неловко сознавать, насколько он ожесточился. Словно кто-то другой внутри него иногда использует его голосовые связки. Он на самом деле ненавидел женщин до какой-то степени, может, от того, что они оставались дома и не могли быть призваны. Может, из-за той власти, которую они имели над ним, из-за тоски по одной из них, из-за желания говорить с ней.

– Нет, – сказал Гамильтон.

– То-то и оно, – тихо сказал Меллас тёмной стене джунглей. Он обернулся к Гамильтону: 'Плюнь на это. Я иду проверять линии'. Он ушёл. Гамильтон вернулся к рассматриванию дембельской диаграммы.

***

Примерно в три-тридцать утра Фитч сообщил командирам о предстоящей задаче, об угрозах полковника отстранить его и о главной опасности – о трибунале. Взбешённый Меллас тут же вызвался сложить с себя обязанности и пойти под суд вместе с Фитчем. 'Как только ты признаёшься, корпус МП тотчас отрекается от дурной славы. Он отступается'.

– Меллас, – сказал Хок, – это тебе не грёбаное продолжение 'Бунта на 'Кейне''. – Кендалл и Гудвин рассмеялись, и Меллас тоже вынужден был улыбнуться, несмотря на всю свою злость. – Мы должны быть в точке 'эхо' к завтрашнему полудню, – продолжал Хок. – Это даёт нам максимум восемь часов на то, чтобы пройти точки 'браво', 'чарли' и 'дельта'. – Он повернулся к Фитчу. – Ничего не выйдет, Джим. Я бы потерял связь. Мол, вините в этом аккумуляторы. Просто проскочил бы пару контрольных точек. Нам чертовски повезёт, если доберёмся туда к завтрашней ночи, идя напрямик.

Фитч опять прикусил нижнюю губу. 'Ты думаешь, что мы не можем пройти их все?' – спросил он.

– Джим, ты видел ноги Хиппи?

Фитч втянул щёки и ничего не сказал.

– А что если обработать наш маршрут шестидесятками, – вставил Кендалл, – и облегчиться от миномётных выстрелов.

– Самое последнее, что спускаешь в сортир, – это боеприпасы, мать их так, – сказал Хок.

Кендалл покраснел.

– Это всё, что у нас осталось, – сказал Меллас.

– Вот-вот. И ещё жизнь. – Хок глубоко вздохнул. – Хочу, чтоб вы вдолбили себе, сукины дети, как далеко зависли наши жопы. Все ворчуны двигают в Камло. Значит, куда двигает артиллерия, особенно, если у неё больше нет солдат для обеспечения охранения? Их не только вывели с Маттерхорна, но вчера мы покинули и Эйгер. Это значит, что всё, что у нас осталось, это восьмидюймовки на Шерпе. А здесь для них максимальная дальность. На максимальной дистанции чего только не случается. – Он помахал руками для эффекта. – Мы все знаем, каковы шансы на поддержку с воздуха во время муссона: дуля с маком.

В первый раз Меллас понял, что Хок боится. От этого его самого затрясло от страха. Он представил, как рота парится в одном из скалистых ущелий, а её рвут в клочья миномёты, или как она поднимается на крутой склон, а в это время с другой стороны их обстреливает 12,7-мм пулемёт, и они карабкаются к укрытию, а его нет. Мелласа прорвало: ' 'Большой Джон-шесть' со своей вонючей контрольной точкой 'эхо', этот долбанный сукин сын! Он точно угробит кого-нибудь из нас, только чтоб достичь контрольной точки!'

– То-то и оно, – сказал Гудвин. – Не идёшь по контрольным точкам – не станешь генералом.

Остаток дня Меллас внутренне кипел из-за полковника. Гнев придавал ему силы двигаться, контролировать взвод, заставлять парней идти вперёд. Но под мрачным спокойствием, которое он научился изображать, с кипящей энергией он проклинал честолюбцев, за счёт его и его парней строивших себе карьеру. Он проклинал авиационное крыло, которое даже не пыталось прислать вертушки сквозь облака. Он проклинал дипломатов, споривших за круглыми и квадратными столами. Он проклинал южных вьетнамцев, делающих деньги на чёрном рынке. Он проклинал людей на родине, набивающих утробы перед телевизором. Он проклинал самого бога. Потом, когда не осталось никого, на кого можно было возложить вину, он проклинал себя за то, что подумал, будто бога всё это могло волновать.

День закончился в отчаянии. Местность перешла в ступенчатые известковые скалы, не отмеченные на карте. В тёмном лесу невозможно было ни к чему привязать азимут. Сквозь тучи они не могли даже найти солнца. От голода сводило животы и слабели конечности, но они понимали, что единственный способ достичь еды и безопасности – продолжать движение.

Следующий день был таким же. По мере того, как снижалась их выносливость, тропическая язва становилась всё серьёзней. Гной прорывался из-под кожи. Стригущий лишай разрастался быстрее, и некоторые парни шли уже без штанов, чтоб избавиться от болезненного раздражения и опрелостей. От этого получали ещё больше порезов от растительности и ещё больше пиявок.

Пэт выбился из сил, его лапы тряслись от усталости. Арран взвалил пса себе на загривок, лапами на плечи, и каждый час или два просил вызвать экстренную вертушку-эвакуатор. 'Вы не понимаете. У собак нет такой выносливости, как у людей. Просто нету'. Шли третьи сутки без еды.

Поллак спросил, умнее ли собаки, чем люди.

К следующему дню кое-то из ребят стал есть внутреннюю мякоть некоторых растений, не совсем понимая, что потребляет. Другие сдирали кору с деревьев и жевали её внутренний слой. К полудню уже многие блевали на ходу, обрызгивая одежду и оставляя за собой кисло воняющие пятна желчи, и идущим следом приходилось уворачиваться. Ничто не помогало. Хиппи думал о девчонке, которая однажды вечером перво-наперво попросила его помедитировать, когда он освободился из Кэмп-Пендлтона. Он пытался сосредоточиться на сиюминутности боли. Она говорила, что если ему неудобно стоять на коленях во время медитации, то это потому, что он думает о времени, простирающемся перед ним. 'Ты можешь выдержать это сейчас?' – спрашивала она у него. 'Да', – отвечал он. 'А сейчас?' 'Да', – снова отвечал он. И сейчас боль от того, что он ставит ногу, пронизывала его, но он мог её терпеть. И сейчас, в другой ноге, но он снова выжил. И сейчас. И сейчас. Голод в сравнении с этой болью – ничто.

Мэллори вдруг бросил тяжёлый пулемёт М-60 в кусты и упал на землю, держась за виски. Он стал звать на помощь. 'Как же болит голова, – зарыдал он. – Господи боже, моя грёбаная голова. Неужели никто мне не верит?'

Меллас нашёл его в корчах на земле. 'Как же мне, блядь, больно, лейтенант', – рыдал Мэллори.

По колонне полетел призыв 'Саниатара сюда!'. Прибежал Фредриксон, тяжело дыша. От его промокшей одежды шёл пар. 'А, это Мэллори', – сказал он, едва скрывая отвращение.

– Ну? – сказал Меллас.

– Не знаю, лейтенант. Могу сказать то же, что и раньше. У него проблема с головой. Ничего скверного физически у него нет.

– Ты не можешь ему помочь?

– Разве я похож, блин, на Зигмунда Фрейда?

Меллас снял трубку с бронежилета Гамильтона и вызвал по рации Шеллера, старшего санитара. 'Здесь моя литера 'майк' со своей больной головой', – сказал Меллас. Колонна продолжала движение. Все смотрели на Мэллори и молча переступали через него. Два морпеха, нёсшие тело Вилльямса, завидев его, остановились; тело слегка покачивалось между ними. Один из них сплюнул, и они побрели дальше.

Затрещала рация, и заговорил Фитч: 'Слушай, 'браво-раз', сегодня я не могу останавливать колонну ради чего бы то ни было. Я пришлю старшего санитара, но ты будь готов обеспечить охранение. Тебе придётся догонять нас изо всех сил, даже если придётся тащить сукина сына'.

Басс пришёл раньше Шеллера. Он ткнул Мэллори ногой. Мэллори ответил стонами.

Меллас присел на корточки рядом. 'Мэллори, ты должен понять. Мы должны продолжать движение. Если ты не пойдёшь, то в опасности будет вся рота. Понимаю, что болит, но ты просто попробуй и иди. Тебе надо попробовать'.

– Вы не понимаете, как же мне, блядь, больно, – Мэллори канючил, как сбитый с толку двухлетний мальчик.

Басс бросил винтовку на землю, схватил Мэллори за грудки и поднял его к глазам. Мэллори безвольно повис в его руках. Басс заорал: 'Чёрт возьми, Мэллори, ты сраный нытик. Нам осталось такое говно, как ты, а такие, как Вилльямс, умирают. Ты грёбаный трус. Шагай!'

Мэллори замычал: 'Не могу'.

Лицо Басса исказилось, и он врезал кулаком Мэллори по лицу. Мэллори застонал и брякнулся на землю.

– Хватит, мать твою, – сказал в сердцах Меллас. – Чёрт тебя возьми, Басс.

– Нет у него ничего. Он просто вонючее ссыкло.

– Я сам решу.

Они оба воззрились друг друга. Басс нагнулся, подобрал винтовку и пошёл по тропе. Коротышка посмотрел озадаченно на Мэллори и поспешил за Бассом.

– Я поговорю с Бассом, лейтенант, – сказал Фредриксон.

– Я не могу винить его, – сказал Меллас. – Послушай, скажи Бассу, чтобы принял взвод. Я присоединюсь к последней огневой группе, а старший санитар пока его осмотрит.

Фредриксон побежал догонять Коротышку и Басса как раз тогда, когда подошли Шеллер и Кэссиди. Меллас ввёл Кэссиди в курс дела, а Шеллер, склонившись, разговаривал с Мэллори. Колонна исчезла впереди, оставив маленькую группу за собой. Морпехи, отобранные для охранения, нервно разобрались по тропе вокруг неё. Шеллер поднялся и пожал плечами: 'Могу дать ему ещё кучу дарвона, но он и так жрёт его, как попкорн'.

– Итак, какого хрена нам с ним делать? – спросил Меллас. – Мы не в состоянии нести его.

– Оставим его, – сказал Кэссиди, кладя руку Мелласу на плечо. Шеллер с удивлением посмотрел на Кэссиди.

– Я не могу его здесь бросить, – сказал Меллас. Кэссиди подмигнул и сжал Мелласу плечо: 'Вам придётся, лейтенант. У нас вся рота в опасности из-за одного этого человека. Я не хочу смотреть, как будут гибнуть добрые морпехи только потому, что один долбанный ссыклявый трус отказывается идти'.

– Так, – медленно сказал Меллас.

– Возьми его пулемёт, – сказал Кэссиди одному из бойцов охранения. – И патроны возьмите. – Они сняли с Мэллори снаряжение к пулемёту, оставив лишь пистолет и рюкзак.

– Вы не можете меня оставить, – простонал Мэллори.

– А ты испытай меня, – сказал Кэссиди. – Я могу бросить такой кусок дерьма, как ты, в любой день недели. – Он кивнул на тропу. – Пошли, а то будет нам беда, – сказал он.

Маленькая группа тронулась в путь, пара морпехов нервно оглядывалась. Кэссиди мрачно шёл вперёд. Через пятьдесят метров он остановился и кивнул на кусты. Все залегли. Они ждали около пяти минут. Мэллори вихрем вылетел из-за поворота. Кэссиди, делая подножку, выставил пулемёт, и Мэллори с криком ужаса растянулся лицом вниз.

Кэссиди встал над ним, Мэллори посмотрел вверх, и тут ему на лицо рухнул тяжёлый пулемёт. Ему выбило два зуба. Меллас поморщился.

– Поднимайся, трус, – тихо сказал Кэссиди.

Мэллори, с разбитыми губами и дёснами, скулил, как побитый пёс. Он поднял пулемёт и странной, шаркающей полурысью побежал по тропе вслед за ротой.

– Вы чего ждёте? – рыкнул Кэссиди морпехам. – Грёбаного такси? – Боясь отстать, все заторопились на тропу догонять остальных.

Ночь застала их на полдороге, на подъёме по склону глубокой долины, где не было места устроить периметр. Они окопались, расположив роту овалом над выдающимся выступом. Если б их атаковали, то вероятней всего захватили бы. Они вырыли окопы, только чтобы лечь в них горизонтально. Сектора обстрела были расчищены лишь на несколько футов от окопов. Меллас бродил от окопа к окопу, уговаривал, шутил, указывал на опасность, стараясь вдохновить бойцов расчистить немного больше леса, выкопать окопы немного глубже.

Когда чуть позже Меллас вернулся проверить, как идут дела, он нашёл всех братьев собравшимися вокруг проигрывателя Джексона. Там был Крот, а также Бройер и Кортелл. Пулемёт Мэллори стоял в небольшой расщелине для прикрытия пути подхода, но самого Мэллори не было. Равно как и Паркера.

– Эй, лейтенант, подходите – поужинаем, – позвал Кортелл, – мы тут подаём немного 'чёрного мяса Мемфиса'.

Меллас засмеялся и подошёл к группе, радуясь тому, что приглашают послушать. Сердце распирало от гордости за их добрый юмор перед лицом всех несчастий. Они слушали, как Кинг Кертис исполняет 'Чёрное мясо Мемфиса'; пластинка крутилась неровно, звукосниматель прыгал вверх и вниз по царапинам.

Меллас слишком устал, чтобы заставлять взвод рыть глубже. Он присоединился к ним и к музыке.

– Чувак, никогда больше не буду воротить нос от консервированной ветчины с пивком, – сказал Крот, покачивая телом под музыку. Меллас почувствовал себя неуютно, не зная, что сказать.

– Ага, – негромко сказал Кортелл, – и обложить всё чуточку, – он эффектно помолчал, поднимая плечи, – ветчиной с яйцами. О-о-о, мужик!

Меллас рассмеялся. 'И полное блюдо соуса 'Табаско', чтобы отбить вкус', – сказал он.

– Нормально, лейтенант! Точно так! – раздался тихий рокот голосов, преодолевающих невзгоду.

– Я знаю, господь говорил, что не хлебом единым жив человек, лейтенант, – продолжал Кортелл, – но я никак не думал, что мне придётся это доказывать.

– Эй, Джексон, а сколько у тебя пластинок? – спросил Меллас.

– Всё зависит от штатного расписания, сэр, – сказал Джексон. – У нас есть вторая огневая группа с Кортеллом, который тащит и подкалиберный снаряд, и кое-какие технические инструкции, и маленького Джеймса Брауна. – Джексон остановился и очень похоже изобразил Джеймса Брауна с его незабываемым 'й-е-е-е' в конце строфы.

– Ты даёшь, братишка! – засмеялся Крот и ткнул кулаком в кулак Джексона.

– И есть у него ещё Уилсон Пикетт, – продолжал Джексон, – а ваш покорный слуга затарился Марвином Гэем. Теперь Паркер и Бройер, у них весь остальной Мотаун. А Мэллори, он носит, э… – Джексон заметил, что Меллас смотрит на оставленный пулемёт. – А, он носит инструменталки Кинга Кертиса и Джуниора Уокера.

Закончилась песня 'Чёрное мясо Мемфиса', и иголка, царапая, запрыгала по бумажной наклейке пластинки. Бройер быстро поднял головку и остановил диск.

– Как Мэллори? – спросил Меллас.

– А как вы думаете, лейтенант? – сказал Джексон. – Ему врезали по пасти пулемётом, и башка у него раскалывается.

– И он уже неделю не ел, – вставил Крот.

– Не думаю, что Кэссиди нарочно попал ему в лицо, – сказал Меллас.

– Дерьмо, – Крот сплюнул.

– Да, я не думаю, что он сделал это специально.

– Дело в том, лейтенант, что это случилось, – сказал Джексон.

– Ты думаешь, будет проблема?

– Проблема? – Джексон огляделся вокруг и, обрисовывая их положение, распахнул руки навстречу джунглям и облакам. – Какая такая проблема? Просто другая форма говна, лейтенант. – Лица, за мгновение до этого бывшие радостными, вдруг помрачнели. Меллас понял, что его присутствие становится неуместным.

***

– А я говорю: замочить придурка, – сказал Паркер. Было почти темно, и он сидел, привалясь к стенке неглубокого окопа. Китаец сидел слева от Паркера, смотрел в лес и жевал былинку, стараясь облегчить мольбы своего тела об углеводородах. Лёгкая морось собиралась на его плащ-палатке и стекала маленькими струйками. Мэллори сидел от Паркера справа, положив локти на колени, и, обхватив ладонями голову, тупо уставился в землю.

– Не будем мы никого мочить, Паркер, – сказал Китаец.

– Как вы можете позволять таким свиньям жить, а?

– Я не позволяю ему жить. Мне нет никакого дела до его жизни. Или смерти, – выразительно добавил он.

– Генри прикончил бы мамашу.

Китаец отметил про себя угрозу, но ничего не сказал. Генри прекрасно мог бы убить Кэссиди, но именно этим Генри и совершил бы глупость. Тем не менее, знание того, что Генри убьёт любого, кто перейдёт ему дорогу, тоже придавало Генри толику власти. Китаец понимал, что если получит репутацию мягкого человека, ему никогда не заменить Генри, когда тот отправится домой. Всё же он не мог просто взять и убить кого-то. К тому же было слишком легко вычислить, у кого в роте имеется мотив. Нужно было обставить дело так, чтобы оно получило какое-то значение. Либо так, либо представить всё как несчастный случай. Хотя, по существу, он не хотел рисковать своей операцией по контрабанде оружия.

– Как ты, братишка? – спросил Китаец у Мэллори, меняя тему. Он наклонился вперёд и глянул из-за груди Паркера.

– Болит охренительно, Китаец. Вы должны помочь мне выбраться из леса.

– Мы должны вытащить всех братьев из леса, – сказал Китаец, повышая голос. Он презирал Мэллори, ему хотелось тряхнуть Мэллори за шиворот и сказать, чтобы вёл себя как человек, но он также видел хороший повод, когда с ним сталкивался. 'Продолжай стонать, дружочек Мэллори', – думал он.

– Так ты, значит, ничего не собираешься делать с Кэссиди за то, что ударил Мэллори? – спросил Паркер. Он следил за москитом, сосущим кровь из его руки.

– Потому что я собираюсь кое-что предпринять. Но только когда придёт время. – Китаец шлёпнул москита на лице.

Паркер большим пальцем раздавил москита на руке, брызнув кровью по коже. 'Кровь, Китаец'.

– Когда придёт время.

– Сегодня ночью.

– Нет.

– Пошли, парень, – зло бросил Паркер Мэллори. Он встал и шлёпнул ещё нескольких москитов, мельтешивших перед лицом. – Лучше вернуться, пока Басс со Студентом не обнаружили, что нас нет на месте.

В тишине Китаец слышал проигрыватель Джексона. Джексон. Если б можно было объединиться с Джексоном, поручив тому организовать братьев в лесу, то тогда б он вернулся в тыл и подыскал 'джексонов' для других рот. Чувак, да с такой организацией они пригнали бы даже грёбаные танки братишкам на родине.

Темень рассеялась, сняв полную боевую готовность, и Джексон занялся укладкой рюкзака. Он видел, как Китаец подошёл к Паркеру и Бройеру и совершил с ними ритуал приветствия. Потом он увидел, что Китаец направился к нему.

Китаец опустился на корточки рядом. Джексон вставил лямку на место. 'Мы только и делаем, парень, что складываем, блядь, и раскладываем, – сказал Китаец. – Если б я столько складывал дома, я б уже давно стал настоящим путешественником'.

Джексон улыбнулся, но ничего не сказал.

– Где твой дом, парень?

– В Кливленде.

– О-гай-о.

– Угу. О-гай-о.

– Ты когда-нибудь ловил кайф?

– Один раз. В Сан-Диего. У сестрички была марихуана.

– Эта гадость не годится для чёрного человека.

– Мне говорили, что она не годится для всякого. – Джексон вздохнул, заглянув на полгода в прошлое и не увидя там ничего кроме крошечной тёмной квартирки, паршивой красной лава-лампы, зловещего света, от которого расплывчатая картинка девушки в сари с узором 'пейсли' светилась шартрезом, – и Кайелы. Господи. Милая Кайела Вид. Он вернулся к войне. – Хотя где-то даже прикольно.

– Да. Вот в чём проблема. Грёбаные британцы поработили миллиона жёлтых людей из-за опиума.

– Ни один британец не подкинул мне дерьма. Я получил его от братишки.

– Да, да. И тот братишки не сделал нам хорошо, приятель. Он сделал нам нехорошо. Вот мусульмане, они не любят наркотики. И они правы. Наркотики закабалили миллионы жёлтых людей и красных людей в придачу.

– Китаец, я не хочу болтать о политике. Я устал и должен вести войну на пустой желудок.

– Правильно. Войну против смуглых людей. Джеймс Радо говорит, что призыв – это когда белые люди посылают чёрных людей воевать с жёлтыми людьми, чтобы защитить страну, которую они украли у красных людей. Ни одного чёрного не должны заставлять воевать для защиты расистского правительства. Пункт шестой из десяти в программе 'Чёрных пантер'.

– Чем ещё хорошим вы, друзья-террористы из Окленда, занимаетесь кроме того, что зарабатываете деньги написанием книг? 'Душа на льду'. Говно-о-о. Что-то я не вижу здесь ни одной храброжопой пантеры.

– В том-то и дело. Их здесь нет, чтобы не участвовать в войне белых.

Вся ярость Джексона, загнанного в безвыходное положение, выплеснулась наружу: 'Они не ведут войну чёрных людей. Вот её-то они и не ведут. Они просто мутят воду. Как и ты. Не нужно мне этого дерьма, Китаец. Оно мне ни к чему. – Джексон помолчал. – Ты знаешь, кто на самом деле воюет в войне чёрных? Я тебе скажу, кто. Это маленькая девчушка из Литтл-Рока, которая идёт в школу в красивом платьице и перепугана до усёра. У неё нет никакого оружия, но фотография, на которой она проходит меж федеральными приставами, пробирает до самого сердца. Это студенты, убитые за то, что регистрировали избирателей. Да, белые студенты. Это такие люди как Моз Райт. – Он помолчал. – Руку даю на отсечение, ты не имеешь ни малейшего понятия, кто такой Моз Райт, ведь так, мистер История Чёрных?'

Китаец с отвращением развёл руками: 'Ладно-ладно. Это ты у нас проповедник. Вот и скажи мне, кто такой Моз Райт'.

– Слышал ли ты об Эмметте Тилле?

– А ты как думаешь?

– Ну, так вот. Мне было семь, и я видел это раздувшееся лицо с вытекшим глазом в журнале 'Эбони', и я никогда, никогда не забуду того лица. Но я-то не живу в Миссисипи. И ты не живёшь в Миссисипи. Моз Райт, он дядя Эмметта Тилла, и он живёт в Миссисипи, где тебя вешают на дереве, отрезав яйца, а потом бросают в реку, привязав к мёртвой чёрной шее железные лопасти от веялки. Если ты выступил против этой срани в Миссисипи, считай, ты уже покойник. Но Моз Райт, у которого ни образования, ни денег, ничего кроме сердца, он идёт на суд над теми ублюдками, что убили Эмметта Тилла, суд как всегда мошеннический, и говорит: 'Вон там!' И показывает пальцем на убийц. Именно там, в белом здании суда. 'Вон там!' Именно там, понимая, что он будет следующий, к кому они придут, что он один и что помощи от закона ждать не приходится.

– Угу, дерьмо, приятель, – Китаец на секунду остановился, затем продолжил, – Только те два белых, они-то открутились. Они сегодня бегают себе на свободе. Они даже делают деньги на том, что рассказывают об этом. Они рассказывают белому журналу, что совершили убийство, и это печатается по всей стране, и они по-прежнему не наказаны.

– Пусть так. Но сейчас уже каждый знает и видит насквозь. Сейчас над тем грёбаным окружным зданием суда уже сияет свет. Он засиял над всей грёбаной страной. А почему? Почему сейчас? Из-за того маленького чёрного человечка и его указующего перста.

– И что же ты делаешь, чёрный парень? Они ведь отвертелись. А ты просто хочешь дать этому дерьму сойти с рук? Ничего не сделаешь?

– Что же я должен делать?

– Можешь начать хотя бы с протестов против того, как этот грёбаный расистский корпус морской пехоты здесь управляется. У нас есть братья, не получившие отпуск. У нас есть блядские расисты-ковбои, которые на виду у всех кастрируют нашего брата Паркера, и тот же беложопый бьёт другого нашего брата по зубам вонючим пулемётом, а ты, ты вступаешь в ряды руководства. Ты сам часть грёбаной проблемы, чувак.

– А мне кажется, что белые парни мучаются и гибнут так же, как и чёрные парни, – сказал Джексон, стараясь держать себя в руках. – У белых так же нет еды, как и у братьев. Нас здесь один на двенадцать, как и на родине.

– Сколько офицеров в полку из братьев?

– Один.

– И ты не считаешь, что это расизм? – спросил Китаец.

– Как же братьям стать офицерами, если они не командуют отделениями?

– Как братьям стать свободными, если они не выступают сообща?

Джексон посмотрел в глаза Китайцу, и Китаец не отвёл взгляда.

Меллас и Гамильтон слишком устали, чтобы ставить палатку, поэтому всю ночь лежали в неглубоком окопе, прижавшись друг к другу. Лил дождь. Им было всё равно. Постепенно дождь заполнил окоп водой. Мелласу снилось, что он в ванне, а горячая вода закончилась. Он не хотел вылезать, потому что вне ванны было холоднее. Как бы издалека он услышал испуганный голос Гамильтона: 'Чёрт побери, лейтенант, вам надо встать и шевелиться. Пожалуйста, сэр, встаньте и двигайтесь!'

Гамильтон поднял Мелласа на ноги. Меллас, оцепенев от переохлаждения, медленно зашевелился. Мир вокруг него: тёмный лес, винтовка, дождь, Гамильтон – казался бессвязным, размытым. Гамильтон скакал вокруг, хватал его в охапку, поворачивал, и оба они словно исполняли какой-то зловещий танец.

Тело Мелласа ответило. Стало вырабатывать тепло. Мозг прояснился. Он побрёл проверять линии, понимая, что Гамильтон, судя по всему, спас ему жизнь.

Кэссиди лежал в темноте и прислушивался к глубокому ровному дыханию лейтенанта Хока. Он подумал о том, что предостережение лейтенанта Мелласа, вероятно, спасло нескольких парней от переохлаждения. Он улыбнулся. Он мог бы войти в историю морской пехоты единственным ротным комендор-сержантом, потерявшим людей, которые окоченели насмерть в джунглях.

Он посмотрел на часы. 04:38. У себя дома он бы уже готовил потихоньку завтрак, стараясь не побеспокоить Марту и ребёнка перед тем, как выскользнуть за дверь. Он бы включил двигатель и, глядя на темнеющий дом, дал бы ему немного прогреться. Наверное, осмотрел бы хрустящую накрахмаленную форму и ботинки или туфли, которые надраивал предыдущим вечером, а потом кинул бы последний взгляд на дом и уехал. Немногие чувства позволял себе Кэссиди, они касались либо того, что он открыто мог выразить морской пехоте, либо были слишком интимны, подобно чувству к семье, и возникали только в спокойные мгновения, когда он был один, ожидая, когда прогреется двигатель, или просыпаясь в темноте и лёжа очень тихо. Кэссиди понимал, что ему повезло, что он женился на Марте, потому что она никогда не попросит его выбирать между семьёй и морской пехотой. Если б заставили выбирать его, он бы выбрал семью. Но при этом бы колебался.

Эти чувства к морской пехоте и явились причиной того, что Кэссиди был так глубого уязвлён, когда обнаружил, что чека на одной из его гранат разогнута. Сила тяжести могла невзначай сорвать гранату с чеки, и граната бы взорвалась. В то утро, выдвигаясь вместе с ротой, Кэссиди делал вид, что ничего не произошло, но был встревожен и чувствовал себя одиноким.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Шёл пятый день без еды, и рота, спускаясь с гор в долину, двигалась в каком-то оцепенении. Воздух давил, словно полотенце в парной. На скалах руки горели от верёвок. Когда они спустились в более тёплый воздух, тело Вилльямса стало разлагаться быстрее, и из плащ-палатки уже начала капать какая-то жидкость. С его рук сходила кожа. Ноги распухли в ботинках. Он вонял. Мухи изводили нёсших его ребят.

С ногами у Хиппи стало хуже. Он вынул шнурки из ботинок, чтобы приспособиться к распуханию. Он шёл как лунатик. Про себя бормотал: 'А сейчас ты сделаешь шаг?' – и делал шаг. Как дух на исковерканных ногах, он час за часом повторял процедуру.

Мелласу словно не хватало воздуха. Его тошнило, но блевать было нечем. Одежда прилипла к телу как пищевая плёнка. У всех нарушился водно-солевой баланс, и он беспокоился о том, что может случиться тепловой удар.

Они достигли долины, где стремительный поток белой от пены воды размыл почву джунглей до голых камней. Меллас решил идти по воде. Скорость сейчас решала всё. Полковник Симпсон в последние два дня вызывал Фитча каждые полчаса и настаивал, что ему 'крайне необходимо' достичь контрольной точки 'эхо' к 12:00 пополудни. Эти слова, словно бесконечная песня, крутились в голове Мелласа. Вам крайне необходимо достичь контрольной точки 'эхо' к 12:00 пополудни. Безопасность пошла прахом. Возможно, окажись морпехи в беде, они бы не смогли сообщить об этом по рации. Они свернули на восток и порою шли по грудь в быстрой воде. Пенисы съёжились в комочек, мошонки упрятали яички глубоко в тело. Руки, несущие оружие над водой, изнемогали. Фитч приказал Релснику не отвечать. На передачу уходило гораздо больше энергии, чем на приём. По правде говоря, в роте оставалась всего пара аккумуляторов, у которых ещё был шанс связаться с другим подразделением в случае, если рота вляпается в дерьмо.

Меллас отказался от безопасности. Он стянул фланги, шедшие в джунглях по обоим берегам реки, и повёл роту прямо вниз по руслу; Ванкувер встал в голове, Меллас – за ним.

Время от времени кто-нибудь падал. Поток тут же всасывал человека в себя, тяжёлый рюкзак и оружие тянули вниз, покуда товарищи не добирались до него и не помогали подняться на ноги. Один раз в воду упал Поллини. Меллас как раз оглянулся назад на колонну и увидел, как Поллини промахнулся мимо протянутой руки Кортелла и плюхнулся спиной в воду. Он просто молчал и смотрел, как и все остальные. Потом сбросил свой рюкзак на берег и, держась за руку Гамильтона, пошёл на середину реки, крича остальным составить живую цепь. Но они двигались недостаточно быстро. Поллини пронёсся мимо как курьерский поезд, летящий на зелёный свет. Меллас видел, как он вынырнул на середине, на самой глубине и стремнине, и заколыхался вниз по течению. Каска колотилась о камни, спасая череп от раскалывания. Меллас смотрел, как он уплывает, и уже думал, что видит его в последний раз, но тут Поллини наскочил на большой валун, и тот отбросил его на мелководье.

Поллини просто лежал. Он был слишком далеко, и Меллас мог определить, дышит он или нет. Парни, которые вместе с Мелласом пытались дотянуться до него в живой цепочке, в изнеможении вернулись назад. Никому не хотелось преодолевать расстояние, чтобы добраться до него. Меллас лениво подумал, не пристрелить ли его, чтобы уж наверняка увериться, что он мёртв. Тут Поллини пошевелился. Он приподнялся на локти и колени и долго оставался в таком положении, заметно отдуваясь; вода стекала с его груди. Потом он кое-как встал на ноги, ухмыльнулся и помахал рукой.

Гамильтон поднял воображаемый бокал и сказал: 'За тебя, Недолёт!'

Поллини подбросил рюкзак на спине и, ухмыляясь, с плеском направился к колонне. Меллас прошептал: 'Недолёт, ну и здоров же ты, приятель'.

***

Река повернула не в том направлении. Меллас и Ванкувер забрались на обрывистый южный берег и оказались перед густыми зарослями слоновой травы и бамбука. Меллас всерьёз подумал о том, чтобы следовать по течению реки. Так было бы гораздо легче. Но они с Ванкувером, размахивая мачете, углубились в переплетение стеблей. Взвод устало выбрался из воды и последовал за ними в сырую духовку. Парящее полотенце воздуха душило своими складками.

После полудня день умирал под быстро растущими облаками. Меллаа откинулся на рюкзак и, стараясь отогнать частный боевой приказ от пульсирующего мозга, наблюдал, как огромные тучи нагоняют тень на верхушки деревьев над головой. Если пойдёт дождь, они замедлятся ещё сильнее. Если пойдёт дождь, шум скроет их и станет прохладней. Если в таком положении на них нападут, живыми им никогда не выбраться. Вам крайне необходимо достичь контрольной точки 'эхо' к 12:00 пополудни. Вдруг порыв холодного ветра пронёсся сквозь душный воздух джунглей. Со звоном упали первые капли. Затем с ровным, непрерывным рёвом хлынул дождь.

Ливень продолжился и ночью. Они ковыляли в темноте, зелёная стрелка компаса светилась, прыгая в руке Мелласа. Потом Ванкувер наткнулся на тропу, которая вела на юг. Контрольная точка 'эхо' находилась к югу от них. 'Давай на тропу, – сказал Меллас. – Плевать на засады'. Он подумал, что если уж погибать, он всё равно не пожалеет о грёбаном решении.

По цепочке пришло сообщение, что Хиппи остановился. Когда Меллас добрался до него, Хиппи не мог вымолвить ни слова. Он стоял во весь рост, качаясь между двумя товарищами, и пулемёт колыбелью болтался на его плечах. Он тупо уставился перед собой. Наконец Меллас заговорил: 'Ты можешь идти, Хиппи? Ещё несколько часов'.

Хиппи посмотрел на него как будто издалека. Затем кивнул. Меллас кивнул в ответ и пристально посмотрел в лицо Хиппи. Простое лицо восемнадцатилетнего паренька с медальоном мира на шее. Очки в металлической оправе, всклокоченные волосы, уже пробивается щетина. Простое человеческое лицо. Меллас никогда раньше по-настоящему не всматривался в такие лица.

***

Они достигли контрольной точки 'эхо' приблизительно за час до рассвета, образовали окружность и рухнули на землю.

Лейтенант Стивенс, офицер связи артиллерии, будучи младшим по званию, заступил на утреннее дежурство, когда Фитч радировал, что рота 'браво' достигла контрольной точки 'эхо'; Фитч вышел на связь, но сообщил, что источники питания на исходе и что он ждёт дальнейших приказаний. Он запрашивал провиант и срочную эвакуацию для примерно десяти морпехов, одного трупа и немецкой овчарки.

Спустя двадцать минут Стивенс доложил об этом подполковнику Симпсону, когда Симпсон сделал обычный визит перед завтраком. Симпсон поинтересовался, когда они прибыли на место. Стивенс, зная, что Фитч и так уже нажил неприятности за промедление, постарался выручить его и сказал, что они прибыли на точку 'эхо' вчера приблизительно в 22:00.

– Хорошо. У них был хороший ночной отдых. Передай лейтенанту Фитчу, пусть подготовит площадку, и мы подбросим ему несколько свежих аккумуляторов. Также отправь ему следующее сообщение. – Он дождался, когда Стивенс достанет маленький зелёный блокнот. – 'По получении пополнения немедленно следовать на высоту 1609. Подготовить зону высадки для дальнейшего использования в качестве базы огневой поддержки 'Скай-Кэп'. Приказываю прибыть туда завтра к 12:00'. Зашифруй это, – продолжал Симпсон, – и я хочу, чтобы аккумуляторы доставили им как можно скорее. Это подразделение и так уже достаточно промешкало. Я не приму никаких оправданий, если они и дальше будут просиживать свои задницы. – Симпсон собрался уже выйти во тьму.

– Э, сэр, а как насчёт эвакуации и продуктов? – спросил Стивенс.

Симпсон остановился. 'Лейтенант, как бы ты поступил, если б командовал? У тебя в лесу рота под управлением совершенно неопытных офицеров. Они слишком быстро едят свои продукты – и продукты кончаются, потому что их продвижение замедлилось случаями траншейной стопы, вызванными их же собственным небрежением. И, как следствие, в настоящий момент они далеко отстают от графика по устройству очень важной базы огневой поддержки. Я догадываюсь, что они немножко голодны и у них болят ножки. – Он улыбнулся собственной шутке. – Если они преуспеют в устройстве зоны высадки на высоте 1609 по графику, то к завтрашнему полудню получат все вертолёты, какие только пожелают. Первая вещь, которую должен усвоить молодой офицер, – это умение принять на себя ответственность за свои действия и иметь гордость. Гордость, лейтенант Стивенс. Вот на чём стоит корпус морской пехоты'.

Из-а операции у Камло ни одна вертушка морской пехоты не могла забросить аккумуляторы какой-то роте в лесу. Стивенс связывался со всеми частями, о которых мог вспомнить. Наконец, он нашёл армейский 'Хьюи', который на утро оказался свободным, потому что привёз генерала из Дананга в Донгха. Он уговорил пилота быстренько смотаться туда и обратно.

В контрольной точке 'эхо' с помощью боевых ножей, мачете и метода Джексона по швырянию тел на заросли они медленно расчистили маленькую полянку смятой, спутанной растительности на широком дне долины. Со всех сторон, теряясь вершинами в облаках, вздымались тёмно-зелёные горы.

Сообщение Стивенса ожидать 'Хьюи' поступило открытым текстом. Приказ о создании базы огневой поддержки 'Скай-Кэп' пришёл зашифрованным. Все командиры собрались вокруг Релсника, пока тот работал над шифровкой. Когда он прочитал приказ, наступила оглушительная тишина. Меллас достал карту из бокового кармана и нашёл высоту 1609. Она находилась у истока реки, которая к востоку от них сбегала с гор прямо к точке 'эхо', где сливалась с рекой, по которой они следовали предыдущей ночью. Он посмотрел на вершины. Их макушки прятались в тучах. К нему подошёл Гудвин. 'Где она, нахрен, Джек?' – спросил он. Меллас показал. 'Твою мать, Джек', – сказал Гудвин. Один за другим подходили командиры взглянуть, куда указывал палец Мелласа. Глянув на местоположение, Хок пустился в ястребиный танец и заклекотал: 'Скай-Кэп! Скай-Кэп! Снарк! Снарк! Скай-Кэп!' Сложив ладони рупором, он закричал: 'Скай-Кэп! Каху! Каху!' На крик отозвалось эхо. Он остановился и протянул руки к горам в знак силы ястреба и ещё пару раз прокричал 'Снарк! Снарк!' Потом опустил обе ладони на макушку да так и застыл, спиной ко всей группе, глядя в горы на востоке.

Фитч отдал распоряжения: 'Подготовить больных к эвакуации, – сказал он. – Мы отправляемся стразу же, как только получим пополнения. У нас будет двадцать минут на еду. Не дайте парням обожраться, иначе им станет худо. По одному пайку, понятно? По одному. – Фитч повернулся на восток и прищурился на барьер из зелени. – Кендалл, твоя очередь становиться в голове. Пойдёшь вверх по реке – не потеряешься'. Кендалл покраснел, но потом улыбнулся, когда сам Фитч и все остальные добродушно усмехнулись.

Джексон сказал Мелласу, что больше не хочет быть командиром отделения. 'Мне просто не нравится всё время указывать товарищам, что делать'.

– То есть ты говоришь, что не можешь держать удар. И что ты хочешь, чтоб я сделал? Поставил Кортелла в начальники? Или, может, ты хочешь, чтобы Паркер принимал решения?

Джексон уставился в землю, избегая встречаться со взглядом лейтенанта.

– Ты думаешь, мне не по хрену, как ты себя сейчас чувствуешь? – продолжал Меллас. – У меня должен быть хороший командир отделения. Мне нужно иметь такого.

Джексон покрутил гранату, свисавшую с плечевого ремня. 'Янк, наверное, вернётся из отпуска через неделю, – сказал он. – Он просиживает задницу на ВБВ. Меня же только временно назначили'.

Голос Мелласа изменился: 'Чёрт возьми, Джексон, ты нам нужен'.

Джексон посмотрел на Мелласа. Эта мысль заставила его умолкнуть. Никто никогда не нуждался в нём вот так, в лицо. Он попробовал взглянуть на дело с точки зрения лейтенанта. Кортелл, наверное, был ещё одним парнем в отделении, который мог бы стать его командиром. Он был так смышлён, что даже страшно, но ум Кортелла был глубокий ум. Здесь же ценился ум быстрый – как у него. Ему было неплохо ходить в командирах огневой группы, но в таком случае вся тяжесть ложилась на Янка и Янк принимал на себя все последствия, если б он напортачил. Таков был расклад. Янк же никогда не портачил. Он, Джексон, наверное, мог бы сплоховать, и если б так произошло, у него не было бы второго шанса стать командиром. Но если б он не был командиром сейчас, то второго шанса у него тоже не было бы. Он уже написал домой, что командует отделением. Только представь, у него в подчинении двенадцать парней. Его старик никогда никем не командовал. Джексон посмотрел в честное юное лицо лейтенанта. К чертям Китайца. 'Я могу держать удар, лейтенант', – почти прошептал он. Они молча постояли, наверное, секунды три, глядя друг на друга. Затем Меллас сказал: 'Ты командир отделения, я командир взвода. Нравится или нет, но так сложилось'.

– Да, так сложилось, – сказал Джексон. Он пошёл в сторону своего отделения, но обернулся: 'Но когда Янк вернётся, я отступлюсь'.

– Ладно, Джексон. Замётано.

Через полчаса послышался вертолёт. Они напрягали зрение, чтоб уловить хоть проблеск. Кто-то закричал и показал пальцем. Звук усилился до рёва, тёмная груша быстро мелькнула меж тучами и исчезла. Рёв вернулся. Фитч зажёг дымовую шашку, и густой красный дым взвился над листвой. Пятно армейского 'Хьюи' блеснуло над головой, затем накренилось в грациозном развороте влево.

– 'Большой Джон-браво', это 'Битеррут-семь'. Вижу красный дым возле голубой линии. Приём.

По рации отозвался голос ФАК-чувака и заверил пилота, что они стоят у реки и что это не ловушка. 'Ветер здесь внизу незначительный. Вам лучше зайти с юга. Зона безопасна. Приём'.

Вертолёт, посверкивая номерами, свернул на юг, развернулся и подлетел. Сел он мягко, разгоняя воздух лопастями. Вой турбины затих, лопасти остановились. Лётчик, одетый в хрустящий лётный костюм, вышел из птички. Кэссиди уже составил рабочую команду, готовую принимать припасы. Фитч и Хок встретили лётчика у концов винтовых лопастей. Меллас, не в силах оставаться в стороне, подошёл ближе, чтобы всё лучше видеть. Член экипажа передал две коробки с аккумуляторами двум парням из рабочей команды. Третий морпех подошёл, чтобы принять свою ношу сухпайков. Меллас видел, как вертолётчик пожал плечами. Ошеломлённый морпех обернулся к Кэссиди. Меллас бросился к маленькой группке, пожимающей руку пилоту. 'Эй, у вас есть еда?' – вмешался он.

Лётчик, уоррент-офицер примерно одного с Мелласом возраста, посмотрел на него. 'Нет, – сказал он озадаченно. – А что? У вас, парни, кончилась?'

– Э, нет, – солгал Меллас. – Просто хотел узнать, может быть, что-нибудь подбросили.

Лётчик оглянулся. Он заметно волновался, залетев так далеко в лес по чужому поручению. 'Господи Исусе, да от вас, ребята, попахивает, – сказал он с улыбкой. – Давно уже здесь?'

– Нет, – сказал Фитч. – Прибыли сегодня утром. – Он посмотрел на Мелласа и Хока, явно озадаченный тем, что могло случиться с пополнением припасов.

– Сегодня утром? – лётчик посмотрел на Мелласа. – Что же заставило вас тащиться сюда ночью?

Подбородок Мелласа задрожал. 'Мы хотели успеть до жары', – выдавил он из себя. Он повернулся и пошёл прочь.

– Что это с ним? – спросил лётчик у Фитча и Хока.

– Он немножко устал, – сказал Хок. – Всю ночь шёл головным. Не принимай на свой счёт.

– Конечно. Я понимаю.

– Скажи, – добавил Хок, – ты мог бы сделать нам ещё одно одолжение? Мы были бы очень тебе благодарны.

– Только скажи. Я могу ждать здесь, пока генерал ведёт разговоры с вашими парнями в Донгха. Рад чем-нибудь помочь.

– Ну что ж, у нас есть несколько ребят, которым вышел срок отправляться в отпуск, вроде того. Ещё у нас есть парень, которому по-всякому надо домой. И рота бы его больше не таскала. Боевой дух точно бы поднялся, если б можно было их всех спровадить.

– Да конечно. И сколько у вас таких?

– А сколько ты можешь взять? – спокойно спросил Хок. – Все они довольно лёгкие.

Ребята с самыми запущенными случаями траншейной стопы подковыляли к краю посадочной площадки. Они обменялись своей лучше сохранившейся одеждой с остающимися. Когда командир экипажа стал подсаживать их на борт, выглядели они препаршиво. Кортелл и Джексон подтащили к борту вертушки Вилльямса. Они вопросительно посмотрели на командира экипажа и лётчика, остолбеневших от вида распухших бледных рук, обхвативших жердь. Командир экипажа потерял самообладание и поперхнулся, но ему удалось справиться с собой и не сблевать.

– Если места недостаточно, – сказал Кортелл, – мы могли бы привязать его к полозьям.

– Не в этом дело, – выдавил из себя лётчик, стараясь справиться с дыханием. Он махнул на дверь вертолёта. Морпехи, которые уже поднялись на борт, втащили тело внутрь.

Капрал Арран принёс с собой в вертушку Пэта. Пэт тихонько лежал и безучастно смотрел, ожидая, когда же хозяин накормит его и вылечит. Он попробовал лизнуть Аррана в руку.

Два вьетнамских скаута, нервничая, подошли к маленькой площадке. Их провожали в молчании. Большинство морпехов вообще забыли об их существовании. Киты Карсоны вползли в вертолёт. Парни на борту не обратили на них никакого внимания.

В высокой траве на краю площадки Хиппи ждал вместе со всем остальным пулемётным отделением. Когда лётчик полез в вертолёт, он уже точно знал, что летит домой. Он повернулся и отдал Янгу свой пулемёт, словно знамя. Потом хмыкнул, чтобы как-то разбавить торжественность момента. 'Не забывай, ты остаёшься последним белым среди пулемётчиков, – сказал он. – Петлю ты не носишь, так, может, хоть это тебе поможет'. Он снял с шеи медальон мира и передал Янгу.

Он медленно пожал руку Кроту: 'Теперь они все твои, Крот. Обещай, что не будешь играть в Панчо Вилью. Смотри, чтоб держали грёбаные патроны не на груди, а в коробках, пусть эта штука стреляет, когда надо'. Крот кивнул. 'А ты держись, Мэллори', – сказал Хиппи и пожал ему руку. Мэллори торопливо закивал в ответ.

Джейкобс пожал руку Хиппи и предложил помочь ему забраться в вертолёт. Хиппи от предложения отказался и не торопясь заковылял из войны.

Через двадцать минут после отлёта вертушки рота вошла в реку, следуя за Кендаллом. Тучи опустились ниже, и ровный дождь шлёпал по воде. Целый час они двигались между крутыми горами, чьи вершины то пропадали из виду, то вновь появлялись среди туч. Следующий час, продвигаясь на восток к базе 'Скай-Кэп', они шли меж низких утёсов, которые постепенно становились всё выше.

Далеко за полдень, идя по колено в стремительной воде, Паркер вдруг рухнул, стиснув зубы исказившимися челюстями. Крик его эхом запрыгал вверх и вниз по реке между скал.

Меллас добрался до Паркера раньше Фредриксона. Кортелл держал его голову над водой. Глаза Паркера закатились, по подбородку стекала кровь из прокушенного языка. Меллас сорвал ветку и вставил её Паркеру в рот. Когда подошёл Фредриксон, припадок уже закончился. Паркер обильно вспотел, хоть по его телу и хлестала вода. 'Почему же ты никому не сказал, что болен эпилепсией?' – мягко спросил Фредриксон.

Паркер воззрился на него: 'Что ещё за эпилесия?'

Фредриксон, с изумлением на лице, посмотрел на Мелласа. Он стал стряхивать термометр, лоб озабоченно сморщился. 'Это не похоже на то, что я видел в полевой медшколе', – сказал он.

По рации на связь вышел Фитч, требуя сообщить причину задержки. Он приказал Кендаллу уходить, и колонна двинулась мимо. Паркер попытался встать, но Фредриксон удержал его. У Паркера была температура 105 градусов. Подошёл старший санитар Шеллер. Он, Фредриксон и Меллас стали тихо переговариваться, так, чтобы Паркер не мог их слышать. Всё так же ровно падал дождь, неслышный в рёве реки. Тучи опустились уже на верхушки скал. Если вся рота вернётся назад в зону высадки в точке 'эхо', то открытие 'Скай-Кэпа' задержится на сутки. Если Фитч отправит Паркера назад с одним взводом, то на этот идущий назад взвод могут напасть в ущелье, и на идущую вперёд уменьшенную роту тоже могут напасть в ущелье. В любом случае, они не смогли бы вернуть Паркера в точку 'эхо' до темноты, так что эвакуация оттуда была бы проблематична до самого утра. К тому же, марш в темноте увеличивал риск получения повреждений. Меллас предложил дать задание птице пробиваться вверх по реке. Из-за того, что стены ущелья блокировали радиопередачи раций ПРС-25 в пределах прямой видимости, Релсник не смог связаться с батальоном. Дэниелсу удалось войти в контакт с передовым воздушным наблюдателем во время проверки наблюдателем погодных условий над линией облаков, и наблюдатель сработал как передаточный пункт. Пришёл ответ на запрос. Полёты в ущелье опасны из-за изменчивых ветров, лопасти могут задеть за скалу. Поскольку нет непосредственной опасности, рисковать вертолётом и экипажем не будут. При малярии, дизентерии и многих других тропических болезнях температура в 105 градусов вполне обычна и некритична для жизни. Паркера могли бы эвакуировать с высоты 1609 после устройства на ней посадочной площадки.

Шеллер спросил: 'Ты сможешь идти, Паркер?'

– А ты как, мать твою, думаешь? – огрызнулся Паркер. – У меня есть выбор?

Шатаясь, Паркер поднялся на ноги. Пот на его лице смешался с каплями дождя. Он поднял рюкзак, закинул на спину и зашагал по реке.

– Ты думаешь, он прикидывается? – спросил Меллас у Шеллера.

– Нельзя симулировать такую температуру и прикушенный язык, сэр. Я думаю, что он на самом деле болен. Я бы повернул роту назад и эвакуировал его с точки 'эхо'.

– Даже не мечтай, – сказал Фредриксон.

– Вот именно, – сказал Меллас.

На закате Фитч приказал Кендаллу выбираться из ущелья и искать безопасную позицию для ночёвки. Последовал трудный и опасный подъём, занявший два часа. Один из парней Гудвина упал на спину и сильно ушиб колено, когда оборвался корень, за который он ухватился. Все вздохнули с облегчением, узнав, что спина парня не повреждена: он по-прежнему сам мог нести своё снаряжение.

Наверху Мелласа в темноте встретил Кендалл. Он каждому указывал своё место. 'Хорошо поработал сегодня, Кендалл', – сказал Меллас.

Кендалл кивнул: 'Трудно заблудиться в грёбаном ущелье, – сказал он, – даже мне'.

Меллас засмеялся. Он подумал, почему он так холодно относится к Кендаллу. Не Кендалл придумал торчать здесь. Велика ли неудача, если на роду написано не быть офицером морской пехоты? На войне, наверное, так и есть.

Опустился туман. Внизу слышался мерный рёв реки, зловещий и пугающий шум, способный заглушить шорохи любого, решившего к ним подобраться. Шёл уже шестой день подряд без еды.

За два часа до полуночи из взвода Кендалла кто-то громко позвал санитара. У одного парня приступом резко и опасно подскочила температура. В два часа ночи и у Паркера снова случились конвульсии. Его придушенный крик был криком человека, больше не владеющего своим рассудком. Когда Фредриксон попробовал измерить у него температуру, Парке яростно замотал головой, приговаривая 'нет' кому-то, кого на самом деле не было, и выплюнул термометр. Фредриксон сунул термометр ему под мышку. 'Сто шесть, лейтенант, – сказал Фредриксон. – И это только снаружи тела. Мозги у него уже плавятся'.

Паркер заплакал: 'Я не хочу умирать. Не здесь. Только не здесь. Я не хочу умирать'.

Кортелл сложил ладони и помолился. 'Ты веришь в Иисуса, Паркер, знаю, что веришь', – сказал он. Он полил водой влажную повязку, которую Фредриксон положил на лоб Паркера.

Пришёл Шеллер и, посветив фонариком, посмотрел в глаза Паркера. 'В третьем взводе у Чалланда такая же ерунда, – сказал он. – Ничего подобного не видел. Как бы ни было, если нам не сбить им температуру, они умрут. – Он посмотрел на Мелласа. – В этот раз нам точно нужна экстренная эвакуация. Вопрос только – откуда'.

Мозг Мелласа заработал. Здесь, над ущельем, они находились в джунглях, в которых стоят 200-футовые деревья, к тому же туман опустился прямо до земли. Ущелье заметно сузилось со времени первого приступа Паркера, но оно оставалось свободным от тумана. Выход был только один. Он вспомнил, что перед тем, как Кендалл повёл их прочь от реки, там было широкое место. Он радировал Фитчу.

Через десять минут Ванкувер шёл первым по пути вниз к реке. Паркера и Чалланда, парня из взвода Кендалла, уложили на плащ-палатки. Паркер стонал, поэтому ему засунули в рот край рубахи.

Меллас и Ванкувер вышли из джунглей на край ущелья, немного опередив остальных. Они стояли в добрых сорока футах над рекой. Сердце Мелласа упало. Где та ровная площадка, вверх или вниз по течению? Он посмотрел на часы. Через час начнёт светать. Путь к реке занял у них два часа. Он понимал, что площадка близко, а что если нет? На реке в темноте они могут застрять и двинуться в неправильном направлении. И потеряют и Паркера, и Чалланда. За выполнение приказа отвечает он.

Он согнулся над картой, пряча тусклый красный огонёк фонарика. Бриз холодил спину. Он щурился в темноту и старался определить особенности местности, которые могли бы помочь ему сделать правильный выбор.

Раздался громкий стон и шуршание осыпающихся камней, когда носильщики появились из джунглей. К нему подошёл Джексон: 'Док сказал, что Паркера надо быстро охладить, сэр. Паркер даже не приходит в сознание'.

– Доставай верёвку, – сказал Меллас. – Мы спустим его здесь. Я думаю, мы уже близко от места.

– Здесь?

– Здесь, чёрт побери. Выставляй охранение позади нас.

Джексон поставил Тилмана, Амарилло, Бройера и Поллини дугой за их спинами, образовав живую цепь против солдат СВА, которые могли обнаружить их по шуму. Он захлестнул верёвку на дереве, а потом они с Мелласом сбросили оба конца в темноту ущелья. Меллас вытащил верёвку наверх и с облегчением обнаружил, что оба конца мокрые. Это означало, что первый 'альпинист' в безопасности достигнет дна. Это также означало, что река текла сразу возле скалы и что здесь не было широкого места.

Не дожидаясь приказа, Ванкувер обвязал грудь верёвкой, задом шагнул через край и исчез. Меллас на животе подполз к краю, стараясь проследить спуск Ванкувера в темноту. Верёвка ослабла. Снизу долетел голос Ванкувера: 'Нормально, лейтенант. Тут из воды выступает валун'.

Ещё трое спустились с края и встали в охранение: двое вверх и двое вниз по течению. Затем к воде опустили Паркера и Чалланда. Вскоре наверху остались только перепуганные Бройер с Тилманом обеспечивать сохранность места, где привязали верёвку.

Фредриксон и Кортелл сняли с Паркера всё, кроме ботинок, и оставили над водой только его голову. Чалланд, чья лихорадка вдруг ослабла, сидел у реки и непроизвольно дрожал. Товарищ из его отделения снял с себя бронежилет и обнял его, стараясь согреть.

Меллас послал Ванкувера и ещё одного парня вверх по течению, а Джексона с напарником – вниз. Джексон вернулся первым. Он нашёл широкое место.

Они подняли Паркера на носилки и понесли вниз по реке, свистнув Бройеру и Тилману, чтоб спускались. Меллас приказал им стащить верёвку вниз и ждать Ванкувера.

Меллас оскальзывался и падал в воду три раза, пока они, наконец, не достигли расширения. Они положили Паркера спиной на камни. Он был в полном сознании, его обтекала река, охлаждая тело. Кортелл опустился на колени рядом.

– Раньше я боялся, – сказал Паркер, – но я и подумать не мог, что всё случится вот так.

– Всё будет хорошо. Мы вызвали птицу для тебя. Господь с тобой, брат.

Паркер посмотрел в темноту над собой. Глаза его закрылись. Потом он протянул руку, словно хотел за что-то ухватиться. Кортелл взял его за руку и крепко сжал.

'Я не хочу умирать здесь, Кортелл. Я не хочу умирать здесь'. Он тихо застонал.

Меллас и Фредриксон стояли и смотрели, вода через берцы заливала им ботинки. У Мелласа запершило в горле. Он с силой сжал веки, удерживая слёзы. Он никогда не видел, как умирают люди.

– Всё будет хорошо, Паркер, – сказал Кортелл. – Брат, мы просто крестим тебя вот здесь, без подготовки. Господь смоет все твои грехи.

– Я собирался убить комендора.

– Всё нормально, Паркер, я тоже собирался. Но ты ведь не убил.

– Я смухлевал с его гранатой, но он, должно быть, это обнаружил. Только по счастливой случайности я не убил его.

– Всё нормально, – Кортелл медленно лил воду из ладоней на лоб Паркера. – Мы называем это благодатью.

– Я знаю, мне не следовало так поступать. Из-за этого я и получил свою лихорадку. – Паркер перевернулся на бок, локоть его соскользнул с неустойчивого камешка под водой. Его бросило на Кортелла, и тот помог ему вернуться на спину и поддержал его голову над потоком. Немного полежав, Паркер зарыдал: 'Как же я пойду в ад, Кортелл? Насовсем. Как же? Почему же всё так хреново? Только не это. Как же я пойду в ад?'

– Ты не попадёшь в ад. Ты там уже был. Попроси у господа прощения, – Кортелл осторожно вылил пригоршню воды на голову Паркера.

– Не могу.

– Тогда я попрошу. – Кортелл в третий раз окропил голову Паркера. Он положил свою каску Паркеру на живот. Потом склонился над каской, сложил руки и закрыл глаза. – Господи Иисусе. Добрый боже. Ты знаешь этого человека, Дуэйна Паркера, который вот-вот предстанет пред тобой. Он был хорошим человеком. Он видывал скверные времена. И теперь он просит тебя всем своим сердцем простить его, чтобы он мог приблизиться к тебе и твоему величию. Господи Иисусе, я знаю, что ты меня слышишь, даже здесь, на этой реке. Аминь.

Кортелл снял каску с живота Паркера и надел себе на голову. Он положил ладонь на грудь Паркеру и стал медленно водить ею.

– Ты же знаешь мою сестрёнку, – сказал Паркер, – она капитан группы поддержки… в своей школе. Она теперь живёт у нашей двоюродной бабушки. – Паркер часто дышал. – Скажи ей… скажи ей, что я мало говорил ей хорошего… но я любил её, да. Скажи ей, Кортелл.

'Скажу. Не волнуйся. Она узнает'. Кортел запел гимн.

Ни Фредриксон, ни Меллас такого не слыхали: 'Глубока река, господи… хочу перейти её и вступить в землю обетованную… туда, где мир и покой'.

Меллас зачерпнул напиться воды. Но лишь смотрел, как она утекает меж пальцев. Потом закрыл глаза ладонью, прижав мокрые пальцы ко лбу, чтобы скрыть свои слёзы.

Они смотрели на восток и ждали первый луч, старясь расслышать стрекотание вертолёта. Перед самым рассветом тело Паркера забилось в конвульсиях и, пока все трое удерживали его и не давали захлебнуться, он умер. Чалланд был ещё жив, когда по узкому ущелью, борясь с изменчивыми воздушными потоками и разбрызгивая за собой воду, словно гидроплан, прилетел вертолёт-эвакуатор. Он забрал с собой два тела, не успевших прожить на планете и двадцати лет, одно живое и одно мёртвое.

В тот же день пришло сообщение, что болезнь называется церебральной малярией. Её переносчиками являются изолированные виды москитов, обитающие только в горах, и обычные лекарства против неё не действуют. Вероятность заражения была высока, потому что в роте москиты кусали и всех остальных. Казалось, болезнь и безумие неотступно преследуют Мелласа.

В тот день рота прошла только три с половиной километра. Тонкая голубая линия на карте оказалось бурным потоком на местности. Он бежал в узком ущелье меж крутыми утёсами, на нём то и дело попадались неожиданные водопады, отчего приходилось использовать верёвки. Это был единственный путь в образуемую горами подкову, в которой прятался исток потока; одну из этих гор генерал или какой-то штаб-офицер и нарёк 'Скай-Кэпом'.

Фитч чувствовал, что для остановки на ночёвку лучше всего выбираться из ущелья. Блейкли и Симпсон не соглашались. Они только что отсидели на пятом кряду совещании полкового штаба, на котором им пришлось объясняться, почему рота 'браво' не находится там, где ей приказал находиться Малвейни. Приказ поступил через авианаводчика: 'Ни под каким предлогом не отклоняться от линии следования'.

Покинуть ущелье и лгать о своём местоположении было смерти подобно. Артиллерия могла предположить, что рота находится в другом месте, и обрушить снаряды на неё. Из-за того, что рота вытянулась вереницей в ущелье, в котором не было возможности ни сформировать окружность оборонительной позиции, ни окопаться среди камней, Фитч считал, что у него не было иного выбора кроме как продолжить движение. В час ночи парень из взвода Кендалла поскользнулся на круто вздыбленном мокром валуне. Раздался удар, за ним – всплеск и приглушённый стон. Он сломал левую берцовую кость, и обломок её вышел наружу, прорвав кожу. Фитч приказал Релснику 'потерять' связь, даже если батальон заставит авианаводчика служить передаточным звеном. Они будут ждать до утра.

Позиция роты была настолько ненадёжна, что ни Хок, ни Меллас не смогли заснуть. Всю ночь они просидели на валуне, прижавшись друг к другу и трясясь в сырой одежде. Гамильтон же спал на камнях рядом ними, не замечая, что ботинки его в воде.

– Только представь, – сказал Хок. – Это первое использование колонны в обороне. Мы все получим работу в Военно-морском колледже. Попадём в военную историю.

– Этого-то я и боюсь, – сказал Меллас. – Попасть.

Вокруг громоздились скалы. Луна временами являлась из-за облаков, и холодный ветер дул в спины. Разговор то вспыхивал, то затухал. О девушках, которых знали. О том, что будут делать после возвращения. О строительстве крепости на Маттерхорне и уходе из неё. О том, лучше ли 'Роллинг Стоунз', чем 'Битлз'. О чём угодно, только не о церебральной малярии.

– Ты слышал, что Паркер пытался убить Кэссиди? – спросил Меллас.

– Угу. Шулер мне сказал. Конец грёбаной роте. Кэссиди отнекивается. Говорит, что всё это дерьмо связано с властью чёрных, что Паркер просто хотел повыпендриваться.

– Ты веришь Кэссиди?

– Я верю Паркеру.

– Будут проблемы? – спросил Меллас.

– Не знаю. Многое зависит от того, действовал ли Паркер сам по себе.

– Ты имеешь в виду Китайца?

– Я имею в виду Китайца, если только Паркер действовал не сам по себе.

Они послушали, как мимо журчит вода. Грустный Хок всё вырисовывал пентаграмму на соседнем камешке.

– Ты жалеешь, что не получил роту? – спросил Меллас.

– Не знаю. Наверное. Конечно, я хотел роту. Но сейчас я хочу только убраться из грёбаного леса.

– А ты пробовал, например, получить должность в оперативном центре, как у Стивенса?

– Я что, похож на сраного Диктофона? Какого хрена тебе надо, Меллас, избавиться от меня?

Меллас почувствовал, как медленно краснеет. Он ничего не сказал.

– Не переживай, Меллас, – сказал Хок, – ты ещё такой новичок, что будешь ещё здесь, когда я уже буду посасывать холодненькое пиво в баре 'У О'Дэя'. У тебя будет куча времени, чтобы получить хренову роту. Для начала, станешь, наверное, 'браво-пять', если только я когда-нибудь унесу свою конопатую жопу отсюда. Опять же, Кендалл уезжает через несколько недель. И Гудвин. – Хок тихонько хихикнул. – 'Чёрт побери, Джек', – передразнил он. – Шрам. Его окопы – бардак, его документы ни к чёрту, его радиосвязь – это беда, но парни пойдут за ним куда угодно. Куда угодно. – Хок с силой дунул воздух. – Такая у него проблема. Он воин.

– А это проблема? – Меллас снова почувствовал зависть к Гудвину, но зависть заслонила теплота, вызванная образом Гудвина, дёргающего себя за мочку уха и мечтающего о третьем 'Пурпурном сердце'.

– На войне – да, – сказал Хок. – Оттого-то, наверное, всё здесь так хреново. На войне нужны сражающиеся воины, а не маленькие управленческие мальчики, наряженные в солдатские униформы.

– Почему же тогда ты не ставишь Шрама грёбаным 'пятым'? – спросил Меллас, несколько более горячо, чем намеревался.

– Потому что Гудвина сожрут живьём за три минуты. И вовсе не вонючая СВА. А вот тебя не сожрут, и ты это знаешь. На самом деле, я думаю, ты преуспеешь в чёртовой политике.

Они замолчали.

Немного погодя Хок спросил: 'Знаешь, почему мы на самом деле зависли в этом грёбаном ущелье смерти?'

Меллас не знал, поэтому просто хмыкнул.

– Потому что Фитч не знает, как играть в эту хренову игру. Всё от этого. Он хороший боевой командир. И я буквально пошёл бы за ним до самого конца. Но на такого сорта войне он неподходящий ротный командир. Он у Симпсона на плохом счету, потому что слишком часто мелькает физиономией в газетах и никогда не отдаёт Симпсону должного, которого тот, кстати, вовсе и не заслуживает, но в том-то вся соль. Умный парень отдаёт должное парню при власти, заслуживает он того или нет. Умный парень соблазняет босса кое-чем, чего тот хочет. И тогда у умного парня над боссом появляется кое-какая власть.

Меллас хранил молчание.

– Раньше как было: если ты в лесу и действуешь независимо, вот как мы, то хрен бы кто догадался, кто шкипер. Опять же, радиосвязи не существовало. А сейчас она есть, и грёбаное начальство считает, что это оно вышло на патрулирование. И теперь самыми малыми подразделениями командуют полковники и генералы, чёрт возьми, до президента включительно. Раньше полковники и выше были тем уровнем, на котором люди имели дело со всяким политическим дерьмом: конгрессмены там на пирушках, телевидение, репортёры и всё такое прочее. Но теперь эти парни устраивают целое представление вплоть до этого самого херова речного ущелья, но ведь они же ещё и в политике. И чем лучше радиосвязь, тем хуже становится представление. Политика спускается до уровня роты, и потому люди, подобные Фитчу и Шраму, будут отбракованы, а люди, подобные тебе, займут их место.

– Что ты имеешь в виду под 'людьми, подобными тебе'? – тихо спросил Меллас.

Хок вздохнул: 'Чёрт возьми, Меллас. Я имею в виду сраных политиков'.

Меллас остолбенел: 'Так вот как ты обо мне думаешь?'

– Угу. Вот так и думаю.

Меллас ничего не сказал.

– Блин, Меллас, не обижайся. Ради всего святого, я ведь не сказал, что мне это не нравится или что ты какой-то нехороший человек. Хоть я тебе её и передам, рота, которую ты получишь, будет зачуханней среднего. Просто согласись, что ты есть херов политик. Такими были и Авраам Линкольн, и Уинстон Черчилль. Таким же был и Дуайт Эйзенхауэр. – Он помолчал. – Это не значит, что они были плохими людьми. И они вели очень даже недурные войны.

Меллас уныло улыбнулся. 'Ты действительно думаешь, что всё это из-за политики?'

Хок дунул воздух вверх. Меллас увидел пар от его дыхания. 'Нет, – сказал он. – Лучше верь, что всё это не из-за политики. – Он швырнул камешек в поток и посмотрел прямо на Мелласа. – Симпсон прав. Все эти тайники с боеприпасами, которые мы обнаруживаем, могут оказаться лишь малой толикой от их общего числа. Это значит, что здесь повсюду уйма гуков. Уйма. А как ещё, подумай сам, доставить это дерьмо при отсутствии грузовиков, как не на куче грёбаных горбов? – Он удостоверился, что завладел вниманием Мелласа. – Склады, которые мы нашли, припрятаны в линию, ведущую на восток, от Лаоса до равнин. Чтобы обстряпать ту политическую операцию возле Камло, нам пришлось оттянуться от Лаоса и ДМЗ. Маттерхорн контролирует западный край хребта Маттера. Тот, кто контролирует хребет Маттера, контролирует шоссе ?9. Если СВА контролирует шоссе ?9, они могут отрезать Кхесань и ВБВ от побережья. Если они отрежут Кхесань и ВБВ, они смогут захватить лагерь 'Кэмп-Кэрролл'. После этого гуки пройдут по шоссе ?9 с танками, и – можешь попрощаться с грёбаными Куангчи, Донгха и Хюэ. Это – не политика'.

На заре рота начала движение. Шёл восьмой день без еды. Парня со сломанной ногой, сменяясь, несли на плечах товарищи. Чтобы он не кричал, старший санитар дал ему все имеющиеся у него таблетки, которые, по его разумению, мог выдержать организм. Рота двигалась вперёд, и каждый проходил мимо нацарапанной на камнях надписи: 'СНАЧАЛА ЕГО ОБРИЛИ. ПОТОМ ЕГО ЗАГНАЛИ ДО СМЕРТИ'.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ущелье кончилось. Рота вглядывалась в стену из заросших джунглями скал и террас, которая неведомо откуда выросла в тумане. Верхушка стены и была высотой 1609. Задача состояла в том, чтобы превратить её в базу огневой поддержки 'Скай-Кэп'.

С головы Мелласа свалилась каска, когда он, отклонившись назад, попробовал рассмотреть вершину. Оставив каску лежать за спиной, он изумлённо рассматривал стену, не имея ни малейшего представления, как им взобраться на неё до наступления темноты. По рации раздался голос Фитча. Оставаясь в джунглях, он не мог видеть того, что видел Меллас. 'Давай, 'браво-раз', – нетерпеливо сказал он. – Двигай уже'.

Меллас махнул рукой Джексону и, показав вверх указательным пальцем, надел каску. Джексон, стоя у основания скалы, кивнул Кортеллу и Бройеру. Кортелл ответил ему средним пальцем. Бройер поправил чёрные пластмассовые очки на носу, набрал в лёгкие воздуха и долго смотрел вверх на стену перед тем, как выдохнуть. Джексон скинул с рюкзака бухту нейлоновой верёвки 'Голдлайн', принадлежавшей отделению, и передал её этой паре. Они обмотались верёвкой, и Бройер, уставившись лицом в стену, начал подъём, таща за собой верёвку, в то время как Кортелл её потравливал. Казалось, что пути нет. Но Бройер нашёл корневище и подтянулся на нём. Корневище выдержало, однако растительные захваты опасны, и он вполне это сознавал. Покачиваясь, он втащил себя на узкий пологий уступ и попытался там закрепиться, уперев зад в скалу, а ботинки – в каменный выступ. Он спешно захлестнул верёвку на талии и прошептал так громко, насколько посмел: 'Нормально, я готов'.

Подтягиваемый Бройером, полез Кортелл. Сцепившись на уступе, прижавшись спинами к скале, они привязались к корням и набросили петлю на едва заметную каменную шишку. Они сбросили конец и страховали Джексона, за которым последовал Меллас, потом Гамильтон, потом пулемёт Мэллори, потом сам Мэллори, потом коробки с патронами, которые несли Мэллори и Барбер, его второй номер, и так далее, пока не подошло следующее отделение со своей верёвкой. Затем, повторяя процесс, отделение Джексона двинулось выше, но уже с другими бойцами во главе. Вскоре весь взвод по порядку завис на поверхности скалы. Фитч прятал остальную роту в джунглях на случай, если на вершине притаилась СВА. Меллас понимал, что это правильно, но сейчас сожалел, что его способности читать карту так часто ставят первый взвод в голове. Прижавшись носом к сырому камню скалы, он вдыхал запахи мха и почвы. Одно отделение СВА на вершине могло уничтожить половину взвода до того, как парням удалось бы спуститься вниз, в безопасность. Один пулемёт СВА из ущелья, скорее всего, мог бы уничтожить их всех. И всем была бы крышка.

Пять часов спустя они ещё карабкались вверх, укрытые туманом. Теперь головными стояли Робертсон и Джермейн из второго отделения, а Джейкобс, подбадривая, взбирался прямо за ними. У Джермейна был короткий гранатомёт М-79 с флешеттами, и он мог поливать ими кого угодно, глядя вниз, и, не целясь, управляться с оружием одной рукой. Робертсон, который, как командир огневой группы, мог назначить другого бойца вести колонну, не решился поручить такое задание никому кроме себя. Теперь между ни и его группой шёл Джейкобс, который и сам выдвинулся ближе к ведущим из более безопасной позиции позади первой огневой группы. Робертсона мучил вопрос, как будет безопаснее: оставить ли предохранитель М-16 в боевом режиме или нет. Если поставить в боевой режим и невзначай выстрелить, то, вполне вероятно, он убьёт Джермейна, который, конечно же, свалится со скалы и, будучи связанным с Робертсоном, увлечёт его за собой. С другой стороны, если противник вдруг покажется из-за края скалы, а Робертсон не сможет в тот же миг выстрелить автоматическим огнём, потому что свободна будет лишь одна рука, он опять же не сможет даже носить проклятое оружие дальше. Он решил дилемму, нервно переключая предохранитель каждые одну-две минуты.

Подъём по крутизне сделал невозможным соблюдение тишины. Если солдаты СВА ждут, размышлял Робертсон, то их двоих наверняка, – а возможно и всё отделение, включая лейтенанта и Гамильтона, – нужно будет списывать, чтобы спасти остальную роту. По сравнению, однако, с постоянными изматывающими усилиями в борьбе против силы тяжести, с голодом, с упрямой каменной стеной, которую преподнесли им джунгли, смерть не казалась такой уж плохой.

Он видел, как лейтенант Меллас добрался до маленькой площадки внизу под ним и смотрит вверх. Робертсон перетащил себя и тяжёлый рюкзак через большой каменный выступ. Он остановился, тяжко отдуваясь, рискованно примостившись возле Джермейна, который сидел спиной к скале и, глядя вверх, держал М-79 над головой. Ясно было, что на крохотном пятачке может удержаться только один из них. Казалось, не было места, куда он мог бы сдвинуться. Лицо его раскраснелось, налилось и горело. Он понял, что плачет, потому что нужно было смахивать слёзы, чтобы выбрать следующую опору. Лейтенант поднял вверх большой палец и ободряюще кивнул. Бог знает, как идущие за ним парни справляются с пулемётами и миномётами, подумал Робертсон. Или тот несчастный придурок со сломанной ногой и парни, которые его на себе тащат. Он повернулся и посмотрел вверх, в туман. Утёс высился над ним, неподвижный, до невозможности крутой, с невидимой вершиной, до которой, казалось, нипочём не добраться. Медленно, с каждым вдохом, росла ярость: на утёс, на это дерьмо, на голод, на войну – на всё. Его охватило безумие деятельности. Он яростно заработал ногами по скале, хватаясь за всё, за что можно было зацепиться, и со стоном подавляя гневный крик. Он чуть было не столкнул Джермейна со скалы, и Джермейн замахнулся уже гранатомётом, чтобы как следует врезать ему в ответ, но вовремя сообразил, что они с Робертсоном в одной связке, и передумал. Джермейн потравил верёвку, чтобы Робертсон не осёкся на коротком конце и не свалился. Робертсон добрался до безопасного места в нескольких метрах выше Джермейна и извинился. Оба плакали не таясь, словно малые дети, которых нужно накормить и уложить в постель.

***

До вершины добрались перед самой темнотой. Она оказалась узкой, острой, как лезвие, грядой известняка такой ширины, чтоб только одному человеку можно было осторожно пройтись по ней вдоль, балансируя между отвесными обрывами с обеих сторон. Стало очевидно, что никто не удосужился разведать её как следует. Для приземления вертолёта не было никакого пространства, ещё меньше его хватало для установки артиллерийской батареи.

Меллас тоже плакал от изнеможения и разочарования, когда радировал Фитчу, что на вершине нет места для остальной роты. Фитч перегруппировал роту на крохотной седловине сразу под последней скалой, упаковав её в пространство, которое обычно занимает взвод. Рота окопалась и провела там ночь. На следующее утро они поднимались по тропе, проложенной первым взводом, используя верёвки, уже привязанные в нужных местах – усталые, но уверенные, зная, что первый взвод удерживает вершину.

Целый день был потрачен, чтобы с помощью оставшейся у роты взрывчатки выгрызть небольшую нишу для посадочной площадки на сплошной каменной грани массивного широкого утёса, который более чем на 2000 футов вдавался в речное ущелье на северной стороне горы. Они взорвали последние бруски пластита С-4 как раз в тот момент, когда темнота перекрыла любую возможность поставки снабжения.

Всё следующее утро они кромсали камень шанцевым инструментом. Примерно в полдень туман на какое-то время расчистился, и Фитч связался с ВБВ. Через полчаса все они молча наблюдали за тем, как СН-46 поднимается по длинной долине, на преодоление которой у них ушло столько дней. Насеста, который они вырвали и выцарапали в известняке, хватало лишь для того, чтобы вертолёт мог опустить на него своё заднее шасси. Передние две трети вертушки опасно зависли в воздухе, и пилот постарался так удерживать машину достаточно долго, чтобы выгрузить свой груз. Такой манёвр вызвал шёпот уважения к мастерству пилота. Опустилась задняя рампа, и в вихри воздуха, придерживая каски, выбежала группка морпехов. Припасов с ними прислано не было.

Парни из третьего взвода помогли бойцу со сломанной ногой забраться на борт. Рампа поднялась, и вертолёт просто спрыгнул с утёса, набрал скорость и полетел. Он пролетел по кривой и растворился в тумане.

Упитанные морпехи из новой группы волновались. Их маскировочные чехлы на касках были заметно целы, лесная униформа – зелёно-коричневой. К ним подошли Хок и Фитч. Они увидели кирки, бензопилы, большие новенькие лопаты, связки С-4, даже теодолит. Коренастый первый лейтенант, посверкивая серебряными брусками на воротнике, вышел вперёд и приветствовал их. 'Здрасьте! – бодро сказал он. – Мы пионеры из батареи 'гольф' '.

Хок и Фитч уставились на него. Наконец, заговорил Хок: 'Что ж, если вы пионеры, тогда мы – грёбаные аборигены'.

Через час тот же вертолёт вернулся с грузом сухпайков, боеприпасов и взрывчатки, который качался в сети, подвешенной под ним на тросе. Вертолёт забросил сеть на крошечную площадку, а затем, как и раньше, обернувшись вокруг горы, задней частью едва коснулся посадочной площадки, а всем остальным корпусом завис в воздухе над краем утёса. Задняя рампа опустилась, и новая группа пополнений вывалилась наружу, соображая, куда бежать. За ними следовал Янковиц в новенькой, ещё хрустящей маскировочной форме и с красным шёлковым шарфом вокруг шеи, источающим аромат духов. В руке он держал ящик консервированного мяса.

– Я слышал, что вы, ребята, должно быть, голодны, – сказал он.

Меллас мог бы расцеловать его, но вместо этого вонзил нож в одну из консервных банок.

На следующий день вертолёты подвезли сотни фунтов взрывчатки, небольшой бульдозер и трёх инженеров МП. Инженерам понадобилось несколько дней, чтобы скорректировать то, что морпехи роты 'браво' посчитали ошибкой при выборе Скай-Кэпа в качестве артиллерийской базы. Ребята одного не учли, что давным-давно генерал Найтцель про себя уже решил, что обладает грубой силой, способной делать кривые места ровными, и что может забрасывать морских пехотинцев туда, куда хочется ему, а не туда, куда позволяет природа. Инженеры просто взрывали вершину горы пластитом и динамитом до тех пор, пока она не сделалась достаточно широкой для проведения работ.

Возобновилась нормальная изнурительная рутина по обеспечению безопасности базы огневой поддержки. Долгий голодный марш, ныне прозванный операцией 'Дорога слёз', растворился в прошлом. Дни наполнились бередящей нервы скукой патрулей, ночных постов подслушивания, одурманивающей работой по прокладке колючей проволоки, расчистке секторов обстрела боевыми ножами, рытья окопов, корректирования позиций, приёмов пищи, испражнений, питья, мочеиспусканий, клевания носом в попытках не уснуть. Всё же это ни в какое сравнение не шло с походом.

Иногда Меллас находил время посидеть в одиночестве на краю утёса. В дни, когда вершина очищалась от туч, он смотрел в сторону Северного Вьетнама. Перед ним, почти на уровне глаз, медленно двигались чёрные облака. Далеко внизу угадывалась скрытая джунглями небольшая река, которая неизбежно сливалась на севере с рекой Бенхай. По пути она собирала дожди со Скай-Кэпа и Тигриного Клыка, огромной горы, высившейся над ними с юго-восточной стороны. Спуск патрулей со Скай-Кэпа и подъём назад был так долог, что им не хватало времени, чтобы покрыть расстояние до реки, но её возможности возбуждали Мелласа. Её извилистый путь имел очарование ядовитой змеи. Дни шли за днями, а Меллас всё приходил на край утёса смотреть на речную долину и грезить о славе и признании. И вот однажды вечером он понял, что хочет сделать.

Фитч шёпотом подтрунивал над Поллаком и Релсником, когда голова Мелласа возникла между полами болтающихся плащ-палаток. Было слишком темно, чтобы кого-нибудь разглядеть.

– У меня идея, Джим, – сказал он.

Из темноты раздался голос Фитча: 'Хорошо. Какая?'

– Ты знаешь голубую линию к северу отсюда, которая вливается в Бенхай?

– Угу, – неуверенно сказал Фитч.

– Там у нагулян должны быть тропы, какие хочешь. Должны быть, чтобы в прошлом году можно было обеспечить им атаку на Контьен. Если они хотят захватить Куангчи, а не просто проехаться в танках по зоне и отхватить по первое число от авиации ВМС и армейских танков, то у них только две альтернативы: либо удерживать хребет Маттера, что означает поставки по тропам вдоль Бенхай, либо сбить нас с Вэнди и Рок-Пайла, прогнать с шоссе ?9, ударить по Камло и захватить Куангчи с запада.

– Меллас, – терпеливо спросил Фитч, – чего ты хочешь?

– Я думаю, нам нужно разведать ту долину. Она словно склад возле трассы.

– Бенхай – это не грёбаная трасса, сэр, – тихо сказал Релсник.

– И на ней гуковы контролёры на каждом сраном километре, – поддакнул Поллак, – и собирают они не четвертаки.

– Я не планирую спускаться по Бенхай, – сказал Меллас. Он повернулся на голос Фитча. – Она обеспечивает хорошее прикрытие на случай, если кто-нибудь поднимется по долине, чтобы по нам ударить.

– Ага, клёвым стали б вы прикрытием, с дырками-то по всему телу, – сказал Поллак.

Фитч молчал.

– Не помешает, если мы покажем батальону, что проявляем инициативу, – прибавил Меллас.

После долгого молчания Фитч сказал: 'Ладно. Сам выбирай сумасшедших, которые пойдут за тобой, валяй. Возьми с собой Дэниелса, если он захочет. Сколько собираешься отсутствовать?'

– Думаю, дня три.

Меллас достал карту, и Фитч включил фонарик. Слабый красный огонёк осветил внутренность палатки. Меллас увидел, как возле своих раций в подстёжках от плащ-палаток свернулись Поллак и Релсник.

На следующее утро первый взвод дежурил по расположению, отделения второго и третьего взводов отправлялись в боевое патрулирование. Сторожевые отряды исчезали в джунглях на южной стороне горы или рассаживались с биноклями по обрывам утёса. Сформировали рабочие группы для укладки колючей проволоки, сжигания мусора и рытья более глубоких отхожих мест. Меллас вызвал добровольцев. Как он и ожидал, почти все предпочли занятия в рабочих группах. И, как и ожидалось, Ванкувер первым заявил, что пойдёт. Он же уговорил Дэниелса. Мелласу пришлось снова бросать клич на гранатомётчика. В конечном итоге появился Гамбаччини, заявив, что идёт только потому, что Басс напомнил ему, что настала его очередь идти в добровольцы. Фредриксон счёл себя обязанным пойти, так как по-прежнему оставался единственным санитаром взвода.

Днём они поспали четыре часа. Потом начернили руки и лица и уложили снаряжение.

В темноте понадобилось больше трёх часов, чтобы, пройдя почти весь путь на верёвках, спуститься к джунглям. Ванкувер встал в голове с винтовкой М-16 вместо пулемёта М-60, чтобы у каждого боеприпасы оказались сходны. За ним шёл Меллас. Следующими – Дэниелс с рацией и Гамбаччини с гранатомётом. Фредриксон замыкал колонну и шёл чуть ли не спиной вперёд, выставив М-16 в темноту за собой.

Они молча двигались под высокими деревьями, которые шелестели в темноте над головой. Наконец, подошли к ручью и повернули вдоль него на север. Они использовали его шум как указатель направления и как маскировку своего передвижения. Чувства Мелласа обострились. Дрожь прокатывалась по спине. Он ощущал себя удивительно сильным и опасным. Ванкувер – в голове. Четыре испытанных в деле морпеха. Дэниелса поддерживает гаубичная батарея. Если тучи рассеются, то самолёты из Дананга или, быть может, с авианосцев, что курсируют в Китайском море, могли бы подлететь и поддержать их. Они могли бы даже вызвать 'Волшебного дракона Пыха' с его огненными струями 40-миллиметровых снарядов с небес. Он представил, как маленький отряд тихонько подкрадывается к противнику. В памяти всплыла песенка дуэта 'Ян и Сильвия' времён обучения в колледже, в которой под гитару, неистово и слаженно, пелось об изгнанниках: 'Они были вооружены. Все были вооружены. Три парня Маклины и тот дикарь Алекс Хэр'.

В темноте Меллас почувствовал, что поток замедляется; это означало, что местность стала шире с тех пор, как они покинули высокие вершины. Подлесок тоже стал гуще и замедлял их и без того медленный шаг. Вверху, на фоне чуть более светлого облачного ночного неба, он различал тёмные силуэты огромных деревьев.

Вдруг Ванкувер упал на колено. Все быстро присели, выставив винтовки в заданные сектора.

– Тропа, – прошептал Ванкувер.

Меллас в полуприседе прошёл вперёд. Рука почувствовала утоптанную грязь. 'Давай по ней', – прошептал он.

Тропа, понижаясь, вела на восток, и теперь они быстрее удалялись от Скай-Кэпа. Тропа была Мелласу как нельзя более кстати. Он оказался прав. Но ему пришло на ум, что по ночам бродить могли не только они. Он попытался избавить голову от навязчивого страха и сосредоточиться на бесшумном передвижении. Не давай плескаться воде во фляжках. Придерживай металлические накладки на ремнях. Пятку вниз, нащупай то, что может шуметь. Старайся сохранять ровное дыхание. Что случится, подумал он, если они наткнутся на крупное подразделение? Он-то по глупости предполагал, что ночью на тропе могут оказаться только малые отряды. Но Ванкувер первый заметит врага. Они отойдут вовремя. Однако пятерых легко окружить. А что если одного из них ранят?

Меллас заставил себя размышлять позитивно. Они найдут прекрасное место для засады. Гуки пойдут по тропе, переговариваясь и ничего не подозревая. Дэниелс передаст координаты, и ударит артиллерия. Они раскроют разведданные, которые изменят всю стратегию дивизии или даже сорвут атаку на Куангчи. Медаль. Статья в газете на родине. Но что если они не обоснуются вовремя и не встретят азиатов во всеоружии? Что если кого-то из них ранят, и остальные не смогут уйти?

Впереди что-то хрустнуло, и сердце Мелласа заколотилось сильнее, когда тень Ванкувера быстро упала в грязь. Напрягая глаза, Меллас опустился на одно колено. В джунглях мягко дул ветер, неся запахи перегноя. Шелестела листва и наполняла воздух ровным шумом. Попытки услышать что-либо доводили до безумия. А неспособность слышать могла означать их смерть. Страх заставил колотиться его сердце и сделал дыхание поверхностным и более частым, что всё вместе в свою очередь сделало слышимость ещё хуже. Никто не шевелился. Все ждали приказа Мелласа.

Мелласу захотелось взглянуть на карту. Если б увидеть контурные линии высоты 1609 на карте, это помогло бы ему почувствовать, что и она, и рота по-прежнему находятся на месте. Но в такой темноте нечего было и мечтать. Была лишь эта земля, этот запах и эта маленькая группка людей. Он медленно потянулся за картой. Потом сообразил, что придётся зажигать фонарик, чтобы заглянуть в неё. Чтобы хоть что-то сделать, он выставил компас перед носом и поднял крышку. Бледно-зелёный огонёк стрелки пьяно качнулся и, слегка подрагивая, остановился. Его охватило виноватое беспокойство. Что если хруст впереди означает группу, подобную им, которая только и ждёт, чтобы открыть огонь в тот же миг, как раздастся ещё один звук? Он бесшумно закрыл компас. Чего хорошего даст сраный компас, если ты не видишь, где находишься? Он почувствовал, как по ботинку похлопали. 'Не думаю, что там ничего нет, лейтенант', – прошептал Ванкувер.

Меллас понимал, что должен либо двинуться вперёд, либо чётко про себя решить, что это враг, и оттянуться в поспешно образованный оборонительный круг. Он также понимал, что не может сделать последнего без того, чтобы не выглядеть глупцом. Наконец, вторая его половина взяла верх, и он прошептал: 'Пошли'.

Они поднялись на ноги. Осторожно шагнули вперёд. Пятку вниз. Нащупай твёрдое. На носок. Пятку поднять. Теперь другой ногой. Нащупай хворост. На носок. Пятку поднять. Так двигались все. Тихо. Медленно. Маршем разведгруппы.

Марш явно не проходил в темпе четыре четверти. Время исчезло. Навсегда. Над головой, невидимые, поскрипывали деревья. Направление потеряло смысл. Стрелка компаса показывала только в темноту.

Вспышки из ствола винтовки Ванкувера ослепили глаза. Словно лампы-вспышки выхватили силуэты призрачных деревьев. Замелькали нелепые тени, умирая в черноте. Зелёные пятна запорошили глаза, эхо выстрелов наполнило уши.

Меллас успел заметить гримасу боли и страха на лице солдата СВА.

Они откатились назад; сердца колотились, трепеща от адреналина. Меллас наскочил на занимающего оборону Дэниелса. По ногам пробежали ботинки Фредриксона и Гамбачини, когда те ввалились в круг. Меллас тут же сделал перекличку. Все были на месте.

Рация суматошно заверещала сигналом 'выйти на связь'. Дэниелс ответил сигналом 'всё в порядке'. Рация замолчала.

– Я видел только одного, Ванкувер, – прошептал Меллас.

– И это всё, что видел я.

– Давайте свалим отсюда нахрен, – прошептал Гамбаччини.

– Надо снять с трупа документы, – мрачно прошептал Меллас.

– Мать его разтак.

Послышался стон.

– О, чёрт его, да он живой, – шепнул Фредриксон.

– Что будем делать? – спросил Гамбаччини.

– Добавим в него пуль, – сказал Дэниелс.

– Это выдаст нашу позицию, – быстро прошептал Меллас. – Бросим 'майк-двадцать шесть'.

– Не может быть, чтоб ублюдок там был один, – сказал Ванкувер. – За ним должны быть его дружки.

– Мне нужны сраные документы. Они нужны нам как разведданные.

– Чёрт подери, лейтенант, да хрен на вонючие документы.

– Заткнись, Гамбаччини.

Меллас бешено соображал. 'Ванкувер. Пойдёшь вперёд и смажешь его гранатой. – Так враги не смогут определить их местоположение. – Как только дам команду, сразу бежим к реке. – Он немного подождал. – Готовы?'

– Да.

– Пошли!

Ванкувер поднялся на колено и швырнул гранату. Дуга ослепительного света взметнулась над тропой, когда они продирались к реке.

Они опять затаились.

– Ты достал его? – прошетал Меллас.

– Не знаю.

Подождали.

На связь вышел Фитч, требуя нарушить радиомолчание. Меллас кратко доложил ситуацию едва слышимым шёпотом. Подождали ещё.

– Мудаков там должно быть ещё больше. Давайте убираться отсюда, лейтенант.

– Господи, Гамбаччини, мне нужны документы.

Мелласу тоже хотелось убежать, но он знал, что надёжная информация выставит его в добром свете. 'Не думаю, что там ещё кто-то есть', – прошептал Меллас. Никто не отозвался, потому что ни к кому особо и не обращались. Это была проблема Мелласа. Остальные поступят так, как прикажут. – 'Пошли его проверим', – наконец, сказал Меллас.

Они поползли вперёд по плесени и гниющим ветвям, устилающим почву джунглей. Когда они достигли тела, Ванкувер тут же потянул к себе АК-47, висевший у солдата на плече. Солдат застонал.

– Блядь, – зашептал Дэниелс. – Он ещё жив.

Меллас отправил Ванкувера и Гамбаччини вверх и вниз по тропе охранять подходы, а сам обшарил карманы раненого. Он проверял содержимое подсумков, подсвечивая себе красным фонариком и стараясь избегать карих глаз солдата, розоватых при красном свете и мечущихся от страха. Солдатик был не старше Дэниелса и Гамбаччини.

Фредриксон разрезал форму паренька и обнаружил три пулевых ранения в живот. На спине зияли выходные отверстия. Осколки гранаты угодили в левую ногу и раздробили берцовую кость.

Фредриксон посмотрел на Мелласа: 'Ему осталось час или два. Если попробуем его пошевелить, то и того меньше. Там на выходе уже видны кишки, и я думаю, что это поджелудочная железа. Анамнез никогда не показывает того, что есть на самом деле, так что трудно сказать'.

Меллас нервно облизал губы. Если б только он смог определить местоположение отряда солдатика. Они б обрушили на него всё небо.

– Мы сейчас отойдём и подождём, куда он двинется, – сказал он.

– Что?

– Сделаем вид, что уходим. Хочу посмотреть, куда он поползёт за помощью.

Меллас сунул подсумок в карман и ножом срезал с паренька наплечные знаки различия. Глаза парня от страха метались вправо и влево, когда Меллас работал над ним ножом. Меллас подумал было срезать пряжку с ремня, но засомневался, стараясь казаться более профессиональным. 'Ладно. Пошли', – шепнул он. И выключил фонарик. Получилось так, словно отключили тепло.

– Вы забыли пряжку, лейтенант, – сказал Дэниелс. – Десять ящиков 'Кока-Колы' в Дананге, как минимум. – Дэниелс нащупал в темноте пряжку и быстро срезал её.

Они отошли примерно на пятьдесят метров, и Меллас уложил их в тесный кружок. Через десять минут тишины послышался стон и вслед за ним очень обыкновенные звуки.

– Чёрт, – зашептал Ванкувер, почти не веря. – Он, мать его, плачет.

Меллас закрыл глаза.

Плач не прекращался и вскоре смешался со словами мольбы на чужом языке. Звуки вонзались в Мелласа стальным прутом. Рыдания то усиливались, то стихали. Мольбы не унимались; дитя, страшась смерти, в слезах умоляло о помощи.

– Господи Исусе, заткнулся бы ты нахрен, – громко прошептал Меллас. Остальные молчали, ожидая приказаний Мелласа. 'Чёрт, – наконец сказал Меллас. – Пошли его поищем'.

Юноше удалось отползти почти на тридцать метров от того места, где его оставили. Меллас засветил фонарик и прикрыл свет ладонью. В рот солдатика набилась грязь и смешалась на зубах с кровавой слюной. Широко открытыми глазами он смотрел на морпехов, сложив губы в немой мольбе.

– Что же, сэр, кажется, его дружки на востоке отсюда, – сказал Фредриксон.

– Угу, – прошептал Меллас.

Наступила неловкая тишина.

– Как думаешь, он будет жить? – спросил Меллас.

– Не имеет большого значения.

– Что так?

– Тигры. А это лёгкий кусок мяса.

– Но ведь он умрёт до того, да?

– Разрази меня гром, если я знаю. Я простой 'эйч-эм-три'.

Вдруг паренёк потерял самообладание, и с его губ сорвался страдальческий крик, за которым последовали приглушённые всхлипывания. Фредриксон перевёл предохранитель на винтовке в боевое положение. 'Это будет не впервой, сэр', – сказал он.

– Не стреляй, – Меллас снял свой предохранитель с боевого режима. Он направил ствол прямо парню в голову. Паренёк смотрел на него и громко плакал, сопли текли из носа. Меллас вернул предохранитель в боевой режим. 'Мы не можем', – прошептал он.

– Лейтенант, сделайте ему одолжение. Он умирает.

– Мы этого не знаем.

– Я, нахрен, это знаю.

– Может, мы могли бы взять его собой.

Фредриксон вздохнул: 'Мы размажем его кишки по всей округе. Даже если он выживет, мы должны будем передать его в руки АРВН, а они убьют его медленней, чем тигры'.

– Мы не знаем этого наверняка, – Меллас тихонько коснулся парня носком ботинка.

Фредриксон наставил ствол в голову раненого.

– Не убивай его, – холодно сказал Меллас. – Это приказ, Фредриксон. – Он попятился от парня. – Он сможет выкарабкаться. Может, его товарищи совсем рядом.

– Если так, – сказал Гамбаччини, – давайте убираться отсюда к чёртовой матери.

– Вы оставите его, лейтенант? – спросил Фредриксон.

– Он может выжить, – сказал Меллас. – Есть шанс, что сослуживцы подберут его. Они могли слышать выстрелы. – Он подыскивал другие причины. – Это было бы убийство.

Никто ничего не сказал. Джунгли затихли. У Мелласа больше не было иллюзий насчёт их уязвимости. Они были одни, точно так же, как и плачущий у ног чужак был один; их причины находиться здесь, вероятно, не сильно отличались от его причин.

– На восток, сэр? – спросил Ванкувер. – Туда, куда он полз?

Меллас ничего не говорил. Парни нервно переминались.

– Давайте, блядь, уйдём отсюда, – прошептал, наконец, Гамбаччини. – Я замёрз.

Наступила напряжённая тишина. Меллас слышал их дыхание, обонял в темноте запах пота, идущий от их тел. Он чувствовал, что рядом с ним стоит Дэниелс с большой рацией ПРС-25 на спине, слышал, как потрескивает в приёмнике. Меллас потёр лицо – на щеках уже пробилась щетина.

Он понял, что не стоит больше притворяться. Он просто был слишком напуган, чтобы двигаться дальше, в темноту.

– Дэниелс, передай в 'браво', что мы возвращаемся.

– Добро! – прошептал Гамбаччини.

– Я не жалуюсь, – прошептал Дэниелс, – но с чего бы это вдруг?

Опять наступила тишина, Меллас подыскивал ответ. Наконец, он сказал: 'Потому что я больше не хочу здесь торчать'.

***

За весь остаток ночи Меллас не сказал более ничего, только подтвердил Дэниелсу координаты по карте. Когда пришло утро, Меллас думал, что парни буду избегать смотреть ему в глаза. На удивление, все стали наперебой предлагать ему причины, которые он мог бы привести Фитчу в оправдание раннего возвращения. Например, заявить, что кто-нибудь заболел или подвернул лодыжку. Ребята почувствовали себя в безопасности и потому, карабкаясь на Скай-Кэп, предлагали причины одна другой возмутительно сумасбродней и смешнее; воображаемые выгоды от АК-47 и ременной пряжки взлетели до небес.

Меллас не мог присоединиться к общему легкомыслию. Не мог смотреть на Фредриксона. Он понимал, что Фредриксон думает, что он должен был пристрелить раненого парня, да не хватило духу. Он размышлял, был ли Фредриксон прав, а также о том, соврёт ли Фитчу он сам по поводу задания.

На КП он нашёл, что Фитч и Хок, сидя со скрещенными ногами, поедают сухпайки. Достав из кармана подсумок вьетнамца, он взвесил его на руке. 'Прошу извинения за срыв задания, Джим. Не знаю, что тебе и сказать'.

– Скажи, что испугался, – сказал Фитч. – Исповедь хороша для души, мать твою. Я передал в батальон, что ты отправился на боевое задание, уложил гука и не понёс при этом потерь. Успех полный.

– Прекрасно, – Меллас смотрел на подсумок в руке.

– Кроме того, хорошо, что ты рано вернулся, – сказал Фитч. – Завтра мы улетаем на ВБВ. Только что получили приказ.

Меллас смотрел на подсумок и ничего не говорил. Хок, наблюдавший за Мелласом сквозь пар, поднимавшийся от кружки из консервной банки, протянул ему кофе. Меллас коротко улыбнулся и сделал глоток. Рука его дрожала. Ровным голосом Хок сказал: 'Что-то произошло. Хочешь поговорить об этом?'

Меллас ответил не сразу. Потом сказал: 'Кажется, я знаю, где находятся гуки'. – Он достал карту и показал точку; рука его дрожала.

– Откуда ты знаешь, Мэл? – спросил Хок.

– Судя по направлению, в котором он пополз после того, как был подстрелен. – Меллас бросил подсумок перед Фитчем. Потом полез в карман и достал нашивки звания и воинской части солдата. Он посмотрел на них, потом на Фитча с Хоком, которые перестали есть. – Я позволил ему ползти с вываленными кишками. – Он всхлипнул. – Я просто бросил его там. – Из носа потекло. – Простите. Мне так охренительно жаль. – Теперь его руки тряслись вместе со всем телом, и он прижал два кусочка ткани к глазам.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Вибрировала палуба вертолёта; они сидели, привалясь спиной к тонкому металлу, который отделял их от нескольких тысяч футов пустого пространства. Полёт от Скай-Кэпа до военной базы 'Вандегрифт' напоминал волшебство. Покрытые джунглями горы, на пересечение которых уходили недели, проносились внизу под ними за считанные минуты.

Ванкувер думал о том, прислан ли ему, наконец, азиатский меч и термозащитное одеяло. Коротышка мечтал об отпуске в Сиднее и размышлял, в чём на самом деле состоят отношения с женщиной. Хок думал о том, что этот выход в лес мог бы стать последним для него и удастся ли выцыганить работу в тылу. Фитч прокручивал события долгого похода и готовил аргументы, болезненно тревожась о вероятности позорного отстранения от командования. Кроме того ему хотелось сбросить грязную одежду и принять душ. Китаец подсчитывал количество людей, стоящих перед ним в наряд по камбузу, и прикидывал, что можно сделать, чтобы проскочить без очереди до того, как рота вылетит на следующее задание. Ему нужно было время в тылу на оргвопросы. Поллини опустился на колени над пробитым отверстием и смотрел, как мелькает внизу ландшафт. Он думал о том, вспоминают ли о нём его братья и сёстры. Кэссиди хотел спать – спать и только спать и забыть о том сраме, когда один из его подчинённых вознамерился убить его. Гудвину хотелось напиться. Того же хотелось Ридлоу, Бассу, Шеллеру, Райдеру, Тилману, Поллаку, Гамбаччини, Джермейну и многим-многим другим. Джексон хотел нажраться вусмерть, так же как и Крот, Кортелл, Бройер, Мэллори, Джейкобс, Фредриксон, Робертсон и Релсник. Янковиц ощупывал грязный красный шёлковый шарф, который сунул в карман, не желая его видеть, но и не желая выбрасывать. От шарфа всё ещё пахло духами Сюзи. Всё равно как, ему просто хотелось забыть, где он был.

Мелласа, оставленного с отделением на месте, чтобы встретить на позиции роту 'килоу', преследовало видение перемазанного соплями искажённого лица молоденького вьетнамского солдата. Он думал, во-первых, о том, зачем паренёк оказался там один, и о том, есть ли вероятность для него остаться в живых.

Пока рабочие лошадки-вертолёты, рокоча, сновали между ВБВ и Скай-Кэпом, подвозя свежих бойцов роты 'килоу' и забирая потрёпанных ребят роты 'браво', полковник Малвейни возвращался с совещания в Донгха.

Глупая операция по оцеплению района закончилась, и Малвейни был озабочен, как он говорил, тем, чтобы 'вынюхивать и гадить': перекрытием потока поставок СВА в долину Ашау и к Данангу, вытеснением СВА из плодородных равнин на востоке и охранением шоссе ?9, единственной дороги, идущей от побережья через горы в Кхесань и Лаос. Если б СВА в ненастный день двинула по дороге танки, ситуация оказалась бы 'старуха, дверь закрой'.

– Это 'браво' возвращается со Скай-Кэпа, капрал Эдегор? – спросил Малвейни у водителя.

Эдегор, проезжая мимо групп по два и три человека, устало бредущих по грунтовке, замедлил джип. Когда они миновали морпеха в австралийской полевой шляпе с подвёрнутым кверху правым полем и обрезанным пулемётом, Эдегор сказал: 'Это они, сэр. Вон Ванкувер, парень, который завалил засаду'.

– Остановись вон за теми ящиками.

– Слушаюсь, сэр. – Эдегор свернул джип с дороги и остановился. Малвейни наблюдал, как мимо прошли два парня без штанов, они шли вразвалку, чтобы не раздражать пятна стригущего лишая, покрывшего их от пояса до щиколоток. Его опытный глаз заметил и тропическую язву на руках и лицах, и плохое состояние миномётов, и то, как истлевшая форма болтается на исхудалых телах.

– Заглушить двигатель, сэр?

– Нет. Поехали.

До встречи с ротой 'браво' Малвейни рассказывал Эдегору одну из лучших своих морских историй. Он её не закончил и на обратном пути до штаба полка молчал. Во время совещания он говорил мало. Вплоть до самого конца обсуждения, чья очередь выставлять роту на дежурство 'Белоголовый орлан' и 'Ястреб-перепелятник'. 'Белоголовый орлан' – это рота в постоянной боевой готовности, в полном вооружении располагается на краю взлётной полосы ВБВ. Она находится там неотлучно, чтобы в любой момент усилить какое-нибудь попавшее в беду подразделение или чтобы развить тактическое преимущество. 'Ястреб-перепелятник' – взвод той же роты для более мелких задач, например, вытаскивать разведгруппы из беды. Никому не нравилось такое дежурство. Имитируя бурную деятельность, морпехи проводили дни, охваченные постоянной тревогой, оттого что в любой момент роту могли бросить в бой.

– Последними были мы, сэр, – сказал командир третьего батальона.

– Значит, твоя очередь, Симпсон, – сказал Малвейни.

– Слушаюсь, сэр, – сказал Симпсон, записывая в зелёный блокнот, явно расстроенный, так как оставался только с тремя ротами.

После совещания Малвейни, увидев, что Симпсон и Блейкли собираются выходить, подошёл к двери. 'Почему б тебе не зайти на глоток, Симпсон?' – сказал он.

Блейкли, которого не приглашали, нервно потушил сигарету.

– Со всем удовольствием, сэр, – ответил Симпсон. – Когда будет удобно?

– Да хоть сейчас. – Малвейни вышел.

Когда Симпсон раздвинул полы его палатки, Малвейни разливал бурбон 'Джефферсонз резерв' по двум стопкам. 'Разбавляешь?' – спросил он, открывая маленький холодильник. Симпсон сказал, что будет пить неразбавленный.

Себе Малвейни добавил немного воды. Он поднял стаканчик. 'За морскую пехоту', – сказал он.

– За морскую пехоту, – отозвался Симпсон. Он одним движением опрокинул напиток и, силясь сообразить, что натворил, нервно утёр ладонью губы.

– Садись, садись, – Малвейни подвинул стул. Симпсон сел. Малвейни налёг на стол. Он сделал ещё один медленный глоток и посмотрел на Симпсона. – Мы участвуем в хреновой войне, – сказал он медленно. – В хреновой маленькой войне, которая раздирает на части то, что я так люблю. Ты любишь корпус морской пехоты, Симпсон?

– Так точно, сэр, люблю.

– Я имею в виду, ты действительно его любишь? С мыслью о нём ложишься спать, с мыслью о нём просыпаешься утром? Замечаешь его кислую сторону; видишь, когда он болен и выжат, а не только когда покрыт славой? Думаешь ли ты о нём всё время? Или думаешь только о том, куда он тебя приведёт?

– Ну, сэр, я…

– Нет-нет. Я сам скажу тебе, Симпсон. Ты думаешь только о том, куда он тебя вознесёт. Ты используешь его. Либо так, либо позволяешь другим использовать себя так, чтобы их забросить куда-нибудь. И я не знаю, что хуже.

– Я, э-э…

– Заткнись.

– Да, сэр.

– И не переживай. Это мои пять центов. И от них ничего не перепадёт в твоё сраное личное дело.

Малвейни подошёл к фотографии, висящей в рамке на стенке. На ней был запечатлён взвод морской пехоты в летней униформе в один из холодных, дождливых дней. Надпись на ней гласила: 'Новая Зеландия, июль 1942 года'. Малвейни кивнул на неё. Не глядя на Симпсона, он тихо сказал: 'Половина из этих парней мертва. – Он помолчал. – Многие по моей вине'.

Он повернулся к Симпсону. 'Америка использует нас как шлюх, Симпсон. Когда она хочет хороший перепихон, она сыплет деньгами, – и мы даруем ей миг славы. Потом всё кончается, и она сливается через чёрный ход, делая вид, что нас она знать не знает. – Малвейни помешал в стакане лёд и посмотрел, как он тает. – Да, мы шлюхи, – продолжал он, словно бы про себя. – Я согласен с этим. Но мы хорошие шлюхи. Мы хорошо трахаемся. Мы любим свою работу. Так что клиенту потом становится стыдно. Поэтому лицемерие всегда было частью нашей профессии. Мы это знаем. – Малвейни, прищурив глаза, посмотрел на Симпсона. – Но на сей раз клиент не настроен трахаться. Он хочет поиграть в лошадки и заходит с чёрного хода. И ездит на нас по комнате, накинув узду и погоняя плетью и шпорами. – Малвейни покачал головой. – А мы для такого не годимся. Это расстраивает нам желудок. И это нас разрушает'.

Малвейни замолчал. Симпсон перевёл взгляд с бутылки на столе на свой пустой стакан.

– Ты видел сегодня роту 'браво', когда они вернулись? – спросил Малвейни.

– Я разговаривал со шкипером, лейтенантом Фитчем, сэр.

– Ты видел их, Симпсон? – голос Малвейни зазвенел.

– Нет, сэр.

– Они выглядели как дерьмо.

– Да, сэр. Я немедленно этим займусь. Поговорю с лейтенантом Фитчем. Я уже думал снять его, ещё когда он сидел на Маттерхорне.

– Дело не в Фитче, Симпсон. – Малвейни глубоко вздохнул и отхлебнул. – Их поимели. Жестоко. Сколько они пробыли в лесу?

– 'В лесу' вы имеете в виду на базе огневой поддержки с выполнением задач по штатному патрулированию или действительно в джунглях на боевой операции?

– Я имею в виду, сколько времени без положенного питания, без регулярного сна, без обеспечения безопасности, без душа и витаминов?.. – Последние слова вопроса прозвенели обвинением. – Мне нет дела, каким боком ты этим займёшься, но завтра вечером я лично проверю мусорные баки роты 'браво', и я хочу, чтобы они были полны апельсиновыми корками и яблочными огрызками.

Симпсон достал зелёный блокнот и что-то записал.

– Чёрт побери, Симпсон, убери блокнот. Если ты этого запомнить не можешь…

– Слушаюсь, сэр, – Симпсон спрятал блокнот в карман.

Малвейни отвернулся. Заговорив, он снова обращался к фотографии. 'Симпсон, я устал. Я устал от того, что меня используют. Убивать ради платы и политики – само по себе проституция, но меня тошнит убивать в таком духе. Страдает моя душа или что там от неё осталось. – Он медленно повернулся и выставил толстый указательный палец в сторону Симпсона. – Но ты, ты и твой долбанутый Третий, на сей раз вы в ряду клиентов. И дай мне кое-что тебе сказать. Будь я проклят, если позволю своим войскам играть в игры грёбаного клиента, пусть даже в них играет само начальство'.

Малвейни тяжело дышал, лицо его пылало. Он навис над столом. 'В следующий раз, докладывая мне о том, что одна из твоих рот в хорошей форме перед тем, как я отправлю её на задание, боже тебя упаси лгать мне. А теперь убирайся отсюда. Свободен'.

Симпсон надел фуражку и, дрожа, вышел.

С криком отчаяния Малвейни смахнул пустые стаканы со стола. Он сел и смотрел, как ото льда на полу растекаются лужицы. Потом подошёл к фотографии на стенке и долго стоял перед ней.

Меллас прилетел с последней вертушкой. Так же как вся его команда, он молча шаркал ногами от усталости словно в тумане. Особенно плохое пятно его тропической язвы сочилось гноем. Он утёр его о штаны, смешав с накоплениями предыдущих недель. Штаны свободно болтались на бёдрах. Он потерял двадцать пять фунтов. Он был боевым морпехом. Они с командой шагали так, словно зона высадки принадлежала только им, но они этого не сознавали. Меллас чувствовал, что заболевает.

Они подошли к палатке снабжения. Группки парней из других взводов расположились перед ней прямо на сырой глине и пили пиво. Меллас откинул тяжёлую брезентовую полу и вошёл внутрь. Там оказались Фитч, Хок, Кэссиди и Кендалл и с ними новый второй лейтенант. Лейтенат-новичок посмотрел на Мелласа и, словно стремясь угодить, улыбнулся. Меллас, измотанный, оборванный, с падающими на воротник волосами, на улыбку не ответил.

– Лейтенант, – сказал Кэссиди, – похоже, вы могли бы принять на грудь пивка. – Он нырнул под стол и достал заржавленную банку 'Блэк Лейбл'. – Простите, это всего лишь 'Чёрная Мейбл', но хороший товар перехватывают в Дананге. – Он сделал два треугольных отверстия в банке и подал пиво Мелласу. Меллас припал к банке. Пиво было тёплым, но в нём ощущался вкус добрых воспоминаний. Пиво текло в горло, он чувствовал лёгкое покалывание углекислого газа. Он прикончил банку и вздохнул. – Спасибо, комендор. – Кэссиди уже открывал для него следующую банку.

Фитч опять выглядел довольно опрятно. Волосы пострижены и аккуратно расчёсаны на косой пробор, на плечах новенькая полевая форма. Хок тоже был чист, но не в его натуре было выглядеть опрятным. Меллас заметил на нём планки первого лейтенанта.

– Хочу познакомить тебя с Полом Фракассо, – быстро сказал Фитч. Меллас кивнул новичку в морпеховских очках, присланному на усиление из основной школы спецподготовки. Меллас заметил, как Фитч переглянулся с Хоком. Вдруг он понял. Они собираются отдать его взвод этому парню. Хока переводят в другое место. Меллас ничего не сказал. Ведь как раз этого он и хотел. Даже забрасывал удочку Блейкли насчёт этого дела тогда, на Маттерхорне. Теперь семя дало плоды, но у него защемило сердце. Он и понятия не имел, что почувствует то, что почувствовал.

– Где Шрам? – спросил Меллас, скидывая рюкзак на пол.

– В Куангчи получает денежное довольствие на роту, – сказал Хок.

– Ах, да. Я почти забыл, что мы за это получаем плату. – Меллас, надолго припав к банке, прикончил пиво. – Итак, давайте, покончим разом. – Он понимал, что с его стороны это несправедливо, но был обижен на новичка как чёрт.

– Правильно, – сказал Фитч сквозь зубы. – Э-э, Фракассо примет твой взвод. А ты теперь замкомроты, 'браво-пять'. Я подумал, ты справишься лучше Гудвина.

– Прекрасно. Спасибо. – Меллас сел на ящик из-под боеприпасов и принял следующую банку из рук Кэссиди. – Куда тебя переводят, Хок? – спросил он.

– 'Третьим-зулу'.

– Чyдно, – сказал Меллас и отхлебнул пива. Это значило, что Хок будет работать на Блейкли в качестве штабофицера в центре управления батальона. Блейкли не дурак, это точно. – Поздравляю с повышением.

– Моё время в вонючем лесу вышло, – сердито заявил Хок.

– Я и не говорю, что не вышло, Тэд, – Меллас осушил банку. Кэссиди, сверкнув огоньком в глазах, передал ему другую. – Спасибо, комендор, – сказал Меллас.

– Продолжай, – сказал Хок Фитчу. – Лучше сказать ему всё, пока он не расклеился нахрен.

– Всё?

– Нас назначили на дежурство 'Белоголовый орлан' и 'Ястреб-перепелятник', – сказал Фитч.

– Что-то типа сраного Бэтмена и Робина?

Фитч улыбнулся, наблюдая, как Меллас пьёт очередное пиво. 'Это кодовое название для роты морпехов, которая дежурит у взлётной полосы. Если кто-нибудь вляпается в дерьмо, нас бросят 'разруливать' ситуацию'.

– Ты ведь это не серьёзно, – очень тихо сказал Меллас.

Взгляд в лицо Фитча доказал, что тот настроен именно серьёзно.

Меллас так стиснул зубы, что чуть не сломал их. 'Мои грёбаные бойцы не могут больше идти, – сказал он. – Я не могу больше идти. – Он поднялся и в сердцах пнул рюкзак. Пол под ногами закачался.

Раздался звук откупоривания пива, и Кэссиди запустил банку по столу к краю, у которого стоял Меллас.

– Выпейте пива, лейтенант. Оно сгладит углы.

Меллас уставился на пиво, наблюдая, как пена медленно сползает с банки на стол. Он так устал. 'У парней много пива?' – спросил он.

– Много, – ответил Хок. – Скажи спасибо комендору Кэссиди. Он за собственные деньги закупил кучу ящиков для каждого отделения.

Широкий жест тронул Мелласа. 'Спасибо, комендор', – сказал он.

Кэссиди хмыкнул. 'Не могу оставить ребят без пива. Если тебе хватает возраста, чтобы убить человека, то должно хватать возраста и для того, чтобы выпить'.

Меллас проглотил пиво. 'Сколько времени торчать нам в блядском 'Белоголовом орлане'?'

Фитч пожал плечами. 'Не могу сказать. До тех пор пока мы не понадобимся полку где-нибудь ещё, а тогда уж забросят в самое пекло. Полковник считает, что это даст нам передышку'.

Меллас хотел спросить у Фитча, как просиживание на краю взлётной полосы в ожидании, когда какая-нибудь толстая жопа нажмёт на волшебную кнопку и забросит роту в самую гущу сраной заварухи, может считаться передышкой. Но решил не утруждаться. Он хотел лишь одного – больше всего на свете – принять душ. 'Тут есть чистая одежда?' – спросил он. Кэссиди показал на несколько открытых ящиков, выставленных у стенки палатки. Палатка как-то сомнительно закачалась вокруг Мелласа, когда он сделал шаг к одежде.

– Пол немножко скользкий, лейтенант? – хитро спросил Кэссиди.

– Ты напоил меня, мать твою, – сказал Меллас. Мгновение – и он обнаружил Кэссиди. – Мне крышка. – Он снял старую одежду, нимало не беспокоясь о том, чтобы снять ботинки. Посмотрел на свои зелёные трусы и бросил их в мусор, к пивным банкам. Он постоял голым на виду у всех, с одними собачьими жетонами на желтоватой шее. Его поразило, насколько беззащитно его тело.

Кэссиди бросил ему комплект новой полевой формы. По сравнению с формой на полу у его ног она оказалась жёсткой, тяжёлой, со странно яркой маскировкой. Он надел брюки, не заботясь о нижнем белье. Его изумило, насколько исхудала его талия, как сильно проступили рёбра.

– Да, Меллас, – сказал Фитч, – нужен боец из первого взвода в наряд по камбузу на следующие две недели.

– Хвала господу, – сказал Меллас, – можешь взять Недолёта, пока он не прикончил кого-нибудь. – Он повернулся к Фракассо. – Пошли, Фракасси, или как там твоя херова итальяшкина фамилия, представлю тебя твоему взводу.

Руки Симпсона ещё подрагивали, когда он наливал очередную порцию бурбона и рассказывал Блейкли, что произошло. Блейкли саркастически смеялся: 'Он сказал вам, что это не попадёт в личное дело, конечно. Он не будет рисковать звёздочкой. Только не теперь. Зная его и его грёбаный потерянный взвод во время Второй мировой. Взгляните на цифры, полковник. У нас самое высокое в дивизии соотношение людей на позициях к тем, кто в тылу. Мы первые среди батальонов по количеству человеко-дней в месяц на участие в боевых операциях. Наши показатели по запросам Конгресса стремятся к нулю. Наше соотношение потерь растёт с того самого момента, когда я прибыл на борт. И я не думаю, что нужные люди в дивизии и Третьем экспедиционном соединении МП об этом не знают. – Блейкли снова рассмеялся. – Если он напишет на вас докладную, мы возьмём статистику и вышвырнем его в отставку'.

Симпсон принуждённо улыбнулся: 'Наверное, мне не стоит быть таким мнительным'.

– Беспокойтесь о показателях. Вот о чём беспокоятся имеющие значение люди. Малвейни – это анахронизм. Яблоки, апельсины. Херня.

Оба дружно рассмеялись.

Меллас в новой форме, на которой ещё виднелись все складки, повёл Фракассо к плоскому участку грязи, окружавшему одинокую палатку, рассчитанную на десять человек. Были ещё только две палатки такого же размера, по одной на каждый из оставшихся двух взводов. Значит, свыше ста человек несчастных низших чинов и меньшего значения оставались под дождём. Некоторые соорудили себе палатки, как будто всё ещё находились в лесу. Другие просто побросали рюкзаки, бронежилеты, оружие, заняли по крошечному кусочку сырой глины и начали пить. Меллас понимал, что большинство из них будет слишком пьяным или под кайфом, чтобы устанавливать палатки, и уснёт под дождём. Но пьяные или под кайфом, они, по крайней мере, получат полноценный сон.

Меллас подошёл к Гамильтону, Коротышке, Фредриксону и Бассу. Он представил Фракассо и сказал, что его самого ставят на должность замкомроты вместо Хока. Басс принял новость с апломбом профессионала: натаскивать ещё одного новенького лейтенанта. Меллас знал, что командиры отделений воспримут новость не так однозначно. Они невысоко ценили нужды корпуса МП в обеспечении понюхавших порох офицеров более высокими должностями. Уж если есть один проверенный, они б за него и держались.

Меллас крикнул 'Командиров отделений ко мне!', и ребята, кто лёжа на спине и уже захорошевший, счастливо вторили призыв в серое небо.

Янковиц пришёл первым. 'Слышал, вы нас покидаете, лейтенант?' – сказал он.

– Угу.

– Что ж, – Янковиц заколебался. – Поздравляю с повышением.

– Это не повышение, Янк. Жалованье остаётся прежним. Может быть, у меня будет больше перерывов на кофе, когда мы будем на марше, но я по-прежнему буду шагать рядом с вами, парни.

– Так было бы пристойно, сэр.

Меллас почувствовал себя полным дерьмом. Но то был шанс продвинуться. Стать заместителем командира роты в самом начале службы давало достаточно времени, чтобы рассчитывать на роту.

К ним подошёл Коннолли со слегка осоловелыми глазами и с банкой пива в руке. 'Ну, и что это за новый лейтенант?' – чуть ли не потребовал он.

Меллас на секунду задумался. Не хотелось подставлять парня, сболтнув чего не надо. На пальце Фракассо он заметил кольцо Военно-морской академии, значит, можно судить, что кадровый. Сразу за Коннолли пришёл Джейкобс с глупой улыбкой на лице. А Меллас-то надеялся, что у Джейкобса хватит мозгов не пыхать там, где могут повязать. Ведь это означало гауптвахту и автоматическое увольнение из армии с лишением всяких льгот.

– Хорошее настроение, Джейк? – спросил Меллас, вымучивая слабую улыбку одними уголками рта.

Джейкобс тут же слегка сдулся: 'Х-хорошее, сэр'.

Меллас улыбнулся на серьёзную мину Джейкобса. 'Теперь, когда я получил власть, если кого-нибудь из вас, шутников, хоть одного загребут на губу из-за того, что курил травку, я попорчу вам квоты на отпуск и отправлю на Окинаву, к кадровым'.

Все рассмеялись.

– Так что это за новый лейтенант? – снова спросил Коннолли.

Меллас помесил ботинком грязь: 'Я думаю, парни, вам выпал кадровый. Но я думаю, что он будет что надо'.

– Грёбаный кадровый, да? – сказал Коннолли. Все посмотрели на новичка-лейтенанта, что-то живо обсуждавшего с Бассом. Басс и Фракассо заметили это и подошли. Меллас понимал, что следующие пять секунд могут оказаться из череды самых важных в жизни Фракассо. Уж во всяком случае, они могли сулить ему карьеру и, может быть, даже жизнь. В следующие пять секунд вот эти три подростка решат, будут ли они работать с ним или нет.

Фракассо явно нервничал. Три командира отделений пялились на него безо всякого намёка на радушие.

Меллас прочистил горло: 'Ну что ж, наверное, мне следовало бы произнести цветистую прощальную речь, но раз в три дня я буду горбатиться вместе с Бассом позади этой кучки засранцев, поэтому я решил, что не буду. – Меллас удивился тому, что язык плохо слушается. – Я, э, буду по вас скучать. – Он не мог поднять на них глаза. – Вот лейтенант Фракассо. Он меня заменит'.

Меллас, указывая на каждого, представил командиров отделений.

– Жаль вас здесь видеть, сэр, – сказал Коннолли. – Я-то уже на двузначных цифрах перед тем, как унесу отсюда задницу. Мой оставшийся срок так короток, что надо становиться на каску, чтобы поссать.

Казалось, Фракассо немного смутился, но тут же протянул руку для рукопожатия: 'Это тебе жаль. Подумаешь. У меня-то больше года'.

Коннолли, а за ним Янковитц и Джейкобс, протянули руки. Фракассо прошёл проверку. Меллас был доволен. Он-то думал, что будет ревновать. У взвода всё будет нормально. Он и не подозревал, что привязался к этим парням.

– Ещё одна вещь перед тем, как уйду и Фракассо останется с вами насовсем: пусть все помоются. Там у реки есть пункт водоснабжения. Вам, как командирам отделений, пока сами не нажрались и не утопли, проследить, чтобы каждый туда дошёл.

***

Через два часа Меллас сидел в грязи, держа в руке тёплое пиво. В теле чувствовалась странная лёгкость после помывки. Он впервые помылся после приезда во Вьетнам. Небольшая морось охлаждала и освежала лицо. Казалось, он чувствует каждую капельку.

Было темно, вокруг себя он видел, как смутные тени отделялись от маленьких дружеских кружков и отходили отлить. Затем фигуры возвращались, брели от кружка к кружку, разыскивая свой, и снова присаживались к небольшой массе тёмных теней. Меллас подумал, что так же было и у Чингисхана, и у Александра. Меллас мог бы присоединиться к остальным офицерам и штабным в палатке снабжения, но чувствовал желание побыть со взводом. Он испытывал новое чувство товарищества к этим ребятам. Он понимал, что это сентиментально, даже слащаво, и потому старался не поддаваться чувству потери, которое он испытывал, поднявшись на одну ступеньку по иерархической лестнице.

Страшно болела голова, он постоянно отходил в лес метнуть кал. И всё-таки был безмерно счастлив. Здесь было безопасно. Он надеялся, что у него начинается не дизентерия. Новая форма уже стала мокрой и грязной сзади и на коленках и слегка забрызгана после одной из отлучек в кусты. Он не обращал на это внимания. Если они заступили на дежурство 'Бологоловый орлан', то завтра его могут убить.

Он упорно наливался пивом.

Когда лица вокруг превратились в пьяные рожи, Китаец решил, что пришла пора доставить товар к Генри, чтобы он отправил его в Окленд или Лос-Анджелес. Тяжёлый вещмешок неловко оттягивал плечо, его содержимое впивалось в бок и спину. Уже через две минуты после ухода с маленького аэродрома, где расположилась биваком рота 'браво', он обильно вспотел. Протискиваясь сквозь тяжёлые брезентовые полы, образующие вход в четырёхместную палатку Генри, он почувствовал запах нафталина, въевшегося в ткань. Он опустил вещмешок несколько быстрее, чем хотелось бы, и тот, ударившись о фанерный пол, издал металлический лязг. Генри лежал на койке и разглядывал порножурнал. Увидев Китайца, после секундного колебания он расплылся в улыбке, поднялся и поприветствовал его ритуалом рукопожатия. Два товарищи Генри тоже были на месте и поступили точно так же. Приятно было вернуться к братьям.

Генри отыскал тёплое пиво и консервным ножом проделал в нём две дырки. Он поднял его в насмешливом тосте и в пять секунд осушим содержимое. Потом сел на койку, пошарил под 'резиновой куклой' и вытащил маленький мешочек с марихуаной и с уже свёрнутыми сигаретками. Подкурив одну, он сделал глубокую затяжку и предложил Китайцу.

– Не употребляю это дерьмо, – сказал Китаец. К тому же он не был уверен, что это дружеский жест. До этого он уже говорил с Генри о том, как чёрные люди становятся рабами наркотиков. Генри знал, что он не употребляет эту гадость.

– Ах ты, чёрт, чувак. Когда ты уже врубишься, а? Эта травка – хорошая вещь. Плохо от неё никому не бывает.

– Ладно, допустим. Вот ты сам и пыхай.

Генри отдал косячок одному из товарищей по палатке, достал другую банку пива, открыл и предложил Китайцу. Китаец, уперев руки в бока, смотрел в пол. Потом посмотрел на Генри: 'Ты же знаешь, что и это говно я не употребляю'.

Генри поднял брови и обвёл взглядом остальных. Он отставил руку и, откинув голову назад, сделал вид, что внимательно изучает банку. 'Что здесь у меня, Китаец? Чёрт в банке?'

Китаец сомневался. Ему действительно хотелось пива, но он знал, что братья-мусульмане не пьют. С другой стороны, им не стреляли в задницу в грёбаных жарких джунглях. К тому же он понимал, что ему пришлось бы противоречить заявленным идеалам. 'Эй, Генри, есть содовая или что-то вроде?' – спросил он, стараясь казаться небрежным.

Генри выхлебал и вторую банку, прошёл в конец койки и вытащил целый ящик 'Кока-Колы'. Открыв банку, он передал её, ухмыляясь, Китайцу. 'У меня есть всё, братишка'.

Китаец сел на койку лицом к Генри, поставив мешок между ног. Он пил тёплую 'Кока-Колу'. Вкус был, как летом дома. Косячок догорел уже чуть не до самого корешка, так что обжигал пальцы, и дружок Генри сунул его в мундштук-защепку. Генри сделал последнюю глубокую затяжку, и от косяка ничего не осталось.

К слову потолковали, кто из братьев уехал домой, кто не уехал. Потом Генри вперился в глаза Китайца, как бы давая сигнал: 'Паркер действительно хотел пустить на воздух того ублюдка-фашиста?'

Китаец заколебался. 'Думаю, да'.

Генри фыркнул: 'Плохо, что он откинулся'.

Последовали кивки и шёпот согласия.

Китаец словно не видел происходящего в палатке; он видел, как Паркера выносят из периметра в темноту, лицо его обливается потом, а в глазах застыл страх. Как он похлопывает по Паркеру и ободряюще пожимает ему руку. Так в последний раз он видел Паркера. Он вернулся в настоящее. 'Я думаю, что комендор, должно быть, что-то заподозрил. Но говорит, что всё это брехня'.

– Вот уж фигня.

– Угу, – Китаец не знал, куда девать пустую банку. – Да, фигня. – Он потянулся к мешку и распустил лямку, которая прихватывала горловину. – Но у меня есть то, что совсем не фигня. – Он вытащил ствол пулемёта М-60. Потом вытащил приклад, быстро подсоединил и передал оружие братишке, который сидел рядом. Затем вытащил автомат АК-47 и проделал то же самое. Достал пистолет 45-го калибра и отдал Генри. Достал второй АК-47. Он улыбнулся: 'Это для братишек на родине'.

Генри оттянул затвор и заглянул в ствол. Два его товарища сделали то же самое с автоматами АК-47, которые редко встречались в тылу.

Генри улыбнулся, почти загрустив: 'Где ты достал это дерьмо, Китаец?' – спросил он.

– Мы ликвидировали большой склад боеприпасов. Я и несколько братишек потом тащили всё это по частям на себе. Я доставал кое-какие детали к М-60, говорил, что мои уже износились, и так, понимаешь, по чуть-чуть, а 'сорок пятый', тот вообще боевая потеря. Он был моим. Я достал себе новый.

У Генри вырвало что-то вроде 'хэммм'.

Китаец посмотрел на него: 'Что ты имеешь в виду своим 'хэмм'?

Генри бросил пистолет на койку: 'Ты думаешь, что братья на родине не могут достать себе оружия? Хрена лысого, чувак. Всё, что им нужно, – это деньги, и тогда у них будет любое оружие, какое захотят. Разве ты забыл, что живёшь в грёбаной А-ме-ри-ке? У нас в А-ме-ри-ке оружия больше, чем у твоей мамаши было чуваков, чьих имён она даже не знает'.

Китаец изо всех сил старался не вскипеть. Намёк на его мать был обычным грубым оскорблением. Но он не собирался сообщать Генри, насколько близок тот оказался от правды. 'Любая мелочь помогает, Генри'.

– Чёрт. – Генри встал и подошёл к массивному, изящно вырезанному сундуку из макассарского эбена, который он приобрёл во время самоволки в Камло; подходящему образчику тяжёлого резного ящика, которым он заменил казённый рундучок. – Кроме того, если мы скоро не вернёмся в Мир, у братьев на родине не будет никакого грёбаного понятия, что делать с этим оружием. Чёрт возьми, Китаец! Они убивают друг друга из-за того, кто должен стать профессором курса лекций по проблемам американских негров в Ка-У-Эл-А. Блядь! Убивают друг дружку из-за того, кому стать учителем богатеньких белых девочек и маленьких китайчат. – Он повернул цифровой замок, запиравший красивую серебряную скобу на одном из отделов.

– Эти убийства совершают скрытые агенты ФБР, – сказал Китаец.

– Чёрт побери, Китаец. Вернись уже на землю, а? Это 'Слосены' мочат 'Проспекты', больше ничего. – Генри выдвинул ящичек, поставил его на полосы стального покрытия, служившего полом палатки, и начал выкладывать из него одежду и разные предметы. Потом осторожно убрал ложное дно и кивнул Китайцу подойти и взглянуть. Китаец подошёл. Там были дюжины крохотных пластиковых пакетиков: одни наполненные марихуаной, другие кубиками гашиша, но много совсем иных – с почти белым порошком, который, подумал Китаец, скорее всего, был героином. Генри аккуратно вернул фальшивое дно на место. – Как думаешь, что это, Китаец?

Китаец ничего не сказал.

Генри, вставив ложное дно на место, показал на него длинным изящным пальцем: 'Вот это будет зелёной властью. Я смогу превратить её в такое количество грёбаной артиллерии, что можно будет начинать собственную блядскую войну. – Он начал складывать вещи назад. – Иди, меняй свои АК у тыловых белых мудаков в Дананге на газировку, которую ты так любишь. Охренеть, Китаец! – Дружки Генри захихикали. Один из них полез в карман штанов и достал пачку военных денежных сертификатов, слегка помахал ею, улыбаясь Китайцу, и сунул назад в карман.

Китаец почувствовал себя преданным и глупым. Он видел, как весёлые глаза дружков Генри уставились на него. Сам Генри склонил голову набок и, чуть подавшись вперёд, смотрел на него. Китаец выдержал взгляд. 'Это дерьмо принесёт братьям зло, Генри. Мальколм Икс говорит завязывать с этой гадостью. И 'Пантеры' говорят не связываться с этой гадостью'.

– А кто сказал, что я буду продавать эту дурь братьям?

– Ты не сказал, что будешь продавать её белым.

– Нет. Кажется, не сказал. Ну, так что?

– Эта дурь принесёт зло.

– Поэтому мы втюхаем её белым парням. Тот, кто её купит, в любом случае тупое животное, а не человек.

– То же самое говорят бандиты о продаже наркотиков чёрным людям.

– Значит, мы теперь квиты.

Китаец поджал губы. 'И ты все деньги отдаёшь братьям на родину?'

– А ты как думаешь? – в голосе Генри послышалось раздражение.

Китаец не ответил. Если Генри отдаёт деньги, то сказал бы 'да', если он денег не отдаёт, то всё равно сказал бы 'да'. Китаец знал, когда оставить то, что нужно оставить.

Он смотрел на оружие и размышлял, что с ним делать. Генри пришёл на помощь и спас его: 'Эй, чувак. Всё нормально. Оставляй эту херню у нас, а когда кто-нибудь из братишек поедет в Дананг, мы сменяем его на что-нибудь стoящее у морячков и лётчиков и то, что тебе причитается, отдадим тебе, когда поедешь из леса. Ты всё сделал хорошо, брат. Стараешься'.

Покровительственный тон Генри только усилил унижение. Китаец спрятался под внешней холодностью. 'Угу. Ладно. Мне нужно возвращаться, пока не хватились. – Он повернулся к друзьям Генри и совершил с ними ритуал прощания. – Бывайте здоровы, братишки, хорошо?

– Да. Будем. И ты будь здоров.

Китаец выскользнул из палатки в темноту. Он понял, что во многих отношения потерпел серьёзное поражение, и не только своё собственное.

– А вы кадровый, лейтенант Фракассо? – сонно спросил Янковиц. Было уже далеко за полночь, кутёж продолжался уже несколько часов.

Фракассо, казалось, чувствовал себя неуютно. Напиться с рядовыми в первый же вечер – не так он ожидал принять командование в качестве первого лейтенанта. 'А как вы думаете, капрал Янковиц?' – ответил он.

– Господи, лейтенант, а я не знаю. Зовите меня Янк. – Янковиц немного помолчал, и Меллас почти воочию увидел, как мысли взбаламутились в его голове так же, как пиво в его банке.

– Мне нравится морская пехота, – осторожно ответил Фракассо. – Сейчас я думаю, что останусь в ней.

– Чёрт возьми, сэр, – ухнул Басс. – Пора нам уже иметь лейтенанта со здравым смыслом. – И Басс икнул так, что все рассмеялись.

– Есть кадровые ничего себе, – припечатал Янковиц, – а есть и не очень.

– Вот именно, – сказал Фредриксон. – Я за это выпью.

– Конечно, за это надо выпить, санитарная срака, – отозвался Янковиц.

– Я сказал выпью, значит, выпью, морпехова жопа.

– И я сказал, что это охренительно правильно. Ах ты, добрый сраный санитар. – Янковиц повернулся, улыбаясь всем и каждому, и рухнул на спину, отключившись.

– Вот видите, сэр? – сказал Басс. – Никто не устоит против нас, кадровых.

– Думаю, да, сержант Басс, – сказал Фракассо. Он натянуто улыбнулся.

Они немного посидели в пьяной тишине. Вдруг её разорвал звероподобный крик.

– Грёбаный беложопый наркушник! Я прикончу его! Прикончу!

В одной из групп перед большой палаткой вспыхнуло неистовое оживление. В тот же миг Фракассо помчался к месту драки.

Меллас чувствовал себя таким больным и усталым, что еле поднялся на ноги, но всё-таки потащился вслед за Фракассо.

Когда Меллас подошёл, на спине лежал новичок с разбитым в кровь лицом. Меллас заметил два обломка от выбитых передних зубов. Над ним стоял, тяжело дыша, Китаец. В руке он сжимал лопатку.

– Тебе только грёбаной драки не хватает, Китаец? – прокричал Джейкобс. Он бросился на Китайца, и оба рухнули на землю.

– У него нож, братишка! У него блядский нож!

Меллас ринулся сквозь толпу и всем весом навалился на Джейкобса. Он заметил, как Кортелл, посверкивая высоким лбом, двинулся к Китайцу и сгрёб его. Как по команде, оба морпеха прекратили драку.

– Кому кровь пустили? – Меллас тяжело дышал.

– Чёрт побери, сэр, – сказал Джейкобс. – Нет у меня сраного ножа. – Он открыл ладонь, прижатую к боку Мелласом. В ней лежала перепачканная землёй губная гармошка. Кто-то засмеялся.

– Первый раз слышу, чтоб нападали со страшной губной гармошкой, – сказал Меллас. – Вы двое, всё нормально?

– Угу, – промычал Китаец.

– Нельзя лупить человека грёбаной лопаткой, – сказал Джейкобс.

– Это вонючий шпик, – сказал Китаец. Он говорил об отделе уголовных расследований. – Грёбаная манда не заслуживает жизни.

Меллас поднялся и помог встать Джейкобсу.

– Откуда ты знаешь, что он из уголовки? – спросил Меллас у Китайца, не обращая внимания на человека на земле. Кортелл ещё держал Китайца за руки.

– Он наркушник. Ублюдков можно учуять за милю.

– Он просил у тебя травку? – спросил Маллас.

– Да. Он просил у меня наркоту.

– Может, он хотел её для себя? Не думал об этом?

– Зачем тогда спрашивать меня, а? Зачем меня-то спрашивать? Грёбаный белый просит у чёрного косячок. Вот же, блядь. Я же не употребляю эту срань.

Меллас посмотрел на фигуру на земле и склонился над ней. Фредриксон уже протискивался сквозь людей со своей аптечкой, чтобы склеивать парня. Если тот попадёт в батальонный медпункт, дерьма не оберёшься и рота может лишиться и Китайца, и Джейкобса. Оба были слишком хороши, чтобы с ними расставаться.

– Эй, – сказал Фредриксон парню на земле. – Как тебя зовут, а? Ты меня слышишь?

Тот простонал своё имя.

– Ты из роты 'браво'? – спросил Меллас.

Парень кивнул.

– Ты спрашивал наркоту?

Парень покачал головой.

– Он, блядь, врёт, лейтенант, – крикнул Китаец. Человек издал хриплый вопль и рванулся к Китайцу, но Фредриксон и Меллас удержали его. Китаец выставил лопатку для удара, направив острый конец в человека. Вполне вероятно, что она прикончила бы его.

– Ты тупой дурак, – тихо сказал Меллас парню на земле. Он услышал, как Басс расчищает проход среди морпехов и отсылает их прочь от места драки. Он повернулся к Джейкобсу и Китайцу: 'Завтра явитесь ко мне по поводу этого случая. А сейчас идите проспитесь'.

Фракассо стоял, открыв рот.

– Эй, Фракассо, не переживай, – сказал Меллас. – Они просто выпустили пар.

Он посмотрел на парня на земле. Он не знал, был ли тот из отдела уголовных расследований или нет, но одно было очевидно: он не мог больше оставаться в роте. 'Эй, послушай, как там тебя? Я переведу тебя из роты. Мы можем это сделать, будь спокоен. Просто помалкивай, и эта драка не попадёт в твоё личное дело, хорошо?'

– Я не иду на сделки, – сказал парень и выплюнул кровь.

Тут Басс заорал 'что?' и вскочил на него. 'Не смей так отвечать лейтенанту, ты понял? – Басс стал колотить парня башкой о землю и трясти всё его тело, ухватившись крепкими короткими ручищами. – Ты понял, мать твою? – Парень ничего не мог ответить, ибо голова его билась о грунт. Наконец, Басс остановился и, оседлав парню грудь, заговорил очень тихо и быстро. – Лейтенант просто предложил тебе две вещи. Либо продвижение по службе, если захочешь, либо твоя вонючая жизнь, потому что – верь мне, подлая уголовная задница, – на боевом задании тебе не протянуть и сраного часа, если не пойдёшь на сделку'.

– Ладно уж, – прохрипел парень.

Его отвели в снабженческую палатку, где при свете одинокой свечи Фитч устало навёрстывал пробелы в бумажной работе. На следующее утро Фитч отправил парня в тыл с письмом к первому сержанту Сиверсу, и больше о нём не слышали. Басс наложил на Джейкобса и Китайца взыскание, отправив обоих во внеочередной наряд по камбузу.

***

На следующий день рота перебралась в группу поникших палаток, граничащую со вспомогательной взлётной полосой. С другой стороны полосы широкую долину пересекал извилистый поток. Военная база 'Вандегрифт' расположилась как раз посередине этой долины между покрытыми джунглями горными гребнями с востока и запада. За речкой на невысоком холме были установлены блиндажи и радиоантенна оперативной группы 'Оскар'. Никто в роте не знал, чем занимается оперативная группа 'Оскар'. До морпехов доносился шум генератора, гоняющего кондиционер и подающего электричество. Время от времени прилетал армейский вертолёт и высокопоставленных армейских офицеров встречал джип, чтобы отвезти их за 200 метров к прохладному укрытию и небольшому офицерскому клубу по соседству с ним. Прилетали и гражданские лица, слишком толстые и без знаков различия неуместные среди армейских униформ; это были, скорей всего, или люди из разведуправления и ЦРУ или журналисты, которым страшно отправляться на задание в лес.

Вверх по течению от оперативной группы 'Оскар' расположился контингент южновьетнамских войск, которые тоже ничем явно не занимались. Морпехи смотрели на них с нескрываемой враждебностью, ненавидя за то, что те сидят без дела, в то время как другие умирают, сражаясь вместо них; ненавидя за то, что уже само их присутствие служило частью той лжи, которая изначально привела американские войска во Вьетнам. Легче ненавидеть видимую часть лжи, чем самих лгунов, которые, как ни крути, были их собственными соотечественниками: жирных американских гражданских и тыловых 'рейнджеров', порхающих с портфелями туда и сюда, посверкивающих потными рожами и непристрелянными пистолетами. Но и их ненавидели морпехи. Одни морпехи ненавидели Северовьетнамскую армию, другие нет, но, как бы то ни было, ребята отдавали ей должное уважение.

Охваченная работой по приведению палаток в порядок и очистке траншей, рота моментально забыла, что ожидается заброска в бой. Но как только джип несколько быстрее обычного проезжал поворот дороги или вертолёт вдруг проносился над головой, страх и дурные предчувствия возвращались. Меллас воспользовался возможностью, предоставленной новой должностью, и напросился сопровождать Фитча на очередное батальонное совещание. Фитч согласился. Следующим утром оба появились в большой палатке, также служившей часовней, и уселись на складные стулья. К ним присоединился Хок. Он сбрил усы, и его вид почти заставил Мелласа поморщиться. Это был ясный знак того, что Хок прогибается под тыловым бздуном. У Хока на ногах сияли новые ботинки. Показав на них, Меллас присвистнул. Хок ответил ему средним пальцем.

В палатку вошёл майор Блейкли, и все встали по стойке 'смирно'. Энергично шагая, прошествовал полковник и кивнул Блейкли начинать совещание. Все сели. Меллас искоса кинул на Хока взгляд, полный отвращения к официальной структуре званий и привилегий. Хок предпочёл этого не заметить.

Блейкли встал спиной к грубо сколоченному деревянному алтарю и доложил диспозицию рот. За ним начали зачитывать рапорты штабные сержанты. Некоторые из них оказались почти безграмотны, другие, напротив, высоко квалифицированы и профессиональны и вносили предложения, которые, как видел Меллас, были существенны для оперирования батальонного тыла. Поднялся отец Риордан, морской капеллан, и, стараясь выглядеть одним из многих, объявил о предстоящих службах по различным вероисповеданиям.

В положенное ему время поднялся сержант-майор Нэпп, слегка округлым телом упакованный в накрахмаленную полевую форму, и повёл свою часть совещания. 'Господа офицеры и штаб-сержанты, – сказал он. – С прибытием на место всего батальона командование батальона считает, и я с этим согласен, что мы должны быть весьма осторожны в отношении стандартов внешнего вида. Я ожидаю того, что штаб-сержанты заставят каждого рядового выглядеть образцово. Мы особо отмечаем быстрое увеличение количества чёток, эмблем, петель висельника и усов. – Нэпп прямо посмотрел на Фитча и Мелласа. – Усы – привилегия служащих класса Е-5 и выше. Усы должны быть тщательно пострижены и не выдаваться за край верхней губы. Я знаю, что сейчас у нас нет столько 'е-пятых', сколько имеется усов, – он добродушно усмехнулся, – поэтому давайте наведём порядок с этой чепухой. Я лично переговорю со всеми штаб-сержантами по мере прибытия рот. – Нэпп улыбнулся, повернулся к Блейкли и снова улыбнулся. – У меня на сегодня всё, сэр'.

– Спасибо, сержант-майор, – сказал Блейкли и повернулся в Симпсону: 'Вам слово, сэр'.

Симпсон кивнул и подошёл к кафедре, чтобы обратиться к подчинённым. Рукава его были аккуратно засучены, серебряные листья сверкали на воротничке рядом с морщинистой кожей шеи. Он напомнил Мелласу гневливого гнома. Красношеего гнома с акцентом реднеков из Джорджии, который пытается казаться дворянином.

– Господа офицеры и штаб-сержанты, – начал он. – У первого батальона появился отличный шанс перевести дух. Затем мы отправимся на следующую операцию. Не могу вам пока сказать, что это будет за операция, но будьте уверены, что нас отправят в лес либо отдельными ротами для выполнения постоянных задач по уничтожению противника, воспрепятствованию его путям снабжения, обнаружению его госпиталей и складов боеприпасов, либо, – он многозначительно помолчал, – мы будем действовать, как и должны, одним сосредоточенным батальоном, вышибая дух из Чарли главным ударом по путям поставок 'север-юг'. – Он помолчал и обвёл взглядом своих людей. Меллас ссутулился на стуле и ковырял ранку от тропической язвы на руке. Фитч что-то писал в блокноте. Хок рассеянно смотрел вперёд.

– Господа, – продолжал Симпсон, – мы оказались в счастливых условиях, потому что к завтрашнему вечеру весь батальон, за исключением одного взвода, охраняющего мост на Кхегиа, соберётся здесь, на военной базе 'Вандегрифт'. Я решил, что это прекрасная возможность провести официальный ужин, собрание офицеров батальона на вечере товарищества и братства. Ужин начнётся в восемнадцать-ноль-ноль коктейлями в моей палатке, а затем продолжится в офицерской столовой, где, я уверен, мастер-сержант Хансен попотчует нас отменными блюдами. Надеюсь, все будут выглядеть наилучшим образом.

В палатке воцарилась тишина. Люди нервно улыбались. Штаб-сержанты, которых не приглашали, чувствовали себя неуютней всех. Меллас повернулся к Хоку и, подражая миму, открыл рот, словно потрясённый от удивления. Хок не обратил не него внимания.

Поднялся майор Блейкли: 'Я уверен, что офицеры, прибывающие из леса, и конечно все мы, присутствующие, с нетерпением будем ожидать вечера в четверг. Я не знаю, известно ли молодым офицерам или нет, но традиция официального ужина восходит к традициям, заложенным нашими предшественниками, морской пехотой Великобритании. Иметь возможность провести ужин во время интенсивных боевых действий – такое никто из нас не забудет'.

– Кто бы сомневался, – прошептал Меллас, глядя прямо перед собой. Он ждал какой-нибудь реплики от Хока, но не дождался. Хок достал блокнот и с выражением абсолютной занятости на лице что-то писал.

После совещания Меллас остановил Хока у палатки. 'Что за ерунда приключилась с твоими усами?' – спросил он.

– Отвалились. А ты что подумал?

– Ты же не сбрил своё чувство юмора вместе с усами.

– Послушай, Меллас, грёбаный Третий вместе с полковником слепили слона из чёток, усов, хипповских причёсок и петель висельника, поэтому в батальоне каждый должен был побриться. А я служу в батальоне. Ты помнишь?

Вся злость Мелласа на полковника прорвалась наружу. 'Ну и что с того? Эти ребята занимаются такими мелочами, потому что они придают им гордости, а забери их у тыловых бздунов – и они сдуются'.

– Слушай, умник, – сказал Хок, – с полковником и Третьим ты слишком перегибаешь палку и потому навлечёшь на себя проблемы. Они и так уже злые как черти.

– На что же они злятся?

– Симпсон уже объяснялся – и не один раз – по поводу показателей роты 'браво'. Всякий раз перед лицом половины офицеров полка ему приходилось признавать свои ошибки, и всё из-за роты 'браво'.

– Но ведь это он обложил нас ослиными требованиями.

– Это не имеет значения, ты достаточно умён, чтобы разобраться. Дело в том, что полковник однажды уже пролетел со званием полного полковника. Этот батальон – его последний шанс. Если он снова пролетит, виновата будет рота 'браво'. Третий – это просто более молодая и лучше соображающая версия Симпсона, и он тоже не прочь принести кое-что в жертву, чтобы продвинуть свою карьеру. И я не говорю уже о персональных жертвах.

– Значит, они все играют в политику. Ничего для меня нового.

– Нет же, чёрт возьми, клянусь, что нет.

Они стояли лицом к лицу.

– Я пытаюсь сказать, чтобы ты не цеплялся к мужику, – сказал Хок. – Первый батальон и так сейчас не на первом месте в списке у Малвейни, и Симпсон считает, что всему виной рота 'браво'. Он убеждён, что вы, парни, либо двинете его карьеру дальше, либо сломаете.

– Хрен ему. Я сделаю всё, что в моей власти, чтобы не дать этому членососу получить повышение. – Меллас отправился прочь.

Хок схватил его за плечо и развернул лицом к себе. 'Слушай сюда, крутой кусок дерьма из 'Лиги плюща'. Мне до лампочки, что ты делаешь с собой, но я не собираюсь подставлять ребят из роты. Это мои, мать его, товарищи, и будь я проклят, если ты или кто-нибудь ещё подставит их из соображений личной мести. Мне насрать, считаешь ли ты это оправданным или нет. Я прошёл на херову тучу вонючих операций больше с этими парнями, чем ты. – Хок тяжело дышал. – Просто уразумей одну вещь правильно, мистер Политик: полковник контролирует вертолёты'.

Хок отпустил рубашку Мелласа. Руки его тряслись. Меллас оробело попятился. Они смотрели друг на друга и тяжело дышали. Меллас понял, как близко они подошли к настоящей драке, как сильно он разбередил вспыльчивый характер. Ещё он понял, что Хок расстроен. Мелласу захотелось коснуться его и сказать, что вёл себя как осёл. Ему была невыносима мысль, что Хок больше ему не друг. Особенно болезненным был намёк на его образование и честолюбивые желания. 'Я поговорю с Джимом, – сказал Меллас. – Мы наведём порядок. Я и не собирался упираться на этот счёт'.

Хок смотрел на горы, отвернувшись от Мелласа. Он порылся в грудном кармане. 'Не могу найти сигару', – сказал он.

– И хорошо, если не найдёшь, – сказал Меллас. – Хочешь унести отсюда задницу и загнуться от рака через несколько лет?

– Ты веришь в эту херню? – спросил Хок.

– Угу.

Они посмотрели друг на друга, понимая, что говорят о смерти. Потом тихо заговорил Хок: 'Иногда я сам веду себя как осёл. Полковник не единственный, у кого есть амбиции. Конечно, я хотел роту 'браво', когда её получил Джим. Я больше времени провёл в лесу, а Джим совершает ошибки, которые уже совершал я и за которые уже поплатился, и я вынужден был наблюдать, как всё повторяется вновь. – Его глаза сделались пусты. Меллас почувствовал, что он прокручивает какие-то страшные события. Хок спохватился. – И я не хочу, чтобы всё повторилось вновь. Понимаешь, что это значит? Понимаешь, что мне нужно сделать, чтобы вести игру?'

Меллас кивнул: 'Тед, я не хочу роту. Я просто хочу выбраться из леса'.

– Тогда давай хотя бы не врать друг другу, – сказал Хок.

– Ладно, – мягко сказал Меллас, – Мне тоже этого хочется, – и быстро добавил, – но я рад быть под твоим началом, Хок. В самом деле. Не хочу, чтобы всё рухнуло.

– Я тоже не думаю, что хочу этого.

Наступила неловкая тишина. 'Мне нужно возвращаться', – наконец, сказал Меллас.

– Конечно.

Меллас удручённо пошёл прочь. Ему позарез хотелось дружбы Хока.

– Эй, Мэл, – окликнул его Хок. Меллас, сунув руки в задние карманы, обернулся к Хоку. – Маккарти и Мэрфи скоро вернутся из леса. Ты же помнишь командира взвода, у которого был мертвый парень, когда мы менялись с ротами 'альфа' и 'чарли'?

– Да?

– Это Маккарти. А Мэрфи – тот большой парень, который был на посадочной площадке.

Меллас был слегка озадачен.

– У которого тик.

Меллас кивнул.

– Это команда загадочного тура. Хочешь присоединиться? Я проспонсирую.

– Конечно, – сказал Меллас, – но что это за хрень – 'загадочный тур'?

– Попойка, Меллас.

Меллас смущённо улыбнулся: 'Во сколько?'

По возвращении в роту, Мелласа встретили более чем саркастические насмешки.

– Лейтенант, пошлёте домой за парадкой для завтрашнего ужина?

– Офицеры стригут ноготки, чтоб не поцарапать столовое серебро?

– Скатерти и сухпайки уже выдают, лейтенант?

Меллас вынужден был глотать колкости и понимал это. Ужин – охренительно тупая затея. Он подошёл к своей 'резиновой кукле' и завалился с истрёпанным экземпляром 'Источника' Джеймса Миченера, который выменял на два вестерна Луиса Ламура. И попробовал затеряться в древнем Израиле.

Его прервал Китаец: 'Эй, сэр, мы можем с вами поговорить?' В проёме палатки за спиной Китайца маячил высокий чёрный морпех.

Меллас махнул заходить. 'Что вы задумали?' – спросил он.

– Э, сэр, – сказал Китаец и показал на товарища, – это младший капрал Уокер. Мы зовём его Генри. Он из штабной роты.

– Привет, Уокер, – Меллас протянул руку, и они поздоровались.

– Мы тут организовали что-то вроде небольшого клуба, – продолжал Китаец. – Собираемся когда-никогда вместе. Слушаем музыку. Сами знаете.

– Звучит неплохо, – сказал Меллас, стараясь быть небрежным. Он начинал чувствовать себя неуютно, особенно с Уокером, который его пугал. Он решил говорить напрямик. – Кэссиди говорил, что у вас что-то вроде группы чёрной власти. Это то, о чём он говорил?

Парни рассмеялись. 'Кэссиди, – Китаец чуть не выплюнул имя. – Этот грёбаный реднек ни хрена не смыслит. Власть чёрных. Бли-и-ин! Так называется политическое движение, вот что это такое. Кэссиди – просто вонючий расист'.

Помолчали. Меллас подумал, не сказать ли, что, когда он был первокурсником в Принстоне, то состоял членом Студенческого координационного комитета ненасильственных действий, который отправлял студентов на Юг для регистрации избирателей. Это было ещё до того, как Стоукли Кармайкл выбросил белых и Меллас нашёл, чем занять своё время, – ездить в 'Брин-Мор', например.

Китаец нарушил тишину: 'Мы просто собрались в клуб, вот и всё. Никакой чертовщины с чёрной властью. Здесь и так хватает херова насилия. Кроме тог, власть чёрных не значит насилие. Она означает, что чёрные люди должны получить политическую и экономическую власть. Она означает самовосприятие и руководство и пытается заставить закон считаться с нами так же, как с белыми. Это вас страшит, сэр?'

– Для меня это звучит нормально, – сказал Меллас. Он хотел бы, чтоб Китаец говорил уже по делу, но боялся давить на него.

– Да, сэр. Это нормальная вещь. Видите, вот здесь мы с Генри, и мы как бы совещаемся и ведём политику, понимаете? – Сиплый голос Китайца, казалось, старается скрыть его внутреннюю отстранённость. Меллас заметил в его глазах весёлый огонёк, как будто был другой Китаец, который сидел в сторонке от разговора, наблюдал за ними тремя и ржал до усрачки. – Что же, сэр, – добавил Китаец, – мы хотим попробовать сгладить различия между чёрными и белыми прямо здесь, в нашем районе. Видите ли, сэр, мы получаем много литературы от братишек на родине, и большая часть материала – это жёсткий материал. Жёсткий. То есть они отстаивают насилие.

– Знаю, – сказал Меллас. – Мне попадалось кое-что.

– Вот что, сэр, – сказал Генри, – некоторым братьям уже припекло дальше некуда. Вы понимаете, о чём я говорю? До самого, нахрен, горла. – Гнев Генри понемногу проявлялся.

– Поэтому мы с Уокером поговорили прошлой ночью, – вмешался Китаец, – о том, что, наверное, нам стоило бы что-нибудь сделать, чтобы удержать братьев… – Он помолчал. – Ну, чтобы прекратить случаи вроде подрыва.

Глаза Мелласа перебегали с одного на другого, ища спасительного ключа к разгадке. Такого с ним раньше не случалось, но он распознавал вымогательство, когда сталкивался с ним. Он решил прикинуться дурачком. 'Ты считаешь, что кого-то должны подорвать?'

– Из нас? – сказал Генри. – Нет. Не из нас. Но, опять же, такое могло бы случиться. Взять хоть Паркера, знаете, того, которого загоняли до смерти и не эвакуировали. Помните его, лейтенант?

Меллас сглотнул, страстно желая, чтобы хоть кто-нибудь вернулся с приёма пищи и разрядил положение. 'Смерть Паркера была несчастным случаем. Никто не знал, что у него за болезнь. Мы старались отправить его как можно скорее'.

– Скорее, как только заболел белый парень, – сказал Китаец. – И белый парень, вот он и улетел.

– Я не хочу больше этого слышать, Китаец, – сказал Меллас. – Чалланд выжил сам собою, и это ничего не имеет общего с цветом его кожи. Ничего больше не хочу об этом слышать. Мне самому пришлось наблюдать, как умирает Паркер.

– Китаец говорит, сэр, – сказал Уокер, – что мы здесь ходим по краю. И многие из этих парней, наверное, не так сообразительны. И если их как следует нагнут, они обязательно чего-нибудь натворят на свою голову.

Китаец сказал: 'Я говорю, что если вмазать сраному гуку, который тебя совсем не трахает, хорошо, то почему не пустить в расход хренова расиста, который трахает тебя каждый день? Разумно, мать его'.

– Это убийство, – сказал Меллас.

– Убийство, – сказал Китаец. – Бли-и-ин. Мы тут все кучка убийц. Какая разница между убийством жёлтого человека и убийством белого расиста? Объясните мне, лейтенант. Вы учились в колледже.

– Не вижу, как это меня касается, – сказал Меллас.

– Мы хотим смягчить ситуацию, пока она не зашла слишком далеко, – сказал Генри с улыбкой. – Может быть, нам удастся кое-что предотвратить.

– Продолжай, – сказал Меллас.

– Китаец мне тут говорил, что у братишек зуб на Кэссиди. Из них кто-нибудь может потерять голову и наломать дров. Мы хотим избежать проблем, вот и всё.

Меллас бросил взгляд в проём палатки и ждал продолжения от Генри. Но ни Генри, ни Китаец не добавили больше ничего. 'Что же, это часть моей работы, – сказал, наконец, Меллас. – Избегать проблем. Чем я могу помочь?'

– Ничего особенного, – сказал Китаец. – Просто поговорите с Кэссиди, скажите, пусть сбавит обороты и не мытарит братьев. И ещё попросите его извиниться.

– Извиниться? – Меллас фыркнул с отвращением. – И каким это сраным образом, по вашему мнению, я заставлю Кэссиди извиняться? И за что?

– За попытку выбить рядовому зубы стволом пулемёта, – сказал Китаец.

Генри добавил: 'И, может быть, вы замолвите словечко кому надо, чтобы братишки не прислуживали за завтрашним ужином как грёбаные рабы'.

– Послушай, Уокер, я к ужину отношения не имею. Я с ним не согласен и не намерен на него идти.

– А ведь вы единственный, кто хочет помочь. Избежать проблем. Бли-и-ин.

– Уокер, я не обязан выслушивать от тебя подобную хрень.

– Это точно. Вы офицер, а я рядовой ниггер.

– Я вовсе не это имел в виду.

– Чёрт, – Генри повернулся к Китайцу. – Что за дерьмо ты мне тут скармливаешь? Он не отличается от всех остальных.

У Меллас вспыхнули уши. Он посмотрел на Китайца.

– Причина, по которой мы к вам пришли, лейтенант Меллас, – сказал Китаец, – заключается в том, что мы думаем, что вы единственный, с кем мы могли бы поговорить.

– Я ценю это, Китаец, – сказал Меллас. – Я постараюсь помочь. Просто не давите на меня.

– Мы ни на кого не давим, – сказал Китаец. – Мы просто пытаемся объяснить ситуацию, вот и всё. – Китаец посмотрел на Генри, потом на Мелласа. – Мы на грани, сэр, – добавил он.

– Я посмотрю, что можно сделать, – сказал Меллас.

Эти двое ушли. Меллас снова взялся за книгу, но читать не смог. Он уставился в потолок, всё тело словно гудело, наэлектризованное втречей и разговором о проблемах. И в то же время он был немного польщён. Братья пришли – к нему.

Поужинав, Меллас направился к обвислой палатке позади оперативного центра. Было уже темно, слегка моросило. Он чувствовал себя странно довольным. Может быть, из-за съеденной рубленой говядины или из-за дымящегося кофе, которым он его полирнул. Он перешагнул через несколько пней и пару верёвочных растяжек и вступил в палатку. Хок сидел на койке один и при свете свечи надраивал ботинки. Только на трёх из шести коек лежали матрасы. Старые выцветшие ботинки Хока аккуратно стояли под его койкой.

– Для чего ты драишь ботинки? – спросил Меллас. – Ты их только что получил.

– Я получаю медаль, – сказал Хок, не поднимая глаз.

– Эй, правда? Фантастика, твою мать. Что получаешь?

– 'Бронзовую звезду'.

– Великолепно, вот так-так, Джейхок. – Меллас согнул пальцы 'по-ястребиному' и улыбнулся. Мысль о медали Хока наполнила его гордостью.

– Угу, – сказал Хок, стараясь подавить улыбку. – И я как бы этим горжусь.

– Что ж ты такого совершил?

– А, было дело: на открытой местности я обошёл гуков и вызвал на их артиллерию на Ко-Роке, которая из нас душу выколачивала у Лангвея, удар нашей артиллерии.

– Я слышал об этом деле, точно, – сказал Меллас.

– В самом деле?

– В тот же день, как меня перевели в роту 'браво' из Куангчи. Штабные судачили о нём.

– Серьёзно? – Хок позволил себе улыбнуться. – Знаешь, Мэл, я всегда считал медаль кучкой дерьма и никогда не придавал ей значения. И был неправ. Захватывают маленькие радости собственного положения, я думаю. Поэтому я ею горжусь. И смущён ею. Я знаю многих парней, которые сделали то же, что и я, но ничего не получили. Простые рядовые. И есть ещё старший офицер, который командовал заурядным складом снабжения и получил такую же штуку. – Он яростно продолжил драить ботинок.

Наконец, он отставил сияющий ботинок и потянулся за старыми полевыми ботинками. Надев их, он мрачно улыбнулся, положил руки на колени и обратил взор к Мелласу: 'Я устал ждать этих двух ирландских мудаков. У меня пива шесть блоков по шесть банок и бутылка 'Джек Блэка'. Давай надерёмся'.

– По мне, так давай, – сказал Меллас.

– Загадочный тур! – заорал Хок во всё горло и запрыгал в пляске ястреба. – Загадочный тур! – Он достал из вещмешка бутылку бурбона и разлил по двум тяжёлым белым кофейным кружкам. Он поднял свою кружку, но в этот момент полу палатки на входе отодвинули и проём наполнился огромной массой Джека Мэрфи. Последний раз Меллас видел Мэрфи, когда тот устало спал на посадочной площадке, на которую перебросили 'браво' с Маттерхорна. За спиной Мэрфи стоял Маккарти. Меллас постарался отмахнуться от образа Маккарти, трясущегося и просящего сигарету, и его людей, которые, спотыкаясь, подходили к нему, покачивая трупом между собою. Потом перед глазами возник Вилльямс. За ним Паркер.

– Эй, эй, эй! – Маккарти втолкнул Мэрфи внутрь и вместе с Хоком пустился в шумную джигу.

– Вы оба знакомы с Мелласом, – сказал Хок и перестал прыгать, чтобы наполнить ещё две кружки. Маккарти вытащил пол-литра водки. У Мэрфи оказалось полпинты скотча, несколько баночек сардин в оливковом масле и коробка печенья 'Ритц'.

Через час они уже беспомощно хихикали, наблюдая, как Меллас тычет ножом Хока в банку сардин. В конце концов, придя в ярость, он стал беспорядочно бить в банку ножом, разбрызгивая оливковое масло на щёки и лоб.

– Блин, Меллас, завязывай, – смеясь, сказал Маккарти.

Яростно ткнув ещё несколько раз, Меллас схватил залитую маслом банку и хлопнул ею по лбу. 'А-а-ах-х', – выдохнул он, когда масло закапало с подбородка. Он уселся на пол, правалился спиной к койке Хока и закрыл глаза.

– Чёрт возьми, Меллас, – заорал на него Хок, – ты не можешь сейчас спать, мы только начали. – Он похлопал Мелласа по щекам. Меллас открыл глаза и слабо ухмыльнулся. Хок стал лить пиво Мелласу на голову. – Нам ещё нужно прикончить тридцать шесть банок пива.

– Отвали, Хок. У меня просто устали глаза. – Он посмотрел на товарищей снизу вверх. И понял, что его приняли в тесный кружок.

Через два часа чудесно, бездумно пьяная четвёрка лейтенантов пробиралась короткими перебежками в полковой автопарк, давясь от смеха. Их вёл Хок, подавая руками сигналы в точности так, как обучали в школе основной спецподготовки. Перед ними стояла цель – грузовик-полутонка.

– Пригни задницу, Мэрфи, – прошептал Хок.

Мэрфи захихикал, как дитя.

– Огневая группа, к атаке. Готовы? – Хок поднял руку. – Пошли! – Он показал на грузовичок, и четвёрка сорвалась с места. Меллас и Мэрфи залезли в кузов, Хок и Маккарти забрались в кабину и включили двигатель. С рёвом они понеслись по дороге в сторону полкового офицерского клуба.

Спустя полчаса фильм в небольшом офицерском клубе был прерван дико жестикулирующей фигурой, которая пыталась заключить в объятия женщину на экране. Экран с грохотом завалился. Стараясь скрыться в темноте, Мэрфи зацепился ногой за провод, и со стола грохнулся кинопроектор. Хок завопил: 'Отходим! Отходим! Всем покинуть корабль!' Участники загадочного тура кинулось к двери, через которую, шатаясь, вошли за двадцать минут до этого. Мэрфи, запутавшись в проводе, замешкался. В темноте и неразберихе он не попал в дверь и снёс примерно двенадцать квадратных футов мелкой противомоскитной сетки.

В то время как четыре лейтенанта складывались в грузовичке, за их спинами галдели такие же пьяные офицеры. Один из них выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Он и ещё две тёмные фигуры запрыгнули в джип и бросились в погоню. Человек с пистолетом размахивал им над головой, смеялся и орал: 'Диверсанты! Диверсанты! За насилие и грабёж – из деревни не уйдёшь!' Он собирался ещё пару раз пальнуть в воздух, когда джип подпрыгнул на рытвине и водитель резко повернул в сторону. Сила виража и сила притяжения занесли тяжёлый 45-й калибр, и тот выстрелил. Маккарти, лежавший в кузове на пару с Мелласом, застонал и уткнулся в пол.

Меллас тут же протрезвел от испуга. Он понял, что они попали в беду. Он заколотил в заднее окошко кабины и закричал Хоку, ведущему грузовик: 'Маккарти подстрелили нахрен! Его надо вытаскивать отсюда!'

Хок обернулся к Мелласу. Сверкнул белками глаз. И снова вернулся к дороге. 'Маккарти, блядь, убит, говорю же!'

Хок свернул с дороги, и грузовик запрыгал по кустам вверх по холму. Вдруг он врезался в пень, и Мерфи в кабине шмякнулся о ветровое стекло, Меллас в кузове бухнулся о заднюю стенку кабины. Маккарти скользнул вперёд и въехал в Мелласа.

Они выскочили из грузовика и потащили Маккарти по кустам вверх по склону. Машина осталась тарахтеть внизу на дороге.

– Зачем вы меня, парни, тащите? – вдруг спросил Маккарти.

– А ты, блин, не убит? – спросил Хок.

– Этот говнюк разбил вдребезги полпинты, которую я приберёг на возвращение. У меня вся жопа в стекляшках.

Его с раздражением бросили на землю. Маккартих хохотнул и неуверенно поднялся на ноги. Все четверо попёрли напролом через кусты и вдруг вышли на открытое пространство. Их окликнул испуганный голос.

Они шлёпнулись на землю.

– Не стреляй, – закричал Хок. – Иначе окажешь нашей стране и всему корпусу медвежью услугу.

– А я мог бы, мудила, – ответил голос. – Только я не буду ничего оказывать моему корпусу. Я в армии. Только суньтесь – отстрелю вам задницы.

– Где мы, мать твою? – выкрикнул Меллас.

– Так я и сказал тебе, гук вонючий!

– Я? Вонючий гук? – тихонько сказал Меллас остальным. Все захихикали.

– Эй, миликанский сольда, – закричал Хок, – я учиться в УКРА. Не стрелять свой добрый земляк. Это прёхо. Ты карош.

– Вы точно американцы?

– А ты, засранец, как, нахрен, считаешь? – чуть не завизжал Хок. – Католик ли папа римский? Лижут ли псы себе яйца?

Взвилась осветительная ракета, заливая местность жуткими зеленоватыми тенями. Четыре лейтенанта обняли землю. Меллас заметил отблески длинных стволов армейских 175-мм артустановок, которые, очевидно, обеспечивали собственную защиту внутри основных оборонительных линий ВБВ.

– Докажите, что вы американцы, – позвал голос.

– Как же, блядь, мы это сделаем? – ответил Хок.

– Отвечайте на вопросы.

– Ладно, только ничего не спрашивай о сраном бейсболе. Ненавижу сраный бейсбол.

– Хорошо, откуда вы, парни?

Маккарти засмеялся. 'Дай я, – прошептал он. – Из Восточной Падуи, – крикнул он. – Знаешь, где это?'

– Восточная Падуя? Нет.

Встрял Хок: 'Эй, придурок, кажется, это ты задаёшь вопросы'.

Наступила тишина.

– Допустим. А кто министр сухопутных войск?

– Я не знаю, – ответил Маккарти.

– Ладно, тогда кто министр обороны?

Ответил Мэрфи: 'А кому какое дело?'

– Мне есть дело, – ответил голос.

– Я не знаю, – сказал Маккарти.

– Тогда кто президент?

– Ты меня срезал, – ответил Маккарти. – Я гук.

– Вы, должно быть, грёбаные морпехи. Никто больше не может быть таким тупым. Тащите сюда свои жопы.

Через час загадочный тур утихомирился. Маккарти и Мэрфи отключились на голых пружинах двух пустых коек. Маккарти лежал обнажённый ниже пояса, правая ягодица и бедро были густо смазаны меркурохромом. Пуля отсекла ему маленький кусочек плоти с правой щеки. На полу валялись осколки стекла. Хирургическую операцию провёл Мэрфи, облив Маккарти зад водкой и отколупав осколки боевым ножом. Меллас разогревал кофе на куске С-4; он уже блеванул, и лицо его покрывала мертвенная бледность. Кофе готовился для Хока, которому надо было хоть немного протрезветь, чтобы через час заступить на вахту. Первый загадочный тур Мелласа закончился. Он был очень рад, что его приняли за своего.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Утро началось с лающего кашля мотора и позвякивания гусениц танка, отправляющегося к северному выходу ВБВ для сопровождения пустых снабженческих грузовиков назад, в Куангчи. Вскоре грохот автомобильных моторов заколыхал землю и передался деревянной платформе палатки, сотрясая страшно разболевшуюся голову Мелласа. Поллак, последним стоявший на радиовахте, разжёг шарик С-4, чтобы согреть кофе. Палатка наполнилась белёсым сиянием.

Меллас выругал Поллака и натянул подстёжку плащ-палатки на голову. Фитч перевернулся на спину и лежал, разглядывая потолок. Остальные, все одетые полностью, включая ботинки, разминали затёкшие члены и скатывались с надувных матрасов на грязный деревянный пол.

– Слышно что в эфире? – спросил Фитч.

– Не-а, – ответил Поллак. – Всё старая фигня. Какие-то супер-ворчуны попали в положение к северу от Скай-Кэпа.

Фитч глянул на Дэниелса, тот достал карту. Спасательные и разведывательные действия и являлись задачей роты 'Белоголовый орлан – Ястреб-перепелятник'. 'Это всё, что ты о них знаешь?' – спросил Фитч. Меллас лежал под подстёжкой и прислушивался.

– Чёрт побери, Шкипер. Мне не докладывают о том, что происходит по всему 1-му корпусу. Позывной у них – 'Персиковый штат'. Там вокруг куча гуков, и им не сдвинуться с места, не откинув оттуда гуков. Вот их координаты.

Фитч с Дэниелсом сверили координаты с картой. 'Как раз там, где предполагал Меллас', – сказал Фитч.

– Может, задействуют артиллерию и вышибут их, Шкипер, – сказал Дэниелс.

– Блин, – сказал Поллак. – Только не говорите, что они ждут нас вызволять их задницы.

– А как по-твоему, нахрена мы здесь сидим? – сказал Фитч. – Всю артиллерию стянули на операцию у Камло. Если с ними случится беда, подключимся мы.

– Блядь. Знал бы – всю ночь дрожал бы от страха.

Меллас застонал, откинул подстёжку и исчез из палатки.

– Что это с ним? – спросил Фитч.

– Подхватил проблему Мэллори, – сказал Поллак.

– А?

– Сильная головная боль.

Фитч отправился в оперативный центр проследить за 'Персиковым штатом'. В разгар утра пришёл приказ роте приготовиться. Мигрень Мелласа усилилась. Все сидели. Ждали. Смотрели на небо. Прислушивались к вертолётам. Запасные рации настроили на частоту разведбатальона, чтобы слышать, как продвигается дело у группы. Кэссиди раздал командирам отделений машинки для стрижки волос.

В 13:00 'Персиковый штат' прорвался. В 14:15 их всех, с одним только раненым, забрали 'Хьюи'. К 15:00 морские пехотинцы роты 'браво' снова наполняли мешки песком у расположения оперативной группы 'Оскар', 'то рыцарей спасая, то их слуг'.

Меллас пошёл к сержант-майору Нэппу, в палатку, служившую канцелярией батальона. Он громко постучал в деревянный косяк и услышал, как Нэпп сказал 'Войдите!' Слово прозвучало скорее как приказание, чем приглашение.

Меллас вошёл и снял головной убор. Нэпп оторвал взгляд от отчёта и вскочил. Это смутило Мелласа. Сержант-майор был в том возрасте, что мог оказаться его отцом.

– Да, сэр. Могу я помочь, сэр? – спросил Нэпп.

– Надеюсь, сержант-майор, – ответил Меллас. – Можно сесть?

– Конечно. – Они сели, и Меллас повертел кепи, подбираясь к словам, которые приготовил. Он ждал, что сам Нэпп первый что-нибудь скажет, чтобы прервать молчание, и тем самым как бы давал себе небольшое преимущество, возложив на Нэппа невольную обязанность сгладить ситуацию. Меллас ясно понимал, что номинально второй лейтенант выше по званию сержант-майора, но никогда не превзойдёт его объёмом реальной власти. Сержант-майор в корпусе морской пехоты США не зависел ни от кого. В этом-то и заключается весь фокус.

Меллас мог поклясться, что Нэпп ломает голову, чтобы вспомнить, из какой он роты. Наконец, Нэпп сказал: 'Я думал, что вы, ребята, оправитесь вызволять из беды ту разведгруппу. Всё к тому шло'.

– Ещё как шло, – ответил Меллас. – Лучше б уж сразу отправили, чем торчать на взлётном поле, – Меллас небрежно рассмеялся. Сам он бы вечно торчал на взлётном поле и знал это.

– Понимаю вас, сэр.

Меллас опять подождал.

– Итак, чем могу помочь, сэр?

– Сержант-майор, я хотел бы поговорить о штаб-сержанте Кэссиди, нашем ротном комендоре.

– Не могу представить, что у вас с ним проблемы.

– Ну, не знаю, как точнее выразиться, но я опасаюсь за его жизнь.

– Как это? – Сержант-майор откинулся назад и слегка прищурился на Мелласа: ему явно не понравилось то, к чему это могло привести.

– Можем ли мы считать, что всё, что я скажу, будет полностью между нами?

Сержант-майор Нэпп заколебался. 'Только если это не противоречит Единому кодексу военной юстиции', – осторожно сказал он.

– Хорошо, – Меллас для эффекта помолчал. – Во время последней операции было совершено покушение на жизнь штаб-сержанта Кэссиди. Ответственное лицо – рядовой 1-го класса Паркер, он признался в этом в то утро, когда скончался от церебральной малярии. Кэссиди никогда ничего об этом не говорил. Я его тоже не спрашивал. Таким образом, обвинения нет. Так как ответственный мёртв, я не вижу причин назначать расследование. Как вы считаете?

Сержант-майор колебался: 'Это могло бы вступить в противоречие с Кодексом'.

– Свидетелей не нашлось бы. Формального обвинения не выдвинешь. Это лишь привлекло бы внимание к расовым трениям между одним из ваших штаб-сержантов и чёрным рядовым, который умер из-за того, что за день до этого приказом из батальона ему было отказано в вертолёте-эвакуаторе.

Сержант-майор почти незаметно дёрнул головой. 'Да, я понимаю, что вы имеете в виду'.

Меллас продолжал: 'Из надёжных источников, близких к радикальным чёрным элементам, мне известно, что штаб-сержант Кэссиди всё ещё в опасности'.

Нэпп, плотно сжав губы, втянул носом воздух. Выдохнул. 'Могу я спросить почему, сэр?'

– Штаб-сержант Кэссиди не всегда тактичен при исполнении своих обязанностей, – улыбнулся Меллас. – В особенности с чернокожими.

Нэпп ответил улыбкой: 'Понимаю, о чём вы говорите'.

– Я думаю, что самое лучшее – это перевести его из роты, – сказал Меллас. – Ведь они требуют определённых перемен и извинений со стороны Кэссиди. Не думаю, что должен говорить вам, каковы шансы такого развития событий.

– Он бы это сделал, если б ему приказали.

– Да, – сказал Меллас, – а как бы это отразилось на авторитете остальных сержантов?

– Да. Понимаю.

Меллас дал мысли отложиться в сознании, а затем продолжал: 'Кэссиди ничего не нужно знать о переводе. Это разрядило бы ситуацию. Если мы начнём расследование, кто знает, куда оно нас приведёт?'

– А лейтенант Фитч? Что он обо всём этом думает?

– Мы с вами единственные, кто в курсе дела. Сами понимаете, в какое затруднение это могло бы поставить Фитча, да и полковника заодно. Полковник был бы просто обязан начать формальное расследование.

– Да. Понимаю, сэр. – Нэпп забарабанил аккуратно остриженными ногтями по фанерному столу. Почесал в затылке. – Я мог бы подключить человека к руководству рабочими партиями здесь, в тылу. Наверное, линии окопов нужно было бы расширить, устроить блиндажи. Здесь такой работы полно, вы знаете.

– Конечно, я понимаю, сержант-майор. Удивительно, сколько всего нужно сделать и пролететь при этом с признанием за труды. – Меллас беспечно засмеялся. – Помню, был я защитником в нашей футбольной команде и читал в газетах, что, оказывается, все очки набраны исключительно благодаря полузащитникам, а не команде.

Нэппу замечание явно понравилось. 'Точно так, сэр. Здесь всё так же'.

Меллас улыбнулся. 'Да, никакой разницы, – сказал он. – Куда б ни пошёл – везде средняя школа'.

Сержант-майор засмеялся. Меллас подавил улыбку от ироничности положения, ибо смех Нэппа над высказыванием относился к нему самому.

– Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать, сэр, – сказал Нэпп. – Никаких обещаний не даю. Но ведь нам точно не понравиться, если смерть хорошего морпеха окажется на нашей совести.

– Вот так и я рассуждаю, сержант-майор. Я знал, что вы меня поймёте.

– Благодарю, что заглянули, лейтенант. – Он поднялся вместе с Мелласом, они пожали руки. Сержант-майор проводил Мелласа до выхода из палатки.

– Ещё одна вещь, сержант-майор, – сказал Меллас.

– Сэр?

– Было бы немного неудобно, если б чёрным пришлось прислуживать за столами во время ужина.

Улыбка сержант-майора исчезла. 'Если они в наряде по кухне, то будут делать то, что прикажут. У нас здесь любимчиков нет'.

– Конечно, нет, – сказал Меллас. – И я восхищаюсь тем, что вы скорее взяли бы на себя ответственность за убийство, чем поступились бы своими принципами. Любая комиссия по расследованию оценила бы это.

Дыхание сержант-майора участилось. Он сглотнул. 'Я не говорил, что стал бы рисковать из-за убийства'.

– Конечно, не говорили, – сказал Меллас. – Я знаю это, сержант-майор. Я знаю, что вам больше меня не хочется оказаться в такой неловкой ситуации. Я действительно вам очень благодарен за помощь в этом деле. Спасибо, сержант-майор.

Меллас повернулся и вышел из палатки. Он аккуратно надел кепи и взял курс на взлётную полосу. Он не сомневался в том, как поступит сержант-майор.

***

Несколько часов спустя Меллас и другие офицеры бежали под дождём к большой палатке-часовне. Хок и Маккарти, – последнему явно не стало хуже от стекла в филейной части, – стояли снаружи под дождём. Хок молча покачал головой. Рядовой из взвода Маккарти в роте 'альфа', одетый в белую одежду, доставленную из Дананга, протиснулся мимо них с большой кастрюлей супа. Ему удалось слегка расслабить правую руку и показать Маккарти средний палец.

– Отсоси, Вик, – прошипел ему Маккарти. Паренёк скрылся внутри.

Свечи освещали внутреннее помещение, отбрасывая на предметы мерцающий жёлтый отсвет. Столы установили в форме буквы U и накрыли белыми скатертями. Начальник связи батальона высунул голову в проём: 'Лучше зайти внутрь и поискать свои именные карточки. К приходу полковника мы все должны быть готовы. Приказ Блейкли'. Он поспешил обратно.

Хок вздохнул и вошёл внутрь. За ним двинулись остальные.

Из-за дождя вентиляционные заслонки опустили, и внутри стало неуютно душно. Несколько рядовых ждали в дальнем конце, стоя у кастрюль с едой и потея под накрахмаленными белыми одеждами. Меллас отметил, что чёрных среди них нет.

Недолёт, стоявший в самом конце линии у большого блюда со стручковой фасолью, широко улыбнулся, увидев, как в палатку входят лейтенанты роты 'браво'. Меллас был счастлив его видеть, но спрятал улыбку и лишь слегка кивнул головой. Хок показал знак ястреба, и Недолёт, пошевелив прижатыми к бедру пальцами, ответил тем же знаком, гордо улыбаясь тому, что лично удостоился шутки Хока.

Меллас нашёл свою карточку напротив места Хока, между капитаном Коутсом, шкипером роты 'чарли', которого он в последний раз видел в отключке на мокрой посадочной площадке, и новым лейтенантом из роты 'альфа'. Лейтенант-новичок и Коутс любезно приветствовали Мелласа, который едва им ответил. Так Меллас хотел показать, что находится здесь против своей воли и потому сам себе не рад. Разговор забуксовал, и наступила неловкая тишина.

Напряжённость ослабла, когда в палатку вошёл Третий и отдал команду 'смирно'. Полевая форма Блейкли была густо накрахмалена, майорские листья сияли при свете свечей. Он стоял, как кол проглотил, и представлял собою импозантную фигуру. У Мелласа мелькнула мысль, что грёбаный хлыщ, без сомнения, станет когда-нибудь генералом.

Вошёл Симпсон, светясь от волнения и гордости. 'Господа, прошу садиться', – отрывисто сказал он. Стулья загремели по фанерному полу, и тридцать офицером разом сели. Блейкли кратко рассказал о традиции офицерских ужинов, в тосте поднял стакан, и официальная пьянка началась.

К тому времени, когда добрались до десерта, почти все выпили, по крайней мере, по бутылке вина на брата. Разговор перерос в гул, прерываемый взрывами смеха. Никто не заметил, как со стула поднялся полковник, чтобы произнести тост, заметил лишь Блейкли и зазвенел по стакану, призывая палатку к тишине.

'Как в сраном Ротари-клубе', – хмуро подумал Меллас.

Все голоса стихли кроме голоса Маккарти. Тот пил уже вторую бутылку и рассказывал новому второму лейтенанту свою любимую историю про Третьего: ' 'Но мы, мать твою, здесь, – говорит ему шкипер, – и мне по херу, что нарисовано в твоих чёртовых картах, мы-то здесь, а ты там, и я говорю тебе, что мы видим грёбаные огни на высоте 967'. А эта задница заявляет нам, да ещё по рации, что это невозможно, что мы не можем, нахрен, разглядеть того, что находится у нас перед нашими сраными мордами…'

Новый лейтенант потянул Маккарти за рукав, настойчиво кивая в сторону головного стола. Маккарти мрачно повернулся и, складывая руки, отпрянул назад. Третий объявил, что полковник имеет что-то сказать. Он не отводил взгляда с Маккарти.

Симпсон, слегка навеселе, коротко и официально улыбнулся. Наклонившись вперёд и упершись руками о стол по обеим сторонам тарелки, он пролил немного вина. Затем, не выпуская стакана, выпрямился. 'Господа. Первый батальон двадцать четвёртого полка корпуса морской пехоты прекрасно себя зарекомендовал здесь, во Вьетнаме. Я почтителен и горд, обращаясь к вам, офицерам, которые столь многим способствовали такой репутации. – Он понизил голос и посмотрел в десертную тарелку, где таяло мороженое, доставленное днём из Куангчи. – А также вспоминая офицеров, которые отдали самое дорогое своё достояние, пожертвовали всем, что имели, чтобы такая репутация могла и впредь оставаться гордой и величественной'.

– Он имеет в виду тех, кого укокошили, – прошептал Меллас новенькому лейтенанту, не поворачивая головы. Капитан Коутс ткнул ботинком в ботинок Мелласа.

– Мы приняли командование над этим батальоном в начале операции 'Катедрал Форест', – продолжал полковник, – с глубокого проникновения в ДМЗ, которое закончилось обнаружением значительного количества матчасти, значительными столкновениями и значительными жертвами. От 'Катедрал Форест' к операции 'Винд Ривер' у входа в Лаос. Я уверен, что многие из вас с любовью вспоминают наших 'товарищей' с Ко-Рока. – Около половины офицеров засмеялись. Хок был не из их числа.

– Итак, у нас есть собственная артиллерия. Есть базы огневой поддержки 'Лукаут', 'Пуллер', 'Шерпа', 'Марго', 'Сиерра', 'Скай-Кэп'. – Полковник помолчал. – И 'Маттерхорн'. – Он посмотрел на безмолвных офицеров. – Мы строим источники из стали прямо у гуков на заднем дворе. Мы отрезаем им возможность использовать свою транспортную сеть, заставляем их уходить дальше и дальше на запад, делаем поставки более и более трудными для их операций в населённых провинциях юга. – Симпсон здесь замолчал и поменял тон. – Мы просиживаем задницы вокруг Камло и, по моему мнению, отказались от своей миссии. – Он навис над столом. – Итак, господа, мы заканчиваем с политическим бредом. Отныне мы возвращаемся к своей настоящей работе – работе по сближению с противником и его уничтожению. Где бы он ни был. И, господа, я знаю, где он находится. Я знаю. – Он опирался на руки и пристально смотрел на офицеров, перебегая взглядом с одного на другого. Затем эффектно выпрямился, высоко поднял голову и расправил плечи.

Меллас поднял брови, наблюдая за Хоком напротив.

– Он вокруг Маттерхорна, – продолжал полковник. Глаза его сверкали. Он опять подался вперёд и упёрся маленькими красными кулачками о стол. – Да, чёрт возьми, у Маттерхона. Гуки там. Скрываются. И, господь свидетель, мы отправимся туда когда-нибудь и прикончим всякого жёлтого сукина сына. Нам приказали оставить Мттерхорн, против моей воли, против моего и моего начальника штаба трезвого расчёта, чтобы исполнить желания каких-то толстозадых политиканов из Вашингтона. Но каждый знак, – он подчёркивал слова взмахами кулака, – каждый факт разведданых, – он выпрямился и улыбнулся, – и мой грёбаный нюх, – он коснулся носа, – говорят мне, что СВА находится там и при том крупными силами. Но этот район наш, господа. Мы заплатили за него. Кровью. И мы заберём назад то, что нам причитается.

– Всё это хрень, – прошептал Меллас новому лейтенанту. – Ничего там нет кроме пиявок и малярии.

Коутс ткнул Мелласа под ребро и посмотрел на него. Меллас уставился на вилку.

– Мы вынуждены были оставить Маттерхорн до того, как закончили там свою работу, – продолжал Симпсон, – а морпехи никогда не оставляют работы незаконченной. Я обещаю вам, господа: я сделаю всё, чёрт побери, возможное, чтобы вернуть батальон туда, где он должен быть. Именно там будет идти сражение. Именно там я хочу быть. Именно там хочет быть и майор Блейкли, и я знаю, что именно там хочет оказаться и каждый боец этого батальона.

В этом месте Маккарти легонько отрыгнул, так, чтобы не услышали за головным столом.

– Итак, господа, – продолжал полковник, – я хотел бы предложить тост за лучший сегодня боевой батальон во Вьетнаме. За 'тигров Таравы', за 'замороженных избранных' Чосинского водохранилища. За первый батальон двадцать четвёртого полка корпуса морской пехоты.

Офицеры встали и повторили тост. Затем все сели одновременно с полковником, который получал поздравления от Блейкли за прекрасную речь.

Коутс повернулся к Мелласу, глаза его светились глубоким юмором. 'Остынь, лейтенант Меллас. Полковник Малвейни никогда не позволит ему даже приблизиться к месту. Ты ведь не будешь бросать целый батальон на участок, покрываемый вражеской артиллерией, которую мы по политическим причинам не можем выявить. Прибавь к этому неустойчивые из-за погоды поставки по воздуху. Вот в первую очередь поэтому-то Малвейни и убрал нас оттуда. Возвращаться на Маттерхорн? Не бывать этому'.

Меллас был удивлён. 'А я думал, ты кадровый', – сказал он, улыбаясь.

– Я и есть кадровый, лейтенант Меллас. Но я не тупица. И я ещё знаю, как держать язык за зубами.

***

На следующее утро Меллас проснулся от сильного ливня, лупившего по палатке. Релсник, нёсший дежурство в эфире, ссутулился под подстёжкой к плащ-палатке и смотрел в темноту. Первая мысль Мелласа была обнадёживающей. Под таким дождём не взлетит ни одна вертушка. Тот, кто вляпается в дерьмо, должен будет полагаться на что угодно, чтобы выбраться, только не на 'Белоголового орлана'. Он плотней запахнул плечи в подстёжку, не желая покидать её защищённости. Он оставался в уютном коконе, но постепенно начал проигрывать бой с мочевым пузырём. В конце концов, он сдался и выскочил под дождь отлить.

Когда он вернулся в палатку, Фитч уже встал и готовил кофе.

– Ни за что нам сегодня не вылететь, – сказал Меллас.

Фитч прищурился в темноту. Он повернулся к радисту: 'Эй, Сник, попробуй-ка получить прогноз погоды из батальона'.

Прогноз оказался неблагоприятным. Ожидалось, что ливень кончится ближе к полудню. Это значило, что вертушки смогут подняться.

Через час Меллас сидел в палатке снабжения и занимался бумажной работой, начиная написанием пресс-релизов для местных газет о деятельности местных парней по обработке запросов от 'Красного Креста' по установлению отцовства и кончая наведением порядка в выплатах бывшим жёнам, настоящим жёнам, женщинам, незаконно претендующим на роль жён, матерям и тёщам. Мелласу казалось, что половина роты вышла из неблагополучных семей и имеет в жёнах и родителях пьяниц, наркоманов, беглых, проституток и тех, кто избивает младенцев. Две вещи во всём этом поражали Мелласа. Первой был факт сам по себе. Второй, что все, казалось, прекрасно с этим справляются.

Курьер принёс небольшую стопку бумаг и радиограмм из батальона. Среди бумаг оказался приказ о переводе штаб-сержанта Кэссиди в роту снабжения. Меллас восхитился оперативности сержант-майора Нэппа. Он обернулся в сумрак палатки, где Кэссиди с двумя помощниками старался навести порядок в груде оборудования, и приготовился к тому, что должно было последовать. 'Эй, комендор, – сказал он, притворяясь взволнованным и поднимаясь из-за стола, – на тебя приказ о переводе из леса. Взгляни-ка на это'. Он шагнул вглубь палатки с третьим экземпляром приказа.

Кэссиди удивлённо посмотрел на Мелласа. 'Что? Дайте-ка посмотреть'. Медленно читая приказ, он насупил брови. Это была обычная форма о переводах многих людей. Тонкая факсимильная стрелочка указывала на его имя. Через всю распечатанную на мимеографе копию жирным шрифтом шли слова 'ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ ПРИКАЗ'. 'Ну, пиздец', – сказал он.

– Куда переводят, комендор? – спросил один из морпехов. Оба широко улыбались, радостные от того, что хоть кто-то покидает лес живым.

– Ну, пиздец, – снова сказал Кэссиди. Он сел. – В роту снабжения. Я ничего об этом не знал. – Он посмотрел на Мелласа. – Я не знаю, из-за чего мой перевод.

– Он, наверное, из дивизии или ещё откуда.

Кэссиди сказал: 'Сэр, хочу пойти посмотреть, чем буду заниматься. Мне никто ничего не говорил. Клянусь'.

– Конечно, комендор, валяй. Я тут покомандую.

Кэссили отослал морпехов поесть с приказанием, чтобы прислали вместо себя замену. Затем отправился знакомиться с новым командиром роты.

Одним из двух морпехов, которым удалось напроситься на работу в палатке снабжения, вместо того чтобы наполнять песком мешки под дождём, был Ванкувер. Они с дружком уже очень скоро шарили в сырых, часто покрытых плесенью рюкзаках, оставшихся после оправленных домой или погибших морпехов.

– Эй, Ванкувер, – сказал дружок. – Тут кое-что твоё.

Когда Ванкувер увидел длинную трёхгранную коробку, у него появилось предчувствие. То был его меч. Заказывал он его для хохмы. Он уже думал, что навсегда потерял его. И теперь он сказал, – но так, словно говорил кто-то другой: 'Господи Иисусе. Ого, да это же мой драный гуковский меч. Он всё время тут валялся'. Он рвал картон и вытаскивал длинную рукоять и ножны из узкой коробки. Схватившись за эфес, он со звоном выхватил меч из ножен.

Меллас обернулся на возглас Ванкувера.

– Посмотрите на мамочку, лейтенант, – крикнул Ванкувер. Широко расставив ноги, он стоял на двух брезентовых вещмешках и держал перед собою меч. Он резко рубанул воздух. 'Полyчите у меня теперь', – процедил он сквозь зубы.

К вечеру слух о мече Ванкувера разлетелся по батальону. Приятель Янковица из роты снабжения остановился возле площадки, где насыпали песком мешки, чтобы поведать об этом Янковицу. У Янковица возникло какое-то чувство безысходности, которое он не смог определить и которое быстро отправил в хранилище других чувств, подавленных им за последние полтора года. 'Сумасшедший мудак, – сказал он, улыбаясь. – Точно кого-нибудь завалит. Обожди только'.

– Угу, он может, – ответил товарищ, – но гуки вряд ли пользуются мечами. Они же не дикари.

– Да, но Ванкувер дикарь, – возразил Янковиц. Бойцы вокруг засмеялись. Дружок улыбнулся и продолжил свой путь. Янковиц грустно вернулся к куче грязи.

Весь день рота 'браво' вгрызалась в глину, наполняла зелёные пластиковые мешки и старалась забыть, что в любую секунду офицер из прохладного укрытия в Донгха или Дананге может вызвать вертолёты, которые унесут их на погибель в какое-нибудь безвестное место в джунглях. С каждым гребком лопаты они старались забыть, что в любой момент ротный джип может бешено пересечь узкую взлётную полосу и Поллак заорёт, что кто-то попал в засаду и рота 'браво' отправляется на выручку.

Янковиц тревожился так же, как и все. Он пытался думать о Сюзи, но ему с трудом удавалось вспомнить её лицо. Он стеснялся вытащить бумажник и взглянуть на фотографию на виду у всех, поэтому разрывался между желанием поступить так и нежеланием показаться глупцом. Ребята стали бы смеяться и назвали бы её очередной девчонкой из бара. Он не мог с этим согласиться. Он подписался ещё на полгода страха и грязи только ради того, чтобы провести тридцать дней с нею. Он бросился заполнять следующий мешок.

В 17:00, сложив лопатки, по двое и по трое все направились к палаткам. Бройер в очках, слегка запотевших от скопившейся на лбу испарины, догнал Янковица. 'Эй, Янк, – сказал он, протирая стёкла полой рубашки, – А что, есть у нас помощник для генерала?' Он говорил о бригадном генерале, который обитал с тактической группой 'Хоутел' и на чей флаг с одной звездой они любовались целый день, пока насыпали мешки для его блиндажа. Он нацепил очки на нос. Они сразу же съехали вниз. Раздражённый, он вернул очки на место, и тогда они снова стали запотевать.

Янковиц не ответил. Он думал о Сюзи и пытался отвлечься от вони дорожного масла, которым обрызгали дорогу, и от дыма, поднимающегося от усилий одинокого морпеха, жгущего фекалии в смеси с керосином в трёх обрезанных стальных бочках. Тем не менее, вопрос Бройера всё-таки дошёл до его сознания. Он посмотрел на Бройера. Когда Бройер появился на Маттерхорне, Янковица беспокоили и его тщедушное телосложение, и неуверенная манера разговаривать. Но теперь он за Бройера не беспокоился – нормальный грёбаный морпех. 'Разрази меня гром, если я знаю, Бройер. Генералу Найтцелю, наверное, нужен кто-то, чтобы управляться с бумажками'.

– А я слышал так, что ему нужен человек, чтобы управлялся с его боевыми действиями. Первый приказ, который он отдал, гласил, чтобы каждый застегивал рубашку на все пуговицы. Бли-и-ин.

Янковиц улыбался, слушая Бройера, который хотел, чтобы его 'блин' прозвучал дерзко. Когда прибыл предыдущий генерал, Янковиц уже находился в стране и ещё тогда слышал подобный скулёж. У Янковица имелся свой критерий определять, толков ли пусть не генерал, но любой офицер в этом отношении, и уже много раз случалось ему наблюдать того офицера в джунглях вместе с бойцами. Поэтому-то ему нравился полковник Малвейни. Стоял он как-то в карауле ночью на ВБВ, лило как из ведра, ни черта не видно, как вдруг слышит – подъезжает джип. Он подумал, что приехал Хок. Поэтому и окликнул: 'Какого хрена тебе тут надо?' И чуть не наложил в штаны, когда подошёл Малвейни, командир двадцать четвёртого полка морской пехоты. Старый мудак давай расспрашивать, сколько крыс прикончил, да проверил винтовку, да похвалил за то, что дело своё разумеет туго.

– А вот лейтенату Мелласу до лампочки, застёгиваем ли мы пуговицы на рубашках, – продолжал Бройер.

– Да. Только он уж тут не задержится.

– А ты здесь задержишься? – спросил Бройер немного погодя.

– Не знаю. У меня ведь есть девушка в Бангкоке, – улыбнулся Янковиц. – А ты?

– Я хочу по закону о военных поступить в Мэрилендский университет и получить работу на госслужбе. – Бройер заколебался. – Может быть, в госдепартаменте. – Он быстро глянул на Янковица узнать, какова реакция. Потом уныло улыбнулся. – Я думал, что служба морпехом хорошо отразится на моём резюме.

– Что такое резюме? – спросил Янковиц. Он заметил, как Бройер удивился тому, что он не знает такой мелочи, но старается не подавать виду.

– Им пользуются, когда ищут работу. Пара страниц, в которых описывается и твой опыт, и где ты ходил в школу. Ну, что-то вроде того.

Янковиц громко рассмеялся. Он представить себе не мог, зачем оно может ему понадобиться, чтобы получить работу.

Какое-то время они шли молча.

– Я слышал, сегодня вечером будет кино, – сказал Бройер. – И может быть даже девушка из 'Красного Креста'.

– Это старые слухи. Девушек из 'Красного Креста' дальше Дананга не пускают. Говорят, слишком опасно. Такой вот бред. Ещё из Дананга не пропускают грёбаный 'Бадвайзер' и надувные матрасы.

– Но кино ведь не слухи, – сказал Бройер.

– Клянусь, опять долбаное ковбойское шоу.

Бройер тихо засмеялся, и они продолжили путь в молчании. В небе над головой приветливо затрубили гуси, и оба задрали головы вверх посмотреть, как крохотная стайка в шесть птиц летит на север. Они остановились и провожали взглядом гусей до тех пор, пока те не затерялись в укрывших хребет Маттера облаках.

– Домой захотелось, – тихо произнёс Янковиц.

– Мне тоже, – ответил Бройер.

Когда они миновали последний изгиб дорожки перед их палаткой у взлётной полосы, Янковиц сказал: 'Ну, якорь мне в торец'. На земле, привалившись спиной к рюкзаку, сидел Арран. Рядом с ним лежал Пэт: пёс поднял голову и навострил красноватые уши, часто дышал и наблюдал за их приближением. Пэт вопросительно посмотрел на Аррана, и тот сказал: 'Валяй'. Пэт вскочил на ноги и потрусил навстречу – приветствовать Янковица и Бройера. Он ткнулся мордой Бройеру в пах, Бройер захихикал и взъерошил собачью шерсть. Пэт отскочил, забежал Янковицу за спину, стал тыкаться носом ему в икры и заставил Янковица тоже рассмеяться.

– Похоже, он выделяет вас, ребята, – отозвался Арран.

– Да, старый сачок, – нежно сказал Янковиц, гладя Пэта по голове. – Сколько ему понадобилось, чтобы подняться на ноги?

– А, около недели. Мы с ним просто свалили назад в разведвзвод отъедаться и набираться сил. – Он улыбнулся, встал на ноги и негромко прищёлкнул пальцами. – Мы прямо совсем отупели. – Пэт быстро подошёл к ноге. – Арран повернулся к Бройеру, кивнув на Янковица. – Этот бешеный засранец ещё натаскивает тебя?

Бройер хмыкнул: 'Ага'.

– Ты присматривай за ним, Бройер. Янк единственный двинутый придурок после меня, который подписался на продление срока службы в Наме. Конечно, он сделал это из-за одной цыпочки в Бангкоке, а не ради того, кто на самом деле будет стоять с ним бок о бок. – Он присел на корточки и, схватив Пэта за брыли, стал макать его носом в своё лицо. – Правда, мальчик? Правда, тупая овчарка? – Он поднялся. Всем было хорошо известно, что Арран дважды продлевал свой срок, потому что собак-разведчиков не передавали другим проводникам, и когда у тех заканчивался срок службы, собак пристреливали. Кто-то на родине заявил, что домой их возвращать опасно.

– Надолго к нам? – спросил Янковиц.

– Не так чтобы очень, не так долго, как вы будете играть в 'Балоголового, блин, орлана', – ответил Арран. – Нет нужды в четырёхлапом радаре, когда тебя бросают в самую гущу говна. – Он повернулся к Пэту. – Мы ведь специалисты, да, Пэт? – Пэт завилял хвостом.

– Что же ты тогда здесь делаешь? – спросил Янковиц.

– Мы завтра отправляемся с первым взводом роты 'альфа'. Их бросают в восточный конец долины реки Дакронг. Придётся много вынюхивать. – Он помолчал и улыбнулся. – Вы этого не слышали, иначе мне придётся вас расстрелять.

– Вшивые гуки и так уже обо всём прознали, – сказал Янковиц отнюдь не в шутку.

Наступила неловкая тишина. Янк понимал, что Арран пришёл, потому что снова уходит в джунгли и хочет попрощаться.

– Всё будет хорошо, – наконец, сказал Янк. – Чёрт, ведь Пэт у тебя одного.

Арран улыбнулся, посмотрел на Пэта, а потом, смущённый, на тучи. 'Надеюсь, вас, говнюков, не выхватят, – сказал он. – Мы ещё увидимся с вами на следующей операции'.

Они смотрели вслед Аррану и Пэту. И понимали, что, быть может, в последний раз.

В тот же вечер за ужином Блейкли и Симпсон прошли в начало очереди за едой, туда, где морепхи в наряде по камбузу хлюпали большими половниками еду на разносы. Один из дежурных брызнул каплей соуса на рукав Блейкли. Блейкли посмотрел на него, но промокнуть пятнышко не смог, потому что обеими руками держал разнос.

– Простите, сэр, – промямлил молоденький морпех.

Блейкли улыбнулся: 'Всё нормально, тигр. Просто не будь так чертовски нетерпелив'.

Блейкли проследовал за Симпсоном в отделение для офицеров и сержантов. Кто-то крикнул 'Смирно!', и все встали. Симпсон буркнул 'Вольно!', и все вернулись к еде, и пока Симпсон с Блейкли усаживались, разговоры временно поутихли. После того как они расположились, Блейкли поднялся снова и налил две кружки кофе. Он вернулся на место и сказал Симпсону: 'Я слышал, что прошлой ночью был ещё один подрыв, на юге. Вы слышали об этом, сэр?'

Симпсон, запивая кофе порцию спагетти, поднял глаза: 'Чёрт возьми, нет. Кого?'

– Какого-то лейтенанта-'мустанга' из третьего батальона. Три или четыре мудака вкатили гранату ему под койку, пока он спал. Кто-то заметил, как они убегали. Чёрные радикалы. Никаких доказательств, одно мясо.

– Вонючие тыловые уроды, – сказал Симпсон. – Если подобная херня случится здесь, я повешу каждого сукина сына от чёрной власти на его же яйцах. – Симпсон проглотил остатки кофе. – Нужно отправить в лес всех чёрных сукиных детей. Только так мы справимся с этим дерьмом. – Он заглянул в пустую кружку. – Что если по чуть-чуть той розовой португальской настойки?

Блейкли подошёл к шкафчику, в котором хранился полковничий ящик с 'Матэушем'. Он посмотрел сквозь москитную сетку туда, где ели рядовые. Отметил, что большинство чернокожих собралось в одном углу. Несколько мелких морщин легли на его чело. Он распечатал вино, вытащил пробку и налил два стакана. 'Пусть даруются тебе десять минут на небесах, пока чёрт не узнал, что ты помер', – подняв стакан, сказал Симпсон и сделал большой глоток. Блейкли было известно, что Симпсон гордится тем, что знает множество тостов на разных языках. Он подобающе улыбнулся и выпил. Симпсон отпил ещё. 'Хорошая вещь, мать её', – сказал он.

Блейкли предпочёл не проявлять ни согласия, ни несогласия. Помолчав немного, он сказал: 'Сэр, вы не думали, что, может быть, есть смысл ставить людей ночью в вашем расположении на пост?'

– Ты считаешь, что я трус?

– Никак нет, сэр. Но этот подрыв уже третий за два месяца. – Блейкли понизил голос и наклонился над столом. – До меня дошёл слух, что кто-то пытался убрать Кэссиди, нового главного сержанта, которого мы взяли из роты 'браво'. Именно поэтому, сказал мне сержант-майор, у него и возникла идея перевести его.

– Отчего же мы не расследуем грёбаный инцидент?

– Оттого, что чернокожий, который это сделал, оказался случаем церебральной малярии в роте 'браво'. Я не уверен, что нам следует ворошить это дело.

Симпсон нервно взболтнул вино в стакане: 'Хорошо, что в мире есть хоть какая-то справедливость. Как мудро со стороны Нэппа. – Он опрокинул вино в рот. – Пойду, разузнаю в оперативном центре. – Он встал, за ним поднялись все остальные. Он махнул рукой. – Вольно, господа'.

Одиноко сидя в палатке, которую делил со своим отделением, Янковицу не нужно было ходить в оперативный центр, чтобы знать, что происходит в районе действий полка. Внутренним взором он видел, как отряды в лесу устанавливают сигнальные ракеты и устраивают посты подслушивания. Видел, как тени в плащ-палатках и с рациями по двое и по трое скрытно выбираются из окопов. Он понимал, что может на время расслабиться. Что до рассвета 'задействования' отряда 'Бологоловый орлан' не случится. Подъём вертолёта ночью требовал слишком много планирования. Подразделения были предоставлены сами себе.

Он достал свой дембельский плакат и аккуратно замазал ещё один день. Он находился во Вьетнаме уже двадцать два месяца. Ладно, на самом деле девятнадцать и три четверти, если вычесть первую неделю увольнения в Бангкок, когда он познакомился с Сюзи, и два тридцатидневных отпуска. Он достал бумажник и посмотрел на фотографию Сюзи, которую сделал, когда она уснула в его постели в гостинице. Он попробовал вспомнить запах её волос, но это оказалось ещё трудней, чем вспомнить её лицо. Всё, что он мог обонять, – это нафталин и пропитку обвислой палатки.

Он направился к котловану, наскоро переделанному в небольшой открытый кинотеатр. На старых ящиках и коробках там уже сидело около сотни человек. Началась морось, но она была тёплой, не то что морось в горах, и Янковиц едва её заметил. Он засунул руки в карманы и ждал начала фильма. Но ничего не происходило. Кинопроектор молчаливо простаивал, и морские пехотинцы ждали, когда кто-нибудь явится с кинолентой.

Через пятнадцать минут толпа уже теряла терпение. Голоса стали громче. Швырнули пивную банку, и вскочил один из бойцов, чтобы принять вызов, и его тут же осадили товарищи. Открыли ещё пива. В левой стороне кинотеатра образовалась группа чёрных. Поднялся белый морпех, чтоб отлить, и ему нужно было либо пройти сквозь эту группу, либо обогнуть её.

– Эй, засранец, я ни для кого не двигаюсь, пока сам не захочу, – сказал Генри.

Толпа стихла.

Генри приблизил своё лицо к лицу белого парня почти вплотную. Белый отступил на шаг, но дальше двинуться не смог из-за сидений за своей спиной. Поднялись несколько белых ребят и подошли к нему, предлагая молчаливую поддержку. Несколько чернокожих перегруппировались и образовали полукруг вокруг этих двоих, которые пожирали друг друга глазами. Янковиц заметил в группе Бройера и Джексона, был там и Китаец.

На дальней стороне свободного пространства, где беседовал с Ванкувером, поднялся Крот. Оба перебросились взглядами и отвели глаза. Крот стал пробираться вдоль полукруга, держась ближе к глиняной стенке котлована.

Янковиц уже видел раньше, как всё начинается. Каждый боится оказаться отрезанным от своей расы. Драка вспыхнет, и втянутся обе стороны, и никакое количество времени, проведённого вместе в джунглях, не сможет сокрушить барьер. У Янковица не было никаких соображений, что делать, но он бессознательно устремился туда, где, нацелясь на позицию, Крот обходил полукруг. Белые парни под тем же нажимом, что и Крот, постепенно смещались к своему цвету, не желая отстать от него, когда всё начнётся. Янковиц зашипел Кроту: 'Убирайся отсюда нахрен, Крот. И ты тоже, Ванкувер. Просто уходите отсюда к чёртовой матери'.

Крот посмотрел на группу братишек, собирающихся на одной стороне, потом на Янковица. Грустно покачал головой и продолжил путь к своим.

Янковиц повернул голову посмотреть, что делает Ванкувер. Тот, как и Крот, понимал, что он один из лучших бойцов и потому должен поддержать свой цвет кожи в заварухе. Он продвигался к группе, окружавшей белого морпеха. Янковиц видел, что хоть они и были товарищами в лесу, здесь, в цивилизации, дружба оказалась невозможна.

Янковиц побежал к проектору и рванул за шнур маленького бензинового генератора. Кашель движка разорвал тишину. Бойцы обоих цветов кожи – кто обернулся узнать, что за звук, кто посмотреть, не подошёл ли офицер, кто сообразить, как увернуться от предстоящего насилия. Янковиц включил камеру, и на брезентовом экране отразился яркий белый квадрат. Затем он молча встал поперёк потока белого света и изобразил на экране тень птички. Несколько парней нервно засмеялись.

– Нормально, Янк, – закричал кто-то.

– А ты только птиц умеешь делать?

– Нет, твою мать, – ответил он. И тут же начал говорить. – У меня есть девушка в Банг-гонококке. Мамой клянусь, вы не видали такой девчонки. – Тень вдруг изобразила две широко раскинутые ноги. – Я в Наме уже восемнадцать месяцев и двадцать семь дней. – Вместо ног появился подрагивающий эрегированный пенис. – Конечно, жалкие паскудники, я только что провёл в Банг-гонококке тридцать дней. – Пенис поник, раздался смех. – Но вот вам милашка. – Снова появились ноги, пенис стал медленно подниматься, упал, затем, подбадриваемый возгласами морпехов, поднялся снова. – Я бы проложил сорок миль провода по долине Ашау, только чтоб услышать, как она журчит в телефон. – Пенис напрягся, и возгласы сотрясли толпу.

Белый парень, который шёл отлить, продолжил путь, получив лишь хмурый взгляд от Генри. Вскоре все ребята уже тянули руки к свету и показывали фигуры на экране, получая грубые, полные сарказма комментарии, сопровождаемые хлопками открываемых пивных банок. Голоса слились в один сплошной гул.

Полный адреналина, Янковиц сел, чувствуя безмерную тоску по Сюзи, по её гладкой смуглой коже и длинным чёрным волосам. Подошёл Ванкувер и протянул ему пиво. 'Чуть было не было, Янк. Вот была бы катавасия, а?' Подошёл и Джейкобс и положил руку на плечо Янковицу.

Экран вдруг погас.

Толпа издала вой, люди оборачивались в темноту за спиной. У проектора стоял комендор-сержант из обслуживания базы и под мышками держал две большие коробки с фильмом.

– Ну ладно, кто включил грёбаный генератор? – Изображавшие фигуры парни тихонько нырнули в толпу.

Воцарилась тишина.

Голосом, долгие годы привыкшим повелевать, человек заговорил опять: 'Если я не увижу мудреца, который включил этот сраный генератор, то сегодня фильма не будет'.

Прокатился ропот недовольства. Комендор-сержант поглядывал по сторонам, дивясь разлившемуся в воздухе ощущению бунта, но с ещё большей решимостью раскусить, в чём дело: 'Мне всё равно, сколько это займёт времени, девушки, прежде чем одна из вас подойдёт сюда и скажет, что включила генератор, потому что я это кино уже видел. Даю ещё минуту и ухожу'.

– О, чёрт, – тихонько сказал Янковиц. Он устало поднялся с места и посмотрел на человека. – Это я включил грёбаный генератор, комендор. Фильм должны были начать в 19:30, поэтому я решил, что начну-ка я его вовремя.

– Подойди сюда, морпех.

Янковиц медленно приблизился к комендор-сержанту. От его дыхания разило спиртным. Сержант достал блокнот и ручку: 'Назови своё имя, звание и подразделение, морпех. А потом я хочу, чтоб ты унёс отсюда свою задницу. Тебе ясно?'

Янковиц сообщил ему всё, что тот хотел, и пошёл прочь. Ванкувер вызвался было пойти с ним, но Янк сказал ему вернуться и смотреть фильм. Ему хотелось побыть одному.

Янковиц шёл по тёмной дороге к палаткам и думал о Сюзи, чувствуя, что принёс её в жертву, ну или какую-то её часть в себе. Он услышал, как за спиной начался фильм. Он обернулся: на экране стоял небритый человек, завёрнутый в мексиканское пончо; уперев руки в бока, ближе к паре шестизарядных пистолетов; в зубах он сжимал тонкую сигариллу. Музыка заиграла громче, и человек двинулся к ограде корраля, на которой сидели другие люди, все с оружием наготове. Экран взорвался буйством, когда человек выхватил пистолеты и перестрелял всех сидевших на ограде. У морских пехотинцев вырвались насмешливые восклицания. Янковиц с отвращением отвернулся и продолжил путь. Он оказался прав: ещё одно вонючее ковбойское шоу.

Китаец, приоткрыв рот от размышлений и удивления, смотрел, как Янковиц исчезает в темноте. Он понял, что только что стал свидетелем большого мужества и мудрости. 'Вот так грёбаный Янк, чувак, – мысленно сказал он себе. – Ну и грёбаный Янк'. На ум пришло, что они вместе с Янком в джунглях с самого появления его в Наме, но он так никогда и не поговорил с Янком по-настоящему. Ему вдруг захотелось, чтобы Янк стал его другом, но понимал, что это невозможно. Он посмотрел туда, где в окружении чернокожих сидел Генри и купался в их восхищении. Казалось, Генри стал выше ростом, а сам Китаец остался ни с чем. Лицо Китайца опять запылало при воспоминании о том, как Генри пренебрёг оружием и как прыснули его дружки. Китаец понял, что в данный момент игру выигрывал Генри, а он сам должен с этим мириться. Он чересчур сильно прогнулся и не знал, как исправить положение.

В то время как Янковиц покидал кинотеатр, Поллини стоял на ящике и надраивал большой алюминиевый бак в исходящей паром воде. Вик, боец из взвода Маккарти, работал рядом с ним. Их головы были на одном уровне, только ноги Вика стояли на земле.

– Никогда не думал, что мне понравится чистить кастрюли, – сказал Вик.

– Но не мне, – сказал Поллини. – Лейтенант обещал мне, что я буду на камбузе только месяц.

– 'Только месяц'? – выпалил Вик. – У тебя целый грёбаный месяц? Маккарти дал мне лишь неделю. У меня осталось всего два дня, и если 'альфа' окажется в херовых камышах к послезавтрему, мне придётся идти вместе с ними. Как тебе удалось выцепить целый месяц?

Поллини пожал плечами и ухмыльнулся – его обычный ответ в любой ситуации, с которой он не мог совладать.

– Я скажу тебе, почему ты получил целый сраный месяц, – сказал Вик, явно горячась из-за несправедливости. – Это потому что они не хотят видеть твою жопу там, рядом с собой, вот почему.

– Подошла моя очередь, – с жаром сказал Поллини.

– Отвали. Твоя очередь! Никому не дают наряд по камбузу на сраный месяц. Никто не может так лизнуть задницу, чтоб такое организовать. – Вик вернулся к чистке огромный бак. – Недолёт, – сказал он, – ты хорошо устроился. Остальные умоляют, чтобы их отправили в тыл, а у тебя есть люди, которые сами стараются тебя туда отправить. Чувак, ты некисло устроился.

Поллини улыбался. 'Ага. Думаю, что так', – сказал он.

– Зачем же ты записался в морпехи, Недолёт?

– Мой отец был морпехом, – гордо ответил Поллини. – Он воевал в Корее.

– Это всё объясняет.

– Объясняет – что?

– Почему мы проиграли вонючую войну в Корее. Клянусь, ты весь в папашу, ведь так? – Вик снова рассмеялся, довольный собой.

Ответа от Поллини не последовало. Если бы Вик смотрел на него, то видел бы, что Поллини до боли стискивает зубы и едва сдерживает слёзы. В руках Поллини появился большой стальной черпак. Ухватившись за него обеими руками, он врезал с разворота Вику и попал по левой щеке и кости над левым глазом. Вик, хватаясь за лицо, взвыл от боли, а Поллини поднял кастрюлю горячей воды и окатил ею Вика. Потом выскочил из палатки-столовой в темноту и замахнулся тяжёлым черпаком на морпеха, спешащего внутрь.

Вик стоял столбом, кровь и мыльная вода стекали по лицу.

– Господи боже, – сказал морпех. – Что с тобой?

– Недолёт съездил мне грёбаным черпаком.

– Да ты что! – испуганно сказал морпех. – Я позову санитара.

– Не надо никакой шумихи. Я сам найду себе санитара.

– Как скажешь. А что случилось-то? – Морпехи, стоявшие в наряде по кухне, стали собираться в палатке, где мыли посуду.

– Ничего, – зло огрызнулся Вик. – Валите отсюда нахрен и дайте мне домыть проклятые кастрюли.

– Конечно-конечно. – Вика оставили одного, и он уставился на перевёрнутую кастрюлю на грязном полу. Он наклонился её поднять. – Прости меня, Недолёт, – еле слышно сказал он.

Меллас и Гудвин решили посетить новый офицерский клуб возле оперативной группы 'Оскар'. Они пошли прихватить с собою Хока, но Хок только что купил ящик пива. Вместе они решили немного размяться алкоголем за палаткой Хока, подальше от пары офицеров-новичков, только что присланных из Куангчи.

Час спустя тройка ещё оставалась на прежнем месте. Ящик стоял на три четверти пустой. 'Можешь себе представить', – сказал Хок, глядя в своё пиво.

– Представить – что? – спросил Меллас. Язык его уже цеплялся за слова.

– Я говорю, можешь ли ты представить, что грёбаный Третий получил медаль за то, что болтался в 'Хьюи' у Ко-Рока, в то время как мы там полной ложкой хлебали дерьмо?

– Бред какой-то. – Меллас сплюнул, и плевок угодил в полупустой ящик, вместо того чтобы упасть рядом с ним, как он метил. – Я до сих пор не получил сведений о медалях Ванкувера и Шулера.

– Они рядовые. На них надо больше времени.

– Так-то, Джек, – сказал Гудвин.

Хок открыл очередную банку, и Меллас увидел, как пена самодовольно поползла по бокам банки ему на ладони. 'Медаль вручили за то, что сплотил деморализованную роту и рисковал жизнью, координируя её отход под вражеским огнём. Вот капитан Блэк не получил очка за то, ходил на дело и вытаскивал из заварухи жопу Фридландера'.

– Говно всегда на плаву, Джек, – сказал Гудвин.

– Войну ведёт кучка мудаков, – сказал Меллас.

– Ты почём знаешь? – спросил Хок.

– Нас убивают, а они заседают по Парижам и лаются за столами круглыми, за столами квадратными.

– Так то дипломаты, а не мудаки, – сказал Хок.

Гудвин распечатал банку пива и лёг на спину. Лёгкая дымка легла на его лицо.

– Это они отвечают за вонючую войну, так? – сказал Меллас.

– Так, так, – сказал, кивая, Хок.

– И война настолько испоганена, что должна вестись кучкой мудаков. Правильно?

– Правильно, мать их, Джек, – сказал Гудвин. Хок согласился.

– Значит… – сказал Меллас.

– Значит – что? – спросил Хок.

– Значит… – Меллас прикончил банку пива. – Не могу я, нахрен, вспомнить, что я хотел доказать, но люди, которые ведут эту херову войну, – кучка мудаков.

– Выпью за это. Чертовски правильно. – Хок откинулся назад, высасывая остатки пива.

– А я выпью за что хотите, – неясно пробормотал Гудвин.

Наступило молчание. Влажный ветерок веял в темноте и трепал стенки палатки, вызывая случайные проблески света. Меллас со смаком орыгнул; голова счастливо кружилась, он не совсем понимал, где находится, не считая того, что лежит на мокрой траве под лёгким дождиком.

Долгая мощная очередь автомата АК-47 распластала троицу на животах, заставив отбросить в сторону пивные банки. Из окружавших палаток к блиндажам побежали бойцы, некоторые подпрыгивали на ходу, стараясь попасть ногами в штанины. АК затарахтел опять, и над головами трёх лейтенантов с вальяжным рокотом пролетел рикошет. Хок свернулся вокруг ящика пива, защищая его от пуль. В расположении батальона раздавались крики.

– Что ты думаешь? – крутя головой, спросил Меллас. Хок пожал плечами и открыл три банки: 'Если это грёбаные минёры, то им нужны сраные вертолёты. Только я не грёбаный вертолёт. И я что-то не припомню, чтобы минёры ходили в атаку поодиночке'.

Все трое сели и наблюдали за сумятицей. К блиндажу оперативного центра, склонив голову почти до земли и выкрикивая приказания бойцам, пронёсся Блейкли и скрылся в блиндаже.

– Эй, Джейхок, – позвал Гудвин.

– А?

– Как думаешь, какую медаль получат Шестой и Третий за этот случай?

– 'Военно-морской крест', – сказал Хок, – а, может, и выше. – Хок поднёс руку к губам и изобразил насмешливое фыркание фанфары.

Небольшая фигура ползком появилась за офицерской палаткой. Все замерли, понимая, что у них нет винтовок; пивное молодечество улетучилось. Человек, спиной к ним, подбирался к палатке.

Гудвин двинулся очень медленно и махнул Хоку с Мелласом, призывая, чтоб они катились в его сторону. Он показал на высокую траву за спиной.

Фигура уже ползла за задней стенкой палатки. 'Эй, лейтенант Хок, – прошептала фигура палатке.

– Эй, лейтенант Джейхок, это Поллини, сэр'.

– Господи, Джек, – простонал Гудвин.

– Недолёт, чёртов тупица, – зашипел Хок. – Иди-ка сюда.

Поллини развернулся. 'Что вы, ребята, делаете в кустах?' – громко спросил он. Он наугад направился к ним. С ним был АК-47, который вынес Ванкувер из прерванного разведрейда Мелласа.

– Сюда, Поллини, – свирепо прошептал Меллас. – Как ты думаешь, где ты находишься? В Центральном, нахрен, парке? Прижми задницу к земле, пока никто не увидел.

– О, лейтенант Меллас, сэр, – громко сказал он, подошёл и уселся. Хок забрал автомат; от Поллини разило, как от бастующей винокурни в самую жару. Глаза его слегка затуманились, из уголка рта просочилась слюна.

Мелос пришёл в ярость: 'Эта штуковина может упечь тебя на губу на долгие месяцы. Что ты, по-твоему, делаешь?'

Поллини поскрёб в макушке и беспечно сказал: 'Просто веду огонь по этому месту'.

– Зачем, Поллини? – спросил Хок.

– Разве это неправильно? – ответил он. – Разве не этим занимается ничтожество? – Он поднялся и стоял, заметно покачиваясь. – А, вот, господа. – Он сунул руки в карманы и выудил на свет набитый магазин. – Вот что заставляет хреновину бабахать. – Он засмеялся.

Гудвин свалил его наземь.

Вдруг Поллини разрыдался в пьяной истерике. Он свернулся к клубок и захлюпал: 'Я не хочу быть ничтожеством. Я хочу быть хорошим морпехом. Я хочу, чтоб мой отец мною гордился'.

– Кто сказал, что ты ничтожество? – спросил Меллас, чувствуя неловкость за прежние свои подшучивания над Поллини. – Эй, да не рыдай ты так, – сказал он мягко. – Слушай, Поллини, не плачь.

Сквозь рыдания последовал рассказ.

Меллас положил руку Поллини на спину. Он не знал, как поступить и повернулся к Хоку: 'Но почему он так расстроился? Гонялся за парнем с черпаком на перевес?'

– Его отец погиб в Корее.

Меллас застонал. 'Разве мало дерьма на этой войне? Нам ещё разбираться с говном Кореи?' – Он медленно покачал головой. Неужели всё повторяется – снова, снова и снова?

В конце концов, Поллини провалился в одурманенный сон. Три лейтенанта прикончили ящик пива, наблюдая, как батальон возвращается в нормальное состояние. Много спустя, когда всё стихло, Гудвин забросил Поллини на плечо, Меллас взял автомат, и они отправились к зоне высадки, где уложили Поллини на койку.

На следующий день Меллас снял его с наряда по камбузу.

В тот же день 'Белоголовый орлан' был брошен в бой. И не без осложнений.

Батальонному врачу лейтенанту Морису Уизерспуну Селби, ВМС США, до чёртиков надоела грязь, отсутствие льда, антисанитарные условия, а также однообразные циклы малярии, дизентерии, инфицированных укусов пиявками, тропическая язва, паховое воспаление кожи, больные спины, больные руки, больные головы. Особенно он устал от больной головы рядового 1-го класса Мэллори. Мэллори только что вернулся с осмотра единственным психиатром в 5-ой школе полевой медслужбы в Куангчи с диагнозом, в котором говорилось, что у него пассивно-агрессивное расстройство личности и что ему следует научиться жить со своими мигренями. Также поступили сведения от дантиста той же школы, что Мэллори установлены защитные коронки и что Мэллори годен к службе, но по возвращении в Штаты должен обратиться к врачу и поставить мост.

– Послушай, я занят, – сказал Селби санитару 1-го класса Фостеру. – Просто дай ему побольше дарвона и пусть выметается из больнички.

– Кажется, он сильно на взводе, сэр.

– Чёрт побери, я осматривал его страшную голову, пока не посинел. Меня учили на хирурга, а не на психиатра. – Селби взял бутылочку с аспирином и кинул в рот четыре таблетки, не заботясь о воде. – Скажи ему, что лазарет начинает работу в девять ноль-ноль. И дай мне уже заняться работой. Ты понял, Фостер?

– Слушаюсь, сэр. – Фостер помолчал, ожидая, когда Селби усядется за грубый стол и закроет лицо руками. – Сэр?

– Что ещё, Фостер?

– Вы осмотрите его в девять ноль-ноль? Не думаю, что ему захочется столкнуться с одним из нас, санитаров, и принимать от нас дарвон. Он и так ест его, как конфеты.

– Чего ты от меня хочешь, чтобы я держал его за ручку? У меня здесь уйма народу, которого я могу вылечить, и я устал принимать его. Нет. Я не буду его принимать.

– Понял, сэр. – Фостер подошёл к выходу из палатки. Мэллори сидел на лавочке, положив лоб на руки; его снаряжение было свалено у ног. На рюкзаке лежал пуленепробиваемый жилет и пистолет 45-го калибра.

– Рядовой Мэллори, – сказал Фостер.

– Да.

– Я поговорил с лейтенантом Селби, и он сказал, что больше ничем не может тебе помочь.

– Они все так говорят. Что здесь происходит, а?

Фостер вздохнул: 'Мэллори, я не знаю, что ещё тебе сказать. Если тебе в Куангчи не смогли помочь, то здесь мы точно тебе не поможем'.

– У меня башка раскалывается.

– Я это знаю, Мэллори. Всё, что я могу, – это дать тебе…

– Вонючие таблетки, – закричал Мэллори, поднимаясь. – Мне не нужны сраные таблетки. Мне нужна помощь. А этот ублюдочный доктор динaмит меня, и я устал от этого. Я устал, ты слышишь? – Он почти заскулил. – Как же я устал!

Из-за перегородки прошёл Селби. 'Ты сейчас же уберёшься из лазарета, морпех, – сказал он, – и если твоя жопа не отвалит от этой двери через пять секунд, я представлю это как неподчинение прямому приказу'.

Мэллори, морщась от боли, вскрикнул и схватил лежавший у ног пистолет. Он взвёл курок. 'Моя голова раскалывается, и я хочу, чтобы её поправили'. Пистолет уставился в живот Селби.

Селби медленно попятился. 'Ты огребёшь кучу проблем из-за этого, морпех', – нервно сказал он.

– У меня болит голова.

Фостер начал потихоньку двигаться к двери. Мэллори направил пистолет на него: 'Куда это ты собрался?'

– Давай я найду полковника или кого-нибудь ещё. Может, они смогут что-то сделать. Как вы думаете, лейтенант Селби?

– Да-да, – сказал Селби. – Может быть, мы могли бы отправить тебя в Дананг. Может, в Японию. Я понятия не имел, что ты…

– Что ты заткнёшься, – сказал Мэллори. – Понятия у тебя не было. Правильно. У тебя не было понятия, пока я не встал здесь и не ткнул дулом в твою жирную рожу. У тебя, мать твою так, нет, нахрен, понятия.

– Послушай, я прямо сейчас напишу приказ, чтоб тебя отправили в Дананг.

– Ты можешь это сделать?

– Конечно, могу. Фостер всё напечатает, правда, Фостер?

– Так точно, сэр. Правда.

– Хорошо. Садись и печатай, – сказал Селби Фостеру. Стало ясно, что ярость Мэллори проходит. Селби видел, что Мэллори больше не знает, что делать с пистолетом и как выпутаться из истории.

Фостер вставил три формуляра, переложенных калькой, в пишущую машинку и усиленно застучал по клавишам. Селби неподвижно стоял возле стола Фостера и старался собрать всё своё мужество, чтобы посмотреть на Мэллори. Кончилось тем, что он сделал вид, будто читает то, что печатает Фостер.

Санитар 3-го класса Милбэнк, возвращаясь с завтрака и насвистывая, подошёл к небольшой дорожке, ведущей в медпункт. Он застыл на месте, когда Фостер закричал: 'Приёма до девяти ноль-ноль нет, морпех'.

– Что? – сказал Милбэнк. Через открытую дверь он видел Фостера и нервно застывшего возле него Селби.

– Ты знаешь правила, морпех. Девять ноль-ноль. У нас тут дел невпроворот. Отчаливай.

– Конечно. – Озадаченный Милбэнк сошёл с дорожки. Он тихонько подошёл к палатке сбоку. Внутри стояла абсолютная тишина. Потом он услышал угрожающий голос: 'Куда собрался?'

– Мне надо посмотреть правильный код на приказ, – ответил голос Фостера, слегка замедленно и чётко. – Он вон там, в том журнале.

Милбэнк осторожно заглянул под стенку палатки. Она заканчивалась в полудюйме от земли. Он разглядел выцветшие ботинки боевого морпеха и каску среди какого-то снаряжения с эвакуационным номером М-0941. Эвакономер состоит из первой буквы фамилии бойца и четырёх цифр его серийного номера. Потом он увидел пистолет в чёрной руке. М – Мэллори. Это тот угрюмы грёбаный пулемётчик с мигренью, из роты 'браво'.

Милбэнк помчался к палатке-столовой и нашёл там штаб-сержанта Кэссиди, который счищал остатки завтрака в мусорный бак. 'Мэллори навёл пистолет на Дока Селби и Фостера, – сказал он. – Там, в медпункте батальона'.

– Зови сюда лейтенанта Фитча, немедленно, – сказал Кэссиди и побежал к медпункту.

Милбэнк не знал, в какую сторону идти. Он заметил Коннолли и крикнул ему: 'Мэллори навёл оружие на Дока Селби. Давайте сюда побыстрей своего шкипера'. Все в столовой прекратили есть. Коннолли посмотрел на свою кружку с кофе, зажмурил глаза, а потом побежал ко взлётной полосе.

Кэссиди подбежал к медпункту, Милбэнк следом за ним. 'Его видно в щель под палаткой', – прошептал Милбэнк. Кэссиди хмыкнул. Он упал на землю и заглянул в узкий проём между стенкой палатки и грунтом. Он увидел камуфляжные штаны Мэллори, затем нижнюю часть пистолета.

Он тихонько обошёл палатку и вошёл внутрь. Мэллори от удивления отступил на шаг назад.

– Отдай его мне, Мэллори, – сказал Кэссиди.

– Говорю же, у меня болит голова. Я выметаюсь отсюда.

– Отдай мне грёбаный пистолет, нето я запихаю его тебе в грёбаную цыплячью глотку.

Мэллори затряс головой и словно превратился в капризного ребёнка: 'Она у меня болит'.

Кэссиди подошёл к нему, забрал пистолет и бросил его Селби, который, вместо того чтобы поймать пистолет, просто закрыл лицо руками. Пистолет брякнулся на пол. 'Они без обоймы не стреляют, лейтенант Селби, сэр, – сказал Кэссиди. Он упёр руки в бока и уставился на Мэллори. – А ты, ты, мерзкая пародия на человека, мне следовало бы отвинтить тебе башку. – Вдруг Кэссиди сделал резкий выпад и врезал Мэллори кулаком в живот. Мэллори согнулся пополам. Кэссиди, остывая, поднял пистолет, подошёл к вещам Мэллори, нашёл обойму и вставил её в рукоятку. Он навёл пистолет на Мэллори. – А вот теперь он заряжен, недоумок. Вставай'.

– У меня есть права, – пробормотал Мэллори.

– Только это тебя и спасает, тошнотик, – сказал Кэссиди. – Топай давай.

Кэссиди провёл Мэллори мимо толпы морпехов к пустому металлическому контейнеру и втолкнул его внутрь. Только он сунул стальную шпильку в скобу тяжёлой двери, как на ревущем джипе примчались Фитч с Поллаком. От оперативного центра спешил майор Блейкли.

– Что за херня происходит? – спросил Фитч.

– Это всё мудак Мэллори.

– Что здесь происходит, сержант Кэссиди? – спросил Блейкли, отдуваясь после бега.

– Как я только что доложил шкиперу, сэр, это всё рядовой Мэллори. Он в медпункте наставил пистолет на лейтенанта Селби. Я запер его жопу в этом грузовом ящике.

– Я думаю, там от него не будет проблем, – сказал Блейкли, улыбнувшись.

Фитч нерешительно улыбнулся, снял кепи и провёл рукой по волосам. 'Раненые есть?' – спросил он.

– Никак нет, сэр, – ответил Кэссиди.

– Но мы ведь не можем его просто так оставить в контейнере, – полувопросительно сказал Фитч.

– Пока оставь его там, – быстро ответил Блейкли. – Полезно видеть, что здесь кого-то укрыли за правонарушение. Кроме того, у нас назревает ещё одна ситуация, и я хочу, чтоб ты послушал.

Фитч аккуратно вернул кепи на голову. 'Поговорим об этом позже, сержант Кэссиди', – сказал он. Они с Блейкли ушли.

Кэссиди бросил пистолет бойцу из роты снабжения: 'Шаффран, стреляй в любого, кто попытается освободить этого недоумка. Просто следи, чтобы он там не окочурился. Не выпускать его оттуда, пока не скажу', – Кэссиди направился прочь.

– Даже поссать не выпускать, сержант Кэссиди? – крикнул Шаффран ему в спину.

– Пока я не скажу, дубина.

***

Двадцать минут спустя Меллас получил приказ привести 'Белоголового орлана' в боевую готовность. Причиной оказалась разведгруппа с позывным 'Свит-Элис'. Она отходила, ведя бой к югу от Маттерхорна с подразделением численностью до роты. В группе 'Свит-Элис' значилось шесть морпехов.

Меллас радировал известие рабочей партии, трудившейся возле оперативной группы 'Оскар'. Что-то глубоко внутри него всколыхнулось, когда он увидел, как бегут морпехи вниз по холму, на котором только что наполняли мешки. Сжимая в руках лопатки и рубашки, они мчались через мокрую взлётную полосу: бежали к своему снаряжению, бежали, возможно, навстречу своей смерти.

– Semper Fi, братишки, – прошептал про себя Меллас, впервые понимая, чего требует слово 'всегда', если имеется в виду то, что сказано. Он вспомнил разговор, завязавшийся однажды вечером после танца в университетской столовой между его друзьями с их зазнобами. Они толковали о тупости военных и их глупом кодексе чести. Он тогда присоединился к разговору, смеялся вместе со всеми, скрывая тот факт, что несколько лет назад записался в морскую пехоту, и не желая, чтобы о нём думали так же плохо, как об остальных военных. Всё равно, защищённые своим классом и полом, они бы никогда не узнали этого. Теперь же, глядя на морпехов, бегущих по посадочной зоне, Меллас понимал, что никогда больше не поддержал бы тот циничный смех. Что-то изменилось. Люди, которых он любил, шли на смерть, чтобы придать значение и вдохнуть жизнь в то, что он всегда считал бессмысленными словами из мёртвого языка.

Колени Мелласа дрожали. Руки тряслись, когда он застёгивал лямки рюкзака и проверял пружины в обоймах. 'Проверьте, чтобы все фляги были полны, – говорил он комадирам взводов. – Никогда не знаешь, когда в следующий раз найдёшь воду'.

Фракассо метался взад и вперёд, точно зверь в клетке. В руках он держал несколько завёрнутых в полиэтилен карточек, на которых записал инструкции, как вызывать артиллерийский огонь и удар с воздуха.

– Не переживай, Фракассо, – сказал Меллас. – Когда понадобится артиллерия, ты её вызовешь. Только помни, что им нужно знать три вещи: где находишься ты, где находятся гуки, а потом просто скажи им, перелёт или недолёт. – Фракассо, глядя на свои аккуратно приготовленные карточки, засмеялся. – Спрячь их в карман, если тебе от этого будет легче, – сказал Меллас, словно имел больше боевого опыта, чем было на самом деле.

Они с Фракассо разом обернулись, услышав, как к ним кто-то бежит. Это был Китаец. 'Мэллори посадили в грёбаный ящик, как какое-то животное, – закричал он Мелласу. – За такое дерьмо они должны ответить'.

Меллас поднял руки ладонями к Китайцу. Жест слегка остудил Китайца. 'Он навёл блядский пистолет на чёртова доктора, – спокойно сказал Меллас. – Чего ты от меня-то хочешь, поменять для тебя грёбаные правила?'

– Его не должны сажать в ящик как животное. Такие, нахрен, правила.

– Китаец, у нас нет времени на эту срань. У нас в лесу кое-кто встрял в переделку. Мэллори, мать его, может подождать.

– Но в пистолете даже не было обоймы.

Это стало новостью для Мелласа. 'Что? Ты уверен?'

– Так точно, сэр. Один из санитаров сказал мне, а это кое-что значит. Я знаю Мэллори. Мэллори ни в кого бы не выстрелил.

Меллас не знал, верить или нет. Даже если поверить, что мог он с этим поделать?

– Если не верите мне, тогда позовите тех уродов, что помогали Кэссиди сажать его в ящик, – сказал Китаец.

Мысли роились в голове Мелласа. Может быть, боевую тревогу отменят. Раньше такое уже случалось. Меллас посмотрел вокруг. Рота разбилась на вертолётные группы. Гудвин медленно прохаживался вдоль линии своего взвода, шутил и подначивал. Кендалл напряжённо сидел возле своего радиста, Генуи, и смотрел на холмы на той стороне взлётной полосы. Он видел, как Басс проверяет снаряжение, – верный знак того, что все остальные готовы.

– Ладно, Китаец, – сказал Меллас. – Посмотрю, можно ли к этому подтянуть Хока. Лучше отнесись к этому, нахрен, правильно. – Он взял трубку рации. – Я хочу говорить с литерой 'хотел', 'третий-зулу'. Это 'браво-пять'. Приём.

В ответ долго молчали. Затем ответил батальонный оператор: 'Третий говорит, что литера 'хотел' занят. Приём'.

– Ты у литеры 'хотел' спрашивал, занят ли он? – спросил Меллас. – Приём.

– Подождите. – Снова последовала пауза, уже короче первой.

Затем в трубке раздался голос майора Блейкли: 'Браво-пять', это 'Большой Джон-три'. У нас боевая готовность 'Белоголового орлана', и тебе лучше готовить банду к вылету. Приём'.

– Понял вас. 'Браво-пять' – конец связи.

Меллас посмотрел на Китайца. 'Я увяз тут', – сказал он.

– Чёрт, – сказал Китаец. От возмущения он отвернулся.

– Послушай, Китаец, – сказал Меллас. – Даже если нам удастся уломать лейтенанта Хока вытащить Мэллори из контейнера, ты же понимаешь, что он всё равно в глубокой заднице, пусть пистолет и не был заряжен. – Меллас понимал, что тот, кого бы он ни отправил к Хоку, должен был наверняка обернуться до вылета. В то же время, этому кому-то должен был доверять Китаец.

– Китаец, – сказал он, – ей-богу, не вернёшься вовремя до отправки, я вдую тебе так, как тебе ещё никогда не вдували. Пошёл!

Китаец сломя голову помчался по дороге. К Мелласу подбежали Гудвин и Ридлоу: 'Что, нахрен, происходит?' – загремел Ридлоу, глядя в удаляющуюся спину Китайца.

– Мэллори наставил пистолет на врача батальона.

– Я знаю. Релсник нам сказал.

– Пистолет не был заряжен. Я послал Китайца просить Хока попробовать вытащить его из контейнера.

– Из контейнера? Блядь! – медленно сказал Ридлоу. – Да этот херов ниггер из целлофанового мешка бы не вырвался.

– Кому, нахрен, надо его подтягивать? – спросил Гудвин.

– Сам догадайся, Шрам.

– А, чёрт, – сказал Гудвин. – Китаец – один из лучших моих пулемётчиков.

– Он вернётся.

– Хочешь проспорить на этом деньги? – спросил Ридлоу.

– Он вернётся, – сказал Меллас. Он посмотрел на дорогу, желая развеять сомнения. Он увидел, что в джипе подъезжают Фитч и Поллак. Джип затормозил, и они выпрыгнули.

– Я только что видел, как Китаец тащит жопу по дороге, – сказал Фитч. – Что за хрень происходит? Рота готова к отправке? – Меллас доложил о готовности и объяснил, зачем идёт Китаец. 'Я верю ему', – добавил Меллас. Он посмотрел на окружавшие его скептические лица.

Фитч на миг заколебался. Потом повернулся к Поллаку: 'Поезжай и подбери Китайца, отвези, куда скажет. А потом вези его сюда. Нам нужны грёбаные пулемётчики'.

Поллак прыгнул в джип и покатил по дороге, разбрызгивая грязь и воду.

Фракассо, Гудвин и Кендалл, достав блокноты, уже подвигались ближе к Мелласу и Фитчу. Меллас вытащил свою записную книжку. Ладони его вспотели. Господи боже, сделай так, чтоб тревога оказалась ложной. Меллас чувствовал себя так, словно сидит на конвейере, который медленно движется к краю пропасти.

Фитч разложил на земле карту. 'Здесь, – сказал он, указывая на обведённую красным кружком точку, – разведгруппа, позывной 'Свит-Элис', сейчас ведёт бой с подразделением СВА численностью до роты. Шрам, ты патрулировал в этой долине. Ты тоже, Меллас. На что она похожа?'

– Пиздец какая дремучая, Джек.

Меллас кивнул в знак согласия. 'Слоновая трава и бамбук', – добавил он.

Фитч облизнул губы. 'Если получаем приказ вылетать, то попадаем прямо в самую гущу и заходим к ним во фланг с запада. Вот здесь. – Его палец почти лёг на красный кружок. – У нас будут вертолёты огневой поддержки, но пушкари, скорее всего, останутся не у дел. Предельная дальность'.

– Последний раз мы шли первыми, – сказал Ридлоу.

Фитч оставил замечание без внимания. 'Что думаешь, Шрам? Сможем посадить птицу?'

– Да.

– Последний раз мы шли первыми, – снова сказал Ридлоу.

– Чёрт возьми, Ридлоу, я знаю. Я также знаю, почему грёбаные взводные не всегда посещают командирские совещания.

Ридлоу улыбнулся: 'Просто забочусь об интересах моих бойцов'.

Люди засмеялись, и Фитч хмыкнул.

Меллас смотрел на окружавших его товарищей. Кто-то – весьма вероятно – через час будет убит. Фракассо, который едва достиг возраста, в котором разрешается пить, не мог совладать со своим страхом. Всё что можно, он записывал в блокнот, подпрыгивая на корточках и скаля зубы в напряжённой улыбке. Охотник Гудвин, обладающий некой первобытной способностью вести людей туда, где смерть является известной расплатой, нервничал как бегун перед стартом. Кендалл, больной от беспокойства, с мертвенно-бледным лицом и каской на голове, вёл за собой взвод, который ему не доверял. Фитч в свои двадцать три года уже взвалил на себя такую ответственность, о которой многие люди только рассуждают. Сейчас он вёл 190 человек ребят в бой, и его решения определят, сколько из них вернётся назад. Ребят – мечтающих об отпуске или вспоминающих отпуск, из которого только что вернулись; смакующих воспоминания о гладкой смуглой коже, прижатой к их коже; мечтающих о жёнах, оставленных в промытых аэропортах. И Мелласа; меньше, чем через час, может уже не быть никакого Мелласа.

Ожила рация.

– Вылетаем, сэр, – мрачно сказал Релсник.

Все переглянулись.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ребята тихо выстроились в колонны у края полосы и ждали вертолёты. Остальные морпехи останавливались, чтобы поглазеть на них; они хотели произнести ободряющие слова, однако не смели ворваться в закрытый мир – мир, который парни больше не разделяли с обычными людьми. Некоторые из них проживали последний час короткой тайны, называемой жизнью.

Поллак резко остановил ротный джип, и они с Китайцем побежали за своим снаряжением и оружием. И, нагруженные, поспешили туда, где ждала вся рота.

С пулемётом на плече Китаец подошёл к Мелласу: 'Джейхок сказал, что сделает всё возможное. Если пистолет не был заряжен, он вытащит его оттуда'.

Мелласу было всё равно. 'Хорошо', – сказал он. Он старался представить, с какой стороны они зайдут к роте гуков и будет ли хоть какой-нибудь выбор, учитывая неизвестность ветровых условий.

– Сэр, – сказал Китаец. – Лейтенант Хок приказал мне передать вам также и это. – Китаец остановился.

– Ну, что же он сказал, мать твою?

– Он сказал, сэр, чтобы я обязательно передал вам две вещи. Что вам самому следует решать свои сраные проблемы и не взваливать их на других. – Китаец помолчал. Меллас плотно сжимал губы. – И что вам лучше вернуть свой зад сюда, когда заваруха кончится, чтобы он смог по нему врезать. – Меллас с облегчением рассмеялся.

Китаец фыркнул. Меллас заметил, что у него не было пистолета, который выдаётся пулемётчикам. 'Китаец, а где твой грёбаный 'сорок-пятый'?'

– Сорвался, сэр.

Меллас и Китаец мгновение смотрели друг на друга.

– Чёрт возьми, Китаец, зачем сейчас-то врать? – грустно сказал Меллас. До него доходили слухи, что чёрные отправляют детали в Штаты. Он снял с ремня пистолет с кобурой и кинул Китайцу. Китаец посмотрел на пистолет и стал пристёгивать его на себе. Он отвернулся, не сказав ни слова.

Сержант Ридлоу, только что вернувшийся с последней проверки своего взвода – подтягивал ремни, говорил грубые, но ободряющие слова – заметил последнюю часть обмена с Китайцем. 'Он не ссыкун', – сказал Меллас, наблюдая, как Китаец осматривает пулемёт.

– Никто из них не ссыкун, лейтенант, – сказал Ридлоу.

Меллас смотрел на ряды вертолётных групп и, наблюдая за проверяющими готовность Бассом и Фракассо, чувствовал себя отрезанным от своего старого взвода. Лишь несколько дней назад, вылетая со Скай-Кэпа, он был их взводным командиром. Война словно насмехалась над его прежними понятиями о времени. Он посмотрел в свинцовое небо – не летят ли вертолёты. В памяти выплыло лицо Анны. Он знал, что она больше не хочет его видеть, – и что она, быть может, последнее доброе воспоминание в его душе.

– Летят! – закричал кто-то.

В небе висели крошечные чёрные точки. От их вида у Меллас кишки закрутило от болезненного страха. Колени потянуло подломиться, а тело – убежать. Чёрные точки, превратившись в двухвинтовые вертолёты СН-46, приближаясь, отделялись по одной и, заходя на круг, выстраивались в линию, чтобы приземлиться с южной стороны. Мелласу хотелось, чтобы они рухнули, свалились с неба. Они летели убить его. Без всяких причин. А он собирался подняться на борт. Снова показалось, что он сидит на конвейерной ленте, несущей его к обрыву.

Первая вертушка приземлилась на заднее шасси. Кендалл и первая вертолётная группа затрусили по грязи и исчезли за задним откидным бортом. Вторая вертушка откинула рампу, и следующая за Кендаллом вертолётная группа пробежала на борт. Затем подлетела третья вертушка, потом четвёртая, – вертушки подлетали и подлетали, и ребята бежали и исчезали внутри. И вот не осталось больше вертолётных групп, кроме группы Мелласа и ещё одной, и тогда побежал сам Меллас, и тяжёлый рюкзак заколыхался на спине. Он пригнул голову под лопастями, проскочил мимо командира экипажа и уселся на металлической палубе. Холодной после высоты.

Вертолёт содрогнулся от увеличения мощности и неуклюже взмыл в воздух. В тот же миг мнимую безопасность ожидания на взлётной полосе отсекло раз и навсегда.

К красному кружку на карте Фитча лететь было примерно двадцать пять километров на юго-восток. Меллас видел, как мимо промелькнули Рок-Пайл и Рейзорбэк, две высоченные вершины-башни, возвышавшиеся над ВБВ. Он всё время поглядывал на компас, чтобы не потерять ориентиры. Он представил, что случится, если он просто откажется выходить из вертолёта. Тогда им придётся отправить его в Куангчи. Состоится трибунал, он будет осуждён. Но останется жив. Его сильно беспокоило, окажется ли зона приземления под обстрелом или нет.

Вертушка накренилась в сторону. Меллас встал на колени, борясь с ускорением поворота и наклоном палубы. Добравшись до одного из выбитых иллюминаторов, он высунул голову наружу, щурясь против рвущего ветра, и постарался разглядеть, зачем пилот делает столь резкий поворот. Пулемётчик по правому борту чуть свесился в пустоту и направил большой пулемёт 50-го калибра вниз. Командир лётчиков занял место по левому борту у второго пулемёта и вытягивал шею, чтобы рассмотреть цель, но его край оказался слишком задран над горизонтом. Птица вдруг выровнялась и до тошноты быстро пошла на снижение. Рёв усилился. Затем Меллас услышал свист пуль, разрывающих воздух. Заработал правый пулемёт. Внезапно пулемётчика откинуло назад: пластмасса шлема разбита, лицо – настоящее месиво. Он свалился на пол, и горло ему перетянул аппаратный шнур.

Всем, включая Мелласа, захотелось выскочить вон из вертушки.

Птица села на землю, отвалилась задняя рампа. Морпехи кинулись наружу. Лётчик запаниковал и поднял машину, прежде чем все бойцы оказались на земле. Когда Меллас добрался до выхода, птица была уже в шести футах над землёй и продолжала набирать высоту. Он заорал командиру: 'Держи машину у земли, твою мать! Держи блядскую птицу у земли!' Он выпрыгнул в пространство и тяжко грохнулся на землю. За спиной вертушка с рёвом продолжила подъём. Сильно взволнованный последний боец показался из заднего борта, сглотнул и бросился вниз, к товарищам. Со своим рюкзаком, весящим почти 100 фунтов, он с глухим стуком бухнулся на землю. Меллас видел, как кость на ноге вышла наружу и вспучила штанину. Крик бойца покрыл и треск винтовочных выстрелов, и огонь пулемёта.

Меллас закричал: 'Сволочь, грёбаная скотина!' Он вскинул винтовку, чтобы выстрелить в улетающий вертолёт, но какая-то внутренняя сила удержала его палец от нажатия на спусковой крючок. Вместо этого, зовя санитара, он подбежал к раненому и потащил его и снаряжение прочь из зоны высадки. К Мелласу подбежал ещё один морпех, вместе они оттащили корчившегося парня в относительное укрытие слоновой травы. Они оставили его там и побежали вперёд, догоняя передовой взвод, который Гудвин уже развернул в линию. Быстрыми бросками отделений он вёл его на врага.

Перестрелка прекратилась. Два вертолёта поддержки 'Хьюи', бившие из пулемётов к северу от них, сделали петлю по кривой и с рёвом пронеслись над головами. Раздались два отрывистых выстрела М-16. Бухнул выстрел гранатомёта М-79. За ним – ещё одна случайная очередь. Наступила тишина, прерываемая редкими криками. Меллас продолжал бег позади взвода Гудвина, пригибаясь и продираясь сквозь слоновую траву. Все остановились и, обливаясь потом и часто дыша, ждали. Меллас натолкнулся на идущего навстречу Гудвина. Раздался выстрел М-16, но ничто не ответило.

– Там сзади всё нормально, Шрам, – сказал Меллас. – Только один 'оли' со сломанной ногой. – Меллас бессознательно перешёл на радиокод.

– Фитч нас остановил, – сказал Гудвин. – Я думаю, маленькие засранцы дали дёру.

Всё кончилось.

Меллас продолжил бег параллельно линии роты. Все лежали, прижавшись к земле и выставив вперёд винтовки М-16 и пулемёты. Достигнув левого края линии, он пробегал свой старый взвод. Парни ему улыбались. Он бежал мимо. Чедвик лежал на спине, кровь заливала ему грудь. Он показал Мелласу большой палец и ухмыльнулся, понимая, что уже на пути домой. Меллас миновал его. Он приблизился к Доку Фредриксону, который колдовал над новеньким парнем, которого Меллас раньше не встречал. Меллас продолжил бег. Он достиг Фитча, который завис на рации.

– Они отошли. Приём. Нет, не могу сказать, куда, Стивенс, чёрт побери. Мы ни хера не видим в этой траве. Приём. На север. Я понимаю это. Было бы самоубийством преследовать их в этом дерьме. Приём. Они не бегут, чёрт возьми, они отступают. Они будут лежать на земле, а мы будем стоять в полный рост. Они нас сожрут.

Последовала пауза. Меллас услышал, как по рации заговорил чей-то голос, но не понял, что он говорит. Потом Фитч сказал: 'Моя задача заключается в том, чтобы безопасно вывести эту группу и эвакуировать наших раненых. Мы не сможем их преследовать, сэр, если будем тащить тела с собой. Приём. Слушаюсь, сэр. 'Браво-шесть' – конец связи. – Он повернулся к Дэниелсу. – Ты ещё не вызвал огонь? – Дэниелс говорил по рации и лишь кивнул. – Надо взять их в кольцо, Меллас, – сказал Фитч. – В разведгруппе пять 'оли'. Это из шести, а последний – 'курс'. Я высылаю Шрама забрать их. Мы выведем их из зоны. 'Большой Джон-шесть' совсем спятил. А как дела там?'

– Нормально. 'Курсов' я не видел. Только пару тяжёлых 'оли'.

Фитч с облегчением крякнул.

Меллас расположил роту вокруг зоны высадки, и вскоре все уже рыли окопы. Гудвин взял два отделения и через десять минут приблизился к разведгруппе. Возвращение назад к зоне заняло у них двадцать минут из-за мёртвого тела и парня, раненого в оба колена. Остальная группа смогла добраться своим ходом. Командир, большой лейтенант, получил осколками гранаты в левую ногу. Он подковылял к Фитчу и Мелласу.

– Спасибо, – сказал он. – Я уже думал, что попрощался со своей задницей.

– Всё нормально, – сказал Фитч. – Что там случилось?

– Это моя вина. – Большой человек издал долгий взволнованный вздох. Напряжение спадало, и его начинало трясти.

– Хочешь курить?

Лейтенант покачал головой. 'Там, – он показал на Маттерхорн, основание которого нависало над долиной, а вершина пряталась в облаках, – я обнаружил какое-то движение две ночи назад. Я подумал, что смогу подобраться поближе, чтобы рассмотреть, что это такое'.

– Мины! Мины! Ложись! – Крик прокатился по кольцу. Люди прятались в укрытия.

– А, блядь, – сказал Фитч. Все трое распластались на земле, ибо ещё не успели вырыть окопы.

Шесть почти одновременных разрывов сотрясли землю за пределами периметра.

– Они там, точно, – сказал лейтенант, – я видел два пулемёта. Они окопались вон на той высоте справа. Там на ней ещё сгоревший вертолёт. Если у них там столько тяжёлых пулемётов, то я думаю, мы имеем дело с ротой. Я хотел проверить и другую высоту, но…

– Мины! – закричал кто-то.

Меллас яростно окапывался. Шесть новых выстрелов прошли над периметром роты. Комендоры СВА пристреливались. У него не оставалось сомнений, что там засела рота. Отряд помельче не будет бросаться миномётными минами.

– Давай сюда грёбаную артиллерию, Дэниелс! – закричал Фитч. – Они нас вычислили, мать их. – Сам Фитч немедленно связался с двумя кружившими вертолётами поддержки и запросил по возможности обнаружить миномёты.

– Мы не можем вызывать огонь, пока на его пути вертушки, – с досадой крикнул Дэниелс. – И скорость стрельбы будет низкой из-за дальности. Они сожгут себе стволы, если будут часто стрелять максимальными зарядами.

– Хрен я клал на их стволы. Вызывай грёбаный огонь.

Ребята бросали глину и, ругаясь, вгрызались в землю. Снова прогремели шесть взрывов. Кто-то закричал. Меллас рыл. И в то же время прикидывал по времени порядок стрельбы. Он предположил, по крайней мере, два миномёта, делающие по три выстрела, или, может быть, три миномёта по два выстрела. Едва выкопав углубление, только чтобы лечь в полный рост, он, чувствуя себя голым и незащищённым, уткнулся лицом в почву.

– Вертушки летят!

Два эвакуационных вертолёта 'Хьюи' летели с юга и стреляли поверх их голов. ФАК-чувак бросил шашку зелёного дыма и двигался с рацией на спине, ведя переговоры с ведущей птицей, когда она возникла над землёй и делала разворот, чтобы вернуться в зону. С севера, приглушённый расстоянием, донёсся хриплый рёв пулемёта с одного из вертолётов поддержки, которых Фитч отправил к Маттерхорну. Большой лейтенант, хромая, побежал через зону высадки. Головная вертушка тяжело села на землю. Морпехи загрузили раненых. Лейтенант дождался второй вертушки, помог оставшимся раненым сесть на борт, закинул мёртвое тело внутрь и сам примостился на шасси-полозья. Вертолёт только начал взлёт и, носовой частью чуть зарывшись вперёд, переключился на горизонтальную скорость; в этот самый момент ударили ещё шесть миномётных выстрелов. Разрывы скрыли вертушку из вида. Потом она выскочила из дыма уже на дальнем конце зоны и взмыла в воздух.

– Давайте уносить отсюда ноги нахрен, – сказал Фитч. – Чёрт возьми, Дэниелс, вызови уже хотя бы сраный дым. – Дэниелс уже понял, что ему не подавить миномёты. Единственной надеждой оставалось устроить дымовую завесу между ротой и северным хребтом. Снаряды, однако, падали не туда, куда он их вызывал. Так как Эйгер был оставлен, он был вынужден использовать 8-дюймовые гаубицы Шерпы, для которых это была предельная дальность. На такой дистанции снаряды подвергались воздействию ветров и перепадам температур, о которых он мог только догадываться. Он думал, пусть уж хоть куда-нибудь упадут – всё не так уж плохо. Он с тревогой посматривал на тучи, скрывавшие вершины хребта. Рота 'браво' разбилась на три колонны и двинулась под защиту джунглей. Последняя мина миномёта СВА попала в хвост взвода Кендалла до того, как он укрылся под деревьями, и ранила двух бойцов; для них вертушку не вызвали, их можно было нести. Рота эвакуировала шестерых парней, из которых никто не умер, и спасла разведгруппу 'Свит-Элис'. Если б к утру они вывезли этих двух раненых, тогда б они точно никого не потеряли. Всех охватывала гордость. Вымотанные, но странно довольные, они закапывались в землю, чувствуя защиту густых джунглей. Утром они улетят, и задание будет выполнено.

Полковник Симпсон тоже чувствовал себя гордым и возбуждённым от успеха. 'Я знал, что маленькие ублюдки там', – ликовал он. Они с Блейкли только что вернулись в оперативный центр с полкового совещания, на котором поздравления были теплы и многочисленны. Он поднял трубку, снова вызывая роту 'браво'. Хок услышал голос Релсника из микрофона, через который все в оперативном центре могли слышать разговор. Хок представил, как Фитч закатывает глаза. Это был уже пятый раз после боя, когда полковник пожелал переговорить с Фитчем.

Хок продолжил наносить на схему показания офицера-авианаводчика и радиолокационной станции. Ему не нравился вид этих показаний. Слишком много активности, и именно там, где её хотел полковник, именно там, где находится рота 'браво'.

Симпсон спросил: 'Так ты говоришь, что видишь их? Приём'

– Мы отправили нашего 'фокстрот-оскар' (FO, forward observer – передовой наблюдатель. – Прим.пер.) на дерево вызывать огонь, и он сказал, что они закапываются на Вертолётной горе. Маттерхорн закрыт тучами. На нём ничего не видно. – Последовала небольшая пауза, наполненная электропомехами. – 'Свит-Элис' сказал мне, что они, вероятно, засели на Маттерхорне в наших старых блиндажах. Приём.

Хок посмотрел на Блейкли и Симпсона, чтобы понять, как они отреагировали на заявление Фитча. Не было никакой реакции.

– Они разделили свои силы, – Симпсон взволнованно повернулся к Блейкли. – Я думаю, нам нужно воспользоваться ситуацией.

Блейкли взял трубку: 'Браво-шесть', это 'Большой Джон-три'. Как ты оцениваешь количество противника? Приём'.

– Как я сказал, 'оскар' (O, observer – разведчик. – Прим.пер.) из группы 'Свит-Элис' сказал мне, что, по его мнению, скорее всего рота. На Вертолётной горе мы видим примерно пятьдесят или около того, но на Маттерхорне должно быть, по крайней мере, в два раза больше, чтобы удерживать периметр. Кроме того, миномётные залпы идут шестёрками. Приём.

– Сколько ты видишь, 'браво-шесть'? – ответил Блейкли. – А не сколько ты думаешь. Приём.

– Пятьдесят, – последовал краткий ответ Фитча. Приёмник замолчал, потом снова подключился. Голос Фитча звучал ровно и без интонаций. – Сэр, один из моих разведчиков много здесь патрулировал и говорит, что есть хорошая 'лима-зулу' (LZ, landing zone – зона высадки. – Прим.пер.) в точке – от Комиски-Парка – вверх два-точка-два и влево один-точка-семь. – Фитч сообщал местоположение зоны высадки, используя радиокод на тот день. – Мы можем туда выйти, это ниже уровня облаков, и убраться отсюда, не подвергая 'крылышки' огню миномётов с Маттерхорна и Вертолётной горы. Приём.

– Подожди немного, 'браво-шесть'. – Блейкли повернулся к Симпсону. – Вы что-нибудь говорили по поводу их вывоза, сэр?

– Чёрт побери, нет. Только не в тот момент, когда гуки зажали хвосты между ног, а у меня три роты, чтобы надрать им задницу.

Хок прекратил делать отметки на карте.

– 'Браво-шесть, это 'Большой Джон-три'. Немного повремени. Я хочу, чтобы ты задержался на нынешней позиции, пока не получишь от нас частного боевого приказа. Как понял? Приём.

– Понял вас, 'Большой Джон-три'. 'Браво-шесть' – конец связи.

Блейкли живо подбежал к карте. Симпсон за ним. Они рассматривали её, понимая, что все глаза обращены на них.

– Перед нами отряд численностью до взвода, может, больше, – сказал Блейкли. – Есть свежая рота морпехов, которые знают территорию противника как свои пять пальцев. И есть в резерве батальон в непосредственной близости.

– Я так и думал, что ублюдки там, – сказал Симпсон. – Никто меня не слушал. Я прикажу роте 'браво' атаковать. Прямо сейчас пойду согласую с Малвейни. Клянусь, он сейчас слопает хорошую ворону. – Симпсон засмеялся, радостный от азарта и удачи.

Блейкли видел, что это возможность. Он понимал, что у них мало времени до того, как противник закрепится на этих двух горах, но также понимал, что Фитч не сможет оставить своих раненых без защиты, а это ослабит его атакующую мощь. Если там наверху рота, как подозревает Фитч, атаковать её было бы глупостью. У них нет внезапности, нет локального превосходства и нет настоящей огневой мощи, ибо все артбатареи оттянуты на операцию у Камло. На переброску сюда пары батарей потребуется время, а это без сомнения оставило бы другие батальоны с меньшей поддержкой, так что на такие действия нужно согласие Малвейни.

С другой стороны, впервые за два месяца они действительно знали, где находится подразделение значительных размеров. Если б ему удалось удержать под контролем Симпсона, они смогли бы нанести значительный урон. В то же время, им надо сковать нагулян. И нужно было бы задействовать батальон, для чего им необходимо согласие Малвейни. Это непросто. Малвейни и раньше критиковали за чрезмерную агрессивность, и его рычание по поводу операции у Камло не прибавило ему очков у начальства.

Но людей критиковали и за недостаточную агрессивность, что гораздо хуже. Радиожурнал отметит подразделение в пятьдесят человек на Вертолётной горе. Блейкли уже знал, что младшие офицеры склонны переоценивать размеры вражеских сил, с которыми сталкиваются, поэтому, наверное, там наверху засело только тридцать гуков. Но противник окапывается, имеет, вероятно, пулемёты и конечно миномёты. Тридцать человек на Вертолётной горе означает как минимум семьдесят или восемьдесят человек на Маттерхорне. Таким образом, при поддержке с воздуха свежая рота морской пехоты могла бы легко их накрыть. Смутная мысль о трудностях с авиационной поддержкой при постоянных муссонных тучах промелькнула в мозгу, но её быстро пресекла мысль о том, что вертолёты огневой поддержки смогут туда добраться. Сегодня они это уже сделали, как ни крути.

Ясное дело, грёбаная гора даром не нужна. Они сами её оставили. Но Блейкли понимал, что драка больше не идёт за территорию, драка идёт на истощение. На количество убитых. Такова работа, и он её выполнит. Если наверху окажется рота, то батальон будет поблизости. И если он сможет закрепить батальон на месте, используя три оставшиеся роты батальона и всё остальное, чем сможет поделиться Малвейни, то будут у них манёвры. Можно было бы вызвать с Гуама бомбардировщики В-52, которые летают гораздо выше облаков, и хорошенько вмазать мелким уродам, и не важно, видно их или нет. Тогда б и доложить можно было бы о чём-то более ощутимом вместо приводящих в ярость слёз о количестве убитых и раненых, о которых они докладывают целыми неделями.

Блейкли начал просчитывать объём транспортных перевозок и артиллерийские позиции. Они находились слишком далеко от побережья, чтобы рассчитывать на поддержку с моря, даже с 'Нью-Джерси' с его шестнадцатидюймовыми орудиями. Потребуется время, чтобы передвинуть артиллерию для компенсации неустойчивой поддержки с воздуха, но они смогут это сделать. Это означало, что нужно заставить нагулян увязнуть, пока будет подводиться артиллерию, – если, конечно, удастся заставить Малвейни смириться с этим.

Он вернулся к настоящему, в оперативный центр, понимая, что Симпсон готов действовать – но это было почти всё. 'Сэр, прежде чем мы отправимся к Малвейни, может быть, имеет смысл нам набросать хотя бы схематично некий план, – сказал Блейкли. – Он мог бы включить в себя гораздо больше, чем просто батальон, как вы понимаете, если ваши предположения по поводу гуков окажутся верными'.

– Клянусь богом, ты прав.

Они вышли из оперативного центра и прошли в палатку Симпсона. Симпсон достал бутылку 'Уайлд Тёрки' и налил себе выпить. 'Это может вылиться во что-то действительно большое', – сказал он, улыбаясь и стараясь скрыть нервозность. Он достал стакан для Блейкли, но Блейкли отказался. Симпсон вдруг растерялся. На самом деле он никогда не раздумывал о выпивке; просто это так естественно предложить другому выпить. А сейчас он не знал, хлопнуть ли наполненный стакан. Господи, ему нельзя пить – не сейчас, когда рота только что вошла в контакт с противником и, возможно, вот-вот нанесёт удар. Он убрал бутылку, посмотрел на оставленный на столе стакан, отвернулся и подошёл к карте. 'Придётся выдвигать несколько артбатарей, если у нас там будет подразделение значительной численности', – сказал он, стараясь вернуть себе господство над положением. И почувствовал себя дураком.

– Сэр, – сказал Блейкли, – как вы думаете, каковы шансы того, что Малвейни разрешит задействовать батальон, чтобы отбить Маттерхорн?

– Что ты имеешь в виду? Ты говоришь о том, что он мог бы нам отказать?

– Не откажет, если мы всё сделаем правильно. – Блейкли подошёл к карте Симпсона. – Посмотрите, сэр, Маттерхорн находится на предельной дальности действия нашего артиллерийского прикрытия, как вы только что указали, но он в пределах досягаемости со стороны гуков с Ко-Рока или откуда-нибудь с территории Лаоса. Однако мы не можем атаковать их артиллерию без политического одобрения.

– Это не проблема, – сказал Симпсон. – Мы его получим. Мы будем подавлять огонь, чтобы помочь одному из наших отрядов на этой стороне границы.

– Не само одобрение является проблемой, сэр, – сказал Блейкли. – Проблемой является процесс его получения. Чтобы получить одобрение, мы должны представить все наши причины, почему мы его хотим, до того, как нам оно понадобится. – Он сделал паузу. – То есть нам нужно будет иметь хорошую причину нуждаться в нём, когда мы его захотим.

Симпсон взял наполненный стакан и выпил виски. Вонючее политическое дерьмо, подумал он. Чёрт возьми, как оно портит всё на свете. Он не совсем был уверен в том, что только что сказал Блейкли, но он был убеждён в том, что не хочет сообщать в дивизию план, который включает в себя передвижку артиллерийских батарей, которые будут обстреливать территорию Лаоса. Разведгруппа уже спасена, и её командир просто думает, что там впереди рота. Это не совсем хорошо. Это будет выглядеть глупо и потому не сработает. Чёрт бы побрал этих грёбаных политиков. Он понимал, что сраные гуки находятся как раз там, где он всегда и думал. И сейчас не мог ничего с этим поделать. Он стукнул пустым стаканом о фанеру стола.

– Блядь! – сказал он. – Что ж, мы просто должны вывезти их домой, так что ли? – Он посмотрел на Блейкли и не увидел ни смятения, ни злости. – Или ты так не думаешь? – спросил он, глядя на своего начальника штаба сквозь прищуренные веки.

– Как я уже сказал, сэр, всё дело в причине нуждаться в одобрении, когда мы его хотим.

– Продолжай.

– Малвейни – старый вояка. Ничего более, чем заматеревший командир взвода с орлами на плечах. Он ухватился бы за шанс влезть туда и надрать задницу, если б у него было хоть какое-нибудь оправдание. Но он не намерен вносить никакой масштабный план на рассмотрение в дивизию. Вы знаете слухи, так же как и я. Он не слишком популярен наверху. С другой стороны, наша работа – уничтожать гуков. Если мы упустим возможность, подобную этой, то будем выглядеть как трусы. У вас полный тактический контроль. Вы не обязаны ни с кем советоваться об исполнении чего-либо, если оно не задействует другие силы, которые вам не подконтрольны, и если не вредит исполнению вашей текущей задачи. Ваш радиожурнал показывает пятьдесят гуков. У вас есть свежая рота, и вы знаете, что Фитч, вероятно, преувеличивает это количество. Скорее всего, их двадцать пять или тридцать. Для протокола, у вас преимущество три к одному, может быть, даже пять к одному. У нас есть всё, чтобы захватить их. Если же обнаружится, что их там больше, и у нас уже втянута в бой рота? Тогда у вас появится материал, с которым вы сможете обратиться к Малвейни.

Симпсон шагал взад и вперёд, слушал Блейкли и нервно кивал. 'Да, дьявол побери, понимаю', – приговаривал он.

– Я за то, чтобы задействовать 'браво' сейчас, это было бы прекрасным развитием успеха, которого вы достигли сегодня днём. Если там наверху окажутся гуки, о чём вы всем говорили, тогда мы будем знать это наверняка, когда 'браво' ударит по Вертолётной горе. Если ситуация сложится туго, мы просто вернём её в ту зону высадки, о которой доложил нам Фитч, и выдернем её оттуда.

Симпсон перестал ходить и посмотрел на карту.

– Если мы будем ждать, – продолжал Блейкли, – кончится тем, что мы увидим, как нагуляне смоются через границу. Вы никогда не сможете доказать свои соображения. Задействуйте 'браво' и докажите свою точку зрения. Тогда-то Малвейни будет вынужден позволить вам ввести в дело остальной батальон для её поддержки. Как только 'браво' вступит в бой, это будет именно то, что нужно Малвейни, чтобы не тянуть кота за хвост: группа ворчунов, бьющихся как черти, и группа ворчунов, ожидающих заброски в дело, чтобы им помочь. В противном случае он будет отвечать за то, что отступил, что заботится лишь о патрулировании своих грёбаных баз огневой поддержки. Ведь он по-прежнему в Корее, берёт высоты. На войне имеют значение только боевые потери. Территория ни хрена не значит.

Симпсон почувствовал нервный холодок, который чувствуют люди, оказавшиеся перед необходимостью принимать решения, которые, как им известно, могут привести либо к исполнению, либо к крушению их мечтаний и амбиций. Он метался взад и вперёд. Он то и дело смотрел на карту. Ему хотелось выпить, но он понимал, что не сможет сделать и глотка на виду у Блейкли.

– Сэр, радиолокационная станция подтверждает то, о чём вы всё время подозревали. Ваши соображения не вызывают сомнений.

– Чёрт возьми, Блейкли, дай мне подумать.

Блейкли хранил молчание.

Через три минуты Симпсон, уперев костяшки пальцев в фанеру, навис над столом: 'Хорошо, клянусь богом, мы это сделаем'. Его глаза сияли от возбуждения. Затем он потянулся за стаканом.

Приняв решение атаковать, Блейкли и Симпсон озаботились тем, что немедленная отправка роты 'браво' в бой может оказаться слишком поспешной. Чтобы переправить раненых в безопасную зону высадки, может потребоваться взвод. Это оставит для штурма только два взвода, что будет плохо выглядеть, если штурм провалится. Они могли, конечно, взять на себя риск и оставить на охрану раненых только одно отделение, но если отделение будет смято, – а у них было свидетельство от 'Свит-Элис', что в районе имеется рота, – то объяснить это будет даже труднее. Если же они попробуют эвакуировать раненых, то рискуют потерять вертолёт, и это также будет выглядеть скверно. Оба понимали, что смелые шаги хороши для Джексона-Каменной Стены или Джорджа Паттона, но здесь была другая война. Они предпочитали осторожную игру.

Первый частный приказ предписывал Фитчу отправить взвод вместе с ранеными в зону высадки. Фитч отправил Мелласа вместе с Фракассо, который был неспокоен, попав в горячую зону в первый же день своего командирства. Меллас шёл замыкающим вместе с Бассом и болтал о том о сём, счастливый от возвращения в свой старый взвод. Он с удовольствием наблюдал, как Фракассо вывел взвод к зоне высадки, как провёл эвакуацию и повёл взвод назад другим путём на соединение с остальной ротой, которая передвинула позиции ближе к хребту. Там Фитч разместил роту на небольшом возвышении, на пятьдесят метров в глубину защитного покрова джунглей. Джунгли окаймляли широкий участок слоновой травы в ложе долины, подходивший непосредственно к путям подхода на Маттерхорн.

Всё это продлилось до ночи, предоставив СВА массу времени, чтобы зарыться в Вертолётную гору.

Второй частный приказ поступил в сумерках. Задолго до того как Релсник закончил дешифровку, стало очевидно, что приказ гласит о штурме.

Гудвин не спеша подошёл к командному посту. Он ел из банки спагетти с фрикадельками, смешанными с лимонадным порошком 'Уайлерз'. 'Что случилось, Джек?' – спросил он у Фитча.

– Будем брать эту гору с первыми лучами.

– Маттерхорн?

– Нет. Вертолётную гору.

Гудвин присвистнул. 'Как в кино', – сказал он.

– Будем надеяться, – ответил Фитч, разворачивая карту.

Глядя на Маттерхорн с Вертолётной горой как атакующий, Меллас думал о том, как он мог так трyсить, когда оборонял его. Крутые пальцеобразные гребни, разделяемые глубокими, густо заросшими джунглями ущельями, вели к вершине. Чтобы не потерять друг друга во время движения, придётся двигаться гуськом. Но движение целой роты в колонну по одному займёт часы и подставит их под миномётный удар и, возможно, под удар с фланга. Если атаковать с запада, севера или юга, то они попадают под автоматный огонь из блиндажей на Маттерхорне. Если атаковать с востока, это будет означать сужение фронта атаки, идеально подходящее для оборонительного огня пулемётов и миномётов. Была ещё проблема с поддержкой. Придётся положиться на поддержку с воздуха.

Один план был забракован. Был предложен второй, за ним и третий. Вечерело. Они сгрудились над картой, светя красными фонариками. В каждом плане имелись изъяны. После трёх часов споров они, наконец, поняли, что безупречного плана не существует. Кто-нибудь всё равно погибнет.

Меллас сел и обхватил голову руками, он тёр глаза и страстно желал, чтобы Хок снова оказался рядом. Сейчас он сожалел, что сказал Блейкли о том, что Хок хотел выбраться из леса и что батальон может его потерять, если Блейкли не будет действовать быстро, – такова была основная часть причины, почему Хока с ними не было. Всё происходящее казалось нелепостью, без причины и смысла. Люди, которые даже не знают друг друга, готовились убивать друг друга за гору, которая никому не была нужна. Дохнуло ветром, принеся запахи джунглей. Меллас задрожал. Он не мог уразуметь, почему они просто не ушли. Более того – и не уйдут.

Наконец они решили двинуть первый взвод Фракассо и третий взвод Кендалла вверх по длинному гребню-пальцу, который вёл на юг от основного хребта, начинаясь на восточной стороне Вертолётной горы. Достигнув основного хребта, идущего с востока на запад, первый взвод атакует в направлении к западу и ударит по Вертолётной горе с востока. Его поддержит взвод Кендалла, который также будет выступать в качестве резерва. Кендалл закрепится на небольшом взгорке сразу за исходным рубежом первого взвода, откуда будет вести огонь поверх голов первого взвода. Одновременно второй взвод Гудвина выдвинется вверх по более узкому гребню, который идёт параллельно тому, по которому двинутся главные силы, и находится к западу от него. Вместо соединения, однако, с основным хребтом узкий гребень ведёт прямо к южной стороне Вертолётной горы. Проведённая ВВС дефолиация была не столь успешна на этом гребне, так что там оставалось хорошее укрытие почти до самой вершины. Гудвин должен развернуться в линию, как бы 'повесить' свой взвод на гребень, спустив половинки линии по его бокам, по возможности скрытно, и атаковать с юга, когда Фитч решит, что противник полностью увяз в бою с первым взводом на восточной стороне. В этом случае второй взвод будет спрятан от глаз дольше и, обнаружив себя, попадёт под огонь с самого Маттерхорна, который находится от гребня прямо на запад, по возможности на самый короткий промежуток времени. Сближение в темноте исключит огонь по взводу Гудвина с Маттерхорна до начала штурма, но только если его не обнаружат. Фактически бoльшая часть плана строилась на умении Гудвина скрытно выйти на позицию. Когда наступит день и начнётся штурм, взвод Гудвина быстро перемешается с силами СВА на Вертолётной горе, и солдатам СВА на Меттерхорне, скорее всего, придётся воздержаться от огня.

Конечно, основной занозой оставались сами защитники Вертолётной горы. Тем не менее, Фитч надеялся, что мёртвые ветви голых джунглей у подножия горы смогут дать хоть какую-нибудь маскировку и укрытие, если они начнут штурм при недостаточной освещённости раннего утра. Это означало, что всё должно начаться на заре, и, как он надеялся, при нависших низко над землёй тучах. С другой стороны, если тучи будут низко висеть над землёй, надежда на поддержку с воздуха исчезнет.

– Хреновы умники, – сказал Меллас. – Три битых часа понадобилось выяснить, что мы просто нападём на мудаков. – Он почти с облегчением занялся планированием механизма атаки, состоящего из исходных рубежей, расчёта по времени, координации действий авиации, из сигнальных дымов и сигналов руками.

Они выдвинулись в черноту джунглей в 01:00 и через час нырнули в высокую траву на дне долины. Низкая облачность, морось и темнота полностью скрывали Маттерхорн и весь хребет. Мелласу казалось, словно его карта и тусклое красное пятно фонарика были единственной реальностью в той темноте, которая угнетала не только зрение, но и мозг.

Они достигли точки, в которой взвод Гудвина должен был свернуть на запад и начать подъём по назначенному пальцеобразному гребню. Все тихо сбросили рюкзаки. Так было нужно, чтобы сберечь энергию для подъёма, освободиться для немедленных и стремительных передвижений, когда начнётся бой, и чтобы избежать ненужного шума. Взяли только воду – фляжки, наполненные до упора, чтоб не булькали, – и по две банки консервов, аккуратно завернув в носки, чтоб не брякали друг о дружку. Боеприпасы заботливо рассовали по карманам. Лица намазали глиной и грязью. Хоть и избавленные от рюкзаков, двигались они очень медленно. Самые незначительные звуки гремели, как колокола. Невидимые ветви хлестали по глазам. Холодный туман обступал со всех сторон. Ощупывая землю под ногами, парни втихомолку ругались на чём свет стоит. Они молча отводили ветви от лица и прикусывали язык, чтобы не дать волю ярости и боли. Переползали через павшие деревья, протискивались сквозь густые колючки. Бесшумное движение в темноте занимает великое количество времени. Слишком много времени. Занималась заря.

Взрыв в голове основных сил заставил всех распластаться на животе. Долгий воющий крик завис в воздухе. Сэммс, сразу за спиной Мелласа, поднялся на ноги и прошептал: 'Кто-нибудь, заткните говнюка. Заткните сукина сына'. Первый и третий взводы потеряли преимущество внезапности.

Крик резко оборвался.

Безмолвие джунглей после страдальческого крика было подобно пропитанной эфиром вате, ошеломляющей, гнетущей, опасной.

Каждый задавал себе вопрос, что случилось, что вызвало такую боль и чем она закончилась.

Она закончилась тем, что Янковиц, зажмурив глаза, сунул кулак в дыру, оставшуюся от нижней челюсти паренька, шедшего головным. Осколками мины направленного действия DH-10 ему выбило глаза и оторвало нижнюю челюсть, но голосовые связки остались в целости. Одну ступню также оторвало.

Янковиц вытащил окровавленную руку из мешанины вокруг горла парня. Кусок челюсти с двумя зубами зацепился за опаловое кольцо, которое Сюзи купила для него. Подбежал Фредриксон и, зажав одной рукой брызжущую сонную артерию, другой попытался наложить толстый тампон на ногу.

Янковиц коснулся плеча Фредриксона и покачал головой. 'Дай ему умереть, Док', – сказал он.

Фредриксон заколебался, потом отпустил артерию. Кровь вытекла быстро и больше не брызгала.

– Кто это был? – тихо спросил Фредриксон, кровь измазала ему лицо. Голову на земле невозможно было узнать.

– Бройер.

Фракассо, с тревогой наблюдавший за усилиями Фредриксона, невольно попятился назад и наткнулся на Гамильтона. 'Извини', – промямлил Фракассо.

Они завернули тело Бройера в плащ-палатку и положили чёрные пластмассовые очки в карман его рубашки. Скрутили углы палатки так, чтобы можно было за них взяться. Фредриксон записал в блокнот эвакуационный номер и причину смерти.

Фракассо поставил отделение Джейкобса в голову колонны. Они неуклюже двинулись дальше, к позиции для штурма, понимая, что внезапности уже не бывать. Вся надежда оставалась на Гудвина, если только он сможет проделать свой путь необнаруженным.

Вокруг клубился туман. Страх наступить на мину преследовал каждый шаг. Труп Бройера сильно замедлял движение.

'Большой Джон-шесть' рвал и метал.

– Уже почти восемь-тридцать. Они должны были выйти на РПА три часа назад. Так я и знал, давно нужно было вышвырнуть грёбаного Фитча.

Хок прислушивался, понимая, что Фитчу несказанно повезёт, если доберётся до РПА – рубежа перехода в атаку – вовремя. Его больше беспокоила погода, чем неудачная попытка Фитча ударить согласно графику. Поддержка с воздуха, накручивающая тесные круги на расстоянии возможного удара по цели, должна была иметь ясную погоду и отбомбиться до того, как топливо подойдёт к концу.

Капитан Бэйнфорд швырнул карандаш через весь блиндаж и откинулся на стуле, глядя на Симпсона и Блейкли. У него четыре 'Фантома' F-4 кружили над облаками, но у них вышло топливо и они должны были вернуться на базу. Он крепко выругался в адрес Фитча, неспособного соблюсти график. Один из радистов поднял карандаш Бэйнфорда.

– Как насчёт ВМС? – спросил Симпсон.

Бэйнфорд вздохнул: 'Я попробую, сэр. Но им нужно видеть то, что они бомбят, как и всем остальным'. Бэйнфорд вернулся к рации и стал вызывать другое звено для ожидания над огромными тучами, укрывающими западные горы.

В это самое время Гудвин тихо развёртывал свой взвод в длинную фронтальную линию и готовился выдвигаться из-под покрова деревьев на лишённые листвы склоны Вертолётной горы. Он нажал на кнопку на трубке рации, давая сигнал о своём прибытии. Фитч сверился с часами. Рота шла маршем уже почти восемь часов без отдыха и еды. Фитч мог только предполагать, как далеко сам он находится от собственного рубежа перехода в атаку.

Робертсон вынырнул из-под густого покрова леса и краем глаза заметил какое-то движение на дереве. Держась за ветку, солдат СВА отливал и мочой делал внизу на земле узоры. Робертсон сказал: 'О, чёрт!' – и отступил назад, выстрелив из М-16. В тот же миг второй солдат СВА с дерева выпустил длинную очередь из АК-47. Тот, который делал по-маленькому, спрыгнул на землю и пустился наутёк. Его товарищ опрокинулся назад, получая в кишки пули Робертсона.

Заработала рация.

– Мы в деле, – сказал Фитч. – Конец радиомолчанию. Приём.

Рота ринулась вперёд, по-прежнему колонной, вслед за Фракассо, который выскочил из джунглей на лишённый листьев верхушку основного гребня и помчался через него, вниз на северную сторону, разворачивая взвод в линию. Он остановился, определил место каждому, а затем вернулся к центру, двигаясь пригнувшись за спинами, в то время как парни залегли, пристально вглядываясь в цель.

Лысый контур Вертолётной горы колебался в сером тумане. Она значительно изменилась, будучи превращённой артбатареей во вспомогательную зону высадки: на сорок или пятьдесят метров от гребня деревья были выкорчеваны, а все оставшиеся кусты и деревья убиты дефолиантами. СВА также построила блиндажи, которые чётко виднелись на вершине, которая была на 100 метров выше гребня, на котором притаился Фракассо. Гребень постепенно поднимался на запад. Примерно в 300 метрах оттуда, где находился Фракассо, гребень сливался с Вертолётной горой, которая вырастала резко и круто, подобно колену. Из карты и из расспросов всех и каждого Фракассо знал, что гораздо больший массив Маттерхорна, скрытого от взгляда, возвышается за Вертолётной горой примерно в 600 метрах к западу. Вершина Маттерхорна с плоской зоной высадки и покинутыми артиллерийскими позициями поднималась примерно на 200 метров выше, чем Вертолётная гора. Это укладывалось в пределы прицельной дальности стрельбы винтовки, и Фракассо это не нравилось. Однако именно сейчас его беспокоило совсем другое.

Кендалл и Сэммс вывели третий взвод на позицию и расположили ярусами на небольшом возвышении сразу за первым взводом, благодарные судьбе за то, что были первыми в горячей зоне за день до этого, хоть и чувствовали вину и тревогу за морпехов первого взвода, которые молча лежали на земле впереди них. Меллас присоединился к Фитчу и командной группе на небольшом взгорке.

Басс и Фракассо переходили от бойца к бойцу, хлопали по мягкому месту и по ногам, в двадцатый раз проверяли снаряжение, заставляли повторить сигналы дымом и руками и обнадёживали мыслью, что самолёты ждут неподалёку, хотя каждый и так ясно понимал, что облака и близко не подпустят самолёты. Может быть, шкипер не двинет нас без поддержки с воздуха, думали они. Эта надежда умерла, когда Фитч поднял трубку: 'Ладно, 'браво-раз'. Дай сигнал дымом, когда понадобится огонь. Удачи. Приём'.

– Слушаюсь, шкипер, – ответил Фракассо. Все лежали и смотрели вперёд на мёртвые кусты и голые деревья на горе. Фракассо посмотрел вдоль линии туда, где припали к земле Басс и Коротышка. Басс глядел на него, ожидая сигнала выступать. Фракассо перекрестился. Потом поднялся и махнул рукой вперёд, к горе. Басс повторил сигнал для тех, кто не мог видеть Фракассо. Морские пехотинцы поднялись на ноги, сняли оружие с предохранителей и пошли вперёд. Не побежали. Достичь вершины в состоянии изнеможения означало почти верную смерть. Они пошли, каждую секунду ожидая, что противник откроет огонь.

Меллас, глядя в спины первого взвода, всё спрашивал и спрашивал себя: 'Зачем? Зачем? Зачем?' В то же самое время необъятное волнение охватило его. Он повернулся к Фитчу: 'Я тебе здесь не нужен. Пойду с первым взводом'. И, не зная почему, побежал догонять медленно движущийся взвод.

Торопясь воссоединиться, он чувствовал всепобеждающую радость. Словно после хлёсткой зимней бури он возвращался домой, в тепло своего жилища. Небо, казалось, блистало яркой синевой, хотя он и понимал, что его заволокло тучами. Если б он не двигал ногами быстрее, сердце опередило бы ноги и лопнуло. Сердце, всё его тело переполняло чувство, которое он мог описать только как любовь.

Он подошёл к Бассу, тяжело дыша, и перешёл на южный склон гребня, на несколько метров от Басса вправо. Сам Басс разместился слева от него между отделениями Джейкобса и Янковица, который занимал срединную позицию в линии, как раз на самом гребне. Фракассо поставил Янковица посередине, потому что понадобятся умение и опыт, чтобы удержать отделение от развала на половины, когда сила тяжести и страх толкнут людей с середины вниз по склонам гребня. Сам Фракассо расположился на северной стороне гребня. Оттуда он мог видеть, где соединяется правый фланг Янковица с отделением Коннолли, которое стояло в линии крайним справа, и постараться не дать двум отделениям разъединиться. В то же время, он мог вскочить на верхушку гребня и посмотреть, где находится отделение Джейкобса, хоть и сильно надеялся, что Басс выровняет его с остальной линией.

Они были примерно в 100 метрах от подножия горы, когда застрочил пулемёт из углубления на горе, укладывая длинные очереди пуль прямо на гребень, слегка покачиваясь на обе его стороны. Линия морпехов колебалась лишь мгновение, пригнувшись скорее из инстинкта, чем по какой-то другой причине. Три командира отделений, Басс и Фракассо немедленно двинулись вперёд, чтобы поддержать заданный темп шага. Вся линия продолжила движение вперёд, не оставив никого на самом гребне, где пулемётные пули прошивали грязь. Пулемёт был хорошо установлен. Он блокировал лёгкий подход к горе, заставлял атакующих подниматься по крутизне склонов гребня и расширял пространство между ними.

Фракассо забежал вперёд линии, прочь от северной стороны гребня, где пули пулемёта свистели над головой. Гамильтом с тяжёлой рацией бежал рядом. Затем Фракассо засветил красную дымовую шашку, и Гамильтон радировал третьему взводу открыть огонь.

Утренний воздух потряс сосредоточенный огонь сорока винтовок и трёх пулемётов. Первый взвод устремился вперёд, теперь уже передвигаясь короткими бросками: парни бросались наземь, чтобы стрелять вверх, затем двигались снова, всё выше и выше. Земля на склоне горы бурлила от попаданий пуль третьего взвода. Морпехи первого взвода достигли крутого склона, линия наступления образовала полумесяц, и они двинулись вверх дисциплинированными короткими перебежками – способом, которому в учебном лагере обучают морпехов с первого же дня. Некоторые из них кричали, чтобы поднять дух, другие кричали от возбуждения. Немногие стреляли вверх, в основном же воздерживались от стрельбы, понимая, что угол неподходящий. Примерно в двадцати пяти метрах вверх по склону Фракассо засветил зелёную дымовую шашку, чтоб дать сигнал третьему взводу прекратить огонь. Фитч приказал третьему взводу не стрелять, чтобы не попасть в своих же бойцов.

На секунду или две наступила тишина.

Потом Вертолётная гора отозвалась ровным оглушительным огнём тяжёлых пулемётов и настильным веским треском автоматов АК-47 и полуавтоматических винтовок СКС Северовьетнамской армии. Теперь уже под ногами первого взвода земля выплёскивала грунт и грязь тёмно-красного оттенка.

Меллас бежал вперёд, бросался за валуны, скакал через открытые участки и вновь устремлялся к укрытиям прочь от льющегося огня. Всё его существо сосредоточилось на бьющемся сердце и быстро разогревающейся крови, вливающейся в мозг и ноги. Парни бежали и сбивались в группы по двое и по трое. Фракассо изо всех сил пытался удержать взвод вместе. Отделение Коннолли на северной стороне гребня сбилось в кучу, оставив большой разрыв между собой и Янковицем, у которого одна половина отделения была на одной стороне гребня, другая – на другой. Джейкобс на южной стороне вёл своё отделение перебежками: две огневых группы вели огонь, в то время как третья карабкалась вперёд.

СВА, более не сдерживаемая огнём третьего взвода, вела ожесточённую стрельбу. Казалось, мир перевернулся, когда Меллас увидел, как мягкая плоть прёт на горячий металл. То, что секунду назад было организованным продвижением, сейчас рассыпалось в неразбериху, грохот и кровь. Могло показаться, что атаку продолжают направлять командиры, но это было не так. Она продолжалась, потому что каждый боец знал своё дело.

Меллас словно покинул тело, взлетел над ним. Словно мозг отстранённо наблюдал за происходящим, в то время как тело дико неслось, полное пыла и страха. Он был напуган сильнее любого страха, известного ему ранее. Но этот яркий, сильнейший страх, этот ужас здесь и сейчас, в соединении с каждым решающим движением тела, вытолкнул его за невидимый барьер, о существовании которого он не подозревал до сего момента. Он целиком отдался богу войны внутри себя.

Очередь пулемётных пуль просвистела над головой, когда он бежал поперёк горы, чтобы помочь собрать отделения назад воедино. Он услышал крики, зовущие санитара. Он побежал на крики и увидел, что Док Фредриксон уже там. Перед ним лежали два парня, один ещё прерывисто дышал, другому пуля угодила в верхнюю челюсть, проделав зияющее выходное отверстие на затылке. Два оставшихся в огневой группе бойца продолжали идти против огня. Меллас побежал позади них. Он увидел, что Джейкобс, двигаясь вперёд, на пулемётную точку, пригнулся за небольшим бугром.

Сзади к Джейкобсу подобрался Янг, установил сошку пулемёта на взгорок и повёл уверенный огонь против пулемёта СВА. Это позволило двум оставшимся парням с гранатами в руках продолжить подъём на гору.

– Где Джермейн? – крикнул Меллас Джейкобсу. – Нам нужен грёбаный гранатомёт. – Джейкобс обернулся и посмотрел на Мелласа, который оказался ниже, сразу под ним. Он ткнул пальцем в сторону. Меллас помчался туда, используя крутизну горы как прикрытие. Над головой свистели пули. Он нашёл Джермейна, который осторожно пробирался вверх сквозь густые заросли, выставив перед собой короткий гранатомёт М-79.

– Нам нужны гранаты, – закричал Меллас. – Там пулемётный блиндаж. Джейкобс идёт на него. – Меллас развернулся, даже не глядя, последует ли за ним Джермейн, и мысли не допуская, что не последует. Джермейн побежал за ним.

Земля кипела на передней стороне бугра и по обе стороны от Янга. Зубы его оскалились и лицо исказилось от страха, когда они с пулемётчиком СВА захватили друг друга в цель; между ними летали пули. Но Янг вёл стрельбу короткими упорядоченными очередями, чтобы не перегреть ствол, давая остальным свободу двигаться. Джермейн крикнул Робертсону и двум новичкам из его огневой группы, которые оказались вверху над ним, пригнуться. Потом он поднялся, выставляя себя под огонь, и послал несколько гранат по амбразуре блиндажа. Пулемёт СВА замолчал.

Тогда Робертсон и те два парня поползли на коленях и вскарабкались на стенку блиндажа, чтоб довести дело до конца. Меллас уже бежал прочь, сделав всё, что смог. Он не видел, как один из ребят рухнул на землю, раненный в спину из скрытого окопчика справа от блиндажа. Робертсон скатился под защиту кустов, бросив две гранаты в окоп и прикончив двух северовьетнамцев, стрелявших оттуда. Без гранат, однако, теперь он был бесполезен против блиндажа с пулемётом. Прижав к груди винтовку, он лежал на спине. Пулемёт снова открыл огонь. Янг ответил. Это позволило Джейкобсу прикинуть, что делать дальше.

Меллас забежал за отделение Янковица. Они сбились в груду, облегчая работу пулемётчикам СВА; местность подталкивала их, ничего не подозревающих, к более лёгкому, но куда более смертоносному подходу по верхушке гребня. Меллас заметил Басса и крикнул: 'Уведи этих тупых придурков с гребня'. Басс, хватая ртом воздух, кивнул и побежал вперёд; Коротышка с рацией преследовал его по пятам.

Меллас двинулся прямо вверх на гору. Ему попался Поллини, бешено пытающийся проработать свою винтовку. Поллини смотрел вверх над собой, а не на оружие, и вновь и вновь заклинивал его работу.

У Мелласа не заняло много времени, чтобы распознать ловушку. Кусты прямо вверх от Поллини были срезаны на уровне примерно двух футов от земли, а затем ветви вернули в нормальное состояние. Это был расчищенный сектор обстрела для пулемёта, который перерубит ноги наступающего бойца, заставив его рухнуть под пулями. 'Дай-ка мне грёбаную винтовку, Недолёт', – крикнул Меллас. Его голос едва был слышен в общем грохоте. Поллини отдал Мелласу винтовку, словно она готова взорваться в любую секунду. Он дико посмотрел на Мелласа, затем вниз, туда, где, казалось, было безопасно. Потом улыбнулся Мелласу: 'Её заело, сэр'.

Меллас сразу увидел, что Поллини не до конца вставил магазин, и верхний край блокировал ход затвора. Меллас покачал головой и вставил магазин как следует. Он выстрелил короткой очередью. Горячие гильзы посыпались прямо в щёку Поллини. Гильзы вернули Поллини к сложившейся обстановке. Он ухмыльнулся и потянулся к винтовке, снова вглядываясь вверх, в расчищенный в кустах туннель.

– Всё нормально, Недолёт? – спросил Меллас.

Поллини улыбнулся, сглотнул и кивнул: 'Да. Заклинило нахер, да, сэр?'

– Ага, теперь опять заработала. Смотри в оба. Вон там, прямо над тобой, пулемёт. – Меллас двинулся прочь, разыскивая Янковица.

Поллини поднялся на ноги и бросился вверх по склону. Он побежал прямо по аккуратно зачищенной полосе и скрылся из глаз Мелласа прежде, чем Меллас успел его задержать.

Пулемёт открыл огонь, и Меллас бросился за небольшой выступ, пули застучали по грязи и веткам. Пулемёт замолчал. В короткой тишине он услышал, как кричит Поллини: 'Я ранен! Я ранен!'

Меллас вжался в землю, когда пулемёт заработал снова; он надеялся, что Поллини поползёт назад. Не пополз.

На склоне горы возник Басс. 'В кого попали?' – спросил он.

– В Недолёта, – сказал Меллас, отползая к Бассу, который приник боком к крутому склону. Коротышка присел на корточки и пытался слушать рацию, прикрывая рукой свободное ухо.

Басс посмотрел вверх: 'Там грёбаный пулемёт, сэр'.

– Знаю. Недолёт жив. Я слышал, как он орёт.

– Я тоже, – сказал Басс. – Но это самоубийство достать его отсюда. Мы обойдём. Пулемёт вкопан, но он не в блиндаже, как другой. Может, попробуем 'майк-двадцать шесть'.

В относительную безопасность под гребень горы, где притаились эти трое, подобрался Док Фредриксон. Он откинулся на склон, грудь его ходила ходуном, он смотрел на длинный гребень, где в открытую лежали несколько тел. Он не прислушивался к разговору.

Меллас повернулся к Бассу и ухмыльнулся: 'Что думаешь, сержант Басс? Если я вытащу Поллини, стоит это хотя бы 'Благодарственной медали за службу в ВМС'?' – Меллас намеревался преподнести это как шутку, но понял, что произнёс фразу с изрядной долей серьёзности.

Басс посмотрел на него. Он не склонен был шутить. 'Вас там убьют, лейтенант. Не делайте этого'.

Меллас внезапно решился получить медаль; кроме того, это по его вине Поллини не остался в наряде по камбузу на ВБВ. Он обратился к Фредриксону: 'Жди здесь, пока я не вернусь'. Фредриксон всё никак не мог отдышаться и потому не ответил.

Басс сказал: 'Хорошо, сэр, я попробую вас прикрыть. Если вас убьют, я внесу вас в посмертный список на 'Бронзовую звезду' '.

– Договорились.

До сего момента Меллас чувствовал себя так, словно попал на сеанс в кино. Теперь же, поставленный перед последствиями своего решения, он почувствовал, что фильм вот-вот разделится на две части: внезапный, опаляющий белый свет, а за ним – пустота. Он посмотрел, как Коротышка с Бассом медленно отползают от него влево. Он кивнул, и они подняли винтовки на уровень кромки горы и открыли огонь.

Поллини растянулся на спине, ногами вверх, к пулемёту. Меллас упал на землю чуть ниже головы Поллини. Он попробовал тащить Поллини вниз, ухватившись за рубашку на плече. Пулемёт начал стрелять, как только Меллас прекратил огонь. Меллас тянул, но ему не хватало упора, чтобы сдвинуть вес Поллини. Он выругался. Потянул снова. И не смог его сдвинуть. Пули жужжали мимо ушей. Он выпустил последнюю отчаянную очередь из винтовки прямо поверх тела Поллини и подобрался к нему сбоку. Он перевернулся и забросил себя на Поллини, обняв его лицом к лицу. Обхватив его руками, он откатился вместе с телом вбок по крутому склону, а потом быстро покатился вниз, всё время стараясь держать Поллини сверху над собой. Меллас слышал, как вокруг ударяют пули. На каждом витке он надеялся, что пулю поймает Поллини, а не он. Вдруг земля оборвалась – он перелетел через бугор. Там его ожидал Фредриксон. Он оттащил Поллини. Дыхание у Поллини исчезло. Изо рта текла кровь. Басс и Коротышка прибежали из-за бугра, и все трое в молчании уставились на Поллини. И задача захватить гору, и страшный грохот, и бушующее вокруг смятение – всё было забыто, когда они смотрели, как Фредриксон пытается спасти Поллини жизнь.

Фредриксон выдыхал воздух в рот Поллини, отплёвывая кровь и рвоту между вдохами. Он делал так примерно минуту, потом, с расстроенным лицом, поднял глаза на троицу. Он убрал спутанные окровавленные волосы с макушки Поллини и обнажил маленькую круглую дырочку. Меллас вспомнил, что там, у верхушки горы, каска Поллини валялась на земле рядом с ним.

– Я больше ничего не могу для него сделать, сэр, – сказал Фредриксон, горе и беспомощность отразились на его лице. – Он получил пулю в голову. Я не вижу выходного отверстия.

Меллас кивнул и посмотрел на Басса и Коротышку.

– Грёбаный Недолёт, – тихо сказал Коротышка, отвернулся и, играя желваками, стал смотреть на гору.

Пулемёт открыл огонь, тяжёлые пули пронзили воздух. Послышались разрывы гранат. Потом наступила тишина. Затем пулемёт заработал снова.

Меллас забыл о Поллини и побежал на звуки. Он натолкнулся к Амарилло, который полз вперёд, и присоединился к нему.

Пот бежал по лицу Амарилло. 'Янк, сэр, – сказал он. – Он подбирается вон к тому пулемёту. Группа Джексона с ним'.

Меллас не видел ни Джексона, ни Янковица. Он оглянулся. Какой-то новичок свернулся в клубок, получив пулю в плечо и шею. Меллас даже не знал его имени.

Амарилло заметил, как Меллас смотрит на убитого морпеха. 'Необстрелянный новичок из пехотного учебного полка. Торопился на пулемёт'.

Меллас не ответил. Оба, преодолев желание оставаться и обнимать землю, стали пробираться вперёд.

Джексон вёл свою группу короткими перебежками, приближаясь к пулемёту. Морпехи не стреляли. 'Где Янк?' – крикнул Меллас.

Джексон показал вперёд. 'Он заходит сбоку, сэр. Мы ни хрена не знаем, где он находится'. Только сейчас Меллас понял, почему никто не стреляет.

Слева послышался ревущий залп огня и крики, но Меллас мало обратил на них внимание. Это Фитч бросил в бой взвод Гудвина.

Посреди грохота они заметили мелькание в кустах головы Янковица. Он бежал прямо поперёк горы, обходя пулемёт СВА сбоку. Он выпустил очередь из М-16. Солдат у пулемёта направил АК-47 на Янковица, но Янк по-прежнему бежал вперёд.

Джексон увидел, как пулемётчик развернул пулемёт навстречу Янковицу. Он вскочил на ноги и побежал вверх, выкрикивая: 'Янк, тупой придурок. Ты бешеный тупой мудак'.

Янковиц отпустил рычаг гранаты как раз в тот миг, когда пулемётчик, развернув пулемёт, открыл огонь. Казалось, Янк бросил гранту и упал одновременно, но с обратной стороны его бронежилета вылетали пули. Затем взорвалась граната – словно в пустой комнате хлопнули в ладоши.

Кортелл, посылая короткие очереди в пулемётную ячейку, побежал было вслед за Джексоном. Затем, словно дёрнула невидимая рука, голова Кортелла мотнулась назад, и каска кубарем отлетела в воздух. Он опустился на колени, тупо глядя на винтовку, которую держал перед собой. Потом упал вперёд и уткнулся непокрытой головой в землю, как мусульманин на молитве.

Джексон продолжал бежать вперёд, к Янковицу. Меллас подскочил к Кортеллу и перевернул его на бок. Колени Кортелла так и остались подогнутыми к животу, как у эмбриона. Со лба бежала кровь, волосы от неё слиплись. От боли он сжимал зубы. 'Янк попал в него, сэр, – прохрипел Кортелл. – Янк его достал. О, Янк! О, господи!' Меллас схватил упаковку бинта с ремня Кортелла, сорвал обёртку и прижал к борозде, идущей ото лба до верхнего кончика уха. Он приложил руку Кортелла к бинту и прижал покрепче. 'Так, мать его, и держи', – сказал он.

Он повернул назад, к вершине. Он миновал тело Янковица. Кровь ещё бежала из-под бронежилета. Тёмно-алое пятно медленно расползалось по штанинам. Три факта отпечатались одновременно: пулемёт молчит, Янковиц мёртв и – проходом нужно воспользоваться. Меллас свернул налево и увидел, что Гудвин уже движется к нему с целым отделением. Гудвин, чьи природные бойцовские инстинкты работали быстрее, чем Меллас соображал, уже врывался в брешь, откуда только что стрелял пулемёт. В считанные секунды он с пятью морпехами оказался у линии окопов и блиндажей. Китаец, взобравшись по крутому склону с тяжёлым пулемётом на груди, рухнул на землю на краю бывшей пулемётной позиции СВА. Он начал поливать огнём боевые окопы СВА вправо от Гудвина. Меллас немедленно сообразил, что делает Китаец. Он продолжил бег. Он крикнул Гудвину, который, казалось, его не услышал. Он бежал. Подавал сигналы руками морпехам, бегущим за ним, и направлял их вслед за собой, используя преимущество того факта, что из-за потока пуль Китайца противник не может больше долго стоять, чтобы прицелиться и вести огонь. Меллас поймал взгляд Гудвина. Показал пальцем на него, затем показал налево. Ткнул пальцем себе в грудь и показал направо. Хаос тут же обратился в порядок.

Когда второй взвод потёк в прорыв и свалился на спины СВА, показалось, будто тяжкий камень сдвинулся с места. 'Они на вершине! Вижу Шрама на вершине!' – прокатился клич по всему подъёму. Фракассо и морпехи первого взвода бросились вперёд. Меллас приободрился. Страх улетучился. Он побежал прямо к вершине горы; морпехи малыми группами врывались на линию окопов. Солдаты СВА, которых не захватили на позициях, спасались быстрым, но организованным бегством вниз по пальцеобразному гребню на северо-запад. То, что мгновения назад было безумным карабканием, сейчас превратилось в методичное и бдительное разрушение. Гранаты летели в окопы и во входы в грубые бревенчатые блиндажи. Как только валилась одна позиция СВА, соседняя с ней становилась беззащитна. Любого солдата СВА, пытающегося рвануть в джунгли, тут же расстреливали с нескольких сторон.

Меллас и Гудвин встретились в короткой траншее, ведущей к тёмному входу в блиндаж. Оба выхватили по гранате. Они быстро переглянулись, Гудвин кивнул, и оба кинулись ко входу, забросили туда гранаты и отскочили в стороны – взрыв вырвался из проёма. Они заползли вместе, стреляя короткими очередями. Меллас распластался на палубе, Гудвин за ним присел на корточки, чтобы вести стрельбу одновременно.

Внутри никого не оказалось.

Меллас перевернулся на спину и разразился смехом, глядя в потолок мрачного блиндажа.

– Да у вас тут, ребята, весело, а? – Ванкувер, улыбаясь, объявился в проёме. Лицо его было покрыто потом, пулемёт дымился, меч оставался в ножнах. – Нагуляне смылись вон туда, – он показал на Маттерхорн.

Меллас выбрался наружу и уселся на крыше блиндажа, ноги его дрожали, он не мог стоять. Бой закончился. Мёртвых вражеских солдат было до обидного мало.

Гудвин пошёл устраивать свой взвод. Ридлоу, раненный в ногу, лежал на склоне, мертвенно-бледный от шока, и ждал, когда его перенесут в зону высадки. Меллас, ещё дрожа, поспешил вниз по склону, чтобы указать путь третьему взводу, который спешил вперёд, чтобы занять позиции на случай возможной атаки.

Меллас миновал Поллини. Глаза его оставались открыты. Он вспомнил голос Поллини и как он кричал 'В меня попали!' Как он мог кричать, если его ранили в голову? Преступная до тошноты мысль скрутила живот Мелласа. Поллини лежал на склоне головою вниз. Что если он сам застрелил Поллини, когда палил как сумасшедший вверх, стараясь не дать пулемётчикам поднять головы?

Меллас уставился в застывшие глаза Поллини. Он сел рядом, хотел спросить, хотел объяснить то, что сделал: что на самом деле хотел его спасти, а вовсе не добывать медаль для послужного списка. Он отозвал Поллини из наряда по камбузу, потому что хотел воздать ему по справедливости. Он совсем не хотел, чтобы всё кончилось смертью. Но ничего такого сказать не мог. Поллини был мёртв.

Меллас постарался прогнать мысль о том, что убил Поллини. Виноват, должно быть, пулемёт гуков. Он хотел оставить сомнения позади, похоронить их вместе с пулей в мозгу Поллини, но понимал, что так никогда не получится. Если ему удастся выбраться живым, сомнения навсегда останутся с ним.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Победа в бою – как секс с проституткой. На мгновение забываешь обо всём во внезапном физическом возбуждении, а потом нужно платить собственные деньги женщине, указывающей тебе на дверь. Ты замечаешь грязь на стенах и своё жалкое отражение в зеркале.

Густой туман превратил позднее утро в сумерки. Он укрыл морпехов на Вертолётной горе от снайперского огня, посылаемого теперь из блиндажей, которые рота 'браво' построили на Маттерхорне. Но туман также не позволил вертолётам эвакуировать раненых. Бойцы снесли мёртвых товарищей в неглубокую яму у вершины горы. Меллас и Фитч засели в тёмной утробе блиндажа, который Меллас захватил вместе с Гудвином. Серебристо-серым полотном туман завесил выход из него.

Фитч заплакал тихими прерывистыми рыданиями, слёзы закапали с грязных щёк на карту, лежащую между ним и Мелласом. Релсник передавал эвакуационные номера, определяя убитых и раненых: ' 'Зулу-пять-девять-девять-один'. Приём'.

Скучающий голос ответил по рации: 'Вас понял: 'зулу-пять-девять-девять-один'. Приём'.

– Подтверждаю. 'Браво-девять-один-четыре-девять'. Приём.

– Эй, это тоже 'курс'? Приём.

– Верно. Это всё 'курс'. Ты принял последнего? Приём.

– Понял тебя, я принял 'браво-девять-один-четыре-девять'. Давай следующего. Приём.

И Релсник давал, зачитывая одного за другим. Цифры в конечном итоге приведут к угрюмому человеку, больному от работы, которую он должен делать; к двери какой-нибудь женщины, чтобы сообщить ей, что её муж или сын вернётся домой завёрнутым в резину. Тело прибудет рано утром, чтоб не тревожить людей в аэропорту.

Прислушиваясь к голосу Релсника – Поллини, 'папа-семь-один-четыре-восемь'; Янковиц, 'джулиет-шесть-четыре-шесть-девять' – Меллас ушёл в себя. Как так получилось? Он анализировал свои передвижения с момента, когда помог Поллини с винтовкой М-16. Ведь он предупреждал его. Но Поллини пошёл вверх. Он слышал крик Поллини 'В меня попали!' Разве может человек с раной в голову так кричать? Но куда ещё ранили Поллини? И что это меняло? Но Поллини лежал головой вниз по склону. Как он смог так упасть? М-16 разнесла бы ему голову, разве не так? А что сделала 7,62-миллиметровая пуля СВА?

Часть мозга Мелласа сфокусировалась на материальных данных. Была ли это его пуля или нет? Это был прямой вопрос, и он должен был определиться с ответом. Вопрос же, который не требовал ответа да или нет, был, прежде всего, почему он оказался рядом с Поллини. Ведь он мог остаться с командной группой. Но он захотел помочь. Ему захотелось посмотреть, на что похож боевой опыт. Он нашёл его невероятно захватывающим. Ему хотелось славы. Он мог оставить Поллини там. Быть может, Поллини остался бы в живых, если б он так и сделал. Но ему захотелось помочь. Ему хотелось медали. Ведь он именно тот, кто размяк и освободил Поллини от наряда по камбузу. Если б он настоял на своём, Поллини остался бы живым на ВБВ. Но Поллини захотел быть со своей ротой и внести свою лепту. Меллас также мог разрешить Фредриксону или кому-нибудь другому сползать за Поллини или дождаться окончания боя. Но ему захотелось сделать свой вклад. А ещё ему хотелось медали.

Меллас постарался представить Гудвина в подобной ситуации. Не было бы тогда никакого конфликта. Шрам хотел бы помочь, и ему хотелось бы медали. Помощь и медаль – две хорошие вещи. Тот факт, что Поллини мёртв, ещё не делает желание медали неправильным, ведь так? Что плохого в желании получить медаль? Почему Меллас думает, что это плохо? Почему он так смущён? Как он до такого додумался? Откуда он вытащил свои сомнения? Зачем?

Он вздохнул. Просто он не Гудвин. Он был сам собою – и полон сомнений.

Размышления Мелласа прервал слабый звук голосов, кричащих 'Мины!' Фитч с Мелласом переглянулись и молча стали ждать разрывов.

– Подожди немного, у нас обстрел, – сказал Релсник батальонному радисту. Он положил трубку рядом с собой. Поллак свернулся в клубок. Ни звука. Затем они почувствовали вибрацию земли. Потом снова ни звука. 'Похоже, они ударили по южной стороне', – сказал Меллас, желая нарушить тишину.

– Азиаты не могут пристреляться в тумане, – сказал Фитч. – Просто держат нас в напряжении, я думаю.

Они подождали ещё минуту. Тишина. Туман. Релсник взял трубку и продолжил зачитывать список номеров на эвакуацию. Первый и второй взводы потеряли по шесть человек. Пять парней серьёзно нуждались в эвакуации, а ещё двенадцать, хоть смерть им не угрожала, были совершенно бесполезны. Были ещё четырнадцать, которые получили лёгкие ранения или зарубки от осколков. В их число входил и Меллас, чья правая рука приняла на себя часть взрыва от гранаты Янковица. Она выглядела так, словно он упал на гравий.

Обычно о небольших ранениях не докладывали, но у Фитча хватало нормальности. Он приказал старшему санитару Шеллеру докладывать о каждом порезе и царапине, полученной на горе, чтобы медицинская бюрократия смогла вымучить из себя для морпехов столько 'Пурпурных сердец', сколько возможно. 'Два 'Сердца' – и они убираются из леса. Три – и они едут на Окинаву сортировать носки. И будь я проклят, если стану ни их пути дотошно разбираться, насколько они изранены, чтобы соответствовать. Каждую сраную царапину, ты понял?'

Шеллер взялся за выполнение приказа с мрачным удовольствием.

– Обожди, – сказал Релсник. Он повернулся к Фитчу. – Батальон требует подтверждения числа потерь противника.

Фитч вздохнул: 'Больше-то мы не убили. Скажи, что по-прежнему десять подтверждённых и шесть вероятных'.

– Понял вас. – Релсник включил трубку. – 'Большой Джон', это 'Большой Джон-браво'. Подтверждаю. Десять подтверждённых и шесть вероятных. Приём.

Наступила пауза, за ней заговорил другой голос: 'Обождите. Я соединю с ним'. – Релсник вздохнул и передал трубку Фитчу: 'Третий на связи'.

– Это 'браво-шесть'. Приём, – сказал Фитч.

Он прижал трубку плотно к уху, так что остальным было плохо слышно, но его ответы указывали, что, очевидно, количество потерь противника было слишком низким. 'Подтверждаю. Мы посылали людей для подсчёта далеко за пределы окопов. Сэр, мы атаковали долговременные оборонительные сооружения. Приём'.

Трубка потрещала электропомехами, и снова зазвучал голос Третьего: 'Послушай, 'браво-шесть', им, должно быть, несладко было бросить два ленточных пулемёта'. – Релсник уже радировал о захвате двух пулемётов. Один захватил Ванкувер. При захвате другого погиб Янковиц. – Я думаю, ты легко можешь удвоить число доложенных тобою вероятных. Приём'.

– Скажите ему, что вы уничтожили целую вонючую триста двенадцатую стальную дивизию, Шкипер, – сказал Поллак. Фитч раздражённо поднял руку, стараясь расслышать Третьего.

– Так точно, 'Большой Джон-три', в этом вы правы. Приём.

– Вот и ладно, 'браво-шесть'. Мы тут посмотрим, что можно сделать. Как там у тебя вообще? Приём.

– У нас хватит боеприпасов отразить только одну массированную контратаку, и нам нужна вода. Какие виды на эвакуационных птиц? Приём.

– Мы их держим наготове, 'браво-шесть'. Приём.

– У меня тут пять тяжёлых случаев. Если их не вывезти до темноты, они умрут. Скажите это грёбаным вжикам. Приём.

Голос Блейкли прозвучал резко и властно: ' 'Браво-шесть', предлагаю тебе оставить эвакуацию на оперативного авианаводчика. Я понимаю, что у тебя был трудный день, но ты знаешь, так же как и я, что полёты в такую погоду – это идиотизм. Приём'.

Меллас взорвался: 'Какого ж тогда хрена отправлять роту морпехов в такую погоду?'

Фитч дождался, когда Меллас закончит, и нажал кнопку на трубке: 'Понял вас. Что-нибудь ещё? Приём'.

– Мы готовим для тебя частный приказ в срочном порядке. 'Большой Джон-три' – конец связи.

***

На вершине горы призрачные фигуры медленно двигались к траншее, где рядами лежали убитые, выставив потрёпанные непогодой ботинки из-под тёмных плащ-палаток, скользких от тумана. Там их ожидал Кортелл. Голова его была перевязана. Когда он почувствовал, что все идущие собрались, он достал небольшую библию и прочитал вслух несколько стихов. Джексон беззвучно шевелил губами: 'Янк, зачем ты это сделал?' Фракассо беспокойно стоял позади Кортелла. В Военно-морской академии никто никогда не рассказывал, что делать после боя.

Фракассо просил Джексона принять отделение. Джексон отказался. Озадаченный, Фракассо обсудил положение с Бассом, который поведал ему о возможной причине. Поэтому Фракассо заменил Джексона на Гамильтона, передав отделение Гамильтону. Джексон взвалил тяжёлую рацию поверх бронежилета. Дав однажды слово, он будет ему следовать.

Сумерки длиною в день поблекли. Эвакуационные вертушки всё не летели. Ребята, которые пили воду в ожидании её пополнения, теперь жалели, что не оставили побольше. В блиндаже, куда снесли тяжелораненных, Шеллер бессильно наблюдал, как уменьшается количество внутривенной жидкости, вливаемой раненым. Когда другой санитар вышел из блиндажа, чтобы окопаться на ночь, он тайком отсоединил трубки с жидкостью от двух парней без сознания и долил жидкость в бутылочки, висевшие над другими.

Мерритт, боец из взвода Гудвина, наблюдал за ним. Он был одним из трёх раненых, которые были в сознании. 'Что ты делаешь, Док?' – прошептал он. Разорванная одежда, пропитанная засохшей кровью, прилипла к его телу. Грязь покрывала всё, и не было возможности от неё избавиться. Санитары просто лили антисептик пополам с грязью. Пламя свечи дрогнуло, потревоженное сырым воздухом, когда Шеллер подсел к нему. 'Я просто меняю тебе воду и масло', – сказал он, улыбнувшись.

– Ты забрал его у Микера.

Шеллер кивнул.

Мерритт уставился на чуть подгнившие брёвна, образующие крышу блиндажа в четырёх футах над головой. Он чувствовал запах крови и застоявшийся запах забродившего рыбного соуса и риса. 'Разве плохо так сильно хотеть вернуться домой?' – спросил он. Шеллер, мягко улыбаясь, покачал головой. Мерритт сделал тяжкий вдох. Боль во внутренностях, куда угодили две пули, одна из которых повредила таз, чуть не повергла его в блаженное беспамятство. Но он воспротивился вхождению в эту тёмную сферу, страшась, что не захочет из неё возвращаться.

– Это значит, что Микер умрёт?

Шеллер посмотрел на двух парней, избранных им на смерть. Ему не хотелось отвечать на вопрос Мерритта. Ему хотелось солгать, даже самому себе. 'Я думаю, что вы все выкарабкаетесь', – сказал он.

– Не ври мне, мать твою, кальмар. У меня нет на это времени. – Снова Мерритт сделал трепещущий вдох, сдерживая крик, который так и рвался наружу, когда он наполнял лёгкие. – Если я буду жить из-за Микера, я хочу это знать. А я хочу жить.

Шеллер положил руку на грудь Мерритта: 'Дело в том, что мы могли бы не тратить плазму на Микера. У него внутреннее кровотечение, и я не могу его остановить. Ты истекаешь кровью не так быстро как он'.

Мерритт посмотрел на Шеллера: 'Я этого не забуду, кальмар. Обещаю. – Затем он повернул голову к бесчувственному телу Микера. – Микер, тупой сукин сын, – прошептал он. – Я никогда этого не забуду'.

Через три часа Микер умер. Шеллер и Фредриксон вытащили его из блиндажа и уложили на туманной посадочной площадке вместе с остальными трупами.

В оперативном центре батальона Симпсон и Блейкли спорили, продолжать ли наступление на Маттерхон на следующий день. Соотношение потерь выглядело скверно: тринадцать убитых в бою морпехов против десяти подтверждённых трупов СВА. Если они продолжат действовать, был шанс поднять соотношение до приемлемых для доклада величин. Но сколько врагов засело на Маттерхорне? Был ли это весь отряд или только арьегард – или авангард? Фитч мог только доложить, что видит движение в блиндажах, но никак нельзя было сказать, сколько в них солдат СВА. И теперь там стояла кромешная тьма. В настоящий момент отряд СВА мог как получать подкрепления, так и отходить.

– Есть только один способ разобраться, – угрюмо сказал Симпсон. – Мы должны атаковать. С первыми лучами солнца.

Блейкли понимал, что Симпсон прав. Если отряд СВА получил подкрепления, то удар роты 'браво' в любом случае пойдёт неудачно – ну, значит, не повезло. Они были там, чтобы убивать гуков. Если они налетят на циркулярную пилу, Малвейни задействует весь грёбаный полк и надерёт там задницу кому надо. Если же гуки отойдут к границе и останется только арьегард, тогда 'браво' справится с ним, и Симпсон окажется в дураках, если не продолжит наступление, хотя бы только для того, чтобы получить больше сведений. Это был правильный ход. Никто б не смог раскритиковать их. Если б они оставили 'браво' сидеть на горе, это могло быть расценено в дивизии как отсутствие инициативы.

Оставалась проблема с артиллерией и этими проклятыми брошенными блиндажами. Все батареи 105-мм орудий были передислоцированы на поддержку операции у Камло. 8-дюймовые гаубицы на Шерпе едва доставали до долины к югу от Маттерхорна. Кроме того, даже если передвинуть их поближе, прямое попадание 8-дюймового снаряда, скорее всего, не разрушит блиндажа. Блейкли видел, как их строила рота 'браво'. Наверное, было опрометчиво так быстро оттуда выбираться. Так уж получилось. В любом случае, это не будет выглядеть как атака без поддержки, в особенности потому что 'браво' профукала прикрытие с воздуха во время первого удара, но претензий никто не предъявил. И если бы Бэйнфорд смог придержать несколько самолётов на базе и они б нашли лазейку в облаках, тогда можно было бы всыпать 'змей' и напалма и наблюдать, как растёт соотношение потерь.

В 23:35 Фитч получил приказ атаковать Маттерхорн.

Где оступаясь, где по-пластунски, в туманной черноте лейтенанты собирались в блиндаже Фитча. Их лица одно за другим появлялись в проёме, освещаемом красным фонариком Фитча. Сначала Гудвин, измученный, но всё такой же насмешливый. Потом потрясённый Фракассо с треснувшими очками на носу. Наконец, озабоченный Кендалл, понимающий, что наступает его очередь выполнять очередную опасную задачу.

Снова они спорили и бодались по поводу того, как взять гору. Опрашивали парней, которые могли вспомнить хоть какие-нибудь детали блиндажей, которые сами же строили, схему и скрытые проходы в колючей проволоке, которую сами же и устанавливали. Снова их смущали местность и погода. Но сейчас к тому же их стесняли раненые и мёртвые. 'Мы не можем брать раненых с собой в атаку, – сказал Фитч. – Нужно обеспечить безопасность этой горы'.

– И разбить наши силы так же, как сделали грёбаные гуки? – возразил Меллас. – Именно по этой причине, в первую очередь, нам удалось забраться сюда. Мы должны взять раненых с собой.

– Может быть, можно оставить отделение? – сказал Гудвин.

– Отделения не хватит на эту грёбаную гору, – сказал Фитч. – Кроме того, если они попадут в беду, нам придётся посылать взвод с Маттерхорна им на помощь, если у нас ещё будет взвод, чтобы посылать. В этом случае мы разобьёмся на три части, по одной на каждую гору, и одна – на седловину между ними. И из каждой из трёх частей вышибут всю душу.

– Это верно, – сказал Фракассо, до которого вдруг дошёл смысл сказанного.

В конце концов, они согласились с Фитчем. Один взвод и командная группа останутся с ранеными на Вертолётной горе. Два взвода пойдут в атаку на Маттерхорн. Если два наступающих взвода окажутся в затруднении, Фитч сможет послать два отделения из взвода, охраняющего раненых. Это оставит лишь одно отделение на охрану раненых. Однако, если оба наступающих взвода попадут в беду, этот риск нужно было допустить.

– Почему просто не подождать, когда у нас будет достаточно лошадей для этой работы? – спросил Меллас.

– Шестой считает, что мы потеряем инициативу.

– То есть он боится, что гуки сделают 'ди-ди', а мы останемся с тринадцатью трупами, сорока ранеными и с никчемной горой, против которой имеем только десять подтверждённых убитых, – сказал Меллас.

– Вот именно, – сказал Фитч.

Они остановились на плане, что используют в своё преимущество туман и знание местности. Два взвода пройдут через колючую проволоку в темноте и атакуют перед самой зарёй. Пришла очередь Кендалла для тяжёлой работы. Гудвин и Фракассо попросили Фитча бросить монетку, кому присоединиться к Кендаллу. Фракассо проиграл.

– Кого ты поставил вместо Янка? – спросил Меллас у Фракассо.

– Гамильтона. Джексон не взялся. Поэтому я сделал его своим радистом.

– Они оба хорошие бойцы, – сказал Меллас.

Все молчали, глядя на карту в кружке тусклого красного света.

– Может быть, гуки уже свалили за границу, – сказал Фитч.

– Угу, – ответил Кендалл.

Ванкувер был первый, кто коснулся проволоки. Он легонько потянул её вверх, проверяя, выискивая проход, который, он знал, был там. Проволока не поддалась. Он отпрянул. Он отполз немного влево и снова подёргал. Коннолли, Джейкобс и Гамильтон проделывали то же самое.

Остальной первый взвод ждал, зарыв головы в сырую землю и почти не дыша. Фракассо беспокойно прислушивался к потрескиванию рации, которая просигналит, что Кендалл и третий взвод прошли через проволоку и находятся на месте.

Кендалл вывел свой взвод бесшумно через джунгли на запад, нацеливаясь на южную сторону Маттерхорна. Он остановился и посмотрел на компас. Люминесцентная стрелка отклонилась, потом замерла. Она всегда показывает на север. Всегда. Но что в этом проку, если он не знает, стоит ли гора прямо перед ним или справа от него? Он сглотнул и сунул компас в футляр на ремне. Холодная паника скрутила живот. Если они идут на юг… Нет, они идут на запад, в сторону Лаоса. Но если гряда идёт на юг, то она может вывести его взвод раньше времени на склон Маттерхорна, прежде чем они займут позицию на южной стороне. Он похлопал по плечу впередиидущего бойца: 'Возьми немного влево', – прошептал он.

Взвод Кендалла начал уходить в сторону от Маттерхорна.

Гамильтон вдруг почувствовал, что проволока подалась. Он прополз чуть дальше и нашёл столбик, вокруг которого проволоку намотали неплотно. Он пополз назад, оставляя за собой мелкие кусочки от коробки из-под сухпайков. Матово-белый картон можно было разглядеть за фут.

Сообщение передали Фракассо. Затем, как было согласовано, Коннолли пополз через проход, вспоминая по пути каждый поворот и оставляя за собой дорожку из картона. Ванкувер, толкая пулемёт перед собой, пополз за ним; свой меч он плотно привязал к ноге, чтобы не гремел. Остальные ползли за ним и молились, чтобы туман, который они столько раз проклинали в прошлом, теперь бы их спас, молились, чтобы назло всему за проволокой их никто не встретил, чтобы отряд СВА отступил бы в ночь.

Сэммс, идя в конце колонны Кендалла, догадался, что Кендалл уходит от Маттерхорна. Он стал неистово жать кнопку на трубке, чтобы привлечь внимание Кендалла. Фракассо ошибочно принял эти сигналы за то, что Кендалл прибыл на место. Он похлопал по человеку перед собой. Три шлепка. 'Третья ватага' на месте. Шлепки пошли по цепочке.

Коннолли вынырнул из дальнего конца прохода и пополз направо. Чернота, ползание, страх – конца им не видать. В то же время, он и не хотел, чтобы они кончались. То, что последует за ними, будет ещё хуже.

Кендалл услышал, как яростно жали на кнопку трубки, и понял, что его застукали за тем, что он делает что-то ужасно неправильное. Он немедленно остановился. Тут же шёпотом передали сообщение: 'Мы, блядь, идём не в том направлении'.

Кендалл, раздавленный сознанием неудачи, ощупью пополз назад вдоль колонны. Его радист следовал за ним. Они встретили Сэммса, после чего последовал плотный поток едва различимых слов: 'Какого хера ты делаешь? Да я должен пристрелить тебя прямо на месте. Сейчас, чёрт тебя подери, ты пойдёшь за мной, покуда мы не достигнем блядской проволоки, и если я услышу хоть звук, то ты будешь разнесён в клочки'. Кендалл вернулся к центру взвода. Сэммс пошёл первым, возвращаясь обратно по своим же следам.

Заря начнётся через несколько минут. Морпехи первого взвода лежали в грязи, зажатые между проволокой и вражескими блиндажами, и ждали. Фракассо места себе не находил. Предполагалось, что атаку начнёт Кендалл. Какого хрена там делает Кендалл? Он посмотрел на часы, так близко поднеся их к глазам, что циферблат расплылся. Через несколько минуть начнёт светать.

Вся цепочка пребывала в мучительном недоумении. Что случилось с 'третьей ватагой'? Чего они ждут в этой грёбаной смертельной ловушке?

Фракассо хотелось кричать. Ему хотелось развернуться и уползти за проволоку, но он понимал, что взвод не успеет это сделать до рассвета. На полдороге хоть сюда, хоть отсюда, он потеряет большую часть ребят.

Затем Фракассо заметил тусклый белый циферблат своих часов, подсвеченный мерцанием фосфоресцентных стрелок. Рассвет не ждал.

– Святая дева Мария, помолись за нас, – прошептал он. И в час смерти нашей. Он с рёвом вскочил на ноги и швырнул гранату, которую сжимал в руке. За ним по цепочке весь взвод изо всех сил бросил гранаты, целясь в свои бывшие блиндажи. Разрывы загремели на горе, освещая свирепые и перепуганные лица. Фракассо, непрерывно паля из М-16, с криком помчался вверх, в пять секунд покрыв короткое расстояние между бойцами и блиндажами.

– Они нахрен пустые! – закричал он, подбежав к первому. – Они пустые, мать их! – Весь взвод сбился возле него, у всех словно груз свалился с плеч.

Потом из мрака новых окопов, как раз над старыми блиндажами, куда уменьшившийся в числе отряд СВА перебрался ночью, резанули вспышки яркого света. Фракассо, намеченный сразу пятью стрелками как командир, упал в тот же миг.

Когда над пустыми блиндажами раздался огонь, каждому захотелось провалиться под землю. И несколько парней уже упали на колени. Сделай так все остальные, атака бы захлебнулась, и результатом её явилась бы катастрофа. Но атака продолжилась – не в силу осознанного решения, но в силу товарищества.

Джексон побежал вперёд, скорее чтобы убедиться, жив ли Фракассо, чем из тактических соображений. Ванкувер увидел, как Джексон помчался к лейтенанту, и решил: даже если взвод оказался в безнадёжном говне, будь он проклят, если даст Джексону бежать вперёд одному. И потому он побежал. Коннолли, видя, что Ванкувер шурует вперёд, сделал в точности то же самое, хотя мозг и кричал ему слиться с гостеприимной землёй под ногами. Он не бросит товарища одного в этом беге. И никто из них не бросит.

Джексон, которого зацепило в руку плотным огнём по Фракассо, увидел, как Ванкувер рвётся вперёд и только гильзы отлетают от его пулемёта. Джексон не мог оставить его одного, к тому же, никакого преимущества в попытке скрыться за проволокой он не видел. Он продолжал бежать вперёд, хоть и забыл стрелять из своего оружия.

Хорошо тренированный боец может пробежать 100 метров примерно за двенадцать секунд. Вверх, с винтовкой и боеприпасами, в бронежилете и каске, с водой и гранатами, в тяжёлых ботинках и, может быть, с последней консервированной ореховой булочкой бег занимает гораздо больше времени. Между старыми блиндажами и новыми ячейками, из которых стреляли солдаты СВА, было примерно двадцать пять метров. На то, чтобы пробежать этот смертельный отрезок, ушло приблизительно пять секунд. За это время треть из остававшихся бойцов взвода была скошена.

Потом атакующие и защитники соединились вместе: вопящие, перепуганные, обезумевшие ребята – стреляя, разя и нанося удары – попытались остановить безумие с помощью ещё большего безумия.

Ванкувер прыгнул в окоп к двум маленьким солдатам СВА, стреляя из пулемёта прямо им в грудь, и вспышки от его ствола осветили всех троих, словно проблесковый маячок. Один из них, перед тем как умереть, пустил пулю в левую руку Ванкувера и перебил кость выше локтя. Ванкувер вырвался из окопа, обезумев от боли, но стараясь достичь вершины горы. Когда он показался на выровненной вершине Маттерхорна, он увидел, как командир СВА через зону высадки кричит своим солдатам помочь тем, кто обороняет восточный подход. Ванкувер увидел, как офицер СВА с удивлением посмотрел на него. Даже в предрассветном сумраке Ванкувер видел, что офицер не старше Мелласа или Фракассо. Молодой человек потянулся к пистолету, шнурком привязанному к шее и вставленному в наплечную кобуру. Несколько солдат, увидев большого морпеха с окровавленной рукой, тут же повернули к нему автоматы АК-47.

Ванкувер, неспособный поднять пулемёт из-за повреждённой руки, упал на землю за кромкой зоны высадки. Он перекатился на левый бок и вытащил патронную ленту, чтобы вставить в ствольную коробку. Он поместил ствол пулемёта на кромке и нажал на спусковой крючок. Офицер, раненный, упал; колено одного из стрелявших в Ванкувера солдат перебила пуля. Ванкувер садил короткими очередями через зону высадки, заставляя подкрепления СВА обегать вокруг горы длинным путём.

Что-то крича, офицер СВА пополз к бывшему орудийному гнезду. Вскоре к нему присоединились два солдата с дисковым пулемётом. Офицер направил их огонь на Ванкувера. Вереница пуль врезалась в землю вокруг Ванкувера, заставив его опустить голову; пули засвистели над плоской поверхностью. Когда голова Ванкувера опускалась, офицер что-то кричал, и его солдаты бросалась через зону высадки.

Ванкувер разгадал игру.

Пока он мог продолжать стрельбу, подкрепления замедлялись, давая взводу время прорваться сквозь линию окопов. Он оглянулся и увидел, что Коннолли подбегает с гранатой к боевой ячейке и что два других морпеха, стоя на коленях, стреляют по окопу, чтобы заставить сидельцев спрятать головы. Минута – вот всё, что было нужно. Защита будет пробита. Если бы третий взвод подоспел вовремя, они бы заняли вражеские линии.

Пять солдат СВА были уже на середине зоны высадки.

Ванкувер высунул голову над краем земли и выпустил по ним ленту. Двое упали раненые. Двое упали сами и отползли к другому орудийному гнезду. Один вернулся к офицеру и пулемётному расчёту, который продолжал вести огонь по Ванкуверу.

Левое плечо Ванкувера разорвала одна из пулемётных пуль. Рука, и так уже раненная, превратилась в кровавый болтающийся безответный придаток.

Он неловко попытался перезарядить пулемёт одной рукой. Большие пятна серо-чёрного цвета затягивали лоток подачи и крышку. Он потряс головой, стараясь прояснить зрение. Одна рука не будет работать как надо. Он чувствовал, что неуклюж и медлителен. Он слышал, как Басс что-то кричит ему, но не смог разобрать слов. Он слышал, как разорвалась граната Коннолли, и увидел, как Коннолли поднялся над окопом и выпустил туда очередь. Дульные вспышки подмигивали из мрака вдоль линии окопов.

Офицер СВА снова что-то закричал. Два солдата ещё раз поднялись из соседнего гнезда и двинулись к Ванкуверу. Другая группа высочила из гнезда офицера.

Всего лишь несколько секунд – всё, что нужно было Бассу и Коннолли.

Ванкувер сорвал с бока меч. Он никогда не собирался использовать херову штуковину по-настоящему. Ему было весело шутить о нём с новым лейтенантиком, Бассом и комендором. Он сбросил пулемётную амуницию и с рыком выскочил на край зоны высадки: лицо чёрное, каска свалилась, светлые волосы перепачканы кровью. Левая рука беспомощно повисла, но в правой руке он сжимал меч, подняв его над головой. Тридцать секунд он будет бегать и орать, а потом всё кончится, так или иначе.

Пулемётчики СВА не могли обратить пулемёт против Ванкувера, потому что он уже стоял между двумя их товарищами, которые побежали к нему через зону высадки. Оба они сейчас валились на землю от его рубящего меча.

Невысокий, плотно сбитый сержант из второй группы солдат СВА побежал прямо туда, где сражался Ванкувер, и остановился рядом. Ванкувер закончил со вторым солдатом и повернулся, чтобы напасть на сержанта. Сержант вскинул винтовку и сделал три быстрых выстрела. Две пули вошли Ванкуверу в живот. Он осел на землю. Сержант выстрелил ещё раз. Ванкувер вздрогнул и рухнул. Боец махнул своему отделению вперёд и побежал к краю зоны высадки. Один из двоих солдат, которых атаковал Ванкувер, слабо звал на помощь. Ванкувер, лёжа лицом в грязи, ещё слышал его и понимал, что умрут они вместе. Ну, так ещё куда ни шло.

Небольшая группа СВА достигла края зоны высадки как раз тогда, когда Сэммс прокладывал себе путь сквозь проволоку на южном склоне. Бешеный от отчаяния и стыда за то, что оставили первый взвод наступать в одиночку, он бросился на проволоку, не утруждаясь поисками прохода. Пули вспенивали землю вокруг него, неяркий свет мешал СВА прицелиться. Сэммс вытаскивал стойки, задирал вверх проволоку и звал своих бойцов сквозь хмурый туман. Наконец, он прорвался. С кровоточащими руками и ногами он ринулся мимо пустых блиндажей прямо к линии новых окопов вверху над собой. Каким-то чудом пули свистели мимо.

Сэммс увидел силуэты подкреплений СВА на фоне серой рассветной зари. Бросившись на землю, он выпустил две короткие очереди, наблюдая за полётом трассеров, которые он вставил после каждого пятого патрона. Он быстро отрегулировал прицел, посылая пули в маленькую группу подкреплений. Счастье для роты 'браво', подумал Сэммс, что вьетнамцы опоздали на тридцать секунд.

Третий взвод роем промчался мимо него, когда он опустошал свой магазин. Его радист, тоже весь в крови от колючей проволоки, шлёпнулся рядом. Сэммс, не глядя на радиста, побежал вперёд, по направлению к выстрелам первого взвода.

Некоторые солдаты СВА отходили вверх по склону, отстреливаясь на ходу. Другие оставались в окопах и отстреливались до последнего. Сэммс взобрался на небольшой взгорок на склоне горы и оказался в поле зрения первого взвода. Один из новичков передёрнул затвор и выпустил короткую очередь.

Кортелл прыгнул на новенького с криком: 'Наши! Слева наши!'

Сэммс уставился на обоих. Две пули засели в груди, одна из них остановила сердце. 'Дубина ты тупоголовая', – тихо сказал он, жуткая чернота завихрилась в мозгу, руки непроизвольно задвигались. Он опустился на колени, потом свернулся калачиком, словно собравшийся спать ребёнок.

Взвод Сэммса стремительно выскочил из-за уступа. Увидев его лежащим на земле, некоторые остановились. Басс закричал им, указывая дембельской тростью на разрыв в линиях СВА. Ребята третьего взвода, чувствуя вину за то, что подвели первый взвод, пошли в наступление через брешь, стреляя на бегу. Они ринулись через зону высадки, уже пустую, и обрушились на окопы СВА и сверху, и сзади. Раздался свист. Через несколько секунд СВА уже отступала организованным порядком вниз по западному склону Маттерхорна в направлении Лаоса.

Басс побежал за третьим взводом, понимая, что их нужно удержать от преследования врага вниз по склону, иначе они подставятся под контратаку. Коротышка, с ребром, перебитым пулей на излёте, поспешал за Бассом. Кендалл, не зная, что делать, бежал за взводом.

– Подготовь их к контратаке! – проорал ему Басс.

Кендалл кивнул и закричал им остановиться и занять позиции. Басс побежал назад к первому взводу, чтобы организовать оборону: он направлял людей тростью, размахивал ею в воздухе, указывал на слабые места. Он увидел тело Ванкувера и окровавленный меч. Он быстро перевернул Ванкувера и увидел знакомую личину смерти; побежал дальше, призывая Гамильтона и Коннолли слиться на флангах со взводом Кендалла.

Коротышка, грудь которого ещё ходили ходуном, остановился вытащить меч из руки Ванкувера. Ванкувер был похож на пса, которого переехали. 'Большой тупой ретивый грёбаный канадец', – сказал Коротышка. Он включил трубку: ' 'Браво', это помощник 'браво-раз''.

Поллак ответил незамедлительно: 'Продолжай, помощник-раз'.

Коротышка нажал на кнопку: 'Большой 'виктор' убит. Приём'. – Он отпустил кнопку.

Поллак тихо повторил сообщение Фитчу и Мелласу. У роты словно вынули душу. Через минуту послышались зловещие звуки вылетающих из отдалённых миномётов мин. Затем мины СВА со свистом посыпались со светло-серого неба.

Раненые в открытую лежали на восточном склоне Маттерхорна. Мины прошлись по ним огненными ногами, временами запинаясь то об одного, то об другого и оставляя кроваво-красный след. Некоторые раненые пытались отползти в укрытие. Те, кто был неспособен двигаться, с немым ужасом вглядывались в небо или просто закрывали глаза и молились, чтобы товарищи добрались до них и оттащили в безопасное место. И товарищи пришли.

Не имея достаточно людей, чтобы разместить их по всему первоначальному периметру роты, Басс всех перевёл в окопы СВА. Там бойцы вжались в землю и ждали конца обстрела, а за ним, возможно, начала контратаки.

У Басса была ещё одна забота помимо контратаки и эвакуации раненых. Если атакуют, им придётся вести огонь по собственным убитым, лежащим на склоне горы. Даже мёртвые, он по-прежнему оставались морпехами. Он помнил, как Янковиц отдал свою жизнь, чтобы пробить кольцо перекрёстного огня, который остановил первую атаку на Вертолётной горе. Он знал, что для них сделал Ванкувер. Для Басса мёртвые не были мёртвыми.

– Хрен с ним, – сказал он Коротышке. – Если они атакую сейчас, мы встретим их внизу.

Он поднялся из окопа как раз тогда, когда три мины СВА разорвались одна за другой. Осколки и земля разметали туман. 'Всем встать! Подъём! Ещё не всё сделано. Есть работа, морпехи. Подъём!'

Перепуганные ребята глядели на него из окопов. Он размахивал дембельской тростью: 'Подъём! Идём за телами! Вставайте!' – Он побежал вниз по склону. Все поднялись из окопов, даже Коротышка с перебитым ребром. Казалось, атака пошла в обратном направлении. Меж рвущихся мин они кричали друг другу, иногда издавали повстанческий клича, некоторые просто орали 'Блядь! Пиздец!' Они бежали к мёртвым. Кое-кто натыкался на разлетающиеся осколки. Таких, едва коснувшихся земли, тут же подхватывали и тащили назад, вверх на гору вместе с мёртвыми телами. В одну минуту склоны были очищены.

Потом, словно господь поднял занавес, туман полностью исчез. Морпехи на Вертолётной горе увидели возвышающийся над ними голый Маттерхорн. Маленькие фигурки в зелёном камуфляже сновали здесь и там, тащили другие маленькие фигурки в зелёном камуфляже за собой или шли с висящими на их плечах фигурками.

– Давай сюда сраных птиц, Сник, – радостно закричал Фитч.

Меллас чётко разглядел Басса на вершине Маттерхорна: тот на что-то указывал дембельской тростью и что-то кричал.

Однако после того как растворился туман, СВА с гребня к северу от Маттерхорна начала вести огонь из автоматического оружия и миномётов. Всякое движение на посадочной площадке прекратилось.

Фитч и Меллас обречённо переглянулись. Птицы не могли подлететь, пока не улучшится погода. Но с улучшением погоды СВА сковала морпехов автоматным огнём.

Потом по Вертолётной горе пронёсся крик: 'Мины! Мины!' Морпеи рыли второй периметр внутри первого – у них не хватало людей для защиты внешнего периметра, – но остановились и упали в грязь. В промежутке между звуками выстрелов, которые достигали их ушей напрямую, и пролётом снарядов по высоким дуговым траекториям, они ждали. Мины обрушились далеко внизу по склону, не нанеся вреда. Снова морпехи вскочили на ноги и бешено принялись копать, чтобы закончить новый периметр.

Меллас испытывал болезненную тревогу. Звуки миномётных выстрелов долетели уже с другого направления, чем раньше. Меллас побежал вниз к окопам и нырнул в ячейку Гудвина, из которой он хотел послушать вторую серию выстрелов и помочь Дэниелсу уточнить перекрёстный пеленг.

– Нужно отдать должное мелким ублюдкам, – сказал Гудвин Мелласу, ожидая следующего залпа. – Они грёбаные профессионалы. Жаль, что они не на нашей стороне.

– Обожди немного, – сказал Меллас. – Они были на нашей стороне двадцать пять лет назад.

– Да ты что! И кто же поменялся местами, мы или они?

– Думаю, это были мы. Мы стояли против колониализма. Теперь мы против коммунизма.

– Чёрт меня побери, – буднично произнёс Гудвин. – Против чего б мы ни стояли, Джек, а они настоящие профи.

Меллас поднял руку, стараясь не пропустить звуки выстрелов. Как только они раздались, он засёк пеленг и передал его Дэниелсу по рации Гудвина. Он ждал, когда мины пролетят по медленной высокой траектории. Он видел, как облачная гряда клубится между двумя горными вершинами и укрывает долины под ними. Казалось, Маттерхорн парит над землёй, уродливой глыбой поднимаясь прямо из серебристой седины. Потом мины упали – повсюду и внутри периметра. Морпехи свернулись калачиками, зажали уши руками, словно пытались вдавится в каски.

Обстрел продолжался пятнадцать минут. Каких-то пятнадцать минут. Потом прекратился.

Меллас подождал ещё две минуты. Он выглянул из воронки и поднялся, чтобы уточнить потери. Он увидел, что старший санитар уже кого-то латает. Гудвин доложил ещё о двух убитых: оба прятались в одном окопе. Если б не это, отделались бы незначительными осколочными ранениями.

Меллас пошёл назад к окопу Фитча. Релсник глянул на него, лицо его дёргалось. Поллак смотрел куда-то в сторону.

– Что?

Молчание нарушил Фитч: 'Басс убит, – быстро сказал он. Словно стараясь сгладить краткое сообщение, он добавил, – У нас недостаточно боеспособных, чтобы прикрыть обе горы. Как только отправим раненых с Маттерхорна, я возвращаю первый и третий сюда'.

Мгновение понадобилось Мелласу, чтобы уяснить две порции информации. Но даже тогда его следующий вопрос прозвучал несколько автоматически. Это всё, что он смог вымолвить, чтобы заполнить пустоту: 'Как?' – потрясённо спросил он.

– Осколок. Он истёк кровью.

Меллас развернулся и пошёл к краю окопов, обращённых к Маттерхорну. Было тихо. Маттерхорн безмятежно парил над облаками. Он видел Басса на Маттерхорне лишь несколько недель назад, обучал его, шутил с ним, ворчал на него. Басс, который однажды укутал его в одеяло, когда после дозора он так замёрз, что никак не мог унять дрожь. Который наливал в чашку кофе. Который беседовал с ним о доме. О морской пехоте. Басс. Убит. На этом грёбаном ненужном куске земли.

Гудвин подошёл к Мелласу сзади, положил руку на его каску и покачал её вперёд-назад. Он ничего не сказал.

– Спасибо, Шрам, – наконец, вымолвил Меллас.

У Мелласа першило в горле. Слёзы собирались за вeками. Но першение не кончилось кашлем, и слёзы не брызнули. Пустота заполонила его душу.

– Эй! – закричал кто-то на южной стороне периметра. – Птицы летят.

На юге из тумана одинокий вертолёт СН-46 поднимался вверх к площадке на Маттерхорне. На Маттерхорне зажгли красную дымовую шашку. Дым медленно растекался по воздуху, как кровь по воде.

Ленивые клубы тёмного дыма завихрились вокруг вертушки, когда она пошла на посадку, – новые разрывы миномётных мин.

Забыв о рациях, Меллас схватился за бинокль Фитча и взобрался на небольшое возвышение. Он увидел, как Джексон стоит один посреди зоны высадки с рацией на спине и направляет вертолёт сигналами рук, а вокруг рвутся мины. После того как погибли Фракассо и Басс, командование принял Джексон. Приказов на этот счёт не отдавалось и вопросов не возникало.

Меллас видел, как вертушка села. Экипаж выстроился в цепь, и бойцы роты 'браво' подбегали, неся раненых всеми возможными способами, и забрасывали их через заднюю рампу. Пока экипаж размещал тела дальше по корпусу, морпехи бегали к птице со всё новыми убитыми и ранеными. Потом вертушка, хлопая по воздуху, поднялась в воздух, и морпехи побежали от неё и рассыпались по укрытиям. У закрывающейся рампы появилась фигурка, на миг задержалась и, выпрыгнув в пространство, свалилась на землю. Похоже, это был Джейкобс. Шальная мысль мелькнула у Мелласа в голове, что Джейкобс, наверное, слишком сильно заикался и не смог упросить лётчика оставаться на земле, но потом устыдился своей мысли. Он видел, как секунду Джейкобс лежал, затем кто-то выскочил под разрывы мин и потянул его. Потом оба поднялись и побежали в укрытие.

– Вот тебе и грёбаный Джейк, чувак, – пробурчал вслух Меллас. – А ведь он прыгнул назад в это говно.

Он видел, как Джексон хладнокровно сажает другую вертушку. Потом облака закрыли зону высадки, и он больше ничего не видел.

Третья вертушка натужно поднималась с южной стороны Вертолётной горы. Все слышали её подлёт. Поллак по рации вёл переговоры с пилотом, и старший санитар готовил к эвакуации раненых за предыдущий день. Двое из пяти тяжелораненных были ещё живы. Одним из них был Мерритт, он то и дело повторял, что никогда этого не забудет. Шеллер говорил, что тоже не забудет. Шеллер с санитаром из второго взвода уложили смердящее тело Мерритта на пристроенную меж двух жердин плащ-палатку и отнесли к изувеченному куску плоской земли на восточной стороне горы ожидать вертушки подальше от автоматного огня.

Меллас наблюдал, как вертушка выныривает из тумана. Поллак зажёг жёлтую дымовую шашку, и миномётные мины вновь посыпались на Вертолётную гору.

Пилот разговаривал с Поллаком спокойным, уверенным голосом: 'Ладно, сынок. Откуда они стреляют? Куда они стреляют, я знаю. Приём'.

– С пальца сразу к северу от нас, сэр. Также миномёты есть к северо-западу и прямо на запад, почти что на границе. Приём.

– Хорошо, сынок. Я подведу её с юго-востока. Ты уверен, что сраная дыра достаточно велика, чтобы принять меня? Приём.

– Да, сэр. Я прошёл как раз через неё. Здесь прекрасное широкое плоское пространство. Приём.

– Прекрасное широкое плоское пространство ни о чём мне не говорит. Сколько это в цифрах? Приём.

– Одно прекрасное широкое плоское пространство, сэр, – сказал Поллак. – Приём.

– Я не в том настроении, чтобы дурачится. Приём.

Поллак не хотел говорить лётчику, как мала площадка; он опасался, что лётчик развернётся и даже не попытается сесть.

– Дьявол тебя побери, сынок, теперь я знаю, что ты думаешь, будто я собираюсь дать дёру, если оно окажется слишком маленьким, ну так помоги мне: если не скажешь, насколько там у тебя велико место, то я разворачиваю эту херову машину. Прямо сейчас. Приём.

Поллак колебался. 'Десять метров, сэр. Но здесь нет грёбаного ветра. Приём'.

– Жопа. – Слово было произнесено вполголоса и не предназначалось для эфира. Тем не менее, вертушка приближалась. Меллас увидел пилота, большого грузного человека, скорей всего старшего офицера, чьи руки ловко орудовали рычагами, большое потное лицо втиснулось в узкий пластмассовый шлем. Мелласу на ум пришёл Санта-Клаус.

К этому моменту с северного пальца над зоной высадки раздавался ещё и тревожащий воздух треск стрелкового оружия. Второй залп миномётов прокатился сквозь туман, и все, кто ждал вертушку, распластались по грязи. Новые разрывы прокатились по горе.

Шеллер сидел рядом с раненными и тёр лицо. Ридлоу, белый как мел и с залитым липким потом лицом, подначивал, оставит ли свой 'магнум' Гудвину или нет, но они с Гудвином были слишком измучены. Ридлоу уже два раза терял сознание от потери крови.

Лётчик начал говорить, как бы отвлекая мозги от опасности: 'В обычных условиях я б так не поступил, сынок, но меня остановил какой-то крутожопый парняга штаб-сержант сразу возле школы полевой медслужбы 'Дельта', который сказал мне сделать вам, ребята, добряк, в противном случае он сулил слупить меня с грёбаного неба. – Лётчик засмеялся. – Знаешь такого персонажа? Приём'.

– Знаю. Это комендор, – сказал Поллак. – Сказал – сделает, сэр, – добавил он. – Вам лучше выбираться вместе с нами. Приём.

– Я так и думал, сынок. – Рация затрещала помехами.

Огонь усилился, но птица медленно, прямо и открыто приближалась. Мины кромсали гору за спинами вывозимой партии. Птица выскочила на них из тумана, шлёпая лопастями и визжа турбинами. Вдруг случилась неразбериха, потому что птица содрогнулась, зависнув над крошечным ровным пространством на склоне горы, и её лопасти едва не коснулись земли. Меллас видел, как пули изрешетили прозрачный фонарь кабины вокруг лётчика. Второй пилот в разбитом вдребезги пластмассовом шлеме подался вперёд, удерживаемый лишь привязным ремнём.

Вертушка села на палубу, и командир экипажа стал выбрасывать наружу мешки, а Шеллер с Фредриксоном с помощью других парней запихивать тяжелораненых в нутро птицы. Через несколько секунд вертушка уже отлетала, и ребята на земле ныряли в окопы, мало заботясь о содержимом мешков. Следующий залп ударил, как раз когда вертушка быстро полетела прочь, под силой тяжести набирая скорость и скользя на юг, в сторону долины. Из одного из разбитых иллюминаторов вертушки высунулась рука. Она сжимала 'Смит и Вессон', который шесть раз мощно рявкнул выстрелами в сторону северного пальцеобразного гребня.

Меллас оторвал голову от земли. Он бросился к мешкам, на ходу призывая помощь, и потащил их вверх по склону, к блиндажам. В мешках оказались коробки со внутривенной жидкостью, несколько ящиков с патронами для пулемёта, пятнадцать галлонов воды, ящик ручных гранат и – в морпеховском брезентовом вещевом мешке – два ящика 'Кока-Колы', пересыпанной подтаявшим льдом.

– Вот это комендор, мать его, чувак, – сказал Поллак.

Спустя три часа первый и третий взводы гуськом спустились на Вертолётную гору, приноравливаясь к шагу раненых, для которых не хватило места в эвакуационных вертолётах. Коннолли принёс меч Ванкувера. Он прошёл на командный пункт и отдал его Мелласу.

– Ну и какого хрена мне с ним делать, Шулер? – спросил Меллас, взвешивая его на руке.

– Не знаю. – Коннолли посмотрел в туман. – Я только знаю, что если б он вернулся вместе с Ванкувером, то его б забрал кто-нибудь, кто его не достоин. По крайней мере, вы б могли обменять его на что-нибудь.

– Это было бы неправильно, – сказал Меллас. – Наверное, нам следовало бы отослать меч его отцу, – смущённо добавил он.

– Какому отцу? – сказал Коннолли. – Он бы этого не захотел, сэр. Что, по-вашему, грёбаный канадец делал бы на американской войне, будь у него дом и отец, к которым он хотел бы вернуться?

Коннолли уселся в грязь и уставился мимо Мелласа на Меттерхорн. 'Он был моим грёбаным братом, сэр. – Он заплакал. Меллас смотрел на меч и не мог вымолвить ни слова. По губам и подбородку Коннолли бежали сопли и слёзы. Он утирал их грязными руками и всё размазывал. Он посмотрел на Мелласа. – Он был мне грёбаным братом'.

Меллас отнёс меч в командный блиндаж. Потом он прошёл к позициям первого взвода и принял командование, даже не спрашиваясь у Фитча.

На вершине Вертолётной горы теперь было сложено пятнадцать тел, охваченных трупным окоченением, некоторые изувечены миномётными снарядами, разорвавшимися в теле. Взвод Гудвина потерял пятнадцать человек: восемь убитых и семь эвакуированных. Остальные раненые в этом взводе остались и ещё могли сражаться. Кендалл потерял четырнадцать: шесть убитых и восемь эвакуированных; десять с менее серьёзными ранами остались в строю. В первом взводе из сорока двух человек осталось двадцать – вместе с Мелласом получилось двадцать один. Из них половина имела незначительные ранения, но была способна держать оружие. Вместе с командной группой и миномётчиками в роте оставалось девяносто семь человек. Из пятнадцати галлонов воды, делённых на девяносто семь, в среднем пришлось по пинте с четвертью на морпеха. На каждого также получилось по полбанки 'Кока-Колы'.

Время показывало только 10:15.

Они забрали воду, еду и боеприпасы у мёртвых, включая убитых вьетнамцев. Кто-то из морпехов слил воду СВА в отдельные фляги. Другие просто смешали свою и чужую воду вместе. Это не имело большого значения. Пулемётчики собрались и поровну разделили свои патроны.

Весь день они сидели или стояли в ячейках и смотрели в туман. Всякий раз при крике 'Мины!' они сворачивались, доставая коленями до касок, и ждали звуков, которые дадут им знать, что и в это раз удар пришёлся мимо.

К вечеру в результате обстрела миномётами СВА, мозг Мелласа стал выходить из-под контроля. В какой-то момент он снял бронежилет с мёртвого тела и надел поверх своего. Мозг не прекращал подсчитывать: если один бронежилет принимает на себя пятьдесят процентов выстрела, то тогда два бронежилета примут на себя семьдесят пять процентов. Если б я надел три штуки, то получилось бы восемьдесят семь с половиной процентов, а четыре броника будут означать девяносто три и три четверти процента. Так он подсчитывал, пока затуманенный мозг не отказывался делить дальше; затем, по какой-то причине, он начинал всё снова. Если один возьмёт на себя половину, то два возьмут на себя три четверти… он пробовал отключиться от подсчётов. Он ходил от окопа к окопу и разговаривал с людьми. Но потом слышал выстрелы миномётов и понимал, что к ним летят новые мины. Он забирался в ближайший окоп и снова перебирал цифры, ожидая разрывов. Он вспомнил лекцию о том, что миномёты малоэффективны против окопавшихся войск. Но лектор не упомянул о психологическом эффекте, производимом на войска.

В сумерках Фитч созвал в блиндаж командиров на совещание. Кендалл пришёл раньше всех, очень подавленный. Известие о его косяке уже облетела всю гору. Он виновато посмотрел на Релсника и Поллака и промямлил приветствие Фитчу. Он сел в темноте, обхватил руками колени у груди и стал ждать остальных.

– Как дела? – спросил Фитч.

– Нормально, Шкипер.

– А у взвода?

– Ещё несколько осколочных ранений, ничего серьёзного. Они устали. Измучены жаждой. Мы не спали уже две ночи.

– У остальных такая же картина, – сказал, вздыхая, Фитч.

– Я не то имел в виду, Шкипер, – сказал Кендалл.

– Конечно, я знаю, – Фитч улыбнулся. – Слушай, я на самом деле знаю. Не переживай ты так.

Оба замолчали. Они слышали, как один из постов подслушивания проверяет рацию перед уходом с линии: ' 'Браво-раз', 'браво-раз', это 'Милфорд'. Проверка связи. Приём'. Городок Милфорд находится в Коннектикуте, значит, говорящий был из поста подслушивания первого взвода.

– Слышу тебя 'локо-коко', 'Милфорд'. – Это голос Джексона сообщал, что слышит передачу громко и чётко (Loud and Clear – 'Loco Cocoa'. – Прим.пер.).

– Эй, командир говорит, что хочет переговорить с тобой перед тем, как ты уйдёшь. Приём.

– Понял тебя, 'раз'. Он сам придёт сюда? Приём.

– Обожди. – Наступила пауза. – Подтверждаю. Он сказал, что будет у тебя через ноль-три. Приём.

– 'Милфорд' – конец связи, – подтвердил голос.

Фитч хохотнул. Кендалл понял, что Фитч пытается поднять ему настроение. 'Меллас думал, что хочет быть 'пятым', – сказал Фитч, – но я думаю, что ему гораздо приятней быть командиром 'браво-раз'. Он скорее будет проверять свой ПП (пост подслушивания. – Прим.пер.), чем пойдёт сюда на командирское совещание'.

Кендалл просто кивнул. Его мир весь остался в его памяти. Басс размахивает причудливо вырезанной тростью, стараясь организовать вершину горы и исполняя работу Кендалла. Тело Фракассо, брошенное в вертолёт. Тихое осуждение своего взвода, когда он вёл его назад на Вертолётную гору.

Неловкое молчание нарушил Гудвин, вползая в проём.

– Сегодня холоднее, чем в январе у бурильщика в жопе, – сказал он. – И зачем только я оставил свой сраный рюкзак, мне никогда, нахрен, не понять. Тупая идейка одного упоротого офицера.

– Эй, Шрам, – сказал Поллак. – Ты заработал сегодня третье 'Пурпурное сердце'?

– И ты не облажался, Джек. – Шрам прополз к Поллаку и отвернул грязный воротничок. – Смотри сюда. Рану видишь? Осколочная, блин, рана, прямо в шею. Кальмар меня уже вносит в списки. Так-то, жалкие мудаки. – Он помолчал для эффекта. – Окинава!

– Я не вижу никакой грёбаной раны, Шрам, – сказал Поллак.

– Это потому что здесь, мать его, темно, Джек.

– Ты в самом деле собираешься за это получить третье 'Сердце', Шрам? – спросил Релсник. – И уехать на Окинаву?

– Ты чертовски прав. Ведь командуя войсками, все нервы себе истреплешь.

– Что со взводом? – наконец, вмешался Фитч.

– Чёрт возьми, Джек. А ты сам как думаешь?

Фитч не ответил.

– С ними всё в порядке, – сказал, наконец, Гудвин. – Хотя сегодня ночью мы отморозим себе херовы яйца.

– Надейся, что всё этим и обойдётся. – Фитч повернулся к Поллаку. – Посмотри-ка, не идёт ли сюда Меллас.

Притащился Шеллер, и они продолжили откалывать шутки по поводу 'Пурпурного сердца' для Шрама, пока в узкой траншее, ведущей к блиндажу, не появился Меллас.

Показалось, что сидеть в блиндаже теплей и безопасней, чем снова сидеть в окопах вместе со взводом.

– Есть известия о смене? – спросил Меллас, даже не усевшись как следует. Он подогнул ноги в грязных ботинках под себя и упёрся спиной в раскисшую земляную стену блиндажа.

– Сегодня днём планировалось забросить 'альфу' и 'чарли' в долину, – сказал Фитч. – Но погода всё испортила. Может быть, завтра утром. Там говорят, что делают всё, что возможно. В то же время, мы просто должны удерживать гору. Там не слишком понравилось, что мы покинули Маттерхорн.

– Что-то там наверху я никого из них не видел, – процедил Меллас сквозь зубы.

– Никто нас не обвиняет, – быстро сказал Фитч. – По крайней мере, по рации. Я сказал им, что у нас не хватило людей удержать Маттерхорн и что у нас лежачие раненые, которых нужно защитить здесь, за меньшим периметром.

– И как же он со всем этим поступит, Джек? – спросил Гудвин. – Если грёбаный туман не рассеется, то завтра к вечеру у нас выйдет весь 'хоутел-двадцать'.

– 'Хоутел-двадцать'? – спросил Фитч. – Это ещё что такое? Где подцепил?

– Разве ты не ходил в школу, Джек? Аш-два-О. Это ж вода. Да ты помнишь вещество. Ты же пил его на родине. На кухне поворачиваешь малюсенький сраный краник – и вот тебе такое чистое и так в нём смешно булькает.

– И не нужно портить его галазоном, – сказал Меллас.

– Не-а, грёбаные власти испортили его за тебя ещё на водокачке, – вставил Поллак.

Они немного посмеялись, и стало тихо. Шеллер нарушил тишину: 'Мне нужна вода для раненых, в безопасном месте, откуда я б мог её брать. Она помогает ребятам от шока'.

Они согласились с планом собрать и распределить воду, выделив порцию для раненых.

Через почву они расслышали слабый крик 'Мины!' Никто не проронил ни слова. Через несколько секунд до них донеслись сквозь землю два глухих удара.

– Должно быть, промахнулись, – сказал Кендалл.

– Да что ты говоришь, – ответил Шрам.

Фитч быстро вмешался: 'Мы можем благодарить туман за небольшой добряк. Гуки должны таскать на горбу свои мины, так же как и мы. Они не будут долго в нас стрелять, если не смогут скорректировать наводку'.

– Если только людей там, таскающих мины, не гораздо больше, чем мы думаем, – хмуро сказал Меллас. – Слушайте. Моя грёбаная башка сегодня считает целый день, поэтому я подсчитал миномётные выстрелы. Мы предполагаем, что имеем по три выстрела за раз с трёх разных позиций. В залп, значит, девять. Сегодня они выстреливают примерно каждые десять-пятнадцать минут. То есть примерно сорок в час. Таким образом, за двенадцать часов стрельбы сегодня – четыреста восемьдесят выстрелов. Прибавьте сюда около сорока или пятидесяти выстрелов, когда они обстреливали Маттерхорн, и мы получим свыше пяти сотен. Это значит двести пятьдесят человек по две мины на каждого, а если по три – тогда сто шестьдесят шесть и две трети.

– Эй, Джек, что-то такое от двух третей мы опрокинули через грёбаную гору, – засмеялся Гудвин, за ним и остальные.

Меллас продолжал, сосредоточившись на математике: 'Но это если мы говорим о 'шестьдесят первых'. Они же обстреливают нас 'восемьдесят вторыми', и я думаю, что накануне на Маттерхорне большая херня могла вполне оказаться 'стодвадцаткой'. Поэтому 'восемьдесят вторые' весят – сколько, шесть или семь фунтов на выстрел? У драных 'стодвадцаток' должны весить примерно тридцать. Поэтому их вполне может оказаться значительно больше, чем двести пятьдесят парней. И это только если прикинуть то, чем они пока стреляют. – Он посмотрел в лицо каждому. – Из этого следует, что либо перед нами рота, которая расстреливает все свои мины и пакует вещмешки сегодня к вечеру, – он помолчал, – либо мы в настоящей заднице'.

– Знаешь, Меллас, – сказал Фитч насмешливо, – тебе бы в разведку, а не к нам, тупым ворчунам, на эту херову гору.

– Военная разведка – явное противоречие в терминах, – сказал Меллас.

– Чудные вести, мать их, сэр, – сказал Поллак. – Почему бы вам не взять свою счётную машинку и не отправиться домой?

Вопреки мнению Мелласа об эффективности военной разведки, G2, дивизионная разведка, за последние несколько дней пришла к такому же заключению, что и он. Анализируя информацию, полученную из карманов мёртвых солдат СВА, из рапортов лётчиков-наблюдателей, которым удалось пролететь между облаками и землёй, и из докладов разведгрупп, залёгших под дождём на горных вершинах с приборами ночного видения, инфракрасными прицелами, биноклями и с собственными напряжёнными ушами и глазами, дивизия полностью уверилась в том, что полк СВА движется на восток из Лаоса, чтобы закрепиться на высотах хребта Маттера к северу от шоссе 9. Второй полк двигался параллельно ему через долину Ашау на юг. Дивизия предполагала, что будет ещё третий полк, движущийся в долину Дакронг между этими двумя, но его пока не обнаружили.

Захватив Вертолётную гору, рота 'браво' расположилась прямо на линии марша северного полка. Это вынуждало СВА либо уничтожить 'браво', либо изолировать её как опухоль и обойти, обстреливая миномётами и, возможно, артиллерией. Единственной альтернативой было предпринять чрезвычайно медленный и сложный обход по заросшим джунглями долинам под хребтом. Поэтому разведотдел бился об заклад, что СВА атакует 'браво', но не раньше, чем соберёт достаточные силы.

Это будет гонка. Дивизия допускала, что СВА предполагает, что морская пехота понимает, что происходит. Морпехи считали войска СВА профессионалами и отдавали им должное уважение. Не случайно вьетнамцы решили подтянуться, когда артиллерию МП отвели для участия в операции у Камло. Но козырем в руках морпехов всё-таки оставалось то, что, вероятно, СВА не знает, как быстро корпус МП может вернуть артиллерию назад на место, если только будет просвет в погоде. СВА, двигаясь в пределах хребта, будет в безопасности, покуда держатся тучи. Так как вьетнамцы идут пешком, погода не влияет на них так сильно, как на морскую пехоту, и они смогут смять 'браво' уже на следующий день. Если тучи разойдутся, превосходящая мобильность морской пехоты поможет ей перехватить войска СВА, связать их на месте и нанести значительный урон. Чем дольше продержится 'браво', тем выше вероятность хорошего полкового сражения, чреватого серьёзными потерями для СВА. В худшем случае корпус МП рисковал потерять роту. Это никому не нравилось, конечно, но рота морпехов, прижатая к стенке, не станет пикником даже для гораздо большего подразделения СВА. Даже при худшем сценарии СВА заплатит очень высокую цену. А в этой войне потери есть именно то, что важно.

Соображения личного состава разведки были профессионально и умело переданы наверх генералу Найтцелю и доведены до сведения полков.

Малвейни зорко следил за первым батальоном с того самого момента, как запустили 'Белоголового орлана'. Но у него имелись два других батальона, о которых тоже нужно было заботиться, и даже если оценки разведки имели смысл, он не собирался двигать фигурами куда ни попадя, пока не поймёт, что перед ним действительно возникло нечто. Зная, что у него зависли задницы сотни ребят, он завертел столько шариков, сколько только можно. Но ведь они морпехи. Потому они там и зависли. Он понимал, что разведка права. Если СВА остановится, чтобы ликвидировать роту 'браво' – соблазнительная цель для любого командира – вьетнамцы дорого заплатят. Если он не сможет забросить оставшиеся батальоны на позиции вовремя, 'браво' тоже поплатится. Особенно беспокоило Малвейни понимание того, что СВА сознаёт, что покупает то, что на самом деле достойно цены – свою страну.

Морпехам он больше не мог сказать того же. Подобная ясность отошла в прошлое. Какова всё-таки военная цель? Если они были здесь, чтобы воевать с коммунистами, почему же тогда, чёрт побери, Ханой не сделался их целью? Они могли бы легко избавить коммунистических лидеров от страданий и покончить со всем этим вздором. Или просто забросить несколько армейских дивизий через северные и восточные границы на оборонительные позиции, что увеличило бы их возможности сил и средств, по крайней мере, в три раза. Они бы удерживали СВА вне пределов страны, имея примерно одну десятую от нынешних потерь. Южные вьетнамцы могли бы разобраться с Вьетконгом. Чёрт, со времени прошлогоднего Тэта с Вьетконгом уже разобрались. Казалось, морские пехотинцы убивают людей без какой-либо цели помимо самого убийства. От этого Малвейни чувствовал какую-то пустоту во внутренностях. Он старался игнорировать её, занимаясь работой, которая, однако, тоже подразумевала убийство людей.

Майор Блейкли чувствовал то же самое, что и Малвейни, но с двумя примечательными отличиями: Блейкли был более взволнован, потому что у него не было двух других батальонов, о которых нужно заботиться; и это была его первая война, а не третья. Кроме того, Блейкли никогда не задумывался о том, что выставлено на продажу и почему оно покупается. Блейкли решал проблемы.

Он понимал, что 'браво' в рискованном положении. Это он заставил 'браво' рисковать, и ему особенно не нравился факт, что это сделал он. И хотя он уже видел, как убитых ребят вытаскивают из вертушек, сам он никогда не был там, где они умирали. По этой самой причине ему было трудно уважать самого себя. Это была война для капитанов и лейтенантов, а он был уже слишком стар – тридцать два года. Он не знал и чувствовал, что никогда не узнает, если только не сможет участвовать каким-то образом, есть ли в нём то, что нужно для командования взводом или ротой в бою.

Меллас вероятно сказал бы, что у Блейкли наверняка нет того, что нужно, и Меллас был бы неправ. Блейкли выполнил бы работу более низкого уровня точно так же, как исполняет свою текущую работу: компетентно, не совсем совершенно, но достаточно хорошо, чтобы работа делалась и он не попадал бы под раздачу. Он делал бы такие же мелкие ошибки как сейчас, просто от них был бы меньший эффект. Вместо отправки роты на задание без провианта он мог бы выставить, к примеру, пулемёт на невыгодную позицию. Но морпехи под его командованием исправили бы подобные ошибки. Они бы всё равно хорошо воевали и при несовершенном расположении пулемёта. Потери оказались бы немногим больше, убитых врагов оказалось бы немногим меньше, но статистика совершенства никогда не проявляется в какой-либо системе отчётности. О победе сообщается вместе с жертвами, которые необходимы для обеспечения этой победы, а не с теми жертвами, которые она бы потребовала, если бы пулемёт был лучше установлен.

В этом не было ничего дурного. Сам Блейкли мог бы и не узнать, что неудачно поставил пулемёт. Он погоревал бы о своих потерях немного. Но размышления 'зачем?' и 'для чего?' не относились к тому, чем занимался Блейкли сейчас. Прямо сейчас перед ним стояла задача втянуть противника в бой и как можно больше увеличить количество его потерь. Он хотел делать хорошую работу, как любой порядочный человек, и он, наконец, придумал способ, как её сделать. Можно было бы, например, бросить в бой сразу весь батальон, получив бесценный опыт для кадрового офицера.

Приблизительно в 03:00 один из постов подслушивания Гудвина яростно заработал кнопкой передатчика. Меллас услышал, как в эфире быстро отозвался Гудвин: ' 'Нэнси', это Шрам. Что там у тебя? Жми по одному разу на каждого гука. Приём'.

Приёмник затрещал как сумасшедший. Меллас сбился со счёта.

– Джексон, дуй вниз и поднимай всех, – сказал Меллас. – У нас проблема.

– Почему я? – сказал Джексон.

Меллас сказал: 'Чин имеет свои привилегии. К тому же, тебя не так заметно в темноте'.

– Вы пожалеете об этом, лейтенант, – прошептал Джексон.

– Надеюсь, нахер, что пожалею.

Джексон выскользнул, и вскоре Меллас услыхал, как взволнованный шёпот полетел по цепи.

В эфире раздался голос Фитча, вызывающий пост подслушивания: ' 'Нэнси', это 'браво-шесть'. Если считаешь, что можешь вернуться, нажми кнопку два раза. Приём'.

Ответа не последовало.

– Окей, 'Нэнси', – продолжал Фитч, – мы все начеку. Просто ложись на грёбаную землю и оставайся там, пока мы не скажем. Приём.

'Нэнси' ответил, дважды нажав на кнопку.

Крохотная осыпь грунта скатилась по стенке стрелковой ячейки Мелласа и застучала по мокрой спине. Он ничего не видел дальше маленького бруствера перед окопчиком. Тихий ветерок веял сквозь туман, окутавший джунгли. Рация затарахтела бешеными звуками другого передатчика. 'Ладно, 'лима-папа', – радировал Фитч. – Возвращайте свои задницы, если можете'.

Меллас взял рацию и пополз вниз к цепочке, чтобы предупредить каждого, что посты подслушивания возвращаются. Джексон возвращался наверх. 'Вы так светитесь в темноте, лейтенант', – сказал он, быстро проползая мимо.

На посту подслушивания сидели Райдер и Джермейн. Все напряглись. Затем послышался шёпот: 'Хонда'. В ответ прошептали: 'Триумф'. Потом послышалось, как кто-то быстро вскарабкался по склону и раздался негромкий грюк, когда этот кто-то свалился в ячейку. Потом снова шуршание и второй грюк. Благополучно.

Только Меллас вернулся в свой окопчик, как ночь разорвал треск стрелкового оружия в джунглях внизу под ними. Туман запестрел от вспышек.

– 'Браво-два', – прохрустела рация, – это 'Нэнси'. Нас засекли. Мы возвращаемся.

Свирепое тарахтенье 7,62-мм автоматов СВА перемежалось с более лёгким, но более быстрым стрекотанием винтовок М-16 морской пехоты.

– 'Нэнси', дьявол тебя забери, не вставай и не беги. – Гудвин умолял свой пост подслушивания не выходить из укрытия. – Вас убьют. Возьми себя в руки, Джек. Мы вытащим ваши жопы. Приём.

– Мы возвращаемся, Шрам, чёрт побери, – ответила рация. Затем стрельба прекратилась.

На кнопку передатчика нажали, и голос, не похожий на предыдущий, раздался в трубке. Это был голос человека, непривычного к рации, – испуганный, одинокий.

– Э, лейтенант Гудвин, сэр, – прошептал голос, – вы меня слышите? – Кнопку передатчика отпустили, коротко протрещали электропомехи.

– Чёрт, Джек. 'Лимон и Кока'. Приём.

Голос отозвался: 'Мне кажется, Роско убит. – Наступила долгая пауза, во время которой парень вхолостую жал на кнопку, не понимая, что не даёт Гудвину ответить. – О господи, вытащите меня отсюда, лейтенант', – он отпустил кнопку.

– Просто ползи назад, ладно? Прижмись к земле и уползай. Приём.

– Но рация на спине у Роско.

– Брось грёбаную рацию. Только сбей настройку частоты. Ползи в бурьян, закопайся и жди. Мы тебя вытащим. Не переживай. Приём.

На том конце долго молчали. Потом передатчик включили опять: 'Я не могу снять грёбаную рацию', – отчаянно прошептал голос.

Голос Гудвина зазвучал властно: 'Это приказ, Джек. Сбей частоту и бросай грёбаную штуку. Тебя не могут окружить, иначе они будут стрелять по своим же парням, поэтому уползай от них и старайся не высовываться. Как только они ввяжутся в говно с нами, они не будут гоняться за одиноким 'лима-папа'. Когда рассветёт и кончится атака, мы придём за тобой. А теперь двигай, чёрт тебя побери. Приём'.

Снова никакого ответа. Потом голос прошептал: 'Лейтенант, пожалуйста, вытащите меня отсюда. Пожалуйста, сэр'.

Джексон тихонько застонал и зашептал: 'Да мы не можем, тупой ты сукин сын. Давай уже вали оттуда'.

– Пожалуйста, лейтенант, вытащите меня отсюда, – снова прозвучал голос.

Вдруг одна за другой разорвались три ручные гранаты, слабыми вспышками осветив тёмные джунгли.

– 'Нэнси', 'Нэнси', это 'браво-два'. Если у тебя всё нормально, нажми кнопку передатчика два раза. – Гудвин трижды повторил сообщение, потом сдался.

***

Рота ждала, но атаки не последовало.

– Этот пост спас наши шеи, – сказал Меллас в наступившей тишине.

– По крайней мере, до вечера, – ответил Джексон.

Оба понимали, что живут, потому что два человека погибли. С другой стороны, если быть точным, для того и устраивают посты подслушивания.

Пятнадцать минут, наверное, стояла тишина. Потом со всех сторон из джунглей донеслись приглушённые позвякивания. Копали землю.

Меллас по рации вызвал Гудвина: 'Эй, 'браво-два', ты слышишь, как копают? Приём'.

– Ты не врёшь, Джек. Приём.

Голос Фитча вышел в эфир: ' 'Браво-три', это 'браво-шесть'. А как у тебя? Приём'.

Кендалл тихо ответил: 'Да. Вниз по тому пальцу, по которому поднимался 'второй'. Приём'.

– Чёрт, Джек, – вмешался Гудвин. – Наши жопы окружили. Приём.

– Ты военный гений, Шрам. Приём, – проворчал Фитч.

– У самого-то сколько 'Пурпурных сердец', Джек? Вот тебе признак драного военного гения. Приём.

Кендалл закрыл глаза и попробовал припомнить малейшие чёрточки лица жены, её тела.

Меллас стал молча молиться, так, чтобы не слышал Джексон: 'Милый боже, я знаю, что я молюсь, только когда в беде, но, милый боже, прошу тебя, вытащи меня отсюда'. Пока он молился, его мозг метался, прикидывая путь отступления, решаясь на то, чтобы бросить раненых, взвод, что угодно, только бы убраться под защиту джунглей.

Мелласа поразило ошеломляющее, потрясающее открытие, что, наверное, очень скоро он погибнет. Здесь, на этом презренном куске земли. Сейчас. Жизнь едва началась и скоро закончится – неожиданно и страшно.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Утром, когда туман стал уныло-серым, морпехи зашевелились в ячейках. Некоторые расстилали плащ-палатки возле окопов, чтобы собрать росу. Это не принесло результата, но они всё равно лизали плащ-палатки. Отпустили пару шуток. Меллас перебрался через вершину горы к окопу Гудвина. Гудвин стоял во весь рост, голова и плечи высунулись наружу. На нём были подтяжки, он проверял пружины магазинов. На лице отразилась тревога.

Меллас присел на корточки рядом с окопом. 'Пойдёшь за своим постом?' – тихо спросил он.

– Угу. – Гудвин выбрался из окопа и поработал затвором М-16.

– Азиаты не больше чем в ста метрах отсюда, – сказал Меллас.

– Знаю, Джек. – Гудвин повернулся и посмотрел в туман.

Впервые Меллас видел Гудвина таким серьёзным. Внезапный порыв чувств охватил его. 'Слушай, – сказал Меллас. – Полегче там, ладно?'

Гудвин повернулся и посмотрел на Малласа: 'Мы вообще собираемся вытаскивать жопы из этой катавасии?'

Меллас пожал плечами: 'Нам нужен только ясный день'.

Оба поглядели на тучи, уже различимые в утреннем свете. Гудвин посмотрел на Мелласа: 'Не знаю как ты, а мне чертовски хочется пить. – Он поднёс два пальца к губам, заливисто свистнул и заорал, – Эй, вы, крутые отморозки. Тащите задницы сюда. – Он повернулся к Мелласу и ухмыльнулся. – Я спросил о добровольцах, и все сказали, что пойдут. Но Роско и Эстес были из первого отделения, поэтому за ними пойдёт первое отделение'.

И он опять зашумел: 'Чёрт побери, Робб, давай их сюда, – и обратился к Мелласу. – Зная, как перепуганы они были прошлой ночью, я думаю, они не ушли дальше тридцати или сорока метров от линии окопов'. Отделение молча и медленно собиралось у окопа Гудвина.

Китаец неспешно двигал затвором М-60 вперёд и назад. Одна половина его кричала о том, что глупо рисковать жизнью, чтобы вернуть пару мёртвых белых, но другая половина делала всё, чтобы пулемёт работал, как положено. Он посмотрел вперёд на вершину горы и увидел, что ревностный чудак Кортелл сидит рядом с мертвецами. Дурачок даже не понимает, что принял веру белого человека. Но было в Кортелле что-то такое, чему Китаец завидовал: Кортелл был уверен в том, куда ушёл Паркер. Китаец вставил затвор на место и посмотрел на Гудвина. Господи, белый вздорный сукин сын-деревенщина принимает дерьмо Semper Fi всерьёз. Он и сам был готов подставить задницу под пули ради дерьма Semper Fi, а Генри тем временем делает дело на ВБВ. Образ Паркера, пытающегося сдерживать свой страх, всплыл в сознании Китайца. Он видел, как Ванкувер уходит в ночь, чтобы проделать путь к реке, а Док Фредриксон обтирает Паркера, чтоб ему стало прохладней.

Он наблюдал, как Гудвин молча их пересчитывает, тыча в каждого указательным пальцем. Ему пришло на ум, что Гудвин, наверное, ещё и шевелит губами, когда читает. Гудвин кивнул командиру отделения Роббу и пошёл, низко пригнувшись к земле. В десяти метрах за окопами Гудвин лёг на землю и пополз. Робб пополз в трёх метрах за ним. Наступила очередь Китайца. Он пополз.

Меллас наблюдал за отделением, пока оно полностью не вползло в туман и исчезло. Вся гора ожидала перестрелки. Кое-как протащился час. Гудвин на связь не выходил. Подошёл Кортелл и сел рядом с Мелласом, ничего не говоря.

Наконец, Меллас заговорил: 'Ты молишься за такое дерьмо как это, Кортелл?'

Кортелл посмотрел на Мелласа из-под окровавленной повязки на лбу: 'Сэр, я молюсь всё время'.

Через час отделение вернулось, волоча два тела. Меллас заметил, что рация поста подслушивания пропала. Когда они подошли к окопам, Гудвин сдал старшему санитару воду мёртвых парней, потом пошарил по их карманам. 'Эй, – воскликнул он, держа в руке тёмно-зелёную банку с сухпайком, – грёбаная тушёная говядина!'

Сидение в осаде похоже на остальные вариации войны. За непосредственным ужасом обоюдного убийства приходит утомительная, разрушающая дух скука. В то утро стоял густой туман, и СВА обстреляли их только несколько раз. Наверное, СВА боялась попасть в своих солдат, которые окапывались вокруг морпехов. Всё это дало людям довольно времени для размышлений.

Меллас в одиночку побрёл к складу тел на площадке высадки. Он видел только выцветшие ботинки ветеранов с бледно-жёлтыми нейлоновыми берцами и чёрные ботинки с тёмно-зелёными берцами у новичков. К ботинкам и запястьям проволокой прикрепили картонные бирки.

Старший санитар присел на корточки рядом с Мелласом. В руках он держал что-то похожее на фотографии.

– Что это у тебя, Шеллер? – спросил Меллас.

– Снимки. С тел снял. Мне нужно ваше одобрение, чтобы их выбросить. Приказ-инструкция по дивизии предписывает, чтобы на родину вместе с мёртвыми ничего опасного не попало.

– Опасного? – переспросил Меллас сквозь зубы.

Шеллер, смущённый, повесил голову. 'Так они велят поступать, сэр'.

Меллас медленно рассматривал фотографии, руки его тряслись. Тут были фотографии мёртвых северных вьетнамцев: исковерканные, почерневшие трупы. Один снимок изображал безголовое тело, засевшее в стрелковой ячейке. Парень из взвода Гудвина позировал рядом с ним: улыбался, рукой обхватив мёртвую голову. Была фотография трёх убитых американских ребят, втиснувшихся в один окопчик. На ней шариковой ручкой было написано 'Снэйк, Джерри и Канзас'. Ещё одно фото запечатлело обнажённую тайскую девушку, лежащую на кровати в гостиничном номере. Меллас долго смотрел на неё; отметил и чёрные волосы, разметавшиеся по простыням, и гладкие смуглые ноги, скромно прикрывшие вульву. От хрупкой красавицы посреди кровавой бойни у него перехватило дыхание.

– Это фото и меня смутило, – сказал Шеллер.

– Он продлил срок службы, чтобы снова её увидеть, да?

Шеллер кивнул.

– Сожги их все.

Шеллер спокойно достал 'Зиппо' и поджёг снимки. Они смотрели, как бумага медленно закручивается от жара, меняет цвет и вспыхивает. Смотрели, как с обнажённым телом девушки из бара в Бангкоке происходит то же самое. Никто не знал её настоящего имени, знали только 'Сюзи', поэтому никто не мог ей рассказать, что Янк умер. Она сама обнаружит это, когда следующее письмо её вернётся с пометкой 'ПОГИБ'.

Меллас пошёл назад к своему окопу и свернулся в нём, стараясь сохранить тепло. Два бронежилета помогали мало. К нему подошёл Джейкобс, чтобы спросить, не летят ли птицы.

– Поверь мне, Джейк, если я получу сообщение, что грёбаная птица сможет здесь приземлиться, пусть даже такая малость, как крохотный воробей или хохлатый поползень или какой-нибудь бандит с волосатой грудью, я дам тебе знать.

Потом Меллас заметил, что на каске Джейка за резиновой лентой торчит ухо. Он похолодел. 'Что это у тебя на каске?'

– Ухо, сэр, – беспечно сказал Джейк.

– Избавься от него.

– С какого перепугу я буду избавляться? – горячо спросил Джейк. – Этот г-грёбаный у-ублюдок убил Янка, я знаю, потому что это я сбросил его сраное т-тело с горы.

– Ты же знаешь, что за членовредительство ты пойдёшь в тюрьму.

– В тюрьму? Г-грёбаную тюрьму? А кто сядет в грёбаную тюрьму за у-убийство Янка? К-кто придумал грёбаные правила, те пусть и идут в грёбаную тюрьму.

– Выбрось его прямо, нахер, сейчас. И ты похоронишь трупы.

– Не буду я хоронить трупы г-гуков. Не буду, сэр.

– Пошли, Джейк, посмотрим на них.

Джейкобс молча пошёл за Мелласом к линиям окопов. Они посмотрели вниз вдоль крутого склона, куда после атаки сбросили тела убитых северовьетнамцев. Там они и лежали: с открытыми глазами, спутавшись руками и ногами, окоченевшие, странно напряжённые. Одно тело порубили ножом. У него-то и оставалось одно ухо.

– Кто покромсал тело, Джейк? – тихо спросил Меллас. – Слушай, они убили некоторых из наших, но ведь и мы убили кое-кого из них, разве не так?

Джейкобс кивнул, уставившись в землю. Меллас вспомнил, как однажды они с ним смеялись над тем, что оба были алтарными служками. 'Я его порезал, – сказал Джейкобс. Он сорвал ухо с каски и швырнул его в трупы. – Я х-ходил вниз и порезал его. Не знаю почему'.

Они стояли вместе и смотрели в туман. Глаза Джейкобса блестели от слёз, но он крепился. 'Грёбаный Янк', – сказал он.

Подошёл Гамбаччини. На его панаме красовались два уха. 'Я тоже срезал уши, сэр, – сказал он. – Если вы посадите Джейкобса на губу, знайте, что я тоже так сделал'.

Меллас медленно покачал головой: 'Гамбаччини, мне дела нет до мёртвых гуков. Просто избавься от ушей, чтобы не сесть в тюрьму. – Меллас пошёл прочь. – Но ты можешь помочь Джейку закопать грёбаные трупы'.

Пройдя некоторое расстояние, Меллас оглянулся. Пара всё так же стояла и смотрела в туман. Затем Гамбаччини, берясь за ухо, как за голыш-'блинчик', запустил их по очереди в туман.

Во время затишья наступило мгновение, когда Меллас, затерянный посреди вихрящегося тумана, понял, не желая больше лгать самому себе, что он в самом деле убил Поллини; им овладела пустота и заставила пасть на колени. Завалившись в сырой окоп, завернутый в два бронежилета, он сломался. Он оказался объектом жестокой шутки. Бог подарил ему жизнь и, должно быть, смеялся, когда Меллас распорядился ею так, чтобы, доказывая свою ценность, убить Поллини и получить кусок ленточки. Но именно ценность его и стала шуткой. Он оказался ничем иным, как собранием пустых событий, которые закончатся выцветшей фотографией над родительским камином. Они тоже умрут, и тогда родственники, не зная, кто запечатлён на снимке, выбросят снимок вон. Своим рациональным умом Меллас понимал, что раз не существует загробной жизни, следовательно, смерть ничем не отличается ото сна. Но этот жестокий поток шёл не из его рационального ума. В нём не было ничего от эфемерности мысли. Он был так же реален, как грязь, в которой он сидел. Мысль была больше того 'ничего', которым он занимался всю свою жизнь. Факт возможной смерти потряс его так, как потрясает крысу терьер. Он мог только вопить от боли.

Мозг его встрепенулся. Мы спасёмся бегством. Изобразим мёртвых, когда нас, наконец, сокрушат. Не хватайся за нож – прикинься мёртвым и используй неразбериху последней атаки, чтобы прикрыть свой побег. Ты выживешь! Брось и этих морпехов, и это ложное понятие чести. Уходи в джунгли к зверям, затаись там и оставайся в живых. В живых!

Но терьер, треплющий его за шкирку, лишь рассмеялся. А что потом? Карьера юриста? Немножко авторитета? Немножко денег? Может быть, государственный пост? А затем – смерть. Смерть. Смех разбирал его до колик, выворачивая наружу сокровеннейшие уголки. Он лежал перед богом, подобно женщине, открывшейся мужчине: раздвинув ноги, выставив живот, раскинув руки. Но в отличие от женщин, в нём не было той внутренней силы, что позволяет им поступать так без страха. Женской силы в Мелласе не было и в помине.

Терьер снова встряхнул его, и Меллас мучительно ожил. Обнажённый до вопля, раздетый до крика боли, он выплескивал в рыданиях свой гнев богу в хриплых словах, от которых саднило горло. Теперь он не просил ничего, не спрашивал, поступил ли хорошо или дурно. Эти понятия были частью шутки, которую он только что раскусил. Он проклинал бога за дикую шутку, сыгранную с ним. И этими проклятиями Меллас впервые по-настоящему разговаривал со своим богом. Потом он плакал, и плач отразил ярость и боль новорожденного, который наконец-то, пусть и грубо, был воспринят из чрева.

Новое понимание ничего не изменило, по крайней мере, внешне, но Меллас понял, что не будет притворяться мёртвым. Всю жизнь он притворялся мёртвым. Он не станет ускользать в джунгли и спасаться, потому что сам себе больше не кажется достойным спасения. Его выбор – оставаться на горе и делать всё, что можно, для спасения тех, кто вокруг него. Выбор утешил и успокоил его. Умереть так – лучший способ умереть, потому что жить так – лучший способ жить.

Старший санитар, весь в крови и рвоте раненых, подполз к окопу Мелласа. 'Мне просто нужно было уйти', – сказал он. Он соскользнул к Мелласу наблюдать за джунглями и туманом. Меллас знал, что его кризис существования для Шеллера не значит ни хрена. Он внезапно понял, откуда Хок черпает своё чувство юмора. Он черпает его из наблюдений за фактами. Какая отличная шутка в том, что Меллас, возможно, получит медаль за убийство одного из своих бойцов. Показалось закономерным, что президент будет переизбран за свершение таких же деяний, только в более широком масштабе. Затем новый голос внутри него стал смеяться вместе с богом.

До него дошло, что он смеётся в голос, когда увидел, что Шеллер недоумённо смотрит на него.

– Что? – спросил Меллас, смеясь.

– Что смешного, сэр?

Меллас опять прыснул: 'Ты один сплошной бардак, Шеллер. Ты знаешь об этом?' Он продолжал смеяться и трясти головой в изумлении на весь белый свет.

Утомительно тащились часы. Ребята боролись со сном. Перед самым полуднем туман немного рассеялся, зависнув в нескольких футах над Маттерхорном, что обеспечило вертушкам достаточную видимость, чтобы добраться до Вертолётной горы. Фитч немедленно радировал, чтобы высылали вертолёты пополнений.

Однако Вертолётная гора открылась и взору миномётчиков СВА: они повели стрельбу, легко корректируя огонь. Слыша вылетающие из стволов снаряды, морпехи понимали, что имеют всего несколько секунд, чтобы зарыться, пока мины летят по крутым навесным траекториям к горе. Мины падали, земля сотрясалась, и ударная волна била в барабанные перепонки и глазные яблоки. Она не была ни звуком, ни шумом, потому что её не было слышно. Её чувствовали. Она была болью.

Морпехи съёживались в окопах и принимали на себя сотрясения. Они закрывали уши. Почва сыпалась дождём на каски и забивалась в ноздри. Одного парня из третьего взвода ранило миной, упавшей на бруствер его окопа. Его оттащили в блиндаж, в котором оставались фляги с водой для раненых. И оставили там.

Вертушки были уже в пути, когда снова опустился туман. Вертолёты не смогли отыскать зону высадки и, истратив горючее, повернули назад.

Обстрел прекратился.

Снова вернулись скука, усталость и жажда.

Неугомонный Гудвин направился к окопам, обращённым к Маттерхорну. Время от времени сквозь туман он видел блиндажи, которые атаковал первый взвод предыдущим утром. Он присел и настроил прицел винтовки. Уложив её на ствол дерева, он устроился смотреть и ждать.

Миновал час. Гудвин обладал терпением прирождённого охотника. Он погрузился в безвременье и покидал его лишь на краткий миг, чтобы размять тело.

Туман усилился и скрыл Маттерхорн из виду. Прошло ещё двадцать минут. Туман снова ослаб. Можно было видеть, как крохотная фигурка пробирается меж двух блиндажей. Гудвин выстрелил. Пуля взметнула грязь под фигурой. Солдат побежал. Гудвин прицелился в пространство перед солдатиком, вводя поправку на расстояние, и сделал три коротких выстрела. Третья пуля задела солдата в ногу, и он упал. Азарт заклокотал в горле Гудвина. Он снова быстро настроил прицел на расстояние и ветер и выстрелил два раза. Он не мог сказать, куда попал. Это было хорошим знаком, потому что если он попал в плоть, значит, не попал в грязь. С Маттерхорна поднялась стрельба из стрелкового оружия. Гудвин слышал треск пуль вокруг себя раньше, чем до него долетали звуки самих выстрелов. Пули впивались в гору над ним и вынуждали морпехов нырять в окопы, перешучиваясь и посылая куда подальше Гудвина, который прятался ниже их по склону и опять настраивал прицел.

Две фигурки выскочили из блиндажа и потащили цель Гудвина прочь. Взбешённый Гудвин открыл непрерывный огонь, но М-16 из-за отдачи повело вверх. Он видел, как трассирующая пуля описала пологую дугу и, кажется, впилась в склон выше этих трёх солдат. 'Мать твою! Нам нужна грёбаная М-14, Джек'.

Огонь замер. Гудвин вернулся к окопам, обменял простые патроны на трассирующие и вставил их в магазин по одному через четыре простых. Потом он и ещё два парня спустились ниже окопов и заняли другую позицию. На таком расстоянии трассёры, имея меньшую массу, не попадут туда, куда ударят пули, но с их помощью он сможет определить, куда полетят более тяжёлые пули, и сможет лучше понять, как скорректировать прицел на дальность и ветер. Но он также понимал, что трассёры обнаружат его позицию.

Меллас поплёлся вниз посмотреть, что происходит. Гудвин сидел, припав к винтовке, терпеливый и неподвижный, как кот, притаившийся у мышиной норки. Прошло пятнадцать минут. Мелласу стало скучно, и он вернулся на свою сторону горы.

Прошло два часа. Опять сгустился туман, и стало безопасно ходить и сидеть на поверхности. Ребята переговаривались, выстругивали или рыли замысловатые полочки и ступеньки в окопчиках. Несколько человек пошли вниз помочь Гамбаччини и Джейкобсу рыть могилы для мёртвых солдат СВА, просто чтобы чем-нибудь заняться. Многие дремали, благодарные за то, что ничего не остаётся делать, как только ждать по окопам. И все поголовно каждые несколько минут посматривали на небо, словно последователи карго-культа, ожидающие избавления.

Ещё прошло два с половиной часа. Меллас спустился проверить Гудвина. Гудвин всё так же ждал у своей винтовки. Меллас лёг рядом. Гудвин проговорил, не отрывая глаза от прицела: 'Этот мелкий ублюдок вот-вот высунет башку вон из той норы. Я чувствую'.

Меллас поднялся на корточки и стал смотреть на гору, которая то появлялась, то исчезала из вида в проплывающей мимо серой пелене тумана. Он подумал о человеке в блиндаже по ту сторону. Этот блиндаж как раз отстраивал Джейкобс. Он был глубок, уровень глаз прямо над поверхностью земли, брёвна переложены глиной, настилы на путях перемещения, мешки с песком: 500-фунтовая бомба, если только не ударит отвесно сверху, вреда внутри никому не причинит. Для этого понадобилась бы пехота. Меллас не хотел больше о нём думать.

Ему опять стало скучно, он ушёл. Ближе к 15:00, через полчаса после того, как он покинул Гудвина во второй раз, он услышал одиночный щелчок М-16, потом ещё два выстрела один за другим. 'Шрам одного подстрелил!' – полетел крик над горой. Меллас, пригнувшись на случай ответного огня, побежал на другую сторону вершины.

– Я достал маленького чмошника, – сказал Гудвин, когда Меллас свалился рядом с ним. Один из парней, обеспечивавших защиту Гудвина, подал Мелласу бинокль Фитча. В бинокль он увидел, как убитого солдата тащат в блиндаж. – Я попал ему прямо в горло, – как бы невзначай сказал Гудвин. – Я знал, что ему когда-нибудь приспичит выйти вон и поссать.

– Прекрасный выстрел, – сказал Меллас. – Будешь пробовать ещё?

– Всё лучше, чем горбатиться.

Туман на минуту расступился и снова обнажил вершину Вертолётной горы для СВА. Коротко протарахтел одиночный АК-47. Морпехи рассыпались по норам. Но автоматы АК-47 клали ещё менее кучно на большой дистанции, чем винтовки М-16.

Меллас пластом лежал на земле, жажда плющила его мозг. Губы и язык стали словно ватные. Он отметил очевидную дисциплину стрельбы у СВА. Они могли бы довольно точно пристрелять свои 7,62-мм пулемёты, но огня из них не открывали: как и морпехи, они не хотели обнаруживать свои ключевые оборонительные позиции. Зато у СВА не было никаких угрызений совести по поводу стрельбы из винтовок СКС и автоматов АК-47, особенно с небольшого гребня, сбегающего с Маттерхорна на северо-восток.

Когда стрельба кончилась, Гудвин высунул голову из-за бревна. 'Они не знают, где мы тут, Джек', – тихо сказал он. Поднявшись на корточки, он в полуприседе отодвинулся от ствола и, осмотрев мёртвые заросли, встал во весь рост и, глядя прямо на Маттерхорн, помочился. Потом вернулся назад и лёг на живот за стволом. Он уложил винтовку на ствол и прижался щекой к прикладу. 'Видишь вон тот хренов блиндаж с кустами слева, через два от того, в котором мы подстрелили гука?' – сказал он парню с биноклем.

– Угу, – ответил парень. Оба не обращали внимания на звания и обычное обязательное 'сэр'.

– Я видел, что там кто-то шевелится, и я его убью.

Меллас посмотрел на Гудвина, потом на Маттерхорн. Его радовала удаль Гудвина. Он тоже хотел бы убивать, но понимал, что едва ли так хорош в стрельбе и только оконфузится. Не обладал он и поразительным терпением Гудвина. Меллас не испытывал ненависти к СВА. Он хотел убивать врагов только потому, что так рота могла сняться с горы, а ему хотелось жить и вернуться домой. Ещё он хотел убивать, потому что пылающая ярость внутри него не находила выхода. Людей, которых он ненавидел: полковника, политиков, протестующих демонстрантов, хулиганов, которые задирали его в детстве, маленьких друзей, которые отнимали его игрушки, когда ему было два года, – поблизости не наблюдалось, зато имелись солдаты СВА. Где-то очень глубоко в душе Мелласу просто хотелось поставить ногу на тело, которое сам и завалил. С завистью наблюдая за Гудвином, он должен был признать, что хотел убивать, потому что какая-то его часть была в восторге от убийства.

На военной базе 'Вандегрифт' штаб батальона сгрудился вокруг нескольких больших карт.

– Какие соображения, лейтенант Хок? – спросил Симпсон. – Ты действовал там повсюду.

– Как я уже говорил вчера, сэр, там на всём пути вверх до хребта тройной купол растительности и за удачу считается сделать три километра в день, и, значит, им придётся полностью пренебречь безопасностью.

Заговорил капитан Бэйнфорд: 'Авианаводчик докладывает, что ближайшее место, пока облачный покров не окутал всё на свете, – высота 631. – Он указал на пологий холм в широкой долине к югу от Маттерхорна. – Это всего лишь в девяти километрах от Маттерхорна. Не могу поверить, что такой путь займёт три дня'.

Хок взорвался: 'Вы не можете поверить, потому что вас там, нахрен, никогда не было!'

Бэйнфорд смутился и посмотрел на Блейкли и Симпсона. Стивенс стал искать, чем бы заняться.

– Простите, капитан Бэйнфорд, – сказал Хок. – Наверное, я близко принимаю это к сердцу. Я не хотел срываться на вас.

– Всё нормально, Хок, – ответил авианаводчик, довольный проявить великодушие. – Я всё понимаю.

'Хрена ты что понимаешь', – подумал Хок. Он попробовал думать о чём-то конструктивном. Но потом понял, что не может сделать больше, чем сделали они. Ни Блейкли, ни Симпсон почти не спали с самого начала наступления на Маттерхорн, и это было заметно, особенно по Симпсону. Они много работали. Нужно было детализировать пополнения и определить приоритеты; вертолёты, грузовики и погрузочные команды нужно было скоординировать; авиаподдержку самолётов нужно было организовать и проинструктировать, – всё это не только чтобы помочь роте 'браво', но помочь каждой высадке каждой роты батальона. То же самое проделали для артиллерии, начиная с 8-дюймовых гаубиц на Шерпе и 105-миллиметровок вокруг Камло и кончая собственным батальонным взводом 81-мм миномётов. Всё должно было быть готово к движению, к переброске на вертолётах, к выдвижению на новую позицию, которая должны быть прикрыта пехотой, обеспечена боеприпасами, водой и провиантом. И всё это они проделали. Всё готово было выступить, включая две дополнительные роты, позаимствованные у третьего батальона, которые забросят, чтобы отрезать пути отступления СВА. Но их удерживали в зонах высадки, так же как и всех остальных, в ожидании, что тучи поднимутся достаточно высоко и лётчики смогут видеть свой маршрут среди гор.

Хок думал о том, что если скоро не наступит ясный день, у роты 'браво' кончатся вода и боеприпасы и придётся оставить высоту. Тогда им придётся пробиваться сквозь полк. И от них ничего не останется. Полковник оказался прав, с сожалением подумал Хок. Вокруг Маттерхорна было полным-полно грёбаных гуков.

Капитан Бэйнфорд злился на Хока. Только потому, что Хок был в джунглях с грёбаными пехотинцами, он изображал из себя подарок всемогущего господа корпусу морской пехоты и обращался с Бэйнфордом как с ребёнком. Эти грёбаные ворчуны просто не могут оценить всей тяжести персональной ответственности за самолёт стоимостью в несколько миллионов долларов.

Лейтенант Стивенс жалел, что не может урвать времени на сон. За последние сорок восемь часов он только и делал, что отвечал на глупые вопросы о том, как далеко могут стрелять 105-мм и 155-мм орудия. Он прикидывал, можно ли двинуть две восьмидюймовые пушки на Эйгер вместе с батареей 'гольф'. Поставь туда 'восьмидюймовки', и они размажут ублюдков по щелям их собственных блиндажей. Нельзя превзойти восемь дюймов в меткости. Бедные ворчуны на той горе, чувак. Уже двое суток их долбают 82-мм миномёты гуков.

Майор Блейкли был разочарован. Он спланировал совершенную операцию, а теперь сраная погода всё перечеркнула. Всё шло к тому, что два батальона морской пехоты сразятся в жарком бою с полком гуков. Очень плохо, что Фитч допустил промах, разделив свои силы. А потом отошёл на более низкую гору. Классический косяк. Нужно было орать благим матом и требовать кадрового капитана на замену Фитчу. Конечно же, было ошибкой не взорвать блиндажи на Маттерхорне, значит, это была непредусмотрительность. На данный период окружение Камло – большое дело, и сущий кошмар поспевать за всеми изменениями. Все вплоть до Белого дома отслеживают эту совместную операцию с АРВ. Вьетнамизация. Говно собачье. Если бы Блейкли сидел в Пентагоне, не было бы никакой болтовни о том, что АРВ способна сразиться с СВА, или этого дерьма по умиротворению. Нужно добраться туда и громить – всей американской огневой мощью и мужеством. Таков единственный способ выполнить задание. Он улыбнулся сам себе. Возьми их за яйца – и сердца и мозги их будут твои. Кто б тогда не заявил, что был там.

У подполковника Симпсона душа была не на месте. Если он не вызволит роту 'браво' через прорыв в следующие три дня, парни будут слишком обезвожены, чтобы воевать. У них хватит боеприпасов ещё, может, на две перестрелки. Если СВА устроит полноценную атаку, они израсходуют все патроны. Но, возможно, такова и была стратегия мелких ублюдков. Симпсон представил себе маленького полковника гуков, который в командном блиндаже поедает рис и поглядывает на карту со странными китайскими письменами. Этот сучонок собирается сидеть и ждать, когда у роты кончится вода. Если рота 'браво' попробует прорваться, он возьмёт её за горло. Но если туман продержится хотя бы следующий день, у Симпсона будет наготове целый полк. Тогда, если развиднеется, он вызовет самолёты и получит полную свободу действий. Впрочем, если 'браво' понесёт дополнительные серьёзные потери, это будет хреново, независимо от результата операции. Это несправедливо.

– Мы все сделали всё, что можно, – сказал Симпсон, всё так же вперившись в карту. – Предлагаю немного поспать до темноты. Ночь может оказаться длинной.

Все последовали его предложению, все кроме Хока, у которого дежурство было до 20:00. Освободившись, он отправился в полковой офицерский клуб, чтобы отправиться в одиночный 'загадочный тур'.

Когда полковник Малвейни протиснулся в сетчатую дверь офицерского клуба, в стоящем у стойки бара офицере он узнал Хока. Перед тем уже стояло четыре пустых стакана. Малвейни подошёл и бросил пачку розовой военной валюты на стойку со словами: 'Ты ведь Хок, не так ли?' Не успел Хок ответить, как он уже заказал у бармена выпить для себя и Хока.

– Спасибо, сэр, – сказал Хок.

– На здоровье. – Малвейни облокотился грузным телом на локти. – Я вижу, сетку уже залатали, – сказал он.

Хок изучал свой стакан.

– Кажется, несколько молодых офицеров нализались и сорвали фильм.

– Вы узнали, кто это был? – спросил Хок.

Малвейни следил за Хоком в зеркале. 'Нет. Но ещё они угнали грузовик. Один из моих штабных офицеров сам немного перепил и сделал в нём две дырки. И получил за это письменный выговор'.

– Это очень плохо, сэр.

– Очень плохо?

– Я имею в виду, для него. Я говорю о том, что несколько глупо палить внутри периметра из пистолета, куда ни попадя.

– А также угонять грузовик.

– Да, сэр, – сказал Хок и опустил голову.

Малвейни прислонился спиной к стойке и окинул взглядом группы офицеров, выпивающих за столиками. 'Что ж, сетка восстановлена. С грузовиком всё в порядке. – Малвейни повернулся к Хоку, который всё так же смотрел в стакан. – Но между нами, Хок, – сказал он очень ровно и тихо, – это был тупой, его мать, поступок. Он мог испортить карьеры хороших офицеров, а нам нужны все хорошие офицеры, которыми мы располагаем. Если б я мог врезать тебе в зад так, чтоб ты перелетел через стойку, и меня не отдали бы за это под проклятый трибунал, я б так и сделал'.

– Да, сэр, – сказал Хок.

Малвейни смягчился: 'Чёрт возьми, Хок, ты ирландец или что? Я сам всё это должен пить?'

– Нет, сэр. – Хок посмотрел на него. – Сэр, простите меня.

– Забудь. Я тоже там бывал. – Малвейни показывал левой рукой на пакетик орешков 'Бир Натс', а сам видел, как стонет Джим Олд на прибрежном песке реки Тенару, умоляя глазами о помощи и выставив кровавую лунку на месте, где до тех пор была рука, пока её не оторвало японское противотанковое орудие. – Просто не забывай, что выгребать говно из организма нужно там, где не попадёшь из-за этого в беду.

Малвейни вскрыл пакетик и рассыпал орешки перед собой. Он бросал их в рот во время разговора и запивал по полстакана виски за раз. 'Моя жена говорит, что я не должен пить виски в таких количествах, но, чёрт побери, какой тогда смысл иметь беспошлинный виски, если не можешь выпить больше, чем обычный сукин сын?'

– Согласен, сэр. – Хок сделал глоток и взял несколько орешков. – Сэр, – спросил он, – у вас есть сведения о замене роты 'браво'?

– Нет. Ничего нового. Грёбаный муссон. – Малвейни ободряюще улыбнулся Хоку. – Не переживай за них, Хок. Они справятся. Бывали ситуации и похуже.

– Да. Мы всё время читаем о них в славных учебниках истории.

Малвейни захотелось рассказать Хоку о Чосинском водохранилище, но понял, что Хок не желает ничего об этом слышать точно так же, как сам Малвейни не хотел слышать о Шато-Тьери, когда был лейтенантом. У каждого война была самой страшной. 'Не нужно обливать грязью мужество только потому, что расстроен и устал', – наконец, сказал он.

– Простите, сэр. Просто с языка сорвалось.

– С языка сорвалось? Чёрта с два. Какой уважающий себя лейтенант не расстроен и не устал? Я тоже расстроен и устал, но я тот мудак, который принимает решения, поэтому у меня нет права скулить по всякому поводу. – Малвейни хохотнул.

Хок ответил не то, что понравилось бы Малвейни. Вместо этого он поставил стакан и повернулся к нему лицом: 'Зачем было так нужно роте 'браво' идти в наступление, если известно, что сейчас сезон муссонов?'

Гнев подстегнул пульс Малвейни. Он хотел рассказать Хоку, как Симпсон приказал наступать, не посоветовавшись с ним, как Блейкли заранее неформально проинформировал штаб дивизии, отрезав любой шанс воспротивиться приказу. Но Симпсон и Блейкли подчиняются Малвейни. Значит, ответственным был он. Таков устав. 'Мы подумали, что это шанс уничтожить побольше гуков, – сказал Мадвейни. – Это и твоя работа, Хок. Ты знал об этом, когда поднимался на борт'.

– Да, сэр, знал. – Хок отпил глоток виски.

– Послушай, Хок, я считаю тебя чертовски хорошим офицером и не буду водить тебя за нос. Рота 'браво' оказалась там либо в силу какого-то косяка, либо в силу блестящего тактического манёвра. Всё будет зависеть от соотношения потерь. Такова уж война, которую мы ведём.

– Какого косяка? – спросил Хок. – Много их всяких было.

– Официально это будет ошибка Фитча. Он разделил свои силы, покинул ключевую позицию и увяз задницей в дерьме. Он ведь резервист. Карьера его на кону не стоит.

– Вы в самом деле думаете, что Фитч такой тупой?

– Я сказал тебе, как это будет выглядеть, а не то, что я думаю. Господи, Хок, неужели ты думаешь, что и я такой тупой? У грёбаного паренька было слишком мало бойцов, чтоб выполнить то, о чём его просили, и в то же время обеспечить охрану своих раненых. Думаешь, ты здесь один такой крутой говнюк, который бывал на войне?

– Иногда мне так и кажется.

– Ну, так вот нет. Взрослей уже и прекрати выискивать виноватых, как здесь делают все остальные. Просто исполняй грёбаное дело.

– Слушаюсь, сэр.

Одна из групп офицеров, играющих в кости на выпивку, разразилась пьяным смехом.

– Я не хотел читать тебе проповедь, как какой-нибудь сраный епископ, – сказал Малвейни.

– Думаю, я сам это начал, сэр.

Малвейни почувствовал, как между ним и Хоком вырастает барьер. Он почувствовал себя потерянным, одиноким, удручённым.

– Такова ситуация, – сказал Малвейни, толкая орешек толстым пальцем.

– Вот именно, сэр, – сказал Хок.

– Не отмахивайся от меня, Хок, – сказал Малвейни. Он ухмыльнулся. – Вот что я скажу. Если ты пообещаешь стать кадровым, я позабочусь о том, чтобы ты получил грёбаную пехотную роту. – Он видел, как Хок сначала заметно отреагировал, но потом взял себя в руки.

– Я выбрался из леса, сэр, и никогда не пожелаю туда возвращаться. Но всё равно спасибо, сэр.

Малвейни пристально посмотрел на Хока. 'Даже не пытайся обвести вокруг пальца старого солёного вояку вроде меня, лейтенант, потому что я там тоже бывал. Рота морской пехоты. Двести двенадцать морпехов – двести двенадцать самых больших сердец в мире. И ты уже достаточно взрослый, чтобы стоять в баре и выпивать. – Он помолчал. – Это будет рота 'браво', если откроется вакансия'.

Он заметил, как у Хока перехватило дыхание.

Хоку не пришлось отвечать, потому что капрал Эдегор, шофёр Малвейни, закричал в дверь: 'Полковник Малвейни, сэр, рота 'браво' снова в дерьме!'

Малвейни проглотил остатки виски, положил большую руку на голову Хока и два раза чуть-чуть надавил. 'Подумай об этом, – сказал он. – Ты нам нужен'. Затем быстро выкатился вон, Хок следом за ним. Он больше не сомневался, что Хок только что стал кадровым офицером.

Атака началась с того, что СВА вышла с ротой на связь: 'Факи-ю, ба-а-аво, факи-ю. Факи-ю, ба-а-аво, факи-ю'.

– Дьявол, – сказал Меллас Джексону. Подслушивающий пост Гудвина не смог расстроить частоту на рации. – Они забивают наш эфир.

– Ага, что ж, и тебя туда же на хер, грёбаный азиат, – услышали они, как Поллак ответил по рации.

Меллас схватил трубку: ' 'Браво', это 'браво-пять'. Пусть все отключатся прямо сейчас. Мы скоро дадим новую частоту'.

– Факи-ю, ба-а-во, факи-ю.

Огонь загремел сразу под окопами Кендалла. Там был его ПП.

– Факи-ю, ба-а-во, факи-ю.

Рации стали бесполезны. Посты подслушивания оказались изолированы.

Сквозь шум Меллас крикнул Джексону: 'Вали на КП и получи новую частоту'. Джексон немедленно выскочил из окопа и пополз в темноту. Меллас сделал то же самое, только в сторону поста подслушивания. ' 'Хартфорд'! – закричал он. – 'Хартфорд'! Радиосвязь похерена. Тащите задницы назад, 'Хартфорд'. Свои возвращаются!'

Залп огня разорвал джунгли под ним, в тумане странно засверкали дульные вспышки. Потом с поста подслушивания загремели М-16. Раздался неразборчивый крик, и кто-то заорал пароль: ' 'Лемонейд', 'Лемонейд', это Джермейн, твою мать! 'Лемонейд', мы возвращаемя!' Новый залп заглушил слова, но Меллас расслышал, как кто-то топает и продирается сквозь заросли, а вслед за этим – непрерывные выстрелы М-16.

На КП ужас охватил Фитча. Радиосвязь ничего не выдавала кроме песни 'Факи-ю, ба-а-во, факи-ю', забивая весь эфир. Он полез из блиндажа разбираться, в чём дело. Поллак и Релсник последовали за ним, таща рации.

В третьем взводе лейтенант Кендалл затаился в своём окопе. Грохот перестрелки на посту подслушивания затопил все мысли в его голове. Радист Генуя с тревогой наблюдал за ним, сожалея, что Сэммса больше нет в живых. Он надеялся, что лейтенант останется в окопе, чем даст ему повод поступить так же.

Гудвин схватил винтовку и направился вниз по склону, к пулемётной позиции своего центрального отделения. Там, даже не имея возможности переговариваться по рации, он, по крайней мере, мог направлять огонь одного из трёх своих наибольших боевых средств и находиться в самой гуще боя. Его радист, не зная, что у Гудвина на уме, поспевал за ним и кричал: 'Свои, свои! Это Шрам и Расселл!'

Перед этим Гудвин удвоил численность своего поста подслушивания, чтобы увеличить его шансы на выживание и сдержать нервозность. Четверо парней поста, заслышав с обеих сторон перестрелку, ретировались к линиям окопов. Они бежали вверх, ломясь сквозь заросли и натыкаясь на ветки деревьев, и задыхались, ноги у них сводило от долгого лежания на сырой земле; они ориентировались на жуткие зелёные и белые вспышки, которые то освещали заросли, то опять возвращали их во тьму. Они выскочили на открытую полосу обстрела ниже уровня окопов и закричали пароль как раз в тот момент, когда один из бойцов Гудвина швырнул осколочную гранату М-76. Она поскакала вниз прямо к ним. Бросивший её парень тут же закричал: 'Господи, простите! Граната!' Никто из четверых его не услышал, потому что всё так же, задыхаясь, карабкались вверх. Через три секунды граната взорвалась. Один из парней поста принял в правый бок почти все осколки. Трое других перебрались через него и потащили его за собой вверх по склону с криками 'Санитар! Санитар!'. Гудвин встал и замахал руками, забыв о том, что они ни зги не видят в темноте, и закричал: 'Сюда, тупые говнюки, сюда!' Следуя на голос Гудвина, они втащили раненого в окоп с пулемётом. Подполз взводный санитар и стал колдовать над первым раненым, которых так много ожидалось впереди. Никому не было дела, отчего прогремел взрыв, ранивший парня. Морпехи были благодарны уже за то, что добрались до окопов, к товарищам.

Перестрелка с постом подслушивания Кендалла стихла. Морпехи вглядывались в темноту и туман. Гудвин выбрался из пулемётного окопа и отполз от него на десять метров в сторону и назад, его радист пополз за ним; рация по-прежнему несла чепуху. Потом Гудвин лёг на спину и закричал в пустоту: 'Помните, что сначала 'клейморы', потом гранаты и 'майки-семьдесят девятые'. Патроны не тратить. – От голоса Гудвина замерли нервные передвижения по всей горе. – Никому не стрелять, пока не услышите мои выстрелы, – продолжал он. – Если кто из вас, тупицы, выдаст позицию пулемёта раньше времени, не видать тому нарядов по камбузу до конца срока'. Затем он прошептал Расселлу: 'Линяем отсюда нахрен'. Он бросился наутёк, снова направившись к пулемёту, Расселл следом, как раз в том миг, как яркие вспышки огня осветили джунгли и пули защёлкали по тому месту, где они только что лежали на спине.

Потом вся гора затихла. Все ждали. Тишина повисла как дым над головой.

Меллас вернулся в окоп и ждал возвращения Джексона с новой радиочастотой. Он то ставил М-16 на предохранитель, то снимал и всё гадал, убьют ли его; ему было одиноко и страшно, он хотел, чтобы Джексон уже поторопился; он беспокоился и о нём, и о том, как перевести роту на новую частоту.

Кендалл скрючился в окопчике и думал о жене, о том, живы ли парни из поста подслушивания, и очень хотел, чтобы Фитч сказал ему, что делать. Он представлял презрительный взгляд Генуи. Он высовывался из окопа и поглядывал в темноту.

Джексон с новой частотой на рации полз назад к окопу Мелласа и молил бога, чтобы никто его не услышал и по ошибке не подстрелил.

Насмерть перепуганный Поллак, который должен был передать частоту по окопам, следовал за ним от самого окопа Фитча. 'Эй, это Поллак, – шептал он, когда думал, что проползает мимо кого-то. Ответов не было. Никто не хотел обнаруживать свою позицию. – Чёрт возьми, это я, Поллак, носильщик 'ромео'. Не подстрелите мою жопу, ладно?'

Никто не отвечал.

– Эй, Шрам. Я спускаюсь. Окей?

Нет ответа.

Поллак распластался по грязи, спрятав лицо, и хотел только одного – никогда больше не двигаться. Холодный туман скользил по спине. С какого перепугу он должен быть радистом херовой роты? Он сглотнул и снова пополз вниз, и кровь прихлынула к лицу.

– Эй, это Поллак, – снова на всякий случай шептал он. Господи боже, а лейтенанты каждую ночь так делают? Тогда понятно, почему они такие двинутые. – Эй! Это я. Литера 'папа' с КП, – опять прошептал он.

– Мать твою, Поллак, какого хрена тебе надо? – прошипел кто-то.

– Скажи Шраму, чтобы переходил на пятнадцать-точка-семь, – прошептал он.

– Вали, Поллак.

А Поллак и так полз уже прочь – так скоро, как только мог.

Главный удар начался со взрыва на дальнем конце линий первого взвода, а не с перестрелки. 'Шашки!' – прошептал Фредриксон. Он сглотнул. Сапёрные части СВА были элитными войсками, которые использовали подрывные заряды, наполненные несколькими фунтами тринитротолуола, которыми обычно проделывали пути прохода сквозь колючую проволоку и разрушали блиндажи. Они также забрасывали их в стрелковые ячейки. Подрывные заряды не оставляли санитару ничего, с чем можно было бы работать.

Поднявшись во весь рост там, где только что беззвучно ползли в темноте вперёд, вьетнамские сапёры бросили новую серию зарядов. Под звуки взрывов шашек, пехота СВА выскакивала из-под лесного покрывала и бегом шла на гору, тяжело нагруженная гранатами, винтовками и боеприпасами, борясь с той же силой тяжести, которую преодолевали и морпехи, их лёгкие хватали тот же влажный воздух, тела неслись вперёд под тем же адреналином и страхом.

Не дожидаясь приказа Фитча, Гудвин выстрелил из М-16, и вся гора, словно дорожка из пороха, открыла огонь. Ночь осветилась оранжевыми и зелёными вспышками, и рёв оружия, казалось, сжал мозг каждого до размеров кулака. Сначала вся линия окопов разразилась припрятанными в окопах 'клейморами', изрыгающими широкие дуги стальных шариков на высоту паха. Затем морпехи швырнули гранаты под ноги наступающего врага. Трассёры, зелёные у СВА и оранжевые у морпехов, скрестились перед окопными линиями.

Меллас закрыл руками уши, но не для того, чтобы заглушить невыносимый шум, но чтобы удержать мысли в голове, чтобы прикинуть, что делать, и не дать страху бросить его, дрожащего, на дно окопа с мольбами к богу о милосердии. Никакой разумный звук не прорывался сквозь непрерывный грохот роты морской пехоты, дерущейся за свою жизнь.

Пулемётчики прошивали горизонтальными очередями через окопы, создавая подвижную стальную завесу, сквозь которую, словно в замедленном кино, нужно было пробиваться наступающим солдатам СВА. Но они всё равно шли вперёд, молча, упорно, храбро. Некоторым удалось дойти до самой линии окопов. Остальные были выбиты огнём на поражение.

Северные вьетнамцы, пережившие бурю огня, теперь ползли и перебегали между окопами, бросали шашки, стреляли из винтовок. Вся гора рассыпалась в неразбериху из 300 животных в человеческом обличье, белых, смуглых и чёрных, стремящихся уничтожить друг друга ради спасения своих шкур.

Затем шум боя изменился. Грохот взрывов истаял до спорадических очередей; послышались крики возбуждения и боли, ранее заглушаемые шумом; и время от времени раздавался взрыв гранаты. Фитч, который ничего до этого не слышал, стал немедленно требовать доклады об обстановке. Доложились Меллас и Гудвин. От Кендалла ничего не было.

– Поллак, где, нахрен, командир третьего? – рассердился Фитч. – Они уже должны был выйти на связь.

– Будь я проклят, если знаю, сэр. Я давал им частоту.

– Ты уверен, что они получили?

– Я слышал, как Генуя сказал мне, что получил.

Конечно, Генуя слышал частоту, но в темноте он не мог видеть достаточно чётко, чтобы настроить регуляторы, а красный фонарик Кендалла лежал в рюкзаке у подножия хребта, где они оставили его тремя днями ранее. Генуя быстро прокручивал диски, но всё никак не мог попасть на частоту. Когда бой начался, он забыл цифры. Кендалл их вообще не слышал, ожидая, что радист сам об этом позаботится. Генуя пробовал разные комбинации, безуспешно поворачивая настройку десяток так, а настройку единиц эдак.

– Не могу поймать 'браво' на трубку, сэр, – в отчаянии сказал он.

Кендалл кивнул, не разжимая губ. 'Нужно разобраться, что происходит', – прошептал он.

Генуя не ответил. У него не было никакого желания разбираться в том, что происходит.

– Надо разобраться в том, что происходит и доложить шкиперу, – сказал Кендалл. Он глубоко вздохнул и полез из окопа. Генуя в смятении наблюдал за ним, затем полез следом, – таковы были его обязанности.

В ночи всё ещё вспыхивали шквалы спорадического огня и раздавались отдельные взрывы. СВА пыталась отойти, ибо подрывные заряды уже были доставлены по назначению.

– Кэмпион, – шёпотом позвал Кендалл командира своего второго отделения.

Никто не ответил.

– Кэмпион, это я, лейтенант, – тихонько позвал Кендалл.

После долгого ожидания раздался приглушённый шёпот: 'Я здесь'.

Кендалл поднялся и, пригнувшись, побежал на голос. Генуя побежал за ним.

Два залёгших на земле сапёра СВА знали английское слово 'лейтенант' и открыли огонь из АК-47, как только услышали какое-то движение. Цели они не видели, и потому оба послали пули по дуге на высоту примерно четыре фута от земли. Кендаллу и Генуе в грудь ударило по пуле. Они рухнули на землю, задыхаясь от боли, каждый с пробитым лёгким, наполняющимся кровью, но оба живые.

Кэмпион видел дульные вспышки двух солдат и открыл ответный огонь. Его товарищ сделал то же самое; они бросили по гранате. Потом напряжённо ждали. Они ничего не услышали, кроме того, как хватают ртом воздух лейтенант и радист.

– Санитар! – закричал Кэмпион. Они с товарищем поползли на поиски.

Перестрелки замерли. Зовущие санитаров крики стихли. Люди ждали утренних лучей, ради спасения своих жизней напрягая слух, чтобы расслышать и малейший треск веток, и шуршание ткани о траву. Оставшиеся внутри периметра вьетнамцы отчаянно ползли – медленно, выставив оружие вперёд, стараясь опередить солнце, стараясь совсем не издавать звуков. Напряжение и страх опутывали разных людей на горе, словно проволокой.

Время от времени вьетнамские солдаты пытались нарушить тишину. Тогда, как только раздавались глухие хлопки выстрелов АК, сразу за ними следовал или взрыв гранаты, или выстрелы М-16.

Ночь продолжалась. Морпехи расстилали плащ-палатки возле окопов, надеясь собрать хоть немного влаги из тумана, который катился по их телам. Внизу, под линиями окопов, застонал раненый солдат СВА.

Шёпотом окликнув и поняв, что это не морпех, Джейкобс и Джермейн бросили на звук пару гранат. 'Это з-заткнёт п-придурка', – сказал Джейкобс. Заткнуло.

Меллас, так до конца и не избавившийся от диареи после долгого марша на Скай-Кэп, резко почувствовал бурление в кишечнике. Он попробовал сдержать его, не желая гадить в окопе и в то же время боясь покидать его. 'Мне надо метнуть кал', – наконец прошептал он Джексону.

Меллас изо всех сил сжимал ягодицы. 'Я больше не могу терпеть', – сказал он.

Джексон ничего не ответил. Меллас осторожно перевалился через край окопа, не выпуская винтовки из рук. Он по-утиному отскочил примерно на два фута от окопа, спустил штаны и уставился в темноту, прислушиваясь к шуму ветра. Он сидел лицом к горе. Фекалии истекали из него жидкой кашицей и обрызгивали штанины. Он подумал, что непрекращающийся понос, даже кашицей, означает, что он теряет жидкость быстрее, чем те, кто диареей не страдает. Потом он услышал скрип. Он сидел на корточках, дерьмо побежало по бёдрам, а он, замерев от ужаса, боялся пошевелиться или издать звук.

Сквозь туман постепенно начинал пробиваться слабый свет. Меллас уже различал более тёмные очертания общего для них с Джексоном окопа в трёх футах по правую руку. Опять раздался слабый скрип. Меллас едва разглядел раненого вьетнамского солдата. Его форма, пропитанная кровью, прилипла к груди. Меллас увидел, как рука, держащая автомат позади солдатского бедра, поползла кролем вперёд. Солдат появился из темноты в неподходящий момент.

Меллас выбросил ноги назад, приземлился на фекалии и выстрелил из винтовки. Ярко сверкнула М-16. Сначала показалось, что пули не попали в солдата, чьи глаза неподвижно замерли на Мелласе. Но грудь человека вздрогнула, а голова неестественно откинулась назад. Меллас, уткнувшись лицом в землю, не заботясь о том, что убил человека, застонал и возблагодарил бога, что жив.

С винтовкой наготове Джексон очутился рядом. 'Всё в порядке?' – прошептал он.

– Угу, – ответил Меллас. Он отполз от дерьма, стараясь не измазать в нём остальное тело. Руками он стёр его с живота и бёдер, руки вытер о землю. Он встал на колени и натянул испачканные мокрые штаны.

Меллас подполз к убитому. Он попал ему прямо между глаз и дважды в плечи. Меллас сильно дрожал, чтобы стоять, но заставил себя сесть на корточки. Всё, казалось, было сделано хорошо. Он почувствовал гордость. Прямо между глаз.

Когда стало светлей, они с Джексоном пошли по линиям, от окопа к окопу, стараясь оценить потери. Небольшое открытое гнездо, которое соорудил Янг из стволов и веток для своего пулемёта, было разрушено одним из подрывных зарядов. Крот сидел на груде брёвен и листьев. Он смотрел в дыру, и слёзы текли из его глаз. 'Это Янг, сэр, – твердил он. – Маленький Янг'.

Шашка немного оставила от трёх парней, деливших позицию. Плоть разметало по брёвнам и стенкам гнезда. Пулемёт покорёжило.

Меллас тупо смотрел на картину, словно на загадку, смысл которой понять он и не способен, и не желает. Джексон встал за спиной у Крота, который сидел, опустив ноги в яму, положил руки ему на плечи и тихонько стал укачивать.

Они сняли плащ-палатки убитых морпехов с ремней, которые всё ещё стягивали измочаленные туловища, и сделали из них мешки для трупов. Они понятия не имели, правильные ли части тела придут домой жёнам и родителям. Всё, что они смогли, это сложить вместе по голове, по две руки и две ноги. Помогая перетаскивать убитых в краю крохотной посадочной площадки, Меллас заметил, как ребята лижут плащ-палатки. Язык его тоже распух и стал будто ватный. Он глянул вниз: не собирается ли влага на плащ-палатках переносимых мёртвых, и быстро подавил свой порыв. Он дошёл до груды мертвецов и прибавил эти части тел к остальным. Меллас подумал, бывало ли что-либо подобное в концентрационных лагерях? Дошли ли они уже до той точки, в которой ужас не имеет уже своей силы? Он поспешил в окоп и стал лизать плащ-палатку, но ощутил лишь вкус резины и – никакого удовлетворения.

Крот вызвался занять опасную пулемётную позицию, известную теперь СВА. Он перенёс свой пулемёт с менее опасной точки на позицию второго отделения. Ему пришлось соскабливать ножом кровь и остатки плоти со стенок пулемётного гнезда.

Тела мёртвых вьетнамцев сбросили вниз по склону к трупам, что остались после предыдущих перестрелок. Они замерли в несуразных позах, когда наступило трупное окоченение. Вскоре на них слетелись мухи.

Проверив у каждого ноги на предмет траншейной стопы, удостоверившись, что все приняли противомалярийные таблетки, даже несмотря на то, что их было трудно проглотить, и распределив боеприпасы мёртвых среди живых, Меллас остановился у блиндажа, в котором задыхались Кендалл и Генуя. В сумраке блиндажа при свете свечи гладкое лицо Кендалла казалось белее мела. Глаза его выкалились, и без защитных жёлтых линз он казался моложе. Он лежал на боку и хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. С Генуей творилось то же самое.

Кендалл попробовал улыбнуться: 'Кажется – кто-то крикнул – или я сам крикнул'. Слова выходили короткими мучительными выдохами, но Кендалл хотел выговориться, забыть сам факт того, что умирает.

Меллас посмотрел на Геную, который был едва в сознании, хотя широко открыл глаза, полные ужаса. Он непрерывно хрипел. Шеллер, возившийся с другим раненым за спиной у этих двоих, поймал взгляд Мелласа, посмотрел со значением на туман, потом на Геную и медленно покачал головой.

Кендалл судорожно вдохнул и продолжал: 'А я – я сказал – это лейтенант – ха'. Он попытался засмеяться, но вместо смеха выплюнул кровь.

Меллас мягко отёр ему кровь и слюну. Потом вытер руку о штанину, сырую от собственных испражнений.

– Ну разве, – продолжал Кендалл, – это – нахрен – не тупость. – Он с трудом вдохнул. – Генуя вот – моя вина – прости.

– Ты уже прощён, – сказал Меллас, улыбаясь. – Думаю, некоторые люди просто должны учиться на своих ошибках. Кроме того, это не могло быть слишком глупо. Ты отправишься домой, к Кристи, а Генуя будет трахать мозги в Калифорнии. – Он потянулся, взял в левую руку запястье Кендалла, а правую положил Кендаллу на лоб, словно проверял температуру у ребёнка.

Кендалл смотрел на Мелласа, глаза его метались. Ему было так одиноко. Он посмотрел на Геную. Они лежали на боку, чтобы кровь и жидкости собирались в раненом лёгком, давая возможность здоровому качать воздух. Но здоровому лёгкому приходилось работать в два раза быстрее, чтобы получить достаточно кислорода. Они с Генуей напряглись от натуги.

– Как думаешь – сегодня будут – вертушки? – выдохнул Кендалл.

Меллас ухмыльнулся и сел на колени. 'Все думают, что я здесь сраный авиадиспетчер, – ответил он мягко. – Конечно, они прилетят. Вот только туман растает'.

– Туман, – выдохнул Кендалл. Он сконцентрировался на своём дыхании. Вдыхая воздух, он хрипел и задыхался, как будто только что пробежал кросс. Внезапный страх омрачил его лицо. – Мне – всегда было интересно – как я умру, – прохрипел он.

– Чёрт, – сказал Меллас. – Ты не умрёшь. Ничего не стоит залечить херову рану в грудь.

– Меллас – у меня даже – нет ребёнка. Я едва – знаю – что значит быть женатым – только – какие-то четыре недели. – Кендаллу понадобилось невыносимо долгое время протиснуться сквозь свои мысли. Мелласу хотелось уйти от него и вернуться к распределению патронов, обдумыванию прикрытия путей подхода, особенно теперь, когда пулемёт Янга накрылся вместе почти со всеми патронами к нему.

– Меллас!

– Да, Кендалл.

– Меллас – не ври мне. Нет вертушек – и я труп.

Меллас прикусил губу, ничего не говоря. Он посмотрел Кендаллу в глаза.

– Не ври мне – ладно?

– Не буду, Кендалл.

Утомлённый Кендалл больше ничего не сказал. Он продолжил борьбу за воздух.

Подошёл Шеллер и присел на корточки между Кендаллом и Генуей, взял бутылочку со внутривенной жидкостью у Генуи и переставил её Кендаллу. Он посмотрел на Мелласа: 'У нас кончается эта срань. Я начну терять парней, если она совсем кончится. Где она там стоит в перечне очерёдности?'

– В самом начале, – сказал Меллас. – Прямо рядом с боеприпасами.

– Поскорей бы ей сюда уже добраться, мать её так.

Меллас пошёл назад к своему окопу и уселся в нём, Джексон сел слева от него, Док Фредриксон – в соседнем окопе справа. Они всматривались в туман и прислушивались к тому, как вокруг них роют землю. СВА не уходила.

Всё, что они могли, – это сидеть в тумане и слушать, как копают вокруг, как задыхаются Кендалл и Генуя. Меллас смотрел в серое 'ничто' перед собой. Он всё старался придумать, как проберётся назад на ВБВ, когда их разобьют.

Снова Меллас пересчитал пулемётные патроны. Хватит примерно на минуту стрельбы, и то если считать вместе с захваченными двумя русскими 7,62-мм пулемётами. Они поровну разделили винтовочные патроны: на бойца пришлось почти по целому магазину. Три очереди плотного огня, – и магазин будет пуст. Меллас подумал, что если ему сохранить патроны, не стрелять вовсе, а в темноте и ужасе уползти, когда СВА обрушится на них? Морпехи никогда не бросают своих мёртвых и раненых. Никому никогда не дождаться, чтобы хоть один морпех нарушил устав и смылся. Он бы добрался до ВБВ и безопасности. Он бы выбрался из войны.

Фантазия то и дело возвращалась, всякий раз с новыми деталями. Но всё-таки оставалась фантазией. Преобладающая часть в нём будет придерживаться кодекса. Он скорее умрёт, чем бросит кого-нибудь. И он не сдастся. В памяти всплыла лекция в школе спецподготовки: 'Морской пехотинец не сдаётся, покуда есть средства к сопротивлению. И мы обучаем вас, дурачков, рукопашному бою. Поэтому если ваши руки оторвало, можете сдаваться – только для этого вам придётся поднять свои ноги'. Все тогда смеялись.

Выхода не было. Время от времени эта мысль накрывала его, как волна. Выхода – нет. Хуже того, нужно оставаться и сражаться. Он погибнет здесь, посреди этой грязи. Он погибнет и в отличие от Кендалла никогда не узнает, что значит быть женатым даже четыре недели. У него тоже никогда не будет ребёнка, никогда не будет приносящей удовлетворения работы, никогда он не увидит снова старых приятелей. Наверное, кто-нибудь соберёт то, что останется от его тела, и отправит домой, но то, что населяло это тело, закончится прямо здесь, в окопе: приложившееся к винтовке или дрищущее в штаны так же, как и все остальные.

Весь день жажда вгрызалась в глотки, впивалась в виски, колотила по голове обезвоживанием. Дайте мне воды! Туман – повсюду. Туман – это вода, но он не приносил облегчения.

Раздался ряд громких металлических лязгов. Вся гора напряглась. Лязги приглушили, потом они прекратились совсем. Никто не понял, что это было.

Пришёл Фитч, присел у окопа и спросил, как идут дела у парней. От обезвоживания глаза его ввалились и потемнели.

– Мы хотим пить, – сказал Меллас. – Разве войскам во Вьетнаме не подают ежедневно пиво и мороженое?

Фитч хохотнул. 'У меня есть хорошая новость и плохая новость. Этим утром высадили две роты из второго батальона двадцать четвёртого полка к северу от нас и перебросят ещё две, как только смогут. Третий батальон сейчас высаживают к востоку от нас. Они займут горы на хребте Маттера, и тогда у нас появится пара батарей 105-миллиметровок. – Он помолчал. – А роты 'альфа' и 'чарли' пять минут назад высадились в долину к югу от нас'.

– Да ну! – Меллас ощутил волнение, в нём шевельнулась надежда. – Где?

– А вот это новость плохая. Из-за туч их были вынуждены высадить в двух днях пути отсюда, – если только они сами не вляпаются в говно.

– Ты думаешь, могут?

– А ты помнишь свою маленькую игру в числа с миномётными выстрелами?

Меллас ничего не ответил.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Сорок минут спустя рота 'чарли' вступила в контакт с СВА. Взвод Мэрфи, шедший в голове, напоролся на засаду в зарослях бамбука. Солдаты СВА прикрепили две десятифунтовые мины направленного действия DH-10 к дереву, дождались, пока морпехи не подойдут ближе, рванули за чеку и пустились наутёк, прикрывая отход огнём автоматического оружия. Проще пареной репы, как издавна говорится.

Один боец погиб, другой лишился ноги. Мэрфи был вынужден оставить отделение для их эвакуации, потеряв таким образом четырнадцать человек. На горе морпехи роты 'браво' всё слышали. Меллас побежал на КП, чтобы узнать местоположение роты 'чарли'. До неё оставалось ещё шесть километров в сторону и 4000 футов по высоте, а между ними – СВА.

Фитч посмотрел на Мелласа. Оба понимали, что без боеприпасов 'чарли' бой продлится не более минуты. Затем в ход пойдут ножи. А потом всё кончится. Фитч на мгновение повесил голову между колен, потом посмотрел вверх: 'У нас бы всё равно не получилось', – сказал он.

– Я знаю, – ответил Меллас.

Они не могли выразить то, что чувствовали. Здесь была связь с вечностью, дружбой, потерянными возможностями – словом, с завершением.

– Ты бывал в Лос-Анджелесе? – спросил Фитч.

– А как же.

– Если мы выберемся отсюда, почему б тебе не заглянуть ко мне? Я угощу тебя пивом.

Меллас обещал, что заглянет.

– Боже, – прошептал Фитч, – Пиво…

Фитч перевёл роту за меньший круг окопов. Для защиты внешнего периметра уже не хватало бойцов. Меллас старался уменьшить боль в горле и языке, слизывая росу со ствола винтовки. Это не помогало.

– Представь себе смерть от жажды в сезон дождей, – сам себе сострил Меллас, поднимаясь в гору узнать, как дела у Кендалла и других раненых. Он прошёл мимо растущей груды мёртвых тел.

Генуя умер. Меллас опустился на колени возле Кендалла, который, уставившись в пустоту и сосредоточив все силы на поддержание безжалостного темпа своего дыхания, задыхался как бегун. Без всяких сомнений, он страдал. Шеллер решил не давать ему морфина, боясь, что лекарство успокоит его дыхание и убьёт его. Кендалл кивнул на глину, сырую от крови и пены, где лежал Генуя.

– Ты совсем не так плох, как Генуя, – сказал Меллас.

– Моя вина, – выдохнул Кендалл.

– Мы уже это проходили. Твоей вины нет, – сказал Меллас. Он колебался, борясь с самим с собою и задаваясь вопросом, сможет ли сдержаться или всё-таки даст волю жалости к себе. Затем, надеясь на лучшее, сделал решительный шаг. – Чёрт подери, я, возможно, именно тот, кто застрелил Поллини.

Кендалл смотрел на него несколько секунд, соображая и тяжело дыша. 'Крутой – чёрт – крутые – приобщаются вместе с нами'. Потом он снова замолчал, слышалось только мучительное учащённое дыхание. Но на лице появилась слабая улыбка.

Меллас улыбнулся в ответ: 'Шкипер говорит, что на ВБВ стоят наготове две птицы, и ещё одна ждёт на Шерпе'.

Кендалл кивнул. Меллас выбрался наружу, к свету, чтобы не раскиснуть возле него. Он поспешил на КП. Когда он туда пришёл, Фитч и Шеллер напряжённо о чём-то толковали в стороне от радистов. Меллас подошёл к ним. Фитч скривил было губы, но потом кивнул ему садиться.

– Сам скажи ему, Шеллер.

Старший санитар, чьё лицо уже не было столь круглым, повернулся к Мелласу: 'Это касается воды, сэр. У меня ребята валятся с ног от обезвоживания. Они начинают терять кровяное давление и падают в обмороки. Мы теряем боеспособных'.

– И что? – Меллас раскрыл ладони и выставил руки в стороны, прижав локти к рёбрам. Какого хера мы можем с этим поделать?

Вмешался Фитч: 'Мы можем взять внутривенную жидкость, которую даём раненым, и отдать её боеспособным, чтобы поддержать их боеспособность'.

Меллас молчал, сознавая, что это значит для раненых. Он сглотнул. 'Кто будет решать, кому отказать во внутривенной жидкости?'

– Я буду, – хмуро сказал Фитч. – Более некому.

Шеллер посмотрел на Мелласа, потом на руки Фитча, которые тряслись.

– Блядь, Джим. Тебе столько не платят, чтобы принимать такие решения.

– Угу, я слишком молод и неопытен. – Фитч засмеялся, почти теряя самообладание. Он сунул ладони под мышки, очевидно, чтобы скрыть дрожь. – Ты человек чисел, Меллас. Если мы не сможем видеть, если наши головы слишком разболятся, чтобы соображать, и всякий раз, поднимаясь для стрельбы, мы будем падать в обморок, то каким хреном мы будем защищать раненых? Сколько раненых выживут при таком раскладе и сколько при противоположном?

Меллас покачал головой: 'Джим, речь идёт не о цифрах. Как ты вообще собираешься решать?'

– Я начну с самых тяжёлых.

– Вроде Кендалла?

– Вроде Кендалла.

– Господи боже, Джим, – сказал Меллас. Внезапно он чуть не ударился в слёзы, но плач был невозможен. Он чувствовал, как дрожит челюсть, и надеялся, что другие этого не заметят. – Господи боже мой, твою мать. – К своему стыду, он всей душой надеялся, что Фитча не убьют и ему самому не придётся принимать командование на себя.

***

В тот же день Фитч приказал оставшуюся внутривенную жидкость распределить в роте между всеми поровну. Приказу не подчинились. Никто не хотел её принимать. Фитч созвал санитаров и приказал выбрать по пять человек из каждого взвода, которые из-за жажды уже стали недееспособны или были близки к тому. Санитары передали имена. Фитч и Шеллер двинулись от окопа к окопу и, сверяясь со списком, приказывали этим ребятам пить. Остальные наблюдали с весьма смешанными чувствами.

Меллас оказался среди остальных. Жажда сводила его с ума, но его не выбрали. Ничего не оставалось делать, как сидеть в окопе на пару с Джексоном, которого тоже не выбрали, и молить о просвете в погоде. Но туман не рассеивался и укутывал их словно сырая серая шерсть.

Немного позже, когда стало очевидно, что вертушки пробиться не смогут, Фитч вызвал к себе Гудвина и Мелласа. Они нашли его сидящим скрестив ноги: он всматривался в туман на южной стороне. Он причесался и аккуратно закатал до плеч грязные рукава.

Он показал им садиться. 'Мы будем сваливать отсюда к чёрту'. Его глаза озорно сверкнули, и Меллас не смог удержаться от улыбки.

– Каким образом, Джек? – спросил Гудвин.

– Я тут подсчитывал людей, – сказал Фитч. – Живых, мёртвых, – как хотите. Мы поставим ходячих раненых в пары, чтобы они помогали друг другу. Поместим лежачих на носилках между четвёрками парней, по одному на каждую руку и ногу. Раненых, которые не могут идти, но могут висеть, взвалят на спины самые сильные. Парни поменьше возьмут на плечи мёртвых. У нас ещё останутся свободными восемь ребят, не считая нас троих, то есть в целом одиннадцать. – Он смотрел вниз, в туман. – Если мы останемся здесь, рукопашной нам не избежать. Раненых добьют. Лично я эту херню посылаю к чертям.

Он смотрел на них, стараясь уловить реакцию. Оба его лейтенанта сосредоточенно слушали. 'Шрам, мы с тобой и четырьмя пулемётами со всеми патронами к ним пойдём впереди. Ходячие раненые возьмут большую часть оставшихся патронов. Они образуют клин позади нас. Меллас и два других будут замыкающими с гранатомётами М-79 и со всеми грёбаными гранатами роты, чтобы отгонять гуков от наших спин. Все остальные получат по полмагазина и поставят оружие в полуавтоматический режим. Мы пойдём под гору и покатимся во всю прыть, пока не упрёмся в роту 'чарли'. Стороны клина будут удерживать местность, пока мы будем пробиваться с ранеными вперёд. Меллас, ты будешь пробкой на том конце, пока мы будем проделывать проход. – Он посмотрел на обоих лейтенантов. – Что вы об этом думаете?'

Наступила долгая пауза.

– Это не совсем то, что стратеги назвали бы элегантным, – наконец, сказал Меллас.

Фитч рассмеялся.

– Когда выступаем, Джек? – спросил Гудвин. – Это место действует мне на нервы.

– Сразу после наступления темноты. Азиаты будут готовиться к атаке и не будут этого ожидать.

– А если кто-то отстанет? – спросил Меллас.

– Мы его подождём. Мы все уходим вместе.

– Знаешь, что это всё значит?

– Ты чертовски прав: я знаю. А так как ты замыкающий, то, скорее всего, тебя мы и будем ждать.

– Ничего себе политика, Джим.

– Наряду с 'колонной в обороне', 'отход через брешь' станет моим величайшим вкладом в военную науку, – сказал Фитч. В уголках его губ появилась улыбка. Все засмеялись.

Смех питал сам себя. Вскоре троица уже ржала, выдвигая возмутительные тактические теории. Они ещё смеялись, когда первая ракета хлестнула из тумана под ними по склону. Смеясь, они разом прыгнули на дно окопа Фитча. 'Ракеты, – сказал Меллас. – Что ещё они придумают?' Все трое снова рассмеялись. По крайней мере, загадка странных лязгов была раскрыта.

Фитч приказал Шеллеру запастись внутривенной жидкостью для раненых на эту ночь, понимая, что либо они спустятся под облачный покров, чтобы их эвакуировать, либо пойдёт дождь. Либо их накроют, все погибнут и нужды в ней уже не будет. Поэтому он приказал остатки раздать всем остальным. На каждого пришлось по четыре глотка безвкусной, слегка солоноватой жидкости. Она отдавала резиновой пробкой.

Меллас оставался рядом с Фитчем и слушал рации. В какой-то момент Фитч замер, голова его дёрнулась. Потом и Меллас расслышал звуки перестрелки далеко-далеко на востоке.

– Это, должно быть, третий батальон, – сказал Фитч. По рации Дэниелса они услышали, как корректировщик роты 'майк' вызывает огонь из всего, что только можно.

– Сейчас сообщат квадрат боевых действий, сэр, – взволнованно сказал Дэниелс. – Семь-четыре-три-пять-семь-один.

Фитч ткнул пальцем в координаты. Больше шести километров. Целая вечность.

– Мы, блин, здесь ничего не можем поделать, – беспомощно сказал Меллас.

– Угу, – сказал Фитч. – Мы принцесса, а они победители драконов.

Меллас посмотрел на Фитча. 'Грёбаные сволочи, – сказал он. – Мы не что иное, как херова приманка. Приманка'. Меллас круто развернулся и пошёл вниз под гору.

Прошёл час, а с ним и его злость. Он наклонился и зачерпнул немного сырой глины, стал скатывать её в колобок, пока не задрожала рука. Потом он выпустил кусочек земли и следил, как он плюхнулся в мокрую глину боевого окопа. Он начал поглаживать глину, легонько водить по ней пальцами, как бы лаская. Он ощущал в себе чувство прекрасного и страстно желал, чтобы сырой грунт расшевелил в нём слёзы, но он был слишком обезвожен, чтобы плакать. Он всем сердцем жаждал видеть эту глину ещё один день, а потом ещё один день после него.

Джексон понимал, о чём думает Меллас, и тихо смотрел вперёд, не желая смущать лейтенанта своими наблюдениями. Меллас перестал щупать почву и сложил руки на груди поверх двух бронежилетов. 'Я полон вдохновения, как думаешь?' Он посмотрел на тыльную часть грязных ладоней. Он попробовал утереть слёзы, которых не было, но лишь сильней размазал грязь по лицу.

– Мы все не можем быть как Чести Пуллер, сэр, – сказал Джексон.

Меллас глубоко вздохнул, потом ещё раз и выпустил воздух, раздув щёки. 'Слушай, Джексон, ты покажешь мне, как вы здороваетесь с братишками?'

– А?

– Ну, ты знаешь. Вот эта херня: шлёп-шлёп-шлёп.

Джексон посмотрел на Мелласа, не уверенный, что тот говорит серьёзно. Когда Меллас не отвёл взгляда, Джексон закатил глаза и сказал: 'Только никому не говорите, как вы этому научились, ладно?'

Меллас хмыкнул и выставил кулак. После пяти попыток Меллас ещё не овладел замысловатыми движениями.

– Ещё чуть-чуть, лейтенант, – говорил Джексон, снова выставляя кулак. – Почти готово.

Меллас вздохнул: 'Всё ещё не так как нужно'.

Джексон улыбнулся: 'И не будет'.

– Почему не будет?

– Вы не чёрный.

Меллас вдруг почувствовал себя неловко, даже глупо, за то, что попросил Джексона показать ему приветствие. 'В глубине души я всегда думал, что мы все одинаковые', – сказал он.

– Мы одинаковые. Блин, у меня два белых прапрадеда, как и у вас. Просто мы слишком долго смотрели на вещи по-разному, так что не можем много говорить об этом.

– А ты попробуй.

– Не получится, лейтенант. – Джексон сложил руки. – Думаете, кто-нибудь поймёт, что вы чувствуете в джунглях? То есть, даже если б они были во всех отношениях такие же, как вы, вы действительно считаете, что они поймут, на что это похоже быть здесь? По-настоящему поймут?

– Наверное, нет.

– Вот, и то же самое быть чёрным. Пока сам не побудешь – не получится.

Меллас пошевелил ногами и с чавкающим звуком вытащил один ботинок из жижи. Ниже, в линиях окопов, он увидел Крота: тот стоял у своего окопчика и пытался отлить. Получалось неважно. Меллас не мог припомнить, когда отливал сам, помнил только, что это была бурая струйка. Он услышал звуки миномётных выстрелов. Крот торопливо застегнул ширинку на молнию и нырнул в окоп. Три мины ударили по посадочной площадке. Меллас убрал руки от ушей и ждал. Крот снова встал, чтобы закончить попытку пописать. Меллас вместе с Джексоном лениво наблюдал за ним, прикидывая, выйдет ли наружу хоть что-нибудь.

Когда Крот сдался, Меллас повернулся к Джексону: 'Эй, Джексон. Пока мы не разбежались, хочу спросит тебя кое о чём. Если думаешь, что я мудак, раз спрашиваю об этом, просто постарайся не сердиться на меня за это'.

Джексон ничего не ответил.

Меллас нырнул с головой: 'Я думаю, такие парни как Китаец, а, может быть, даже и Крот, отправляют оружие домой. Не может Крот терять столько запчастей к пулемёту, как говорит'.

Джесон хохотнул: 'Думаю, эта операция свёрнута. – Он смотрел в туман, глаза его мерцали. – Скажем так, более удачной деловой практикой'.

– То есть?

– Среди братьев толкуют, что они этим больше не занимаются, сэр.

Меллас хотел прощупать это дело, но удержался. Достаточно знать то, что слух верен и никаких действий предпринимать не нужно. После короткого молчания Меллас спросил: 'Намечается серьёзная суета? Я имею в виду, на родине. Сам знаешь, оружие-то серьёзное'.

Джексон ничего не сказал.

– У меня такое чувство, что как-то я должен вмешаться, но никакого хрена поделать не могу.

– Не можете.

– Совсем ничего?

– Просто оставьте нас, блин, в покое. – Джексон смотрел ему в глаза и говорил по-доброму. Хотя Меллас был и офицером, и белым, в этот момент Джексон был просто человеком почти одного с ним возраста, который делит с ним один окоп. – Вы на самом деле ничего не понимаете, да? – сказал Джексон.

– Думаю, нет.

Джексон вздохнул: 'Чёрт возьми, лейтенант. Через час-другой мы можем погибнуть, поэтому я думаю, сейчас не тот момент, когда можно валять дурака и не говорить друг другу то, что мы имеем в виду. Вы с этим согласны?'

– Только не с той частью, где мы умрём через пару часов, – ответил Меллас.

Джексон одобрительно фыркнул: 'Хорошо, сэр'. Он помолчал. Потом сказал: 'Вы расист'.

Меллас сглотнул и посмотрел на Джексона, открыв рот.

– Теперь держитесь, – сказал Джексон, явно подбирая слова. – Сильно не волнуйтесь. Я тоже расист. Нельзя расти в Америке и не быть расистом. Каждый на этой вонючей горе – расист, и каждый на родине – расист. Только есть большая разница между нами, двумя расистами, которую ни вы не можете изменить, ни я не могу изменить.

– И что же это? – спросил Меллас.

– Быть расистом помогает вам и оскорбляет меня. – Джексон смотрел вдаль. Оба молчали. Потом Джексон сказал, – Знаете, Китаец понял это правильно. Мы должны опрокинуть расистское общество. Это нелёгкая штука. – Он оживился. – Есть ещё одра разница между нами, расистами.

Меллас хранил молчание.

– Некоторые из нас, расистов, предвзяты и некоторые – нет. Возьмём вас: я б сказал, вы стараетесь не быть предвзятым. Я тоже, и Кортелл, и даже Крот, хотя он никогда в этом не признается. Хок не предвзят, это правда. Быть непредвзятым – лучшее, что мы можем сделать сейчас. Слишком поздно быть расистом.

– Не улавливаю сути.

– Сколько чёрных друзей у вас на родине?

Меллас помолчал, смущённо глядя в туман. Потом обернулся к Джексону: 'Нисколько'.

– Пра-а-авильно, – сказал Джексон с улыбкой. – И у меня нет белых друзей. Мы не освободимся от расизма до тех пор, пока моя чёрная кожа посылает те же сигналы, что и рыжие усы Хока. Так сейчас складывается, что вы не можете смотреть на меня, не подразумевая чего-то ещё, и я не могу смотреть без такого же отношения.

Меллас начинал понимать.

– Мы узнаем, что освободились от расизма, когда у каждого белого человека появится чёрный друг, – сказал Джексон. Потом он громко рассмеялся. – Эй, вы же человек математики, лейтенант. Это значит, что у каждого чёрного человека должно быть семь или восемь белых друзей. Так-то. Не выйдет. Нам до этого далеко. – Он понизил голос. – Очень далеко.

– Я понял, – сказал Меллас. Он улыбнулся. – Так что же делать?

Он подождал, пока Джексон немного подумает. 'Это похоже на то, как вам нравится Китаец, – сказал Джексон. – Вы должны прекратить это дерьмо'.

– Что не так с тем, что Китаец нравится?

– Ничего нет неправильного в том, что Китаец нравится. Китаец нравится всем. Поэтому у него так хорошо получается организация всяких штук. Что я имею в виду, это то, как вам нравится Китаец. Я говорю о том, что он ваш ниггер.

Колкое замечание заставило Мелласа замолчать.

– Вы же знаете, кто такой Дядя Том, верно? – сказал Джексон, касаясь петли на шее. – Что-то типа Степина Фетчита?

– Угу.

– Так вот, это чей-то ниггер. – Длинные пальцы Джексона забарабанили по грязному камуфляжу. – Это мысль какого-то белого, который жил в Голивуде в 1935-м году. Но сейчас у нас имеются парни, подобные Китайцу. Они ходят с причёской 'афро', даже если она ведёт их к беде. Блин, привести их к беде. И они бросаются говном в лицо белого при каждом удобном случае. Итак, вы что-нибудь знаете? Вы знаете, кто они? Они ниггеры людей, подобных вам, вот кто они такие. Всякий раз, когда они возникают и говорят тебе оставить их в покое и что всё грёбаное общество устроено расистами и свиньями, маленькие белые студенты, живущие на папины денежки в Беркли и Гарварде, встают и говорят: 'Всё правильно, бой, вот ты и расскажи нам, виноватым белым свиньям, что происходит. Я с тобой. Ты мой ниггер'. Только никто из них не собирается объединяться с нашими школами. Никто из них не собирается ехать на юг, заседать в жюри присяжных и стоять за чёрного человека. И к тому же никого из них не везут домой в прорезиненных мешках. На деле, как только разгорелась эта война, все богатенькие белые ребята забыли всё, что касается гражданских прав, и запереживали о том, что их задницы призовут.

Джексон остановился. Его потряхивало от ярости. Он сделал глубокий вдох и выдохнул.

– Ну, я-то ничейный ниггер, – продолжил Джексон. – Я не ниггер какого-нибудь студентика колледжа и не грёбаный ниггер какого-то киношника. Я свой собственный ниггер.

– Если ты свой собственный ниггер, то как так получилось, что ты позволил Китайцу уговорить себя отказаться от отделения?

– Он не подбивал меня на это. Мне больше некуда было деваться. Если я беру отделение, я ниггер системы. Если остаюсь там, где я есть, я ниггер Китайца. Ни тебе встать, ни тебе лечь. Куда ни кинь, я чей-то ниггер. Поэтому я взял рацию, когда лейтенант Фракассо мне предложил, и потому сейчас её таскаю. – Он фыркнул. – Таким образом, я оказался где-то посередине и похож на вашего ниггера. – Он снова фыркнул. – Кажется, это лучший для меня выход оставаться собственным ниггером. – Он посмотрел на Мелласа, с выражением вопроса на лице. Меллас понял, что Джексон старается понять, как он всё это воспринимает.

Он смотрел в туман и рисовал в воображении случаи, когда он подшучивал над парнями, подобными Джексону. Потом он видел Крота, обернувшего к нему лицо после чистки пулемёта, когда Кэссиди постриг Паркера. А потом Джексона, всем телом бросающегося на бамбук, чтобы подготовить ненужную посадочную площадку, а потом стоящего в открытую посреди сыплющихся снарядов и эвакуирующего раненых с Маттерхорна. И снова Крота, заглядывающего в блиндаж, в котором подорвали Янга, и согласного в одиночку занять его; перепуганного, но понимающего, что эта ключевая позиция обороны известна теперь врагу. Он понимал, что таким парням его помощь вовсе не нужна. Всё, что ему нужно сделать, это уйти с их дороги. 'У меня не получилось, Джексон, – сказал он. – Прости'.

– Ничего подобного, сэр. У вас получилось не хуже, чем у всех остальных. Мы с Кротом только представили, как вы с другими лейтенантами всю ночь обмозговывали тот херовенький план по взятию Вертолётной горы.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Сраное 'внезапное' нападение Шрама, – проговорил Джексон сквозь смех. – Бли-и-ин!

Они снова стихли.

– Итак, если белые люди оставят вас в покое, – сказал Меллас, – куда же это вас, парни, приведёт? Наше общество управляется белыми людьми. Богатыми белыми людьми, на самом деле.

– Да, – сказал Джексон, – и богатенькими ниггерами тоже. Посмотрите, кто воюет на этой грёбаной войне: бедные белые и бедные чёрные. И случайные прoклятые дурачки вроде вас, прошу прощения у лейтенанта. – Он замолчал и перевёл глаза на джунгли внизу. Меллас не мешал ему думать. Потом Джексон повернулся к нему. – Мы должны сами решать свои проблемы, – сказал он. – Всё, что требуется от вас, это начать относиться к нам как ко всем остальным. Только и всего. Нам не нужно ничего особенного. О да, у нас есть люди, которые будут подводить нас. Жестоко подводить. В ярости они будут повсюду бросаться говном и крушить предметы. И у вас тоже такие люди имеются. Возьмите хоть грёбаного Кэссиди. Но нам не нужна никакая особенная помощь. Мы люди. Просто относитесь к нам как к людям. Мы не глупее вас и не умнее. – Он посмотрел на Мелласа. – Хотя музыку мы сочиняем лучше.

Меллас рассмеялся.

– Дайте нам решать наши проблемы таким же образом, как решает всякий, – продолжал Джексон. Мы могли бы и ошибки допускать. Мы люди, лейтенант, такие же, как вы. – Он сжал ладонь в кулак и выставил в сторону Мелласа. – Просто к нам относятся по-другому. – Он ободряюще кивнул. Меллас улыбнулся и легонько ударил по его кулаку своим, и они опять исполнили замысловатое приветствие. У Меллас получалось неловко, но он смеялся от удовольствия.

Две ракеты вырвались из джунглей, заставив каждого поглубже затаиться в окопе. Гудвин вышел в эфир и сообщил об очередном ранении.

Дэниелс навёл артиллерийский огонь батареи 155-мм гаубиц. Прекрасные раскатистые залпы из джунглей прокатились над ними. Меллас удовлетворённо хрюкнул. Он не знал, что 155-миллиметровки перебросили на расстояние удара. 'Наконец-то для нас, ниггеров, что-то делают', – сказал он.

Стивенс и Хок не спали всю ночь и давили на персонал различных структур, чтобы передвинуть батарею 105-мм орудий на базу огневой поддержки 'Эйгер', примерно в десяти километрах к юго-востоку от Маттерхорна. Это была предельная дальность для поддержки роты 'браво', но она могла прикрыть роты, движущиеся на помощь 'браво' с юга и востока. Они также уломали штаб полка передвинуть сюда два 155-мм орудия. Это были те два 155-мм орудия, которые наводил Дэниелс. Они хотели двинуть батарею 105-миллиметровок на Скай-Кэп, но осуществить переброску не позволил тот же туман, который мешал полётам вертушек на Вертолётную гору. Эйгер, как минимум на 2500 футов ниже Скай-Кэпа, был, однако, чист от облачности и быстро пополнялся боеприпасами и другой матчастью.

Симпсон и Блейкли наседали на плечи радистов и бросались на каждое сообщение, поступающее от рот 'альфа' и 'чарли'. Те двигались в мучительно медленном темпе. 'Если они не ускорят свои жопы, третий батальон нас опередит, – хмуро бурчал Симпсон. – Как там пополнения?'

– Они в зоне высадки, сэр. Все готовы и ждут.

На краю грязной зоны высадки военной базы 'Вандегрифт' каждый сменщик, поступивший в батальон, ждал под неспешным дождиком. Коробки, содержащие по четыре стеклянных бутылки внутривенной жидкости в защитных картонках, были выставлены рядом с ребятами вместе с ящиками боеприпасов и сухпайков; всё было укрыто прорезиненным брезентом, чтобы под дождём картон не прекратился в кашу. Небольшая ёмкость с водой стояла на колёсиках под дождём, завёрнутая в грузовую сеть, которую прицепят к низу одной из вертушек. Слухи, что роту 'браво' разбили в пух и прах, разрослись чрезвычайно. Ребята бледнели от страха и холода и не могли есть.

В штабе дивизии в Дананге полковник Малвейни встречался с генералом Грегори Найтцелем, командиром пятой дивизии МП, Вилли Уайтом, командиром двадцать второго, артиллерийского полка МП, и Майком Харреску, командиром пятнадцатого полка МП, одного из трёх пехотных полков дивизии. Вошёл адъютант с полоской бумаги. 'Прошу прощения, сэр, – сказал он. – 'Майк-три-двадцать четыре' вошла в контакт в квадрате 734571'. Адъютант не знал протокола: передать ли полоску Малвейни, которому принадлежала рота, или генералу.

Малвейни избавил его от решения, выхватив бумажку из рук. 'Силы неизвестной численности. Чёрт бы их побрал'. Он повернулся к адъютанту: 'Я хочу знать приблизительную численность, как только вы её получите'.

– Слушаюсь, сэр, – адъютант вышел.

Генерал и командир артиллерии быстро переместились к большой карте на стене. 'Вот здесь, Вилли, – сказал генерал, указывая пальцем на координаты. – Примерно там, где мы и предполагали. Как там батарея на 'Смоуки'?'

– Они должны быть готовы в течение часа, сэр.

– Хорошо. – Генерал повернулся к Малвейни. – Майк, что ты думаешь? – спросил он

– Это гуковский полк, нет сомнений. – Малвейни подошёл к карте и толстым пальцем стал показывать на расположение точек контакта с противником. Сюда вошли и засада, в которую угодила рота 'чарли' к югу от Маттерхорна. И две перестрелки рот 'лима' и 'альфа', и бой роты 'майк', который та вела прямо сейчас. Все эти точки образовывали дугу. Малвейни завершил круг, который подразумевала дуга, грубо очертив район, удерживаемый полком СВА.

– Вилли, – сказал генерал, – если б мне пришлось распорядиться, чтобы твой первый батальон выделил несколько артиллерийских орудий, смог бы ты доставить их куда надо?

– Так точно, сэр. Если можно получить ворчунов для охранения. Мы могли бы разместить батарею вот здесь, на высоте 427, прямо на юг от Маттерхорна. Эйгер могла бы её поддерживать и наоборот, хотя я бы хотел кое-что вернуть снова на Скай-Кэп. – Он не стал упоминать решение покинуть артиллерийские базы в западных горах, подобные базе 'Скай-Кэп', чтобы поддержать политическую операцию на равнинах. – Хоть она почти вплотную к проклятой зоне и мне понадобилось бы хорошее охранение. Нам бы понадобилась поддержка с воздуха или, может быть, батарея контрбатарейной борьбы на 'Рэд-Дэвиле', чтобы прекратить обстрелы артиллерии азиатов через реку Бенхай. – 'Рэд-Дэвил' был позывным армейской артиллерийской части восьмидюймовых тяжёлых орудий. – 122-миллиметровки гуков проектировались как морские орудия, и они могут нас достигать, а мы своими 105-миллиметровками их достать не можем. – Он помолчал, поглаживая подбородок. – Полагаю, мы получим политическое решение, чтобы ответить ударом на удар.

Найтцель сделал гримасу. 'Я позабочусь об этом'.

Харреску и Малвейни переглянулись.

– Может быть, разместить ещё батарею 155-миллиметровок на 'Лукаут', – продолжал Уайт. – У них была бы досягаемость. Хотя это займёт немного больше времени.

– Сколько?

– Завтра к полудню?

– Завтра к утру, – отрезал Найтцель.

– Не уверен, сэр.

– Мы получим дополнительные возможности к переброске, получив несколько армейских СН-47 с базы 'Фубай'.

– Мы постараемся, сэр. Это быстро, но мы пойдём на это.

– Это крайне важно, – сказал Найтцель. Он подошёл к карте и ещё раз пробежался по ситуации, словно убеждая самого себя в стратегии. СВА наступала из Лаоса тремя полками по трём отдельным коридорам, с дальнего запада используя преимущества отвода войск, вызванного политической операцией у Камло. Их ещё вдохновил тот факт, что как раз перед рождеством армейская 101-я воздушно-десантная дивизия была полностью выведена из района из-за упорных боёв на Центральном нагорье. Чего они не знали, так это то, что 101-я дивизия только что получила приказ передислоцироваться в долину Ашау. Учитывая свои возможности воздушных перевозок, это соединение может двигаться исключительно быстро. Это поставило пятую дивизию МП в необходимость заниматься двумя ударами: центральным в долине Дакронг и северным на хребте Маттера. Двадцать четвёртый полк Малвейни получил самый северный из трёх маршрутов СВА в силу того, что он уже находился там. Его второй батальон, 'два-двадцать четыре', с четырьмя стрелковыми ротами, перебрасывался в долину к северу от Маттерхорна. СВА не стала бы двигаться на север против ожидающего её батальона МП. Она бы отскочила от морпехов, как вода отскакивает от дамбы. Она бы сконцентрировалась тогда перед дамбой, сделавшись уязвимой для артиллерии, которой, раз уж она на месте, была бы безразлична погода, и для авианалётов с базы на Гуаме, чьи В-52 летали гораздо выше погоды и сбрасывали бомбы, используя радар. Три оставшиеся роты первого батальона Симпсона двадцать четвёртого полка двигались к зеркальной позиции на южной стороне Маттерхорна. Это отрежет СВА путь на юг так же, как 'два-двадцать четыре' перережет им путь на север. Рота 'майк' третьего батальона уже вступила в контакт с полком СВА, и оставшиеся роты 'три-двадцать четыре' столкнутся с СВА в считанные часы. Это остановит любое продвижение вперёд на восток вдоль линии хребта. СВА будет вынуждена отступить на запад. Но рота 'браво', сидящая на Вертолётной горе, блокирует единственный удобный маршрут к лаосской границе.

Потом Найтцель взглянул на ситуацию с точки зрения противника. СВА необходимо было использовать высоту хребта. Попытка двигаться через джунгли в долинах под хребтом превратилась бы в кошмар для любого пехотного подразделения. Если командир СВА не двигался бы достаточно быстро, он рисковал быть отрезанным или разрезанным пополам 'клещами' батальонов МП к северу и югу от него. Покуда командир СВА чувствовал себя в безопасности от воздушных ударов, он мог оставаться на хребте, удерживая высоты и заставляя морпехов дорого платить за каждую гору. Но он также понимал, что погода переменчива. Лучшим выходом для него было бы накрыть роту 'браво' и убрать её со своего пути. Это стало бы пропагандистской победой и попало бы во все газеты Америки, приведя весь северный удар к политическому успеху, а политические и пропагандистские победы – вовсе не боевые потери – выигрывают войну за север. Кроме того, уничтожение роты 'браво' дало бы СВА контроль над западным краем хребта Маттера и позволило бы организованно отступить.

Задача генерала Найтцеля состояла в том, чтобы вовремя доставить всё на свои места.

Он повернулся к другому пехотному командиру: 'Харреску, я хочу, чтобы пятнадцатый полк МП замкнул их в долине Дакронг'.

Полковник Харреску кивнул, стараясь представить, каким образом он вывернет грёбаный полк наизнанку, чтобы доставить его на позиции в долине Дакронг до того, как СВА вырвется на прибрежную равнину. Он прикусил нижнюю губу. Два других полковника молчали. 'Хорошо, сэр. Вы знаете так же, как и я, что для этого потребуется'.

– Я знаю, – ответил генерал. – Как я сказал, в связи с тем, что задействована 101-я дивизия, я думаю, мы сможем позаимствовать у них часть воздушного парка. Я двину наши 'сорок-шестые' на север на помощь роте 'майк', а вы получите армейские 'сорок-седьмые'.

Харреску крякнул. Большие армейские вертолёты СН-47 могли поднимать гораздо больше, чем вертолёты СН-46 морской пехоты, которые строились в меньших размерах и снабжались складными лопастями, чтобы помещаться на авианосцах. Это значило, что им понадобится их меньше, чем 46-х, но что если их не окажется, а Найтцель уже послал 46-е на север? Харреску не спросил, что ему делать в таком случае. Ответа не было, и, как обычно, он понадеялся на то, что морпехи всё исправят.

Полковник Уайт прочистил горло: 'У меня там зависает масса баз огневой поддержки, Грег'.

– Я знаю, Вилли, чёрт возьми. – Найтцель помолчал. Другой пехотный полк дивизии – девятнадцатый полк МП – только что вернулся с операции на юге. Они были потрёпаны и утомлены, но, по крайней мере, могли бы удерживать базы огневой поддержки, даже если придётся для этого разбивать роты. Сами артиллеристы могли бы встать на периметр там, где не хватит пехоты. С другой стороны, коль скоро полки гуков уже задействованы, у этих полков не будет достаточной мощи угрожать очень уж многим базам огневой поддержки. – Ты получишь бойцов из девятнадцатого полка МП. Они довольно потрёпаны, но должны суметь обеспечить охранение баз огневой поддержки.

Уайт кивнул.

Найтцель обратился к Малвейни: 'Когда 'браво' отбила хребет у их передовых отрядов, это действительно подставило гуков. Хорошая работа, Майк'.

– Слепая случайность, – отвечал Малвейни. – В самом деле, слепая. – Сарказм не произвёл впечатления на Харреску, который бросил быстрый взгляд на своего старого товарища Малвейни. Они вместе служили в первой дивизии в Инчхоне. К тому же Малвейни служил 'третьим' у Найтцеля, когда у Найтцеля случился замес в Лаосе со вторым батальоном девятого полка, вот почему он не боялся отпускать саркастические замечания. Вилли Уайт учился с Найтцелем в школе морских десантных сил, они оба молодыми офицерами служили на Сайпане. Корпус морской пехоты невелик, и личные отношения часто помогают пробиться через обычный бюрократический режим и бред, присущий всем воинским формированиям и Корпусу в том числе.

– Случайность, пусть будет так, – сказал генерал, не обращая внимания на сарказм Малвейни. – Если бы 'Свит-Элис' не вляпалась в дерьмо, мы б не начали 'Белоголового орлана'. 'Браво' не атаковала бы хребет. Чёрт, Майк, я знаю, что ты беспокоишься о 'браво'. Конечно, риск есть, но это то, чего гуки от нас не ждут. Мы слишком осторожничали до сих пор. Война – это риск.

Он сел в кожаное кресло и откинулся, глядя на оперативную карту и закинув руки за голову. 'Не думаю, что у нагулянина есть хоть малейшее представление, что мы можем кинуть на ту гору, как только перебросим батареи. Всё небо обрушится на его голову. – Он посмотрел на Малвейни. – Выстоит ли 'браво'?'

Малвейни понимал, что Найтцель знает, о чём спрашивает. И понимал, почему спрашивает. Они были здесь, чтобы убивать врагов своей страны. Если получалось, они убивали их много. 'Они выстоят', – сказал он.

Найтцель внимательно смотрел несколько секунд на Малвейни, потом поднялся и подошёл к карте. 'Нагулянин думает, что он поймал роту в ловушку, – сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. Он ткнул большим кулаком в карту, как раз в Маттерхорн. – А мы собираемся заманить в ловушку полк. – Он повернулся к трём офицерам. – Давайте же помолимся, чтобы кончилась плохая погода, а 'браво' продержалась ещё один день'.

Пока бумажная волокита и вертолёты перебрасывали артиллерию, матчасть и усталых морпехов по свинцовому небу, первый лейтенант Теодор Джей. Хок лежал на своей койке в офицерской палатке. Измотанный, он не мог уснуть. В голове он прокручивал мириады деталей. И нигде не мог найти точки, где он был бы полезен.

Вдруг Хок сел. Стивенс, который расшнуровывал ботинки и был готов вот-вот отключиться, удивлённо посмотрел на Хока, но ничего не сказал. Хок начал доставать снаряжение из-под койки.

– Какого хрена ты делаешь? – спросил Стивенс, зевая. Он сидел с ботинком в руке.

– Пакуюсь.

– Для чего?

– Это похоже на инстинкт гнездования. Он случается у меня раз в месяц.

– Будь по-твоему, – сказал Стивенс. Он бросил ботинок на пол и со вздохом лёг. – Грёбаные мои больные ножки, – промычал он.

Хок улыбнулся и стал надевать старые выцветшие полевые ботинки. Он поднял свой пистолет, который валялся в кобуре на полу и уже начал ржаветь. Он с отвращением посмотрел на него. Он вытащил его из кобуры, сдвинул затвор и фыркнул. Говорят, будет много запасных винтовок. Он опоясался патронным поясом с фляжками и плечевыми ремнями и полез за каской и бронежилетом. Аккуратно сложил старое форменное кепи в один из просторных карманов на штанах. Приторочил к рюкзакуку кружку из жестянки для консервированных груш.

Стивенс сел. 'Ты же не собираешься на гору, ведь так? – спросил он. Хок всовывал подстёжку для плащ-палатки в рюкзакк и ничего не ответил. – Что скажет Третий? Ты с ним согласовал? Уйти с поста без разрешения – это серьёзный залёт, Хок'.

– Стивенс, Третьему так же нужен 'три-зулу', как грёбаному сатиру дилдо. А там два лейтенантика и от штаба – ноль. Сам сосчитай: ноль. И грёбаное стадо перепуганных до усёра новобранцев на взлётной площадке. Кроме того, я уже спросился у Третьего.

– Господи, – сказал удивлённый Стивенс. – Верится с трудом, чтобы он тебя отпустил.

– Он и не отпустил.

Хок вышел под дождь. Он потащился по грязной дороге к зоне высадки, ощущая знакомую тяжесть рюкзака, начавший пропитывать одежду дождь, грязь и воду, которые просачивались в ботинки сквозь металлические отверстия для шнурков и смачивали носки. Малвейни мог бы уберечь свою грёбаную роту, с грустью и горечью думал он. Одна-единственная рота нуждается в его заботе, и её сейчас истребляют, а он лишь наблюдает, ничего не делая.

Хок едва различил противоположный край взлётного поля. Тучи так низко висели над землёй, что казалось, будто дождь образуется из воздуха прямо над головой. Он понял, что вертушка на сможет отыскать даже это взлётное поле, не говоря уже о роте 'браво', засевшей в горах на 3000 футов выше. А через пять часов стемнеет.

Он сел в грязь, подтянул колени под плащ-палатку и задумался о том, что такое он только что проделал. Он нарушал прямой приказ, к чертям пускал карьеру и в бессилии сидел на этом грёбаном куске сырой земли. Он плотнее запахнул плащ-палатку вокруг шеи.

Примерно через десять минут он понял, что перед ним стоят две пары очень чёрных и очень новых ботинок. Он посмотрел вверх. Два паренька переминались с ноги на ногу, неуверенные в том, как правильно обратиться к тому, кто со всей очевидностью был бывалым морпехом и со всей очевидностью старался совершить попытку войти в небытие.

– Ты из роты 'браво'? – наконец спросил один из них.

Хок спокойно их рассматривал, отметив, какие они сытые. Наконец он сказал: 'Разве никто из вас не может придумать другой хреновой причины, по которой человек сидит здесь под дождём?'

Это вызвало две осторожные улыбки.

Потом Хок кое-что заметил. 'А вас тут имеются пулемётные патроны?'

Один из пареньков удивлённо сказал: 'Нет. Я 'оу-три-одиннадцать', – имея в виду код военно-учётной специальности морского стрелка-пехотинца, а не код пулемётчика.

– Мне по барабану, будь ты хоть долбаный спец по ядерному вооружению. Вам давали тащить боеприпасы к пулемётам? – Апатия покинула Хока.

– Э, нет, э…

– Лейтенант, – помог ему Хок.

– Простите, сэр. Я не знал. Я просто…

– Кто командует этим пиздецом?

– Э, я, сэр. Мы все тут рядовые первого класса, но в Пендлтоне я получил 'стрелка высшей квалификации', поэтому парень с рацией, тот, у которого на кителе знак десантной группы, поставил меня за главного.

– Ты больше не главный.

– Слушаюсь, сэр.

– Отныне вы будете 'джейхок-зулу'.

– Э, так точно, сэр. 'Джейхок-зулу'.

– Знаешь, где блиндаж центра управления?

– Думаю, да, сэр.

– Найди там штаб-сержанта по имени Кэссиди. Скажи ему, что Джейхок хочет, чтобы он пришёл в зону высадки как можно скорее и чтобы прихватил с собой как можно больше пулемётных патронов, так чтобы унесли сорок откормленных придурков-новичков только что из пехотного учебного полка. – Он помолчал. – То есть, чтобы еле-еле унесли. Он поймёт.

Парень собрался уходить, но Хок его остановил.

– И ещё сто шестьдесят фляжек, полных воды.

– Сто шестьдесят, сэр?

– Мне за тебя заниматься арифметикой, что ли? Четыре раза по сорок. Понял? Учитывая, что сейчас у вас по две, то получится всего по шесть на брата.

– Слушаюсь, сэр.

– Не приведёшь Кэссиди сюда до того, как рассеется туман, – запну твою необстрелянную жопу до самого Лаоса. – Он улыбнулся пареньку, изобразил на пальцах кривые когти и рявкнул: 'Сила ястреба!' Парень бросил взгляд на товарища и побежал к центру управления.

В течение часа Кэссиди присоединился к Хоку в зоне высадки и каждый сменщик был нагружен под завязку патронами и водой так, что едва мог двигаться. Хок и Кэссиди подходили к каждому и заставляли подпрыгивать и приседать. Если парень выглядел слишком живо, они вешали ему на плечи ещё одну патронную ленту, и так до тех пор, пока его колени еле-еле разгибались. Потом Кэссиди ушёл, и они снова сидели в грязи, покрытые патронами и фляжками.

– Не переживайте вы так, – пошутил Хок. Он заговорил высокопарным слогом. – Придите ко мне все обременённые и тяжко нагруженные. – Появились улыбки. Он тут же набросился на них. – Но я не дам вам, грёбаным грешникам, отдохновения. – Он повернулся к одному из бойцов, который осклабился. – Ты считаешь, что я Иисус? Я тебе кажусь Иисусом?

– Э, нет, сэр, – сказал парень. Но остальные тут же постарались спрятать улыбки.

– Может, ты думаешь, что я похож на деву Марию?

– Нет, сэр. Даже не… нет, сэр!

– Нисколечко?

– Нисколько, сэр, – выпалил паренёк.

– Блин. А я утром даже побрился.

Засветились улыбки.

Хок посерьёзнел. 'Вас освободят от вашей ноши, верьте мне. Всё, что от вас потребуется, – бросить её из вертушки в чей-нибудь окоп. Не думаю, что для вас это будет слишком сложно в предложенных обстоятельствах'.

Как обычно, комбинация саркастического бостонского выговора Хока и его природного сочувствия полностью расположила к нему людей. Он, однако, всё время поглядывал за взлётную полосу, высматривая просветы в погоде.

Примерно в 15:00 он увидел просвет. Нескончаемый дождь перестал, и вскоре он уже видел подножия гор приблизительно в километре от взлётной полосы. Он встал и побежал к вертолётам СН-46, стоявшим на краю взлётно-посадочной дорожки, и поднял парня из экипажа, который спал внутри.

Несколько минут у него ушло на то, чтобы уговорить человека связаться с лётчиками. В какой-то момент тот спросил Хока, кто он такой, его мать.

– Я капитан Теодор Хок, помощник начальника оперативного отдела двадцать четвёртого полка, – соврал Хок, – и разрази меня гром, если ты срочно не вызовешь лётчиков к этим вертушкам, я поставлю тебя вместе с ними пред полковником Малвейни объясняться, почему они позволили одной из его рот погибать из-за того, что не подкинули ей боеприпасов, когда мы о них просили.

– Слушаюсь, сэр, – отвечал служивый. К этому моменту появились ещё несколько членов экипажей, которые молча наблюдали за сценой. – Я не знаю позывного офицерского клуба, сэр.

Прошло несколько минут, но парень нашёл и частоту, и позывной и обеспокоил скучающего бармена. После недолгого замешательства по поводу того, кто вызывает и зачем, по рации, которую парень установил в режим громкоговорителя, раздался голос: 'Какого хрена тебе надо, Уивер?'

– Сэр, здесь у меня помощник Третьего из двадцать четвёртого полка интересуется, почему мы не взлетаем. Приём.

– Скажи сукиному сыну, что мы не взлетаем, потому что грёбаные тучи покрыли все скалы. Приём.

– Э, сэр, он возле меня и слушает. Приём.

Последовала пауза. 'Кто он? Приём'.

– Он, э, капитан Хок, сэр. Оперативный отдел двадцать четвёртого полка морской пехоты. Приём.

– Капитан? Дай-ка его на связь. Приём. – Голос звучал самоуверенно.

Хоку передали наушники с микрофоном. 'Какого хрена здесь происходит, капитан? Это майор Рейнольдс'.

Будь он в самом деле капитаном, его превзошли званием. Назвался груздем – полезай в кузов. 'Сэр, у меня рота морской пехоты нуждается в пополнения, и погода улучшилась. Полковник Малвейни приказывает, чтобы эти птицы взлетали прямо сейчас'.

– Капитан, погода не улучшилась. Я слежу за нею прямо отсюда и прямо сейчас. И эти птицы не взлетят до тех пор, пока задержку по погоде не снимет Группа. И мне всё равно, какую херню там про себя думает полковник ворчунов. Я здесь рискую машиной в несколько миллионов долларов. Ясно? Приём.

Хок не ответил. Раньше он уже слышал дерьмо о 'машинах стоимостью в несколько миллионов долларов'. Он отдал наушники летуну и помчался через взлётную полосу к офицерскому клубу. Через три минуту он влетел внутрь, обливаясь потом из-за плащ-палатки. Головы оторвались от напитков, костей и карт и повернулись в его сторону. Лётчиков было нетрудно определить. Четыре человека, все в лётных костюмах, сидели за одним столом. Играли в бридж.

Он подошёл к столу. 'Кто из вас майор Рейнольдс?'

Грузный человек с красным лицом откинулся на стуле и посмотрел на Хока: 'Я майор Рейнольдс. – И добавил язвительным тоном, – Капитан Хок, я полагаю?'

– Сэр, я уже вижу подножия гор. Это один километр видимости.

– А я вижу около сотни футов этих грёбаных гор, и эти сто футов видимости – вверх, – ответил Рейнольдс, показывая на потолок. – И это здесь, на двухстах пятидесяти футах от уровня моря. Ваша грёбаная рота на высоте свыше пяти тысяч футов над уровнем моря. Ни хрена не выйдет, капитан. Пока не получим допуск к визуальным полётам и по погоде от 39-й авиагруппы.

– Вы никогда не узнаете, как там, на пяти тысячах футов, пока не отправитесь туда.

– Мне не нужно туда отправляться, чтобы знать как там дела. Час назад мы посылали метеоразведчика: густой туман отсюда до грёбаной Бирмы. – Он посмотрел на товарищей с лёгкой усмешкой. – Мы постоянно контактируем с капитаном Бэйнфордом из первого батальона, это его парни там, а не ваши. У него на месте тоже есть авианаводчик. Между нами, я думаю, мы сделаем работу, – он чуть помедлил, – как только станет возможно. А сейчас любезно позвольте нам, капитан, вернуться к своему полёту.

Ярость боевого пехотного ветерана захлестнула Хока. Рука потянулась к пистолету, но тот был спрятан под плащ-палаткой. Факт, что придётся откидывать плащ-палатку и доставать оружие, немного охладил его. Отчего-то он представил себе Хиппи с М-60 на груди поверх бронежилета, продирающегося сквозь лес на искалеченных ногах. Выдохни, подумал он. Он выдохнул. Потом снова подумал. Потом нырнул.

– Я не капитан и не помощник Третьего в полку. Я лейтенант Хок, класс S-3 'зулу', бывший заместитель командира роты 'браво'. У моих ребят кончилась вода и боеприпасы, и они там гибнут. Им нужна помощь. – У всех четырёх лётчиков глаза чуть на лоб не полезли. – Я ни хрена не смыслю в полётах, но я знаю, как попытаться. Вы, парни, так и будете здесь сидеть, играя в карты, или всё-таки попробуете?

Наступило долгое молчание. Пилоты лучше Хока понимали, что от них требуется. В таких условиях полёт идёт почти вслепую над верхушками деревьев, потому что это единственное воздушное пространство, в котором они могут видеть; малейшая ошибка в навигации, один миг невнимания, малейшее температурное отклонение, превращающее прозрачный воздух в непроницаемый туман, и они увидят склон горы за секунду до того, как она убьёт их вместе со всеми морпехами на борту.

Хок сделал последнюю отчаянную попытку: 'Морпехи в беде. Вы боитесь им помочь?'

Первый лейтенант помоложе отодвинулся на стуле. 'С меня, блин, хватит', – сказал он. Он шлёпнул картами по столу и встал. Хок испугался, что надавил слишком сильно. Но лётчик смотрел на своего партнёра по бриджу, очевидно второму пилоту: 'Что ты думаешь, Никелс?'

– Блядь, – Никелс швырнул карты на стол картинками вверх и поднялся на ноги, ободряемый первым лейтенантом.

– Ну, майор? – спросил лейтенант. – Сдаётся, нас только что назвали ссыкунами.

Красный человек вздохнул и бросил карты на стол. Он поднялся со стула и сказал, как бы ни к кому не обращаясь: 'А есть у кого-нибудь хоть сраненький джип? Не хочу тащиться пешком на собственные похороны'.

Такова была истинная история, которая впоследствии передавалась из уст в уста по всему двадцать четвёртому полку и пятой дивизии МП в том варианте, что боевой лейтенант вошёл в офицерский клуб, наставил пистолет на четырёх вжиков и грозился пристрелить их, если не вылетят на спасение его старого отряда.

История же, которая передавалась по 39-й авиагруппе и 5-му авиакрылу МП, повествовала, что четыре летчика, чтобы вызволить роту морпехов, которую окружил полк СВА, пошли наперекор плохой погоде и ужом просочились на гору высотой в 7000 футов, имея лишь тридцать-сорок футов между колёсами шасси и верхушками деревьев.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ФАК-чувак перехватил радиопереговоры между двумя птицами задолго до того, как расслышали их рокот. Он был озадачен. Для вертолёта казалось невозможным обнаружить их. Он только что сообщил Бэйнфорду высоту облачности, и Бэйнфорд сказал ему, что нужно ждать, так как для полётов слишком опасно.

Меллас побежал, пригнувшись, за ФАК-парнем к посадочной площадке, где оба свалились в соседний окоп. Одинокий снайперский выстрел просвистел над головой. 'Я не знаю, что за херня происходит, сэр, но у нас в долине две птицы, пытающиеся нас отыскать. Они сообщают, что у них подкрепление и боеприпасы. Капитан Бэйнфорд говорил мне, что они все стоят из-за погоды'.

Тут зашипела рация.

Авианаводчик прислушался. 'Никак нет, сэр. Вас не слышно. Приём'.

Они с Мелласом помолчали. Меллас придвинулся к рации ФАК-парня и быстро переключился на частоту роты. Ответил Поллак.

– Это 'пятый', – сказал Меллас. – Скажи всем, что здесь вертушка старается нас отыскать. Нужна полная тишина. Приём. – Вскоре затих весь периметр: ребята затаились в тумане, отказываясь надеяться.

Через несколько минут Меллас увидел, как напрягся, глядя на юг, и вытащил компас авианаводчик. Уши Мелласа так оглохли в недавнем бою, что он ничего не слышал, кроме пронзительного звона, который, казалось, навсегда поселился в его голове. ' 'Сорока', 'Сорока', это 'Большой Джон-браво'. Слышу шум ротора, пеленг один-семь-девять. Повторяю, пеленг один-семь-девять градусов'. Авианаводчик посмотрел на Мелласа и потряс стиснутым кулаком от возбуждения.

Он улыбался. Что-то пришло по рации. 'Подтверждаю, сэр'. Снова пауза. ' 'Сорока', это авианаводчик 'Большого Джона-браво'. У нас примерно, – он прищурился, глядя на тучи, – сорок футов'. Он повесил голову. Меллас понял, что сказав правду, наводчик мог обречь роту, потому что вертушки могли развернуться, но, не сказав правды, мог обречь вертушки. Он поймал взгляд наводчика и понимающе кивнул. Наводчик улыбнулся и снова посмотрел на небо. 'Вот именно, сэр', – тихо сказал он.

Затем наводчик снова напружинился, глянул на компас и включил трубку: ' 'Сорока', слышу шум ротора теперь по пеленгу один-восемь-пять. Приём'.

Мысленным взором Меллас наблюдал, как вертушки движутся на запад мимо точки, в которой наводчик в первый раз услышал шум роторов, а затем поворачивают на север, чтобы вернуться назад. Это, вероятно, поставило бы их как раз к западу от лаосской границы. Если б они смогли подняться на высоту и удержаться на своём курсе на север, они бы прошли мимо гор к югу от себя. Но в облаках они бы, скорее всего, пролетели бы над Веролётной горой и Маттерхорном. Если ж они будут держаться близко к земле, то могут врезаться к одну из них. Меллас страстно надеялся, что они летят в бреющем полёте над верхушками джунглей.

– Идёшь нормально, 'Сорока'. Пеленг по-прежнему один-восемь-пять градусов. Жди моего ориентира.

Снова напряжённый промежуток, наполненный на сей раз ровным гудением лопастей ротора, усиленным воем турбинных двигателей. Затем, прямо над ними, размытые в тумане, по небу промелькнули две вертушки. Авианаводчик вскочил на ноги и заорал в трубку: 'Позиция! Позиция!'

Они с Мелласом наблюдали, как исчезли вертушки. Морпехи на горе хранили молчание. Каждый прислушивался к рёву двигателей и грохоту вертолётных лопастей, в крутом повороте хлопающих в разряжённом горном воздухе. Наводчик выкрикнул пеленг по компасу и тут же побежал в центр посадочной площадки. 'Веду вас на пеленге ноль-три-ноль. – Он помолчал. – Ноль-три-пять. – Подождал. – Ноль-три-пять, так держать. Да, сэр. Вот так, сэр; кряж на пеленге приблизительно ноль-девять-ноль. Это к востоку от нас примерно на сто футов вниз'.

Наконец, огромный фюзеляж проявился из тумана, выставив днище, потому что лётчик слегка задрал нос вверх, опуская сначала заднее шасси; двигатели ревели во всю мощь, удерживая ровный спуск. Потом он уселся, и пополнения устремились, падая, спотыкаясь и переползая, к краям посадочной площадки, ибо воздух взорвался огнём автоматического оружия и пулемётов с Маттерхорна и с северного пальцеобразного гребня. Меллас достал свой компас и хладнокровно взял пеленг на звук пулемёта на северном гребне. Он определил точку по карте. 'Засёк я тебя, ублюдок', – сказал он.

Первая вертушка отвалила, сразу за ней села вторая. Снова тёмные фигуры бросились вон через заднюю рампу, спотыкаясь под огромной тяжестью, падая, переползая и пробираясь в безопасное место. Потом, к удивлению и радости Мелласа, одна из фигур возникла на площадке и подняла правую руку, изображая когти ястреба. Меллас подскочил и ликующе заорал: 'Чёрт возьми, Хок, сюда! Сюда!'

Хок обернулся и, сгибаясь под весом боеприпасов и воды, скачками помчался к Мелласу. Сердце Мелласа пело, когда Хок свалился в окоп. Морпехи, рискуя быть убитыми, подбегали к Хоку, смеялись, кричали и похлопывали его по спине.

Потом опять вниз посыпались мины.

Во время затишья Меллас пересёк посадочную площадку и прыгнул в окоп, который Хок рыл для себя. Меллас достал нож и стал тыкать им в плотную глину, помогая Хоку копать и не сдерживая широкой улыбки.

– Ну и какого хрена ты здесь делаешь?

– Мне стало скучно, – сказал Хок.

– Ха, я думаю, ты становишься сентиментальным.

– Значит, я скучающий сентименталист, – Хок хмыкнул и выбросил очередную лопатку глины.

Снова раздались миномётные выстрелы. Они скорчились в мелком окопе. Мины ударили в землю ниже по склону, и чёрный дым наполнил ноздри. Взрывы сотрясали их, и глаза болели от ударных волн.

– Хорошенькое у вас тут местечко, мать его, – сказал Хок. Он ещё немного помахал лопаткой, потом сказал: 'В задницу. И так сойдёт'. Он воткнул лопатку в землю и разогнулся.

– Эй, Хок, – сказал Меллас. – Вода есть? Подыхаю от жажды.

Хок достал фляжку из подсумка. 'Ну, чёрт меня подери', – сказал он и показал фляжку Мелласу. Во фляжке зияло маленькое отверстие от осколка.

– Всё лучше, чем дырка в жопе.

– Угу, но в ней был малиновый сиропчик 'Рутин-Тутин'.

Он передал Мелласу полупустую фляжку. Меллас набрал полный рот, проглотил и желал лишь одного: плавать в терпкой сладости напитка. Наконец, он остановился и удовлетворённо вздохнул. 'Всегда любил 'Барона фон Лимона', но 'Рутин-Тутин' тоже ничего'.

– Ну, в этом году непросто достать 'Барона фон Лимона', – сказал Хок.

Раздался ещё один взрыв, лишь в пятнадцати футах от окопа, за ним ещё четыре. Меллас чувствовал себя так, словно его засунули в тяжёлый чёрный мешок и дубасят невидимыми дубинами. Дым вытеснил весь кислород. Они не могли разговаривать. Они терпели.

Разрывы переместились на другую часть горы. Хок тихонько достал кружку-жестянку, маленький кусочек С-4 и стал готовить кофе. Он посмотрел вверх на Мелласа, который сосредоточенно наблюдал за ним: 'Вот неиссякаемый источник всего доброго и лекарство от всех болезней', – сказал Хок. Он зажёг шарик С-4 и поставил воду кипятиться. Когда кофе был готов, он подал кружку Мелласу.

Меллас сделал маленький глоток. Закрыл глаза и снова отпил. Он вздохнул и передал дымящийся кофе Хоку. 'Когда сюда доберётся 'дельта', чтобы сменить нас?' – спросил Меллас.

– Откуда мне, нахрен, знать. Я что, похож…

– На грёбаного предсказателя? – сказал Меллас. – Нет, но ты как бы 'третий-зулу', это ведь что-то да значит.

– Ничего это не значит. И если б я был ротой 'дельта', не стал бы тащить сюда свою жопу.

– Ты всё-таки пришёл, – сказал Меллас, посерьёзнев.

Недолгим молчанием Хок отдал должное благодарности Мелласа. 'Да, – негромко сказал он, – но я чокнутый. Я больше не мог этого вынести'.

– Что, так всё плохо? – сказал Меллас.

– Да сущий ад, – сказал Хок, – а вообще не знаю. Какому-нибудь конченому политикану вроде тебя здесь могло бы даже понравиться. – Он попытался улыбнуться.

– Тут похлеще марша, – сказал Меллас. – Здесь я и яйца себе отмораживаю в джунглях, и от жажды подыхаю в сезон дождей.

Хок посмотрел в небо. 'Шестой и Третий говорят, что вы бросили своё снаряжение. Поэтому вам холодно и нет ни воды, ни пищи. Потом ещё прошлой ночью вы проспали в окопах'.

– Не может быть, чтобы они говорили серьёзно, – медленно выговорил Меллас.

– Боюсь, что так и есть. Симпсон опять заговорил о смещении Фитча.

Меллас вскочил и заорал: 'Да что за херня с ним такая? Что за херня со всеми? Эти парни только и делают, что целую, блядь, неделю воюют – без сна, без пищи, без воды, а эта грёбаная дырка от жопы думает, что они проспали. Это мы, стало быть, психи, а не этот пьяный придурок. – Разорвалась мина, но Мелласа уже не заботило, попадёт в него или нет.

– Сядь, пока тебя не изувечило нахрен, – сказал Хок, стягивая его вниз.

Меллас сел. Ему захотелось ударить кого-нибудь. 'Это наглая ложь. Наше место посадки приняло первый удар, прямо как по книжке. Никто не спал. Я, блядь, гарантирую'.

– У вас общие потери больше, чем подтверждённых врагов.

– Чего он от нас хочет? Чтоб мы выслали отделение-другое, и пусть их укокошат, пока они будут подсчитывать дохлых гуков, чтобы подправить его вонючие рапорты в дивизию?

– Я не знаю, чего он хочет, Мэл. Я знаю, что он говорит. – Хок вертел в руках палочку и смахнул ею комок грязи. – С тобой всё в порядке? – спросил он. – С тобой лично?

– Угу, – ответил Меллас. – У меня металл в жопе и руках, но от тропической язвы не отличишь.

– Я не это имел в виду. Я говорю о Бассе, Янке и остальных.

– Переживу. – Меллас смотрел мимо Хока в пустое и теперь почти чёрное небо.

– Сомневаюсь.

– Тебе, нахрен, почём знать?

– Просто знаю, – сказал он.

– А что Мэллори? – спросил Меллас, меняя тему.

– Шляется туда-сюда. Ждёт трибунала. Ждёт похода к грёбаному дантисту. Так полгода и проваландается или около того.

– Долго он оставался в ящике?

– Я вытащил его через три часа после того, как вы ушли, – добавил Хок.

– Спасибо.

– Не стоит. Надеюсь, давать проклятые показания о его личности придётся тебе, а не мне.

– А у тебя какие проблемы?

– Я просто сказал стоявшему в карауле новичку, что принимаю командование. Блейкли рвал и метал, что проскочили за его спиной, оставив в дураках его, оставив в дураках Кэссиди, корпус МП, военную юстицию и всё такое прочее. А потом отправился в офицерский клуб.

Оба рассмеялись. Потом Меллас вспомнил, как Хок в начищенных ботинках, с блокнотом наготове старался произвести впечатление на батальонном совещании. Он посмотрел на грязь. 'Хок, я знаю, чего это тебе стоило. Спасибо. Он не из тех, с кем бы ты хотел испортить отношения. – Потом он ухмыльнулся. – В особенности после того, как ты стал кадровым'.

– В следующий раз сам, нахрен, вытаскивай; всё, о чём прошу, – сказал Хок немного резко.

– На него наложат суровое взыскание? – спросил Меллас. Он пытался понять, почему разозлился Хок.

– Он навёл чёртов пистолет на грёбаного офицера ВМС, который теперь визжит во всё горло.

– Пистолет же был не заряжен.

– Сраным пистолетом от этого он быть не перестал, – сказал Хок. – Ты-то здесь уже давно. А простые люди считают, что пистолеты – это опасно. Они не спрашивают, есть ли в нём обойма или нет, чтобы посмеяться над шуткой. Доктор перессал и жаждет задницы Мэллори. И он её получит. Потянет на несколько лет.

– Наверное, Мэллори тоже здесь уже слишком долго, – парировал Меллас. – Именно грёбаные врачи ВМС заворачивали его назад.

– Не хочу говорить о грёбаном Мэллори, – сказал Хок.

Издалека послышались новые миномётные выстрелы. 'Ты и не обязан', – сказал Меллас и вжался в стенку окопа, ожидая разрывов. Они пришлись так близко, что в ушах у Мелласа звенело, а Хок просто уставился на противоположную стенку: кровь капала из носа, и рот был широко раскрыт. Они молча переглянулись. Тогда Меллас достал блокнот и начал составлять список необходимого для следующей птицы.

– Меллас, оторвись на секунду, а?

Меллас поднял глаз, напрягая слух из-за шума в ушах, чтобы расслышать то, что хотел сказать Хок.

– Я обижен тем, что ты назвал меня кадровым.

Слова Хока всадили Мелласу, как гирей в живот. 'Я пошутил', – сказал Меллас.

– Меня возмутило это дерьмо, – повторил Хок.

– Прости, – сказал Меллас. – Я не хотел. Это мой обычный сарказм. – Он попробовал придумать, как загладить вину перед Хоком, но слова уже были сказаны. Мелласа можно было только простить. – Иногда мой рот работает быстрее мозгов, – нескладно прибавил он.

– Быстрее твоего сердца, Меллас, – сказал Хок. Он всё ещё сердился. – Что за хрен, по-твоему, этот кадровый? Ты действительно думаешь, что он такой, как его рисуют наши ребята? Это слишком просто для тебя. Ты вернёшься и всю оставшуюся жизнь будешь высокомерно посматривать на грёбаного кадрового. Что такие парни как ты делают здесь? Сводят концы с концами? Этим так называемым грёбаным кадровым некуда уехать, как тебе. И грёбаным новичкам деваться некуда. Для многих из них это всё, что есть. Вот это – вершина их маленькой горки. А люди типа тебя летят над нею и серут на неё. Проклятые высокомерные грёбаные мудаки.

– Я не хотел никого унизить, – промямлил Меллас.

– Просто не обижай хороших парней вроде Мэрфи и Кэссиди. Вот ты собираешься поступать на юридический факультет. А куда, мать его, поступить Кэссиди? Здесь он хоть чего-то да стоит. А ты на это навалил.

У Мелласа начал закипать собственный норов: 'Что мне прикажешь делать, пожалеть его? В таком случае я должен пожалеть и полковника, и Третьего'.

– Послушай. Полковник – говнюк. Третий – тоже говнюк. Прекрасно. Согласен. Но вот что я хочу сказать, Меллас: ты никогда не задумывался, почему они говнюки? Думаешь, им нравится каждую минуту своей малюсенькой жизни трепетать из-за того, что кто-то навалит на них кучу, потому что одна из их рот не вышла вовремя на контрольную точку? Я не призываю забыть, что они засранцы. Я просто говорю, что когда называешь кого-то кем-то, то имей сочувствие. Повесь на них какой угодно ярлык, но то, кто они и кто ты, – это в основном вопрос удачи, как и во всём остальном.

Меллас и Хок смотрели в землю перед собой, стараясь не встретиться глазами.

– Кажется, иногда я забываю своё место, – наконец, сказал Меллас, еле улыбнувшись Хоку.

Хок тоже улыбнулся. 'Блин. Обратил хорошую нотацию в шутку, Меллас. – Он сунул ладони под бронежилет и посмотрел на Мелласа. – Меллас, у тебя есть всё то, что я сам бы хотел иметь. Я просто ревную, когда вижу, как ты на это кладёшь хрен'.

– У меня есть то, чего ты сам бы себе хотел? – Меллас закатился смехом, который сильно напомнил крик боли. – Хок, у меня нет ничего. Хрен да маленько.

– У тебя есть мозги, ты знаешь, к чему идёшь и как туда попасть. Ты называешь это 'ничего'?

– Минуту назад ты заставил меня почувствовать себя полным говном за то, что я такой бесчувственный, а теперь говоришь мне, что у меня талант и ты завидуешь.

– Я не говорил, что ты грёбаное совершенство.

Сквозь смех они расслышали далёкий звук миномётного залпа. Они затаились и ждали. Меллас отсчитывал секунды, чтобы определить, было ли полётное время таким же, как и при последнем залпе. Мины упали возле посадочной площадки, вызвав только лёгкое сотрясение.

– Хок, – тихо сказал Меллас, – знаешь, завтра мы можем погибнуть.

– Херушки, – сказал Хок. – Сегодня ночью. – Потом он улыбнулся. – Тебя не убьют, Меллас. Тебе ещё слишком далеко идти.

В тот же вечер осада была снята. Не было ни грохота копыт, ни сверкающих мечей, ни фанфар. Просто воздух достиг определённой температуры и влажности, и туман рассеялся. Перед ними высился Маттерхорн, зеленовато-чёрный при дневном свете. Ребята выползали из окопов и ликовали. Вскоре стрелковое оружие и миномёты СВА снова загнали их в окопы, но всё уже изменилось. Вертолёты могли летать.

И они прилетели. Они прилетели под автоматный огонь и взрывы мин. Пополнения с серыми лицами бежали к ближайшим окопам, сгибаясь под тяжёлыми выкладками дополнительных боеприпасов, внутривенной жидкости, воды и пищи. Санитары и товарищи раненых бежали в обратном направлении, вскакивали внутрь и выпрыгивали из дрожащих фюзеляжей, укладывая в них живые тела, и бежали в укрытия от огня пулемёта СВА, который обнаружился на северо-восточном пальце и систематически поливал пулями посадочную площадку. Потом лётчики двигали ручки управления вперёд, и вертушки отлетали по кривой и исчезали из вида, забрав с собой счастливых раненых, включая торжествующего и ухмыляющегося Кендалла.

До наступления темноты прибыл взвод роты 'дельта' и занял позицию между взводами Мелласа и Гудвина. В тот вечер, пока своя артиллерия обстреливала Маттерхорн и Дэниелс корректировал заградительный огонь, окружая им роту 'браво' и взвод роты 'дельта', словно дымной бронёй, ребята пили 'Кул-Эйд' и 'Пилсбери-Фанни-Фейсиз' и лопали сухпайки, от счастья перебрасываясь друг с другом комьями грязи. Насколько они могли понять, всё, к чёртовой матери, закончилось.

Для генерала Найтцеля, однако, ничто не кончилось, и время уходило. Он радировал полковнику Малвейни на ВБВ, настаивая на том, чтобы тот двигался ещё оперативней.

Однако Малвейни понимал, что окно возможностей закрывается. Командование СВА, должно быть, к этому времени уже осознало свою уязвимость, и азиатский полк уже, скорее всего, направляется к Лаосу так быстро, как только можно. Мольбы Найтцеля о том, чтобы погода оставалась плохой и дала ему хотя бы ещё один день, остались без ответа. Туман рассеялся слишком рано. Малвейни хохотнул. Слишком много чёртовых ребят из роты 'браво' молились против Найтцеля, с гордостью подумал он. Нет, СВА поймёт, что преимущество кончилось, и, как всегда, откатится в Лаос на перегруппировку. Если нужно, СВА может ждать годами. Она с самого начала была удачна. 'Рискуй', – сказал генерал, надеясь, что 'браво' замедлит события и позволит втянуться всему двадцать четвёртому полку. Могло б получиться знатное сражение. Но при вертолётах, прижатых к земле, морпехи просто не могли передвигаться с нужной скоростью.

СВА оставляла арьергард на Маттерхорне, чтобы удерживать высоту во время своего отхода, но в противном случае вся северная часть операции была закончена. Имея открытым северный фланг, две боевые единицы, движущиеся по долинам Дакронг и Ашау на юг, тоже будут отозваны. Не нужно напирать, когда время на твоей стороне, подумал Малвейни. Вот в чём проблема. У СВА времени было море. У американцев времени оставалось лишь до следующих выборов. Пока что это стоило лишь половины роты, чтобы провалить главный удар. А так как вовлечена вся дивизия, то все потери и смерти роты 'браво' будут сопоставлены со всей дивизией, и на ежедневном совещании просто скажут о 'незначительных потерях'. Этот бой даже не попадёт в газеты. Пресечение главного наступления противника до того, как он двинулся в путь, даже новостью не является. Репортёров заботят горячие истории и Пулитцеровские премии, и ни одна из них не получается за сражения, за которыми числятся лишь незначительные потери. Горячие истории слагаются из тяжёлых потерь и подпитывают антивоенную политику. С течением времени всегдашние плохие новости озадачат какое угодно гражданское население, а у американцев самая низкая на планете сопротивляемость плохим новостям. Малвейни хмыкнул. Ему приходилось признать превосходство гуков. Это они заставляют нас приходить и уходить, подумал он.

Он пошёл на ужин, понимая, что утром многие будут давать задний ход. Найтцель размахивает членом над всей провинцией Куангчи, но нет ни единого проклятого факта показать результат. Малвейни снова хихикнул. Вероятно, ему самому придётся быстро менять свои решения.

В палатке подполковника Симпсона на смех никого не тянуло. И Симпсон, и Блейкли чувствовали, как утекает возможность, словно песок между пальцев. 'Хок был прав, – проворчал Симпсон. – Место, где нужно быть, находится в грёбаном лесу, а не здесь просиживать задницы, передвигая проклятую артиллерию. Хок прав, что отправился туда'.

– Я думаю, ему следовало бы сделать выговор за оставление места службы, если вообще не отдать под трибунал, – тихо, но твёрдо сказал Блейкли.

– Ты старая баба, Блейкли, – сказал Симпсон. Он налил себе бурбона и быстро выпил. – Я говорю о том, что нам нужно перебросить командный пункт на Вертолётную гору. Командовать операцией прямиком из середины.

Блейкли немедленно подумал, как на это посмотрят в наградной комиссии. Он отбросил идею как глупую, но потом снова над нею задумался. Он понимал, даже если этого не понимал старый хрыч, что шоу почти закончилось. При высокой вероятности бомбардировок с самолётов, при перекрытом отходе в ДМЗ, при двух батальонах МП, надвигающихся с юга и востока, и при усиленной роте, сидящей прямо на пути подвоза, нагулянин кинется назад в Лаос. Гуки не идиоты, – по крайней мере, не северные гуки. Но они, скорее всего, будут защищать Маттерхорн, чтобы прикрыть своё отступление. Из этого можно было бы кое-что выжать.

– Может быть, вы и правы, сэр, – сказал Блейкли.

– Конечно, я, блин, прав, – сказал Симпсон и налил себе ещё бурбона. Он предложил бутылку Блейкли.

Блейкли смотрел на свой пустой стакан, а не на бутылку, и быстро размышлял. Он начал говорить, всё так же глядя на стакан: 'Принимая во внимание имеющиеся потери в роте 'браво', – осторожно вымолвил он, подготавливая дело, – низкий уровень соотношения потерь, а также то, что проспали всё дело, – список можно продолжать, – это выглядело бы почти обязательным, чтобы хороший командир батальона лично взял управление ситуацией на себя сразу, без подготовки'.

Симпсон смотрел на Блейкли, держа бутылку с бурбоном в вытянутой руке. Затем руку опустил. Блейкли дал ему подумать.

– Майор Блейкли, – сказал Симпсон после долгого молчания. – Я хочу, чтобы группа КП к вечеру была готова к переброске на позиции роты 'браво'.

– К вечеру, сэр?

– Ты слышал меня. К вечеру. Пусть Стивенс подготовит артиллерийскую иллюминацию, и скажи Бэйнфорду, что нам понадобится только одна вертушка. – Он коснулся горлышка бутылки, словно талисмана. – А утром перво-наперво я хочу подготовленный штурм Маттерхорна.

– Кем, сэр?

– Ротой 'браво'. Им нужно восстановить свою честь и вернуть свою гордость.

***

Группа КП батальона прибыла на гору приблизительно в 22:00. Они тут же заняли блиндаж Фитча, подвинув Фитча с его командной группой в открытый окоп возле посадочной площадки.

Примерно в 23:00 Меллас пошёл в разведку. Медленно и тихо он вёл отделение, пока не почувствовал, что находится близко от позиций противника. Он запросил осветительный выстрел. В колеблющемся зеленоватом свете он увидел линию покинутых окопов, которые враг выкопал вокруг Вертолётной горы. Вероятно, СВА отступила к блиндажам на Маттерхорне, понимая, что, как только расчистилась погода, прилетят бомбардировщики.

Меллас вернулся к 01:00. 'Они, блин, сделали ди-ди, а мы уберёмся отсюда завтра', – сказал он Фитчу и Гудвину. Гудвин ухмыльнулся. Фитч, однако, плотно сжал губы. Он только что приполз из своего бывшего блиндажа, занятого теперь Симпсоном и Блейкли.

– В чём дело? – спросил Меллас, заметив настроение Фитча. – Эти членососы ведь не сместили тебя, ведь нет? – Он вдруг испугался, что его товарищ уйдёт. – Хок говорил мне о рюкзаках…

Фитч покачал головой: 'Ничего такого хорошего. – Гудвин с Мелласом озадаченно переглянулись. Потом Фитч в отчаянии сказал, – Нам приказано отбить Маттерхорн. Дневной штурм с первыми лучами'.

Меллас, испуганный, вздохнул: 'Мы не можем снова тащить парней на гору', – прошептал он. Гудвин встал, выделяясь на фоне слабого света ночного неба. Он смотрел в сторону Маттерхорна, хоть его и не было видно.

– Полковник говорит, что мы потеряли гордость, получив с горы под зад, – сказал Фитч, – и сейчас нам нужно вернуть её. – Он опять задрожал.

– Он сбрендил, – сказал Меллас. – Нам по-прежнему не хватает численности, даже считая новых парней.

Фитч пытался придумать, что сказать двум своим лейтенантам. 'Нас, должно быть, поддержат самолёты'.

Меллас и Гудвин просто уставились на него.

Он попытался снова: 'Быть может, это не так уж и ненормально. То есть, чтобы сохранить инициативу, нужно выдвинуться на позицию атаки в темноте. Остальной 'дельты' здесь пока ещё нет, поэтому всё ложится на нас'.

– К чертям это говно, Фитч, – сказал Меллас. – Единственная причина, по которой они не могут подождать день, та, что грёбаные гуки уйдут. – Он наполнил лёгкие сырам прохладным воздухом и выдохнул, стараясь удержать себя в руках. – Чёрт возьми их всех с их проклятым соотношением потерь. Я и так уже порядочно насчитал вонючих трупов.

Гудвин поддержал Мелласа: 'Парни прошли через слишком многое, чтобы быть убитыми грёбаным сумасшедшим. – Он потёр ладонями об окровавленные штаны. Утром его зацепило, но он ничего не сказал. – Послушай, – добавил он, – это не шутка. Я люблю шутить, но тут серьёзно. – Он остановился, чтобы дать Фитчу и Мелласу осознать, что он не валяет дурака. – Я за то, чтобы пришить мудаков. Подождём, когда полетит говно, и подбросим им парочку гранат. Оба умрут сраными героями. Я сам про них красиво напишу'.

– Я тебе помогу, – сказал Меллас.

Фитч покачал головой: 'Ты сам знаешь, что не сможешь этого сделать. Это убийство'.

– Убийство, – горько сказал Шрам. Он развёл пошире руки, как бы охватывая гору со всеми причиндалами. – А какая разница?

Фитч, вдруг переполненный чувствами, закрыл лицо руками и согнулся почти пополам над лежавшей перед ним картой: 'Я не знаю, какая разница, – простонал он. – Просто оставьте меня в покое'. У него снова дрожали руки.

Немного погодя Меллас сказал как бы в пустоту: 'Мы можем винить войну за приказы, это означает возлагать вину на кого-то ещё. Но за убийство нужно принимать ответственность на себя лично'.

– Не понимаю, что за хрень это означает, – сказал Гудвин.

– Я сам не понимал до последнего времени, – ответил Меллас. Он подумал о Поллини и том мёртвом солдатике у своего окопа, павших – или убитых – от его рук.

Фитч поднял голову: 'Обходного пути нет, если только не захочешь поднять бунт, – сказал он. – Я этого делать не собираюсь. Когда отсюда выберусь, я хочу пуститься во все тяжкие. В тюрьму я не хочу'.

Меллас поковырял мозоли на ладонях. Слегка пнул грязь и вздохнул. Он понимал, что Фитч прав. 'Хорошо, – сказал он, – давай посмотрим, какой шизанутый план ты придумал на этот раз, Джим'. Они с Фитчем переглянулись и засмеялись.

Гудвин покачал головой и присоединился к ним. 'Только я уже не буду грёбаным клином, Джек'.

***

Снова они прорабатывали безрадостные варианты. К 03:00 у них был план. Гудвин пойдёт вверх со вторым взводом по более узкой восточной стороне. Меллас со взводом, составленным из основной части новичков, остатков первого взвода, отделения третьего взвода и миномётного отделения, которое на данный момент оставалось только с винтовками, возьмёт на себя более широкий южный склон. Они пойдут в атаку вместе, юго-восточное плечо горы прикроет их от огня друг друга. Шулер возьмёт оставшихся морпехов из взвода Кендалла, который сейчас насчитывал не больше отделения, и шестерых новичков, чтобы прикрыть северный палец. Это для того, чтобы перекрыть огонь снайперов, на который они наткнулись во время первого штурма, и, в особенности, пулемёт, который выдал свою позицию, стреляя по вертушкам. Тыл наступающего взвода Гудвина окажется под его огнём. Кортелл возглавит отделение Коннолли. Фитч с командной группой расположится между взводами Мелласа и Гудвина и будет продвигаться за ними, чтобы, по крайней мере, иметь возможность видеть, что происходит. Рота 'дельта' прилетит, чтобы защитить КП батальона и поддержать продвижение огнём. Третье отделение первого взвода, возглавляемое Гамильтоном, вместе с Кротом и его вторым номером пойдут кругом на запад и будут уничтожать солдат СВА, которые побегут с горы, или помешают прибытию к ним подкреплений на случай, если атака захлебнётся.

Меллас назначил Джейкобса сержантом своего взвода и передал отделение Джейкобса Робертсону, командиру его первой огневой группы. Потом созвал всех командиров отделений вместе и повторил им задачу. Он считал, что будет лучше оставить отделения нетронутыми, даже если во всех из них оставалось по половине прежнего состава. Это, тем не менее, оставляло ему и Джейкобсу под командованием пять отделений вместо трёх.

Коннолли сглотнул от того, что на него взвалили ответственность за то, что осталось от третьего взвода, и за подавление пулемёта на хребте. Он пожалел, что он хороший командир отделения, а не плохой. Пожалел, что рядом нет Ванкувера, чтобы помочь. Пожалел, что у него так много совершенно зелёных ребят. Он пожалел, что не дома.

Меллас заметил его реакцию. 'Шулер, я знаю, что ты сможешь. Иначе я бы не дал его тебе'.

Коннолли перестал сглатывать, но после того, как Меллас закончил совещание, заговорил Кортелл: 'Я не собираюсь, – сказал он, – я не возьму отделение Шулера'.

Все молча воззрились на него.

– Назовите меня трусливым ублюдком, но я не полезу на гору из-за того, что один спятивший белозадый собирается въехать в генералы на моей чёрной жопе. Я не пойду, чувак, и я такой не один.

Никто не осуждал его. Его ранило в голову, он мог прыгнуть в птицу, которая днём привезла батальонный КП, но он остался.

– Ладно, Кортелл, – сказал Меллас. – Кому бы ты отдал отделение?

Кортелл ожидал другой реакции. Он смутился. Он посмотрел вокруг. Никто не проронил ни слова.

– Райдеру, – наконец, сказал он.

– Иди, позови его.

Кортелл заколебался. Потом сердито развернулся и пошёл к окопам.

Меллас чувствовал страх парней, столпившихся вокруг него в темноте. 'Те, у кого ещё есть отмазки не лезть на гору, могут их предъявить', – сказал Меллас.

Люди переминались с ноги на ногу и смотрели в землю. Заговорил Джейкобс: 'У Д-джермейна отпуск на носу и рука повреждена куском металлолома'.

– Прошу, Джейк, – сказал Меллас. – Пока меня не кокнули, хоть раз назови его осколком. – Все тихо засмеялись. – Кто ещё у тебя может обращаться с М-79? – спросил Меллас.

– Я сам его возьму, – ответил Джейкобс.

– Хорошо. – Меллас посмотрел вокруг. – Кто ещё?

Все молчали.

Подполз озабоченный Райдер. Волосы его были выжжены, брови опалены, и всё лицо смазано мазью. 'Лейтенант, я слышал, завтра мы идём в атаку. Кортелл говорит, что все спятили, а он сам собирается эвакуироваться'.

– Именно так, Райдер, – сказал Меллас.

Ожидание предстоящей атаки отличалось от ожидания предыдущих атак. Казалось, они уже растратили свои жизни впустую.

Меллас думал о девушках, которых хотел бы узнать поближе. Он вспомнил танцевальный вечер, организованный Бостонским клубом регби. Он приехал в Бостон из Принстона с двумя товарищами по команде. У товарищей были подружки в Рэдклиффе, одна из которых познакомила Мелласа со своей соседкой по комнате. Они надели смокинги, девушки – длинные платья. После бала поехали в дом на озере и сидели перед камином. Товарищи с подругами плавно перекочевали в спальни, оставив Мелласа один на один с девушкой. Он видел, как она опасается, что он окажется ещё одним животным из регбийной команды. Сам Меллас боялся, что она подумает, что он неуклюжий от того, что не знает, что делать. Они сидели, нервничали, не способные даже разговаривать друг с другом, и растратили впустую драгоценное мгновение. Мелласу хотелось дотянуться через Тихий океан и извиниться. Он не помнил её имени. Она не знала, что он сидит в окопе в шаге от гибели. Война разрывала жизнь на части и раскалывала, и не было вторых шансов, а все первые шансы были загублены. Ещё Меллас видел, как плачет Анна. В их последнюю ночь она повернулась к нему спиной. Отчего она плакала? Но сейчас он бы никогда не смог объяснить, что чувствует, объяснить, как ему больно, понять, почему она так поступила, извиниться за своё недопонимание или накричать на неё за её непонимание. Они были оторваны друг от друга, разлучены, и второй попытки не предвиделось.

Он видел, как скатывается с горы вместе с Поллини, видел аккуратную дырочку на темени Поллини. Потом вспомнил, как Басс остругивал дембельскую трость, как Ванкувер склоняется над ними с Гудвином в пустом блиндаже и говорит: 'Нагулянин ушёл тем путём'.

Как тем же вечером прошептал: 'Ты в порядке?' Он имел в виду Басса, Ванкувера и Поллини. А Джексон подумал, что Меллас имеет в виду его, и ответил, что в порядке. И Мелласу стало интересно, почему Джексон так сказал.

Радио прошелестело голосом Гудвина, вызывающего пост подслушивания. Даже перед атакой нудные задания войны шли своим чередом.

Висел густой, тяжёлый туман, когда ребята выстроились в линию на южной стороне Вертолётной горы. Мелласу казалось, что облака над ним сложились в шиферную плитку. Ребята были утомлены и полны отчаяния от ненормальности происходящего. И всё же все они проверяли боеприпасы, передёргивали затворы, готовясь принять участие в этой ненормальности. Словно ветераны роты, поддавшись безумию, решили совершить самоубийство. Меллас, больной от усталости, понимал теперь, почему солдаты бросаются на гранаты.

Он молча осматривал свой взвод. Многие ребята были ему незнакомы, зато другие были хорошими товарищами. Этому он подтягивал болтающуюся фляжку, того тянул за небрежно привешенную ручную гранату, – совершал обычную проверку, словно мать, что приводит в порядок детей перед тем, как отправить в школу.

Меллас услышал, как кто-то тяжело спускается к ним по склону. Призрачная фигура выступила из темноты тумана: М-16 на плече, бандольеры полных обойм на бронежилете. 'Ну что, Мэл, – сказал Хок, – где, нахрен, мой взвод?'

Меллас только покачал головой. Слова подводили его. Наконец, он сказал: 'Бери третью ватагу, Хок, вместе с Шулером. Оно не больше отделения. Мысль состоит в том, чтобы сбить снайперский огонь по тылу Шрама вон с того северо-восточного гребня. Там же установлен пулемёт. – Он достал карту и фонарик с красным стеклом. – Думаю, вот здесь, – сказал он, показывая на точку, которую вычислил. – Вероятно, тебе придётся зачистить несколько блиндажей. – Он посмотрел в пристальные тёмные глаза Хока. – Спасибо, что пришёл, Джейхок. Надеюсь, тебя, блин, не убьют'.

– Почему ты решил, что я возьму взвод, который не идёт на грёбаную гору? – Хок повернулся и пошёл к линии бойцов, выставив ладонь со скрюченными в ястребиные когти пальцами.

– Эй, лейтенант Джейхок, хотите, чтобы вам зад отстрелили? – сказал кто-то.

– Только если грёбаные гуки изобрели пулю, которой стреляют под землёй.

Хок заставил ребят посмеяться над смертью.

По рациям PRC-25 раздался голос Поллака: ' 'Браво-раз, -два и -три'. Выступаем'.

Рота уходила в чёрные джунгли, когда над головами заревела артиллерия и покрыла разрывами Маттерхорн, сотрясая землю. Вспышки от рвущихся снарядов глушились и смягчались туманом и приходили к глазам как блеклые мерцания.

Они проходили мимо Кортелла и Джермейна, гранатомётчика Джейкобса, которые, сидя на бревне, провожали их.

– Удачи, ребята, – искренне сказал Кортелл. Джейкобс поблагодарил. И ещё несколько парней. Никто не подумал о них плохо. Джермейн наблюдал, как мимо проходят товарищи, и молча покачивал головой, словно говоря самому себе: 'Я не пойду. Не в этот раз. В этот раз это безумие'.

Джермейн и Кортелл смотрели, как исчез последний боец. Почти три минуты они ничего не говорили. Потом заговорил Джермейн: 'Что-то как-то говённо на душе'.

– И у меня, – сказал Кортелл. Снова наступило молчание.

– Как ты думаешь, мы попадём на небо, когда умрём? – спросил Джермейн.

– Я ничего не думаю. Я верю, что Иисус позаботится о нас, когда мы умрём. – Кортелл посмотрел на Джермейна. – Когда верят, не раздумывают.

Джермейн немного подумал. 'А что если ты ошибаешься?'

Кортелл рассмеялся: 'Что если ты ошибаешься? Тебе всю жизнь было хуже, чем мне. Это я сделал удачную ставку, а не ты'.

– Я не сказал, что не верю.

– Нет, ты просто осторожничаешь и не делаешь выбора. Иисус не хочет, чтобы ты осторожничал. Ты никуда не попадёшь, если не решишься.

– Не хочу я никуда попадать, хочу только домой, на родину.

– Да-а, я буду там рядом с тобой, – сказал Кортелл. Он немного помолчал. Потом сказал, – Здесь каждый думает, что это для меня легко. Я был хорошим маленьким парнишкой с Миссиссипи, у которого маленькая глубоко верующая мамаша, и потому что я такой тупой деревенский ниггер с крепкой верой, то у меня уже и нет никаких проблем. Ну что ж, это не совсем так. – Он помолчал. Джермейн ничего не говорил. – Я видел, как моего друга Вилльямся сожрал тигр, – продолжал Кортелл. – Я видел, как моему другу Бройеру миной разнесло лицо в клочья. Так что же, как ты думаешь, я делаю по ночам? Сижу и раздумываю о добром Иисусе? Простираю руки к небесам и ору 'аллилуйя'? Знаешь, что я делаю? Знаешь, что я делаю? Я падаю духом. – Горло Кортелла вдруг перехватило, сдерживая слова. – Я падаю духом. – Он глубоко вдохнул, стараясь вернуть самообладание. Он выдохнул и тихо продолжил, держа себя в руках. – Я сижу и не вижу никакой надежды. Надежда умерла. – Кортелл видел мёртвых товарищей. – Затем на востоке небо становится серым, и ты знаешь, что я делаю? Я всё равно решаю продолжать верить. Пусть я знаю, что Иисус может оказаться лишь волшебной сказкой, а я – большим дураком. Я всё равно выбираю веру. – Он отвернулся от внутренних видений и вернулся к черноте окружающего его мира. – Это нелёгкая штука.

Взвод уже полностью втянулся в джунгли, когда Меллас увидел, как Джермейн, держа М-16, прошагал мимо него. Джермейн, ни слова не говоря, отдал винтовку Джейкобсу и взял гранатомёт М-79 и жилет, полный гранат. Джейкобс обернулся и при свете осветительной ракеты ухмыльнулся Мелласу. Джермейн, не оборачиваясь, прошёл дальше вперёд.

– Эй, Джермейн, – прошептал, наконец, Меллас во время остановки.

Джермейн, раздосадованный, обернулся.

– Не смотри так, мать твою, виновато, – мягко сказал Меллас. – Кортелл тоже пришёл?

– Угу. Грёбаный мудак начал молиться и попёрся, не спросивши, пойду я или нет. Поэтому я тоже попёрся. Грёбаный мудак.

– Ты или он? – спросил Меллас.

Джермейн рассмеялся: 'Будь я проклят, если знаю, сэр'.

– Ладно, я рад, что вы пришли, ребята. Надеюсь, ты ещё получишь свой отпуск.

– Я тоже, сэр.

Они снова двинулись в путь. Меллас поставил Робертсона в голове вместе с Джермейном и тремя новичками, зная, что Робертсон и Джермейн вместе взбирались на Скай-Кэп и были не разлей вода. Они вдвоем, наверное, справятся с салагами. Новички вздрагивали при малейшем звуке. По мере приближения к Маттерхорну, заградительный огонь артиллерии звучал всё громче и громче. Подходя к краю джунглей, Робертсон донельзя замедлил шаг. Вся колонна ждала, когда отделение Робертсона продвинется вперёд, ощупью двигаясь к опасным открытым секторам обстрела, которые сама же рота 'браво' и расчистила.

Постепенно с наступлением зари туман посерел. Робертсон поднял руку. Он обернулся и что-то прошептал, чего Меллас не расслышал из-за грохота артиллерии. Меллас понял, что они подошли к краю леса. Пригнувшись, он пробрался вперёд. Робертсон лежал на животе в метре от расчищенной земли и всматривался.

Перед ними поднимался Маттерхорн, теперь безобразный и бесплодный, окутанный дымом артиллерии. Меллас видел большой проход, проделанный ими в заграждении из колючки во время предыдущей атаки. Он видел также бывшие блиндажи первого взвода. Он развернул взвод на длинном рубеже атаки в пределах джунглей и радировал Гудвину сомкнуться с ним. Когда Гудвин сообщил, что сомкнулся с правым флангом Мелласа, Меллас радировал Фитчу и доложил, что они на исходной линии.

Ребята лежали на земле, выставив винтовки вперёд, и потели, кое-кто нервно прихлёбывал 'Кул-Эйд' из фляжек. Артиллерия прекратила обстрел. Они слышали, как на вертушках прибыли остатки роты 'дельта', которую встретила беспорядочная винтовочная стрельба. Меллас по-прежнему чувствовал страх. Он с тревогой наблюдал за горой. Артиллерия была бесполезна против укреплённых позиций. Хорошо сработаны блиндажи, с сожалением подумал он. Теперь всё зависело от того, смогут ли самолёты снести их напалмом и 250- или 500-фунтовыми бомбами.

Они ждали. Ничего не происходило. Страх полностью овладел Мелласом, и он потянулся к трубке: ' 'Браво-шесть', это 'браво-пять'. Где грёбаные крылья со 'змеями' и напалмом? Приём'.

– Предполагаю, что на подлёте. У них проблемы с погодой. Не видят гору и летят слишком быстро, чтобы рискнуть и спуститься ниже.

– Блядь, – прошептал Джексон.

Меллас радировал Гамильтону, который продолжал двигаться на запад к позиции, на которой его отделение будет отрезать подкрепления СВА и солдат, отступающих с Маттерхорна. Движение было страшно медленным. 'Шевелите булками', – свирепо сказал Меллас.

Гамильтон принял.

Меллас лёг поближе к Джейкобсу и Джексону. Ждали. Мелласу снова захотелось облегчиться по-большому. Было такое ощущение, что кишечник полон мокрыми бумажными салфетками.

Джексон чувствовал, как рация вдавливает грудь в землю. От этого стало трудно дышать, но в то же время было хорошо, что его так тесно прижали к почве. Странное насекомое проползло перед носом. Джексону пришло на мысль, что в мире насекомых события сегодняшнего дня останутся незамеченными. Его мозг переключился на родину, на семью, на соседей в Кливленде. Вот он несёт обед отцу в принадлежащую Мо мастерскую 'Колёса и покрышки'. Вот матушка пересмеивается с клиентами, укладывая им причёски в парикмахерской Билли 'Стрижка и завивка'. Как и насекомое, они тоже жили в другом мире.

Меллас опять связался с Гамильтоном. Тот по-прежнему был в нескольких сотнях метров от точки назначения. Это рассердило Мелласа, и он не преминул сообщить об этом Гамильтону. Он связался с Фитчем: 'Чёрт возьми, где наши сраные самолёты?'

– Я не знаю, 'пятый'. Конец связи, – оборвал Фитч.

Меллас отполз назад. Джексон за ним. Они медленно двинулись позади длинной линии морпехов. 'Ожидаем 'змей' и напалм, – говорил Меллас парням, касаясь их плечей. – Мы ждём самолёты. Они сожгут гору бомбами ко всем чертям'. Парни стали менее напряжены. Они с Джексоном добрались до Кортелла. Кортелл посмотрел на Мелласа: 'Я спятил, лейтенант. Я спятивший идиот, собирающий хлопок'.

– Я тоже так думаю, – сказал, ухмыляясь, Райдер.

– Эй, чувак, – ответил Кортелл. – Здесь думаю я. Тебе, наверное, показалось, что ты командир отделения.

Райдер улыбнулся и пожал плечами.

Джексон опустился на колени возле Кортелла, и оба занялись замысловатым приветствием, торжественно глядя друг на друга. 'Эй, брат, мы в настоящем кошмаре', – сказал, наконец, Джексон.

– Просто верь в бога, – сказал Кортелл. Оба понимали, что слова, которыми они обменялись, могут оказаться последними. – Но и держи свою херову винтовку подальше от грязи. – Они снова соприкоснулись руками, и Джексон ушёл вслед за Мелласом вдоль линии.

Меллас и Джексон вернулись на своё место рядом с Джейкобсом. На горе стояла мёртвая тишина. Воздух не колыхался. Истончающийся артиллерийский дым слегка окрашивал размётанную глину в серый цвет.

Джейкобс открыл упаковку 'Чу-Чу Черри', высыпал тёмно-красные кристаллы на ладонь и закинул в рот. Ладонь покраснела там, где пот растворил кристаллы. Он передал упаковку Джексону, который отсыпал себе немного. Губы Джексона стали красновато-фиолетовыми.

Зашипела рация: 'На подлёте 'фокстрот-виски'. Пригните херовы головы. Приём'. Сообщение передали по цепочке. Затем в уши ударил стремительный визг, и огромная масса истребителя-бомбардировщика 'Фантом' пронеслась так низко над головой, что они почувствовали турбулентный шлейф. Самолёт исчез за вершиной горы. Когда замер его звук, послышалось тарахтение одинокого автомата.

– Как же так – они ничего не сбросили? – спросил Джейк. Он достал фотоаппарат 'Инстамтик'.

Меллас пожал плечами.

Над ними пронёсся второй самолёт. Бомбы 'снейк-ай' – четыре крошечных яйца, тёмных на фоне серого неба, – вывалились из его нутра. Бомбы распустили четырёхлепестковые хвосты, и те приостановили их быстрый полёт, позволив самолёту безопасно миновать опасность до их падения на землю.

Бомбы взорвались на другой стороне горы, не причинив вреда. Меллас постоянно висел на рации: 'Тупые мудаки бомбят не то место. Передай им, пусть сбрасывают 'пятисотки'. Приём'.

– Слышу тебя, 'браво-пять', – отвечал Фитч. – Передадим. Конец связи.

Ещё один 'Фантом' загремел над головой. Меллас в недоумении наблюдал, как ещё четыре бомбы безобидно пропали из вида.

– Чёрт возьми, Шкипер, они мажут по грёбаной горе! – заорал Меллас.

Гудвин тоже висел на рации: 'Пожалуйста, ради всего святого, скажи им, что они бомбят не те цели. Если они не разобьют эти блиндажи, то нас размажут. Приём'.

Меллас откинулся на землю. Опять с оглушительным рёвом самолёты пролетели над головой. Опять впустую потратили драгоценный груз на джунгли.

Джейк обернулся и посмотрел на Мелласа дикими от разочарования и страха глазами.

– Какого хрена я-то могу поделать? – почти заорал не него Меллас.

Фитч умолял радиста капитана Бэйнфорда. В конечном счёте, сам Бэйнфорд взял трубку: 'Сообщаю, что один из лётчиков докладывает о втором заходе. Приём'.

– Мне всё равно, пусть докладывает хоть о том, что разнёс патронный завод Славной революции. Вы по цели не попадаете. Приём.

– Послушай, 'браво-шесть', попробуй посмотреть на вещи с их перспективы. Они летят со скоростью пять сотен миль в час, стоит туман. Да это адская работа. Приём.

– Ты наведёшь их на грёбаную цель или я открою по ним огонь, и да поможет мне бог. Приём.

– Мы посмотрим, что можно сделать. 'Большой Джон-один-четыре' – конец связи.

Пролетел один самолёт, лишь в нескольких сотнях метров над ними. Вывалились два длинных сосискообразных цилиндра. Это был напалм.

Перелетев со скоростью 500 миль в час через вершину горы, цилиндры упали неизвестно где и бессмысленно выжигали джунгли горящим желеобразным химсоставом. Прилетел второй самолёт. Одна из его канистр упала на вершину горы как раз посередине круга блиндажей. Оранжевое пламя вперемежку с чёрным дымом прокатилось по тёмной почве посадочной площадки Маттерхорна. Вот только выжигать на ней было нечего.

Меллас схватился за трубку. Он отключился с ротной частоты. Он перешёл на частоту батальона и заорал: 'Чёрт вас подери, скажите же этим тупым засранцам сбрасывать за двести метров. Повторяю. Сбрасывать за двести метров!'

– 'Браво-пять', это 'Большой Джон-три'. Очисти эфир. Мы контролируем самолёты. Они докладывают, что последний сброс попал в цель. А сейчас освободить частоту. Это приказ.

– Чёрт побери, говорю вам, они ни хрена не видят. Я же здесь! Они бомбят не ту цель! – Меллас перевернулся и застонал.

Снова прилетели два самолёта, и снова напалм бесполезно пролился в нескольких сотнях метров к северо-западу от горы. После этого они больше не появились.

Хриплый голос Фитча раздался на частоте роты: 'Вот и всё. Погода их отшила. Была ещё одна стая на базе, но 'Большой Джон' говорит, их трогать не будут. Слишком опасно в такую погоду'.

Наступила пауза.

– Слишком опасно, – сказал Меллас как бы сам себе.

Снова заговорил Фитч: 'Ладно, получилось, как получилось. Авиации больше не будет. Шоу кончилось. Выходим. Приём'.

– 'Браво-раз' принял, – сказал Меллас и отдал трубку Джексону. Гудвин подтвердил, а также Хок.

Меллас поднялся.

Руки дрожали. Кровь клокотала в горле, и каждый её толчок причинял боль. Бёдра так ослабели, что едва удерживали колени, чтоб те не подогнулись. Пустые внутренности пучило желанием избавиться от водянистых фекалий. Он подал сигнал и пошёл вперёд к обнажённости горного склона. Остальные двинулись вместе с ним, покидая заросли единой нестройной линией.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Длинная шеренга морпехов двинулась вперёд в молчании, ломаясь и изгибаясь на неровностях изрытой взрывами местности, закручиваясь вокруг исковерканных пней и вновь выравниваясь. Когда они полезли на склон, дыхание участилось.

– Иди шагом, – сам себе твердил Меллас. – Не беги. Шагом.

Двадцать метров. Он глянул через плечо посмотреть, нет ли отставших. За спинами морпехов джунгли, как обычно, уже выглядели непроницаемыми. Двадцать пять метров. Вдруг один парень споткнулся, подавшись вперёд. Он удержался на ногах. Шеренга двигалась вверх. Двадцать восемь метров. Может быть, там никого и нет. Тридцать метров. Слышны были только звуки дыхания по мере подъёма на гору.

До блиндажей над ними, казалось, целые мили.

Меллас поскользнулся, но устоял. Он по-прежнему мысленно повторял: 'Иди шагом. Не паникуй. Быть может, там никого нет. Не беги. Держись до тех пор, пока не понадобится. Может, там никого и нет'.

Напряжение росло, словно резиновый шар наполнялся до точки взрыва. С каждым шагом требовалось всё больше воздуха. Пока измученная резина не лопнула.

Блиндажи замигали огоньками, и земля вокруг морпехов словно ожила. Воздух прорезали пули и треск автоматов АК-47, винтовок СКС и русских 7,62-мм пулемётов РПД. Почти тотчас же Фитч подал сигнал роте 'дельта' на Вертолётной горе открыть огонь. Оглушающий рёв 'дельты' погнал пули над головами наступающих пехотинцев роты 'браво'. Меллас слышал, как трещат и щёлкают пули над головой и бьют по линии блиндажей. Адреналин разливался по телу. До сознания дошли крики раненых.

Меллас попробовал перекричать шум: 'Пошли, чёрт возьми! Вперёд!' Он бросился вперёд, Джексон помчался за ним слева. Очередь пулемётных пуль вздыбила грязь перед ними, и оба плюхнулись на землю и отползли к стволу дерева. Краешком глаза Меллас видел, как Робертсон скрылся в воронке от снаряда. Однако один из бойцов отделения Робертсона ещё бежал за ним в открытую во весь рост. Соседний морпех схватил паренька за ноги и потянул в укрытие, но летящие пули пулемёта сразили парня. Он свернулся калачиком, держась за живот. Потом затих.

Меллас приподнял голову над стволом, чтобы броситься вперёд. Пули швыряли грязь и осколки камней ему в лицо, визжали и щёлкали над головой. Меллас уткнулся лицом в землю. Идти дальше было смерти подобно.

Атака, едва начавшись, полностью захлебнулась.

Ещё один новичок из отделения Робертсона кинулся из укрытия и попытался приблизиться к двум парням, лежащим перед ним. Его ранило в грудь. Джейкобс помчался к нему, а Меллас стал звать санитара. Док Фредриксон пересёк открытое пространство и упал за деревом, Джейкобс туда же притащил парня. Вся последовательность действий заняла примерно пять секунд. Боец, которого приволок Джейкобс, был мёртв.

Теперь за бревном затаились четверо живых и труп. Меллас бормотал и молился вслух, но никто его не слышал: лицом он уткнулся в землю. Зачем, господи? Почему они не сбросили напалм? Почему они не дождались улучшения погоды и просто не спалили эту гору нахрен? Почему сейчас это делаем мы? Почему никто не двигается?

Воздух был словно живой от грохота, пуль и безумия. Они лежали за деревом уже больше тридцати секунд. К группе за деревом подбежад Джермейн. Пули свистели мимо него. 'Для тебя здесь нет места, Джермейн!' – закричал Меллас, но Джермейн не обратил внимания и упал сверху на Мелласа и Джексона, выдавив воздух из лёгких Мелласа.

'У него получилось', – подумал Меллас.

Грудь Джермейна ходила ходуном, глаза дико вращались. Но он прибежал и даже не был ранен. Эта мысль застряла в мозгу Мелласа. Он снова отвернул лицо к земле, пытаясь игнорировать обстрел и давая шуму и сумятице обездвижить себя, но Джермейн заорал: 'Я знаю, где блядский пулемёт, лейтенант!'

Мелласу захотелось крикнуть в ответ: 'Ну, так и что из того, твою мать? Я туда не собираюсь. Я не собираюсь туда, чтобы какой-то вонючий полковник смог получить сраную медальку'. Вместо этого он сказал: 'Так пристрели ублюдака', – и снова упал лицом в прекрасную землю.

Джермейн прокатился по спинам Мелласа и Джейкобса к краю дерева. Он выстрелил гранату и затаился, ибо земля перед деревом и в нескольких сотнях метров за ним вздыбилась от пулемётных пуль.

Фитч что-то кричал по рации. Джермейн привстал и выпустил вторую гранату, за ней третью. Из-за шума Меллас не слышал, что говорит Фитч. Он прикрыл одно ухо. Голос Фитча говорил: 'Что там за херня происходит? 'Второго' прижали. Они не могут сдвинуться. 'Третий' занял не меньше пяти позиций на пальце. Вся передняя часть горы прошивается грёбаными пулемётами. Что за хрень там происходит? Приём'.

Меллас задыхался. Он не знал, что ответить. Он услышал резкий выкрик и обернулся. Джермейн, раненый в плечо, крутанулся и упал на Джексона, из-под бронежилета побежала кровь. Джексон спихнул его с себя, и кровь облила Мелласа. Фредриксон потянулся к нему и наложил тампон и повязку на выходное отверстие на спине, а Джекобс схватил М-79 и начал свирепо обстреливать пулемёт, по которому палил Джермейн.

Меллас посмотрел на кровь на руках, на искажённое лицо Джермейна. Вдруг почудилось, что он будто взлетел над всей сценой и наблюдает за ротой. Всё двигалось словно в замедленном действии и как-то приглушённо.

Джермейн, скорее всего, умрёт.

Взрыв со стороны Гудвина сотряс гору.

Они лежали за деревом уже больше минуты.

Меллас летел высоко над горой. Он видел линию морских пехотинцев, растянувшуюся под ним: одни метались и корчились от боли, другие лежали тихо. Он видел людей, которых знал, ещё живых, пытающихся остаться в живых, прячущихся за стволами и в небольших складках, многие просто распластались по земле и старались слиться с ней. Он заглядывал в блиндажи. Он видел перекрёстный огонь, словно на чертеже. Видел пулемёт, который атаковал Джермейн, – и он понял. Он вплыл на занятие по тактике в школе спецподготовки, где рыжеголовый майор объясняет, что младшие офицеры в целом лишние, потому что капралы и сержанты могут позаботиться обо всём сами. Но что придёт час, когда младшие офицеры отработают каждый пенни своего жалованья, и они узнают, когда наступит этот час.

Меллас вернулся на гору. Его час пробил.

Он видел дым от горящего напалма. Он видел, чтo сделает проход в перекрёстном огне, и это что-то лежало прямо перед ним и стреляло в него.

Меллас включил трубку передатчика: ' 'Браво-шесть', это 'браво-пять'. Приём'. Словно из-за плеча он наблюдал за собой, спокойно докладывающим Фитчу ситуацию по рации. Словно читал по писаному. Его там больше не было, он как будто управлял всей сценой откуда-то сверху или сбоку.

Меллас не стал ждать ответа. Он отдал трубку Джексону. Почему Джермейн? Почему именно тот, кто вызвался добровольцем, пока сраные птицы стояли в тылу? Почему умирают его товарищи? Из кошмара, казалось, существует лишь один выход. И этот выход был пулемётом.

– Пулемёт сюда, – крикнул Меллас. – Тащите сюда грёбаный пулемёт. – Каким-то образом ему нужно было подавить огонь пулемёта.

Вперёд выбежал новичок с М-60, заряжающий тащился за ним с тяжёлыми стальными коробками патронных лент. Глаза пулемётчика были дики от страха и боли. Его уже ранило в левую икру. Меллас видел, как кровь пятнами пропитала штанину. Тем не менее, парень, наклонившись вперёд, упорно бежал. Он упал на Фредриксона, скатился, тут же на них сверху рухнул заряжающий. На чёрном лице особенно выделялись белые глаза. Мелласу пришло в голову, что если бы парень не торчал здесь, то, скорее всего, красовался бы на баскетбольной площадке своей школы.

– Стреляй по тому грёбаному блиндажу. Тому, что прямо вон там, – закричал Меллас, показывая вверх. – Не останавливайся. – Парень кивнул. Он передвинулся, оставляя за собой кровь. Меллас видел, как она вытекает ритмичными толчками. 'В артерию', – подумал он отстранённо. Парню оставалось находиться в сознании, наверное, три или четыре минуты.

Боец установил М-60 на бревно и упёрся плечом в приклад. Пулемёт рявкнул. Потом заработал упорядоченными, берегущими ствол короткими очередями от обученного пулемётчика. Меллас почувствовал облегчение. Он мысленно поблагодарил инструктора из Кэмп-Пендлтона.

Пулемётчик СВА отвечал. Дуэль усиливалась. Грохот возрастал. Два новичка стреляли, сузив глаза почти до щелок, словно прищур глаз мог защитить их от пуль.

Меллас перенаправил гранатомёт Джейка на второй блиндаж, слева от пулемёта СВА. Он намеревался использовать гранаты, чтобы ослепить людей внутри него дымом и грязью. 'Стреляй по грёбаному входу. Больше никуда, и не смотри, что я делаю', – сказал он. Джейкобс кивнул и вставил новую гранату. Меллас снял ручную гранату с плечевого ремня и прошептал: 'Господи боже, помоги мне'. Он чувствовал, что минута может оказаться последней в его жизни – здесь, позади вот этого ствола вот с этими товарищами, – и понял, что она неописуемо сладка. Острая печаль росла вместе со страхом, и он ещё раз заглянул в напряжённые лица товарищей. Он облизнул губы и беззвучно сказал 'прощай', не желая покидать безопасность бревна и их тёплые тела.

Затем он поднялся и побежал.

Он бежал так, как никогда не бегал раньше – ни в надежде, ни в отчаянии. Он бежал, потому что мир разделился на две противоположности и его сторону за него уже выбрали, и ему оставалось лишь сыграть свою роль достойно и мужественно. Он бежал, потому что судьба определила ему ответственное положение, и он принял это бремя. Он бежал, потому что этого требовало самоуважение. Он бежал, потому что любил своих товарищей и мог поступить только так, чтобы прекратить безумие, которое убивало и калечило их. Он бежал прямо на блиндаж, туда, где рвались гранаты Джейка. Пули, выпущенные пулемётом М-60, свистели мимо него справа, завывая, словно мучимые кошки, и щёлкая, точно кнут смерти. Он бежал и никогда ещё не чувствовал себя столь одиноким и испуганным.

Он миновал большой пролом в колючей проволоке и побежал дальше. Блиндаж был теперь в каких-то пятидесяти метрах выше него. Он всё ждал той пули, которая закончит этот бег и подарит ему покой. Он почти хотел этой пули, чтобы ему больше не надо было продолжать страшную ответственность жизни. Но он бежал. Петлял. Крутился. Дыхание превратилось в болезненные вдохи. Он видел неглубокий окопчик справа над блиндажом. Он молился. Он представлял себе, как он стремится к нему, и словно видел себя сверху, мелкого и ничтожного на огромном страшном склоне, и ноги несли его. Окоп над ним ширился. Он добежал до окопа и скатился в него, краем глаза заметив промельк какого-то движения. Он развернулся, одновременно выставляя М-16, и уже был готов нажать на спусковой крючок, понимая, что обречён. Но тут движение сгустилось до человека с окровавленной повязкой на голове. Это был Кортелл – с тремя новичками. Они прибежали за ним следом.

Меллас вскочил на ноги и вытащил чеку у гранаты, которую нёс. Он бросился ко входу в блиндаж, молясь о том, чтобы у Джейкобса хватило ума не стрелять, когда он будет подбегать. Меллас достиг входа в блиндаж и промчался мимо, бросив гранату внутрь. Он свернул вправо, и Кортелл, бежавший за ним, бросил в блиндаж свою гранату. Обе гранаты взорвались почти одновременно.

Меллас вскочил на ноги. Он в замешательстве оглянулся, – и его окатило радостью. К нему подбегал Джексон. За Джексоном бежала другая огневая группа. С правой стороны от них ещё одна группа штурмовала пулемётный блиндаж, в то время как он по-прежнему аккуратно обстреливался новеньким пулемётчиком. Весь взвод полез на гору вслед за ним. На дальнем правом фланге атаки Меллас увидел, как второй взвод карабкается вверх: Гудвин бежит перед линией и машет всем двигаться вперёд.

Сердце Мелласа затрепетало от неожиданности.

Пули летели в гору со стороны морпехов и с горы от СВА. Поток их был так плотен, что в какой-то миг Меллас услышал, как столкнулись две из них и разлетелись с певучим жужжанием поперёк струям перекрёстного огня. Воздух полнился грохотом и криками. Затем внизу на склоне Меллас увидел похожих на тряпичных кукол бойцов, которые не выжили или не выживут. Одни дёргались в судорогах. Двое ползли к укрытию. Другие тихо застыли в неестественных позах.

От первого выстрела прошло три минуты.

С Вертолётной горы весь штурм казался учебным. Да так оно, в сущности, и было. Блейкли метался из угла в угол от возбуждения. Симпсон, приставив к глазам бинокль, так сжимал челюсти, что напряглись мышцы на шее.

Меллас бежал направо и на ходу кричал, стараясь направить движение своего взвода навстречу взводу Гудвина. Бой уже распался на бешеные стычки между отдельными людьми. Повсюду шум, дым, замешательство и страх. Меллас оббежал небольшой бугор и увидел Гудвина примерно в 100 метрах от себя: тот бежал поперёк горы с трубкой от рации в руке, радист поспевал за ним, чтобы не натянулся провод.

Джексон передал ему трубку: 'Это Шрам, сэр'.

Из-за шума и от того, что Гудвин задыхался, Меллас с трудом разобрал, что тот говорит. 'Там пулемёт – у края 'лима-зулу' – выдаёт нам по первое число, Джек'. Пулемётный рокот усилился. Меллас видел, как Гудвин упал, а затем поднялся. 'Надо снять засранца – гранатами, – прокричал Гудвин. – Не подходи к нему'.

Пока Гудвин говорил, Меллас увидел, как Робертсон выскочил из воронки от снаряда и перескочил через край взлётной площадки. Он поразился, увидев, что Робертсон забежал так высоко от остальных. Гудвин двигался вверх к краю взлётной площадки с пятью бойцами, у каждого в руках по две гранаты. Они не видели Робертсона и понятия не имели, что он уже там. Меллас потянулся к трубке. Как только он закричал: 'Чёрт возьми, Шрам, у меня там человек!' – Гудвин рванул вперёд прочь от рации. Пять морпехов понеслись за ним.

Робертсон вскочил и побежал через площадку к тому же блиндажу, на который нацелился Гудвин со своей группой, его видели все кроме них. Робертсон достиг крыши блиндажа в тот момент, когда двенадцать гранат вылетели из-за кромки площадки. Он резко притормозил, руки взметнулись в воздух. Он отбросил собственную гранату и попытался нырнуть в укрытие. Гранаты рвались одна за другой и скрыли его из вида.

Меллас, ещё держа трубку в руке, зажмурился. Дым слегка рассеялся. Пулемёт заработал снова. Меллас услышал по рации, как выругался Гудвин.

Потом Робертсон появился снова. Один, в кольце вражеских окопов, у всех на виду, он бежал назад к блиндажу с пулемётом. Он кинул внутрь две гранаты и спокойно стоял, снимая с лямок третью. Он выдернул чеку и бросил гранату в блиндаж. Из блиндажа под его ногами взметнулись огонь и дым. Он опустился на колени, немного наклонился и пропал из вида.

Меллас понял, что он умер.

– Робертсон разнёс блиндаж, Шрам. Я видел, как тот взлетел на воздух, – радировал он.

Гудвин немедленно повёл свой взвод вперёд.

Потом с Вертолётной горы до Мелласа донеслись слабые звуки аплодисментов. Эти аплодисменты привели Мелласа в бешенство. Он оглянулся осмотреться. Морпехи стреляли по блиндажам и, маневрируя, подбирались к ним с боков. Было ясно, что с вьетнамцами покончено, но они всё так же продолжали обстреливать морпехов из окопов на краю посадочной площадки.

Ярость Мелласа придала ему хитрость животного. Он забыл всё, что произошло до сего момента. Помнил только, что хочет убивать. И ему было всё равно, кого или что убивать.

По рации он закричал Гамильтону: 'Проклятье, давай, твою мать, пошевеливайся! Эти сволочи собираются улизнуть в горы, а я их очень хочу! Шевелись! Давай! Давай! Я хочу прикончить грёбаных гуков. Слышишь меня? Приём'.

– Слушаюсь, сэр, – протрещал в ответ голос Гамильтона. Гамильтон задыхался.

Меллас направился к окопам, расположенным над крытыми блиндажами. Он понимал, что сейчас работа предстояла грязная и методичная. Больше не будет аплодисментов. Ему пришло в голову, как сильно, должно быть, ненавидят их солдаты СВА, что даже не бегут.

Джейкобс присоединился к Мелласу и Джексону. Его лицо было измазано чёрным порохом, грязью и потом. Поверх бронежилета болтался 'Инстаматик'.

Меллас направлял огневые группы и отдельных бойцов и видел, как рушатся позиции одна за другой. Он двигался осторожно, короткими перебежками, и долго ждал в промежутках между ними. Джексон и Джейкобс следовали за каждым его перемещением.

Вдруг из окопа над ними поднялся солдат и бросил гранату.

Мелласа ошеломило это появление. Казалось, что маленький чёрный предмет завис над ним в воздухе.

– Граната! Чай-комм! – заорал Джексон. Меллас видел, как взорвалась граната. Два небольших осколка просвистели мимо головы, по одному с каждой стороны. Затем мир стал чёрным, когда взрыв накрыл его. Его отбросило назад, чуть не сорвав с шеи головы. Он упал на землю и погрузился в темноту, звуки стрельбы и суматохи отлетели. Умирание представилось огромным облегчением. В первый раз он почувствовал себя в безопасности.

Джексон пополз к Мелласу и позвал Фредриксона. Лицо Мелласо залило кровью, покрыли пороховые ожоги и частица припоя. Джексон снова закричал, но Фредриксон не слышал: он двигался между тел, оставленных на склоне во время дикого забега. Джексон стал трясти Мелласа: 'Сэр, сэр! Вы в порядке?' Он всё время оглядывался, ища помощи. Рация без умолку что-то молотила ему в ухо, и теперь он сам или Джейкобс – не Меллас – должен был принимать решения.

К Джексону подполз Джейкобс.

– Г-господи. С-с ним всё в порядке?

Джексон продолжал трясти Мелласа и говорил: 'Сэр, сэр'. Он обернулся к Джейкобсу: 'Я не знаю. Думаю, он умер. Блядь!'

Джейкобс выругался.

– Это теперь твой взвод, Джейк, мать его. Что будем делать?

У Джейкобса соображений не нашлось. Разряды винтовочных выстрелов щёлкали пулями над его головой. Он видел, как далеко внизу Фредриксон бежит к очередному телу. Затем солдат из окопа над ними вскочил опять и швырнул ещё одну гранату.

– Чай-комм! – закричал Джейкобс. Они с Джексоном схватили Мелласа за ноги и потащили вниз под гору, волоча его лицом вниз. Они бежали вниз, и граната неумолимо следовала за ними под действием силы тяжести, словно привязанная. Наконец, Джексон сообразил и закричал: 'Стой!' Они с Джейкобсом вонзили каблуки в землю. Они бухнулись рядом с бесчувственным Мелласом, и смертельная кассета проскакала мимо. Она взорвалась полсекунды спустя, прямо под ними. Но никого не задела.

Джейкобс перевернул Мелласа лицом вверх. Рывком распахнул оба бронежилета Мелласа и приложил ухо к груди. 'Ни хера не слышу. Чёрт возьми!' Джейкобс снял с Мелласа каску, взял фляжку и облил лицо Мелласа виноградным 'Кул-Эйдом', немного смыв с него грязь. Он потряс фляжкой, выливая последние капли на глаза Мелласа, которые плотно залепило пороховой копотью, припоем, кровью и грязью.

Снова для Мелласа мир стал чёрным. Он почувствовал прохладную липкость и запах сладкого виноградного аромата 'Кул-Эйда'. Потом вокруг него в темноте раздались звуки перестрелки и крики. Он скорее почувствовал, чем услышал, как кто-кто кричит и хватается за его бронежилеты и каску. Он попробовал пошевелиться. Не смог. Он попробовал открыть глаза, и ему, в конце концов, удалось разлепить один. Он увидел серый свет. Кошмар продолжился. Он не мог проснуться. Он хотел вернуться в небытие. Раздавались кричащие голоса, их слышно было словно под водой. Он опять вернулся к серому свету. Он понял, что ему нужно что-то сделать либо с голосами, либо для голосов. Он осознал, что Джексон лежит на нём сверху и укрывает его от огня. Он догадался, что граната оказалась неисправна и лопнула на две части как раз по шву припоя, вместо того чтобы разлететься на смертельные мелкие кусочки. Он сообразил, что Джейкобс кричит по рации, лёжа рядом с ним и Джексоном, и глядит в небо, вероятно, разговаривая с Фитчем: 'Э, блядь, Шкипер, я думаю, что он уже того – 'курс'. Гранатой. Прямо в лицо. Не надо санитара. Что мне теперь делать? Приём'.

– Ты слезешь с меня? – тихонько сказал Меллас Джексону. – Ни хрена двинуться не могу.

Джексон скатился, натянув шнур от трубки поперёк горла Мелласа, так что трубка чуть не высочила из руки Джейка. Это заставило Джейка посмотреть на Мелласа.

Джейк увидел, то Меллас открыл один глаз. 'Г-господи, в бога душу, лейтенант, – с облегчением сказал он. – Я уж подумал, что п-придётся принимать взвод'.

– Спасибо, – сказал Меллас. – Приятно узнать, что ты по мне скучаешь. – Лицо Мелласа саднило, словно с него содрали кожу. Он не мог открыть правый глаз. И подумал, что потерял его.

Он заметил малиновую жидкость на руках и попробовал прочистить глаза. 'Я же говорил тебе, что ненавижу 'Багз-Банни-Грейп'', – сказал он.

Джексон смотрел вверх по склону. Глаза его округлились. 'О, чёрт, – прошептал он. – Чай-комм!' Третья граната запрыгала вниз по горе. Джексон и Джейкобс, увлекая Мелласа, попадали друг на друга. Они упали на землю в том миг, когда граната разорвалась. Ударила взрывная волна. Поднялось облачко грязного дыма и завоняло.

Они полезли назад вверх, к окопу. Джексон достал гранату и швырнул её 'крюком', отправив навесом через бруствер окопа. Раздался взрыв.

Они немного подождали. Голова Мелласа, наконец, прояснилась.

В ответ через край снова вылетела чёрная кассета, и все трое метнулись в укрытия. Джейкобс побежал поперёк склона, но поскользнулся. Он хватался за крутой склон, стараясь остановить скатывание по инерции вниз. Граната скользила вниз по склону вместе с ним. Джейкобс закричал от безысходности и ужаса. Пальцы царапали глину, ботинки цеплялись за откос. Глаза выкатились. 'Не могу, б-блядь, остановиться!' – кричал он.

Граната взорвалась. Меллас и Джексон уткнулись в землю. Когда они оглянулись, горло Джейкобса было наполовину вскрыто осколком. Они побежали вниз, схватили его за рубашку и ремень и потащили вбок к небольшому углублению в земле, надеясь найти там укрытие. Кровь хлестала их горла Джейкобса. Он пытался руками остановить её. Меллас отвёл их в стороны и сам зажал ладонью длинную узкую щель, чувствуя пульсацию тёплой крови и маленькие пузырьки воздуха, выходящего их лёгких. Джейкобс не мог издать ни звука. Только в глазах отразился ужас последнего мгновения.

Меллас закричал и с силой сунул грязным кулаком в повреждённую сонную артерию, пытаясь остановить кровь. Затем свет отлетел из глаз Джейкобса и выражение ужаса исчезло. Меллас откатился в сторону. Он посмотрел на Джексона с недоумением и тоской. Кровь капала с ладони. 'Джейк? Джейк?', – проговорил он, вопрошая, осуждая и скорбя.

Ещё одна граната покатилась под гору. Они бросились на землю, и граната взорвалась. Они были всё ещё живы – без особой причины. Джексон, закричав, бросился вверх, словно забыв о тяжёлой рации на спине. В правой руке он сжимал гранату и винтовку в левой. Меллас, с внезапной ясностью, увидел решение. Один из них не должен уклоняться. Он побежал от Джексона слева. Джексон швырнул гранату с проклятьем и стоном и упал в грязь, ожидая разрыва. Меллас не упал в грязь. Он продолжил бег. Граната взорвалась. Меллас чувствовал себя неуязвимым для неё. Когда дым рассеялся, Меллас бросился на землю как раз возле кромки окопа. Молодой вьетнамский солдат высунул голову. С ним был ещё один паренёк, но он безвольно сидел у задней стенки окопа. Молодой солдатик выхватил следующую гранату. Он замахнулся, чтобы швырнуть её. Потом увидел залитое кровью почерневшее лицо Мелласа и винтовку, направленную прямо на него.

Меллас видел, как выражение лица юноши меняется от решимости к ужасу и покорности. Меллас не торопился нажимать на спусковой крючок. 'Только не бросай эту грёбаную штуку, – прошептал он, понимая, что вьетнамский солдат не может ни услышать его, ни понять. – Только не бросай эту штуку, и я не выстрелю. Просто сдавайся'. Но Меллас видел, как ненависть появилась на лице юноши. Та ненависть, что удерживала его в окопе и заставляла сражаться безо всякой надежды на спасение. И даже сейчас, подумал Меллас, парень, должно быть, догадался, что если не бросит гранату, то Меллас стрелять не будет. Но он всё равно бросил гранату, оскалив зубы.

Ну и хрен с тобой, горько подумал Меллас, когда в него полетела граната. Он нажал на крючок, и М-16 ответила в автоматическом режиме. Пули ударили пареньку в грудь и лицо, вышибая со спины лёгкие и мозги. Меллас опустил голову на винтовку и простонал: 'Я же говорил тебе не бросать её, тупой мудак'. Граната взорвалась, осыпав Мелласу осколками левый бок. Он был в двух бронежилетах, поэтому зазубренный металл получили только ягодицы и ноги.

Несколько секунд спустя Джексон нашёл его там, лежащим на своей винтовке.

– Всё нормально, лейтенант?

Меллас кивнул. Кое-как, морщась от боли, он привстал, опираясь на винтовку. Морпехи собирались под краем посадочной площадки. Дело оставалось за несколькими изолированными окопами на вершине, где укрылись небольшие группы вьетнамцев.

– Они бегут! – услышал он чей-то крик. – Они, сука, бегут!

Наконец-то.

Глаз болел так, словно в него вколачивали гвоздь. Ноги горели. Он подковылял к двум мёртвым вьетнамским солдатам, бросавшим в них гранаты. Они выглядели примерно на пятнадцать-шестнадцать лет. Он ткнул в одного винтовкой, и тот судорожно дёрнулся. Он нажал на крючок, забыв, что его винтовка в автоматическом режиме, и выпустил три пули парню в голову, не успев остановиться.

Ярость улетучилась, её место заняла вялая, болезненная усталость. Меллас теперь с полной уверенностью понимал, что северные вьетнамцы никогда не остановятся. Они будут продолжать войну, пока их не истребят, и у него не было желания делать то, что для этого требовалось. Он стоял там и смотрел на потери.

Под западным гребнем работа Гамильтона только начиналась. 'Они спускаются с горы, – крикнул он. – Поспешите, чёрт возьми. Пошли!' Они с Кротом вышли из джунглей на лишённый листвы гребень. Они бросились на землю, и остальное отделение подобралось к ним. Гамильтон взволнованно показал на небольшую группу фигурок, которые рысью, но в полном порядке спускались с Маттерхорна. Крот поставил сошку пулемёта на землю. Его второй номер лёг рядом, поддерживая длинную ленту ярких медных пуль, вставленную в подаватель. Крот открыл огонь. Две фигурки упали. Остальные кинулись врассыпную.

– Мы нескольких подстрелили, лейтенант, – сообщил счастливый Гамильтон по рации. Он заметил перед собой небольшой взгорок. Он похлопал Крота по плечу. Там будет прекрасное место, чтобы командовать всем гребнем. Он поднялся и побежал вместе с рацией на спине. Крот отправился за ним.

Из джунглей, где скрывалась СВА, бешено вырвалась реактивная граната. Она взорвалась прямо перед Гамильтоном, сразу же убив его.

Крот окрикнул Гамильтона по имени. Он бросил пулемёт помощнику, схватил тело Гамильтона и поволок назад, к прежней позиции. Остальное отделение последовало за ним. Крот не собирался выставлять свою задницу на смерть, оттого что какой-то мудак жаждал их крови.

Бой за посадочную площадку перешёл в финальную стадию. Южный и восточный склоны были усеяны морпехами, методично уничтожающими всё, что движется. Фитч с командной группой поднимался по южному склону. Хок и Коннолли, который захватил пулемёт СВА, накрыли выдающийся северный склон, обстреливая отступающего врага точными короткими очередями. Три группы СВА, не имея возможности отступить, заняли позиции в старых орудийных гнёздах батареи 'гольф'. У одной из этих групп оставался пулемёт, который не подпускал морпехов вплотную и прикрывал вершину горы своим огнём.

Меллас радировал Хоку: 'Высылаю бейсбольную команду в обход на северную сторону, чтобы зашла в тыл грёбаному пулемёту. Вы увидите литеру 'чарли' с повязкой на голове вместо каски. Не отстрелите ему жопу. Приём'. Меллас посмотрел на Кортелла: тот кивнул, его повязка слегка размоталась.

– Скажи ему: пусть подаст знак дымовой шашкой, когда туда выйдет, чтоб мы его не подстрелили. Приём, – ответил Хок.

Меллас передал сообщение, и Кортелл снова кивнул. Меллас снял последнюю дымовую шашку с плечевого ремня и отдал Кортеллу.

Внезапно рядом прозвучал взрыв. Все трое вздрогнули. Раздался крик по-испански. Амарилло забросил две гранаты в блиндаж как раз под ними и теперь быстро залезал внутрь. Послышались быстрые шлепки выстрелов его пистолета. Все с нетерпением ждали, наблюдая за входом в блиндаж.

Показался знакомый камуфляж полевой формы морской пехоты: он двигался задом. Амарилло тащил за собой из блиндажа иссечённое осколками тело. Все пистолетные выстрелы пришлись в череп солдата.

Затем над головой с визгом пронёсся рикошет от пулемёта СВА. 'Ладно, Кортелл, двигай', – сказал Меллас.

Кортелл пополз к своему отделению. Меллас высунул голову из окопа, который они с Джексоном делили на пару с двумя мёртвыми вьетнамскими парнями. Он спихнул одно из тел вниз, уложил его на дне окопа и встал на него, чтобы получить лучший обзор. На посадочной площадке никого не было кроме тела Робертсона, которое вытянулось сбоку от взорванного пулемётного блиндажа.

На Маттерхорне не оставалось деревьев. Густые кусты, в которые они с Гудвином углублялись сразу по прибытии на службу, сгорели. Некогда красивая гора была острижена, опозорена и пуста.

Меллас заметил, как голова Гудвин мелькнула над краем посадочной площадки. Гудвин тут же спрятался, потому что по нему открыли пулемётный и автоматный огонь с ближайших позиций. Гудвин радировал Мелласу.

– Как бы нам достать этого мудака, Джек?

Меллеас пояснил, что Кортелл как раз обходит позицию сзади. Остаётся только ждать. Оставшиеся враги в ловушке.

Время от времени, беспорядочно, морпехи высовывались из укрытий, выпускали по полобоймы в сторону вражеского пулемёта и снова прятались.

Меллас заметил красный дым Кортелла. Он поднялся и закричал: 'Не стрелять! Прекратить огонь! Прекратить огонь!' Гудвин сделал то же самое.

Забинтованная голова Кортелла на миг показалась над гребнем. Семеро оставшихся в отделении парней запрыгнули на край посадочной площадки, бросили семь гранат, метя по пулемётному расчёту, и спрыгнули вниз, скрывшись из вида. Пулемётчик стал разворачивать пулемёт, чтобы встретить новую угрозу. Гранаты разорвались внутри и вокруг неглубокого гнезда, создав серию ударных волн, которые ударили по барабанным перепонкам Мелласа.

Гудвин немедленно бросился через площадку к дымам от разрывов. Оглушённый солдат СВА пытался развернуть пулемёт на Гудвина, но был недостаточно быстр. Гудвин, как пантера в броске, прыгнул на него и застрелил из М-16. Оставшиеся в соседних орудийных гнёздах солдаты СВА вставали, безоружные, с круглыми от ужаса глазами, и поднимали руки. В считанные секунды они были срезаны, ибо всё имеющееся на горе оружие было направлено на них.

Меллас, ещё стоя на трупе, уронил голову вперёд и уткнулся окровавленным, горящим лицом в прохладную глину. Джексон откинулся назад, притулив рацию к стенке окопа. 'Мы победили', – сказал Джексон.

Меллас просто кивнул головой внутри каски. Сама каска без движения лежала на глине. Он наслаждался ощущением прохладной земли на подбородке и губах. Вскоре ветер охладил его мокрую форму. Он выбрался из окопа и крикнул командирам отделений устраивать оборону на случай контратаки. Потом вспомнил о Гамильтоне, которого оставил в засаде внизу.

– 'Браво-один-три', это 'браво-раз'. Прости, что я столько тебя подгонял. Почему бы тебе не подняться сюда и не занять позицию между восемью и десятью часами. Двенадцать часов – это север. Приём.

Последовало долгое молчание.

– 'Один-три', это командир первого. Как понял? Приём.

По рации послышался дрожащий голос Крота: 'Литера 'хоутел' стала 'курс'. Приём'.

Руки Мелласа задрожали. 'Кто ещё? Приём'.

– У нас два незначительных 'оли'. Приём.

– Сможете подняться сюда без посторонней помощи? Приём.

– Сможем. Приём.

– 'Первый' – конец связи. – Меллас отдал трубку Джексону.

Гора была в их руках.

Джексон съёжился и обхватил голову ладонями.

Меллас подковылял к краю посадочной площадки и смотрел, как Крот тяжело поднимается по склону, таща Гамильтона на спине. Крот свалил Гамилтона у ног Мелласа. 'Простите, сэр. Я знаю, вам туго пришлось'. Он пошёл прочь, оставляя Мелласа одного над телом Гамильтона.

Меллас молча вывернул карманы Гамильтона. Нашёл письмо от матери. Она писала: 'Не переживай, Хвастунишка, скоро ты будешь дома и всё кончится'. Меллас не знал, что Гамильтона прозвали Хвастунишкой. Он чувствовал, что совсем не знал Гамильтона – и никогда уже не узнает.

Левую ногу Мелласа дёргало от осколков, правая нога горела. От крови штаны прилипли к ногам. Он чувствовал острую, пульсирующую боль в ослеплённом глазу. Если б только можно было присесть, просто сесть и ничего не делать. Но нужно было организовывать оборону.

Он с трудом поднялся на ноги. В него ударил взрыв. Он упал в грязь и откатился к Джексону. Они оба уставились на жирный дым, плывущий над посадочной площадкой. Кто-то звал санитара. 'Мина! Мина! – закричали со стороны сектора Гудвина. – Здесь всё нахрен заминировано!'

– Господи, мать твою, – пробормотал Меллас.

Он снова поднялся. Земля вокруг вдруг стала ядовитой. Он не знал, куда поставить ногу.

Тем не менее, роту нужно было как-то размещать. Меллас опустился на колени и пополз от окопа к окопу, высматривая признаки зарытых мин или растяжки. Ребятам тоже хотелось посидеть. Меллас шутил с ними, уговаривал их и угрожал. В конце концов, они начали вгрызаться в гору, выбрасывая мертвецов из окопов и очищая полузасыпанные траншеи. Другие тащились в гору с мёртвыми морпехами или помогали собирать раненых, чтобы подготовить их к эвакуации. Фитч вызвал добровольцев зачистить небольшой сектор на вершине для эвакуационной птицы. Вскоре сформировалась шеренга из морпехов, и они медленно поползли по участку, ножами прощупывая землю и высматривая растяжки. Одному парню вырвало кишки, когда он убрал колено со взрывателя, который пропустил его нож. То, что от него осталось, положили в общий штабель.

Фитч созвал командиров на совещание. Меллас пошёл на него по краю посадочной площадки. Дым душил его и вызывал тошноту. Дым лениво поднимался с горы и смешивался с серыми облаками, без конца дрейфующими в сторону Лаоса.

– Хорошая работа, Мэл, – сказал Фитч. Он осунулся и был опустошён. Хок и Гудвин сидели, опустив локти на колени. Они смотрели в пространство.

– Гамильтона убили, – ответил Меллас. – Он таскал мою рацию. – Он понятия не имел, почему разговаривает. Просто нужно было кому-то сказать. – Шулер в порядке? – спросил он у Хока.

Хок кивнул.

Фитч пристальней посмотрел на Мелласа. 'Тебя нужно эвакуировать', – сказал он.

Меллас не ответил. Здоровым глазом он смотрел на Вертолётную гору. Он видел людей в ярко-зелёных униформах, наблюдавших за ними в бинокли.

– Блядские мудаки хлопали в ладоши, – очень тихо сказал Меллас.

– Слушай, – сказал Хок, касаясь плеча Мелласа. – Всё нормально. Они ведь не знали.

Подошёл Релсник с рацией и подал Фитчу трубку. ' 'Большой Джон-шесть', Шкипер', – сказал он.

Голос полковника звучал бодро и деловито: 'Принято, 'браво-шесть'. Мне нужны данные о потерях и доклад о выполнении задачи. Ваши эвакоптицы стоят наготове. Ваша зона уже безопасна? Приём'.

– Ещё нет. Приём, – решительно сказал Фитч.

– Блистательно. Жаль, у меня не было кинокамеры; вот всё, что я могу сказать. 'Большой Джон-шесть' – конец связи.

Фитч швырнул трубку на землю рядом с Релсником. 'Жалеет, что у него не было блядской кинокамеры', – сказал он. Через небольшой прогиб он уставился на Вертолётную гору.

Меллас проследил за взглядом Фитча, в голове роились образы. Вот рота, слишком утомлённая, чтобы идти, но всё же идёт. Вот она беспомощно наблюдает, как на другую сторону горы падают бомбы. Тупые аплодисменты, словно был не бой, а футбольный матч в пятницу вечером. Неслыханный приказ Симпсона, полученный на долгом марше на Скай-Кэп, о том, что эвакуации больше не будет. Изуродованный Хиппи. Безумные понукания. Тупость. Кровь, толчками истекающая из ноги нового пулемётчика. Глотка Джейкобса. Для чего? Где смысл?

Здоровый глаз Мелласа сосредоточился на маленькой фигурке в аккуратной полевой форме. Он видел только полковника. Разделявшие их 600 метров сжались в ничто. Меллас решил убить его.

Он медленно захромал от группы. 'Эй, Джек', – воскликнул Гудвин, но Фитч положил ладонь ему на руку, удерживая. С озадаченным лицом Хок наблюдал за Мелласом. Меллас пошёл вниз под гору, через линии Хока. Он почти не отвечал на приветствия Шулера и третьего взвода, который окапывался.

Сразу за линиями Меллас дослал патрон в патронник и поставил переводчик в безопасное положение. Не обращая внимания на опасность, он углубился в заросли на гребне, вплотную примыкающем к соседней горе. Он нашёл бревно и настроил прицел на расстояние, с удовлетворением отметив факт, что делает именно то, чему его учили на стрельбище. Он улёгся. Однообразное серое утро казалось вечным. Время не имело значения. Была только маленькая фигурка полковника, теперь высоко над ним на голом склоне. Он выставил переводчик в автоматический режим. Меллас был уверен, что с трассёрами он в него попадёт. Он приложился к винтовке, склонил голову набок так, чтобы здоровый глаз целился вдоль ствола. Полковник повернулся к нему спиной. Меллас ждал. Он хотел, чтобы мудак видел, перед тем как его развалит пополам, что трассёры летят к нему навстречу; чтобы он понял всё так же, как понял Джейкобс. Полковник всё ещё разговаривал. Меллас ждал терпеливо, как зверь. Время остановилось. Только эта единственная задача. Подожди, когда говнюк повернётся; пусть видит, как летят пули. Симпсон начал поворачиваться.

Меллас услышал, как за спиной кто-то хрипло закричал. Хок головкой нырнул на него сверху и дёрнул винтовку вперёд как раз в тот миг, когда Меллас нажал на крючок. Пули ударили в землю перед ними. Меллас в ярости отпрянул, чтобы врезать Хоку. Хок скатился с него и вышиб винтовку из рук. Меллас махнул кулаком и, ударив Хока прямо по лицу, вскочил, чтобы отыскать винтовку. Хок был уже на ногах и встал перед ним, тяжело дыша и направив свою винтовку Мелласу в бок, явно готовый защищаться.

– Чёрт тебя побери, Хок! Чёрт тебя побери совсем!

Хок ничего не сказал и, наготове, наблюдал за Мелласом.

Меллас завопил: 'Этот ублюдок убил их всех. Он послал нас сюда без поддержки с воздуха, чтобы насладиться зрелищем. Он смотрел, как мы умираем. Этот урод не заслуживает жизни. Чёрт тебя побери, Хок. Чёрт побери тебя и твой блядский… твой… а, чёрт возьми нас всех!' Он опустился на землю и уставился в пустоту.

Хок опустил ладонь на плечо Мелласа: 'Пошли, Мэл, контратака может начаться в любую минуту'.

Меллас потащился вслед за Хоком назад на гору.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Контратаки не случилось. СВА уходила в Лаос, прикрывая отход удачно расположенными пехотными и миномётными отрядами. Эвакоптица пробилась через долину, и Поллак её посадил. Три миномётные мины СВА легли вокруг вертушки, заставив морпехов, переносивших раненых на борт, упасть на землю. Они тут же вскочили, погрузили раненых и помчались по окопам, придерживая каски под воздушной струёй от винта. Вертолёт соскочил с края площадки и, набирая скорость, полетел вниз, в пространство. Появилась другая птица и забрала последних экстренных раненых. Потом вернулся туман. Он остановил обстрел, но также остановил и дальнейшую эвакуацию.

День прошёл в утомительном оцепенении, в складывании мёртвых американских подростков в штабель у посадочной площадки, а мёртвых вьетнамских подростков – в мусорной яме вниз по склону на северной стороне.

Старший санитар доложил Фитчу, что правый глаз Мелласа серьёзно повреждён. И если он ещё не потерян, то будет потерян без немедленного хирургического вмешательства. Единственным местом, где его могли осуществить, был один из плавучих госпиталей. Меллас заявил Фитчу, что при том условии, что Шулеру, скорее всего, придётся взять на себя третий взвод, когда Хок вернётся в штаб батальона, ему будет не очень удобно передавать первый взвод Джексону или Кортеллу. Независимо от имеющегося у них боевого опыта, им всё-таки было по девятнадцать лет. Кроме того, Фитч с Гудвином останутся единственными офицерами в роте. В действительности, хоть он и не говорил этого вслух, Меллас слишком полюбил всех и каждого, чтобы оставить взвод перед лицом опасности без своей помощи. Он отказался уезжать. Фитч понимал, что Меллас был прав, говоря о недостатке вожаков, и, насколько он мог судить, глаз был уже потерян. Поэтому он позволил Мелласу остаться.

В тот вечер Меллас и Джексон укрыли свой окоп несколькими кусками разбитой фанеры, трясясь, как два раненых зверя под пронизывающим ветром, который завывал со стороны Лаоса. Время от времени Джексон вздрагивал от сдерживаемых рыданий. Здоровым глазом Меллас смотрел в темноту и терпел боль в ноге и пульсирующую боль в другом глазу. До этого он пытался прочитать надписи на коробках из-под сухих пайков: было неловко и неудобно. Он утешал себя тем, что будет выглядеть как реклама рубашек 'Хатауэй'. Затем чувство страха и потерь распустилось в его животе, где дожидалось своей поры, и он горячо пожалел, что не внял совету Шеллера и не попытался спасти глаз. Он стал молиться.

Меллас выполз из окопа в 20:30, чтобы проверить линии. Приволакивая ногу, в 22:30 он вернулся. В 00:30 он полез наружу опять.

– Я пойду, лейтенант, – сказал Джексон. – Взбодрю парней не хуже вашего. – Меллас не спорил. Он тут же задремал, улёгшись щекой на рацию.

Джексон выбрался из-под фанеры в холодный ветер. Он чувствовал, хоть и не мог их видеть, что тучи поднялись выше и быстро движутся на восток. В черноте вокруг Маттерхорна стояли джунгли, тихо дыша после утреннего судорожного неистовства. Джексону казалось, что джунгли отдыхают и готовятся совершить собственную атаку на Маттерхорн, чтобы омыть свои раны, когда эти вредные насекомые покинут его. Джунгли медленно поползут на гору, покрывая её новой зелёной кожей, вновь укрывая голую глину и камни, пряча мусор, набросанный на её склоны, сглаживая искусственную кромку посадочной площадки, – снова округляя и разглаживая Маттерхорн.

Джексон присел на корточки, поближе к твёрдой спящей земле, чувствуя её целительные силы. Неожиданные слёзы навернулись на глаза. 'Гамильтон, – прошептал он. – Прости. Мне чертовски жаль, чувак'. Он плакал теперь в открытую. Он понимал, что глупо вслух разговаривать с мертвецом, но чувствовал, что как-то должен извиниться перед Гамильтоном за то, что пока ещё жив и так от этого счастлив. Гамильтон хотел жениться, иметь детей. Теперь уж не женится, а Джексон – наоборот.

Всплеск рыданий прошёл. Джексон посидел ещё немного, подставив под влажный ветер мокрое лицо. Он вытер лицо ладонями, горячими и потрескавшимися от грязи, обезвоживания и инфекции. Он не мог избавиться от стойкой грызущей тревоги, когда пополз, наконец, проверять линии. Почему Гамильтон умер, а он живёт? Проверив окопы, он не захотел возвращаться в окоп, под фанеру. Что-то заставило его подняться на пустынную посадочную площадку.

Когда Джексон напоролся на мину, взрыв вытряхнул Мелласа назад, в темноту и холод. Сначала он подумал, что это, наверное, кто-нибудь из группы КП. Потом услышал дикий перепуганный крик Джексона: 'Помогите! Боже, помоги мне! Пожалуйста – кто-нибудь – помогите!'

Меллас вскинул рацию на спину и пополз на голос Джексона, снова и снова шепча 'нет'. Он добрался до Джексона сразу за Фредриксоном: тот удерживал Джексона, стараясь ухватить его за бёдра. Джексон кричал.

– Помогите мне прижать засранца к земле, лейтенант, – сказал Фредриксон. – Чёрт возьми, Джексон, не шевелись.

Меллас лёг на вздымающуюся грудь Джексона и шептал: 'Всё будет хорошо, Джексон. Всё будет хорошо'.

– Шеллер, – крикнул Фредриксон старшему санитару, который уже полз сквозь темноту. – Нужна проклятая внутривенная жидкость и что-нибудь, чтобы отсечь вот эти артерии. – Шеллер появился с бутылкой жидкости и трубками, а также инструментами. Пока Фредриксон делал всё возможное, чтобы остановить кровотечение, Шеллер вставил катетер в руку Джексону и поднял бутылку с жидкостью в воздух как можно выше. Джексон успокаивался, ужас и паника убывали по мере того, как два санитара заставляли его давший сбой организм снова работать. Меллас посмотрел украдкой на нижнюю часть тела Джексона. Фредриксон колдовал над бесформенной массой ниже колен. Ступни отсутствовали.

– Всё будет нормально, Джексон, – повторял Меллас. – Всё будет нормально. – Джексон застонал и потерял сознание.

Меллас не молился, но его мозг снова взлетел над посадочной площадкой и увидел под собой весь 1-й корпус и отправился искать нечто, что лучше самого господа бога – хорошего пилота вертолёта.

***

За пределами Куангчи на аэродроме 39-й авиагруппы первый лейтенант Стив Смолл проигрывал в эйси-дьюси своему второму пилоту Майку Никелсу. Смоллу казалось, что данная игра эйси-дьюси никогда не начиналась и никогда не кончалась. Что она была такой же неотъемлемой частью 39-й авиагруппы, как песок, пропотевшие лётные костюмы, дешёвый бурбон, несвежие простыни, срамные рукоблудные фантазии, дрянные киноленты и подспудная тревога, что следующий вылет будет именно тот, в котором 12,9-мм гуковский пулемёт проделает в тебе сквозную дыру от ануса до самого рта.

Вертолёт СН-46 Смолла стоял в темноте, лопасти винтов повисли под собственным весом. Экипаж дремал на брезентовых носилках посреди пулемётных патронов и коробок с внутривенной жидкостью. Нагрудный доспех Смолла, висевший на плечах, показался тяжелей обычного. Может быть, он перебрал в офицерском клубе. С другой стороны, может быть, он выпил недостаточно. Он столько часов налетал на этой грёбаной птице, что не имело значения, ведёт он её поддатый или нет. Казалось, что штуковина летит сама. Её вращающиеся лопасти и тошнотворные нырки снились ему по ночам вместе с её красотой, когда она соскакивала с горной вершины или идеально приземлялась на маленькой площадке: ворчуны ему улыбаются и вскакивают, чтобы получить доставленные ништяки, или тускло глядят с облегчением, загрузив на борт то, что осталось от товарищей.

Резко заговорила радиостанция в дежурном помещении, и вахтенный боец отложил автомобильный журнал, чтобы ответить. Смолл и Никелс напряжённо прислушались. Смолл посмотрел на часы: 02:17 ночи. Снова 'Большой Джон-браво'. Один тяжелораненный. Маттерхорн. Погода ужасная. Те же мудаки, что выдолбили тот проклятый канареечный насест на Скай-Кэпе. Те же тупые сукины дети, из-за которых он нёсся над всей западной частью провинции Куангчи, чтобы закинуть сумасшедшего рыжего лейтенанта и его перегруженных новичков в самую гущу круто заваренной каши, каковой он не видал за почти десять месяцев боевых вылетов. И эти засранцы по-прежнему гнут своё. Мать его, господи, подумал он. Потом он задумался, почему христианский бог гораздо более удобен в качестве ругательства, чем еврейский бог его детства. Всё началось ещё тогда, когда он выяснил, что Арт Бухвальд во время Второй мировой войны служил в четвёртом авиакрыле МП. О чём же тогда он, мать его, думал? Всё это пронеслось в голове, пока они с Никелсом бежали к двери. Вопрос о том, чтобы не пытаться вылететь, даже не стоял.

Их поспешные шаги разбудили экипаж. Смолл тут же приступил к запуску, а Никелс вышел в эфир получить 'добро' от артиллерии, чтобы их не сбили во время полёта мимо больших армейский 175-мм САУ на ВБВ и восьмидюймовок, выполняющих ночные задания на 'Рэд-Дэвиле'.

Взвыли двигатели. Неуклюже завертелись лопасти. Перед двумя пилотами тускло горели датчики. Смолл вырулил на взлётно-посадочную полосу. Фюзеляж дрожал; рёв усилился до точки, в которой слышна была только рация в шлеме. Птица двинулась вперёд, в темноту, и плавно оторвалась от земли. Мимо в тумане неуловимо промелькнули огни и исчезли. Если б не тусклые огоньки панели управления, они бы оказались в полной темноте.

Смолл потел, но не от жары. Дело предстояло трудное.

Он получил от Никелса пеленг и поднялся на высоту 6000 футов. Чёрные облака закрывали небо над ним. Внизу, невидимые, но ясные в его воображении от бесчисленных дневных полётов, лежали равнины со слоновой травой, бамбуком и медлительными ленивыми реками. Потом появились горы.

– Попробуй связаться с 'браво' на их ротной частоте, – сказал Смолл Никелсу по внутренней связи. Он напрягал зрение и пытался рассмотреть хоть что-нибудь знакомое, чтобы определиться, как близко от земли он летит – как близко от смерти.

' 'Большой Джон-браво', 'Большой Джон-браво', это 'Трещотка-один-восемь'. Приём'. Тишина. Может быть, тупые ворчуны не знают, что Группа сменила позывной с 'Сороки', – стандартная оперативная процедура, чтобы заставить гуков ломать голову. Смоллу не нравился позывной 'Трещотка'. Звучало слишком жеманно. Он был не в настроении жеманиться.

– 'Большой Джон-браво', 'Большой Джон-браво', 'Трещотка-один-восемь'. Приём.

Раздался треск электропомех. 'Они должны нас услышать, – сказал Никелс. – Слишком слабый сигнал, чтобы достать нас на их ротной частоте'.

Смолл глянул на измятую карточку на притороченном к ноге планшете. Он переключился на батальонную частоту, зная, что батальонный оператор наверняка пользуется большой параболоидной антенной. ' 'Большой Джон-браво, 'Трещотка-один-восемь'. Приём'.

Голос Релсника, усиленный антенной 292-й радиостанции, раздался из черноты в шлемах пилотов: ' 'Трещотка', это 'Большой Джон-браво'. Слышим вас 'локо-коко'. Как слышите? Приём'. Смолл улыбнулся, услышав 'локо-коко' в качестве 'чётко и ясно'. Для него это было в новинку. На прошлой неделе было 'лимон и кока-кола'. Двумя неделями ранее – 'ликети-клит'.

– Слышу тебя хорошо. Только не знаю, где вы, чёрт возьми, находитесь. Приём.

– Мы на Маттерхорне, сэр. Приём.

Смолл отпустил проклятие под нос. Чёртовы дети с блядскими рациями. Где этот чёртов ФАК-чувак? Он глубоко вдохнул, чтоб сдержать свою раздражительность и страх. 'Я знаю, что вы на Маттерхорне, 'браво'. Я говорю о том, что я вас не вижу. Там охренительно темно. Включите проклятый свет'.

Наступила долгая пауза. В рации зазвучал другой голос: ' 'Трещотка', это 'браво-шесть'. Нас весь день обстреливают миномёты, и нам бы очень не хотелось зажигать огни. Приём'.

А мне бы очень не хотелось летать вслепую в проклятых горах, подумал про себя Смолл. Он знал, что в последнее время 'браво' сильно потрепали. 'Какой там у вас потолок? И где ваш авианаводчик? Приём'. Снова наступило молчание. Положись на грёбаного ворчуна, и ты не узнаешь, какова нижняя граница облаков.

Ответ был скорее похож на вопрос: 'Сто пятьдесят футов, 'Трещотка'? Приём'.

– Блядь.

В тускло освещённой кабине два лётчика переглянулись. Сто пятьдесят футов при скорости в 100 миль в час пролетаются меньше чем за секунду.

В рации раздался голос Фитча: 'Мы слышим ваши шумы, 'Трещотка'. Вы от нас в направлении 'сьерра-эко'. Пеленг один-четыре-ноль. Можете перейти на частоту роты? Приём'.

– Принято. Увидимся. Приём.

Смолл немедленно скорректировал направление вертолёта и перевёл переключатели частот на частоту 'браво', освобождая батальонную связь для другого радиоэфира.

Они снова вышли на связь. 'Дадите мне сигнал, когда я пролечу над головой. Хорошо? – радировал Смолл. – Как я иду по курсу? Приём'.

– По-прежнему 'сьерра-эко', – ответил Фитч. – Так держите. Приём.

В темноте кабина освещалась то красным, то зелёным. Смолл представил себе, как воображаемый 'браво-шесть' где-то там книзу, в грязном окопе, старается расслышать слабое дребезжание газонокосилки, которое означает жизнь или смерть для раненого бойца. Рация выплюнула 'Позиция!' Смолл немедленно выполнил разворот, но видел только черноту.

– Я ни хрена не видел, 'браво'. Приём, – радировал Смолл в ответ, уже выравнивая вертолёт горизонтально и возвращаясь на место, в котором услышал 'позиция!', и всё время следя за альтиметром и индикатором тангажа и крена. – Как высоко над вами мы, по-вашему, были? Приём.

Опять долгая пауза. Опять неуверенный ответ: 'Шестьсот футов? Приём'.

– У нас есть здесь другие грёбаные горы, о которых надо помнить? – рявкнул Смолл Никелсу.

Никелс ответил незамедлительно: 'Донг-Са-Муи, высота пять тысяч сто футов. Примерно в двух километрах на северо-восток. От Маттерхорна до него четыре километра'.

Смолл что-то буркнул себе под нос.

Он запросил ворчунов воспользоваться артиллерийскими трассирующими снарядами. Они осветили только туман.

– Что там за херня случилась с вашим тяжелораненым, 'браво'? Приём, – рассеянно спросил Смолл, стараясь придумать, как поступить.

– Ему оторвало обе ноги. Приём.

Зачем же беспокоиться?

– Не могу найти вас, говнюки, без огней на посадочной площадке. Есть возможность как-нибудь их укрыть? Приём.

Снова тишина. 'Мы могли бы положить сухое горючее в каски. Приём'.

Господи, грёбаный ворчун, который может думать. Нихрена себе чудо. 'Хорошо. Установите их в двадцатиметровый круг. Понятно? Радиус десять метров, не меньше. Иначе я не пойму, как высоко я над грёбаной штукой. Приём'.

Наступило ожидание. Затем снова заговорил 'браво-шесть': ' 'Трещотка', диаметр будет тринадцать с половиной метров. Остальная территория заминирована, и мы не можем её гарантировать. – Пауза и треск: Фитч нажал на кнопку на трубке. – Но если вы хотите рискнуть, то и мы рискнём и выставим круг. Приём'.

Смолл переключился на внутреннюю связь и заговорил с Никелсом: 'Заминирована? Как тебе нравится эта срань? Они хотят, чтобы я уселся на верхушку вонючей горы в темноте, при грёбаном тумане, а проклятая площадка заминирована? И всё для того, чтобы вытащить несчастного засранца, который, скорее всего, так и так помрёт. Ну, так вот: я бы попробовал. Господи боже. Обе херовы ноги'.

– Это лучше, чем оба яйца.

– Не уверен. Что он будет делать, вернувшись домой? Трахать дыни остаток дней своих? – Смолл старался представить, как будут смотреться тринадцать с половиной метров по сравнению с двадцатью, старался вообразить себе это, как будто если б увидел, то сразу бы сообразил, как высоко он над посадочной площадкой.

– Ладно, 'браво'. Оставьте мины в покое, не рискуйте, но сраный круг всё-таки выложите. Я не могу болтаться здесь всю ночь. И когда я скажу 'зажигай Вилли Пита', мне будет наплевать, долбят ли вас миномёты, – вы зажжёте грёбаного 'Вилли Пита'. У вас он есть? Приём. – 'Браво-шесть' отвечал, что есть.

Они собрали таблетки сухого горючего со всей роты и положили их в каски по кругу вокруг Джексона и двух санитаров. Когда лётчик дал команду, Китаец и Шулер побежали от каски к каске, зажигалками поджигая горючее. Вокруг Джексона образовался круг голубого света, призрачный в тумане, и каски скрывали мерцающее голубое пламя со всех сторон кроме направления прямо вверх.

Огромный вертолёт завис в нескольких футах над головами. Струя воздуха от винта опрокинула две каски, и тёмные фигуры метнулись спрятать два куска горючего, забрасывая их назад в каски голыми руками.

Меллас слышал, как лётчик бормотал по рации: 'Господи, 'браво'. Я сразу над вами, говнюки. Хорошо, заходим на посадку. Готовьте парня. Я вижу ваше горючее. Приём'.

– Ты веришь в это, Никелс? – сказал Смолл, переходя на внутреннюю связь. – Я только что сказал 'Вижу ваше горючее'. – Вот дерьмо, подумал он про себя, тринадцать с половиной метров.

– Ладно, 'браво', захожу на посадку, – радировал он. – Зажигайте 'Вилли Пита', как скажу. Приём. – Смолл посмотрел через плечо в темноту за вертолётом, но смутный круг снова потерялся в облаках. Ничего не видя, он скорее чувствовал, чем пилотировал, что большая птица вот-вот сядет в зону посадки, так он запечатлел эту картинку слабых голубых огоньков в голове. Он снова медленно выровнял вертушку и пошёл вниз на прежнее показание альтиметра. Изменил шаг винта и угол тангажа. Вертолёт один ревел в черноте.

Внезапно, как болотный призрак, появилась колеблющаяся голубая округлость, и, двигаясь быстро, слишком быстро, стала превращаться в круг, меняясь слишком, блядь, быстро, слишком, блядь, быстро. 'Давай, мать вашу! Давай!' – заорал Смолл.

– Давай! – заорал Фитч, и Поллак рванул чеку на гранате белого фосфора и бросил её на площадку. Яркий белый свет ударил по глазам бойцов. Огромная кружащаяся чёрная масса врезалась в площадку со страдальческим визгом гнущегося металла. Передние колёса покатились вперёд, и птица зашаталась из стороны в сторону, зарываясь носом, подруливая на неустойчивых колёсах, повёрнутых крутящим моментом лопастей. Потом она накренилась набок и остановилась; заднюю рампу заело.

Командир экипажа, крича, высунулся наружу над стволом пулемёта 50-го калибра. Санитары-носильщики сунули Джексона внутрь сквозь узкий проход и передали бутылку с плазмой бортовому стрелку. Фредриксон и Шеллер, устроив безопасно Джексона, выбрались назад и спрыгнули в грязь, когда лопасти вертушки уже набирали обороты. Фредриксон подхватил два окровавленных предмета и забросил в боковой проход: это были ботинки Джексона, в которых ещё оставались его ступни.

На горящий фосфор посыпались мины. Вертолёт скользнул по площадке и исчез, спрыгнув с горы в темноту. 'Убирайтесь с грёбаной вершины!' – без надобности кричал Фитч. Все и так бежали в укрытия. Шулер попытался потушить горящий фосфор. Тот развалился на несколько кусков, и Шулер взвыл от боли, когда один из них прожёг ему в ноге дырку. Фосфор прошёл сквозь мышцу, и только кость смогла его остановить.

Остаток ночи Меллас всё старался понять, почему Джексон потерял обе ноги, в то время как он сам, казалось, отскакивал от одного непрямого попадания к другому. Он чувствовал, что каким-то образом перехитрил судьбу. И тихо смеялся. И что же ему делать, встать и погибнуть, чтобы загладить вину перед мёртвыми и покалеченными?

Он думал о джунглях, вновь вырастающих вокруг, чтобы прикрыть шрамы, которые они нанесли. Он думал о тигре, убивающем, чтобы есть. Зло ли это? А муравьи? Они ведь убивают. Нет, джунгли – не зло. Они бесстрастны. И таков весь мир. Следовательно, зло должно быть отрицанием чего-то, что привнёс в этот мир человек. В конце концов, это оно заботится о том, что делает мир доступным для зла. Забота. А потом забота врётся на куски. Все умирают, но не всех это заботит.

Мелласу пришло в голову, что он может создать вероятность добра или зла через заботу. Что может свести на нет равнодушный мир. Но, поступив так, он сам раскроется для боли и будет наблюдать, как мир взорвётся. Его убийства в тот день не были бы злом, если б мёртвых солдат не любили их матери, сёстры, друзья, жёны. Меллас понял, что, разрушая ткань, связывавшую этих людей, он участвовал в злодеянии, но это же зло поразило и его. Ещё он понял, что его участие в злодеянии есть результат бытия человеком. Быть человеком – это он мог делать лучше всего. Без человека не было бы зла. Но не было бы и добра, не было бы ничего нравственного, поставленного над миром фактов. Люди в ответе за это всё. Он засмеялся космической шутке, но ему стало горько.

На следующее утро Меллас выполз из окопа, чтобы сделать обход периметра. Он двигался от окопа к окопу и шутил, стараясь поддержать ребят. Он отпустил шутку в адрес Шулера за то, что тот пытался ухватить пылающий фосфор голыми руками. Шулер показал ему средний палец, но был доволен, что Меллас оценил его жертву. Некоторые ребята уже вскрывали сухпайки небольшими консервными ножами, висевшими рядом в армейскими жетонами. Другие готовили кофе. Несколько человек рыли яму в стороне от окопов, чтобы откладывать в неё фекалии.

Вокруг Мелласа хребты и вершины ясно возвышались на фоне светлеющего неба. Джунгли в долине внизу ничем не отличались от джунглей, в которые он окунулся здесь впервые: молчаливые, серо-зелёные, одновременно и древние, и вечно юные. Но в них больше не было тайны. В них текут реки, которые он переходил вброд и в которых сражался. В них стоят холмы, подходы к которым и чьи контуры он изучил до мельчайших подробностей; растут бамбуковые чащи, которые, порубленные и поваленные, уже снова начинают подниматься. И в них есть тропа, которая уже начинает зарастать и скоро исчезнет совсем. Наступил ещё один обычный день в мире фактов. Но он был другим, потому что тайна уже была приоткрыта и Меллас смотрел на вещи по-другому.

Он остановился у КП справиться о Джексоне. Фитч сказал, что тот был ещё жив.

Четыре 'Фантома' проревели над вершиной, сотрясая рассвет шумом; заработала и артиллерия в долине к северо-западу. 'Это подготовка для 'Летящей обители-килоу', – пробурчал Фитч, не обращаясь ни к кому в особенности. Вскоре четыре вертолёта СН-46 показались в долине к северу. На КП все слушали частоту 'килоу' и слышали, как командир ведущего взвода доложил, что зона высадки десанта свободна от противника.

– Гуки улепётывают, – объявил Поллак. Все улыбнулись. Меллас, тем не менее, догадался, что задача 'кило' будет состоять в том, чтобы оседлать пути отхода. Дел у них окажется невпроворот.

К ним присоединился Хок, и Фитч пустил свой кофе по кругу. Они решили устроить новую зону высадки между Маттерхорном и Вертолётной горой, подальше от глаз наблюдателей СВА, чтобы эвакуировать ходячих раненых, таких как Меллас. Меллас передал взвод Шулеру, ему помогли спуститься на новую площадку, где он и свалился.

Он лежал там в полузабытьи. В его мозгу проплывала Анна, и он просыпался, чтобы почувствовать невидимое солнце на лице или прохладный туман – и пустоту и тоску по ней, каких никогда не испытывал. Но он понимал, что бесполезно мечтать о том, чтобы восстановить отношения, то есть в любом случае, впереди предстояли ещё целые месяцы. Есть в Сиднее белые девушки. Круглоглазые. Может быть, он отправится в глушь. Не тихую ферму с овцами. Может быть, он там влюбится. Может быть, спасёт свой глаз. Всё казалось частью круга, когда он смотрел в серую пустоту над собой и слышал плеск далёких волн на тёплом берегу, чувствовал, как солнце поднимает вверх его тело, подобно испаряющейся дождевой воде.

Потом он вспомнил о мече Ванкувера, который до сих пор оставался в блиндаже КП на Вертолётной горе. Для верности он взял с собой двоих ходячих раненых.

В маленьком блиндаже Стивенс стоял на дежурстве. Рабочая команда как раз заканчивала блиндаж побольше для группы КП. Меллас видел, как полковник и Третий разговаривают с Бэйнфордом, поглядывая на что-то к северу, развернув карты. Он кивнул Стивенсу во мрак, пробрался в угол и вытащил меч.

– Это твоё, Меллас? – с удивлением спросил Стивенс.

Меллас долго смотрел на него. 'Я не знаю, – наконец, сказал он. – Я на самом деле не знаю'.

– Угу. Тогда ладно, – сказал Стивенс. – Вы, парни, вчера проделали нелёгкую работу.

Глядя на Стивенса одним глазом, Меллас подумал, что принимал способность видеть за что-то само собой разумеющееся. Теперь же одним глазом он видел Стивенса по-другому. Он не мог сердиться на Стивенса за замечание. Стивенс был просто Стивенсом, винтиком в механизме, и старался быть любезным. И Меллас был просто Мелласом, другим винтиком, и решил не злиться. Ему не очень нравилось быть винтиком, но так уж вышло. Он улыбнулся своему внутреннему диалогу. 'Спасибо', – сказал Меллас.

Он вернулся на площадку и уснул, положив меч рядом с собой.

Кто-то пинал его по ботинку. Меллас открыл здоровый глаз. Его охватил страшный гнев за беспокойство. Это был Маккарти. Рота 'альфа' извивалась через маленькую посадочную площадку. 'Просыпайся, глупый ублюдок, – сказал Маккарти. – У меня вечность ушла на то, чтоб отыскать тебя с этой твоей грёбаной повязкой на лице'.

Меллас, улыбаясь, снизу протянул руку Маккарти. Радист Маккарти нетерпеливо курил. 'Куда это вы, блин, направляетесь?' – спросил Меллас.

– На запад. Второй батальон двадцать четвёртого полка занял блокирующую позицию на оси долины со стороны Лаоса. Мы будем молотом. Рота 'чарли' прямо сейчас двигается от нас с севера. Сегодня они вас выведут. – Он помолчал. – Хреново вам пришлось, ребята, а?

– Угу, – согласился Меллас. – Хотя ничего необычного. 'Незначительные потери' – так, я думаю, скажут об этом на родине. Всё, что нужно, – это доложить о заварухе как о батальонной операции, и потерянный процент снизится до ничтожного. Кто будет удерживать Маттерхорн?

– Тебе-то какое дело? Ты будешь кататься на борту 'Убежища', прельщая круглоглазых сестричек. Может, мы ещё устроим 'загадочный тур', когда закончится эта грёбаная операция.

– Кто удерживает грёбаный Маттерхорн? – допытывался Меллас, приподнявшись на локтях, его здоровый глаз задёргался.

Маккарти пожал плечами. 'Никто', – сказал он.

Меллас откинулся на землю и уставился в небо. Никто. Наконец, он сказал: 'Будь осторожен, Мак'.

– Не беспокойся обо мне, – сказал Маккарти.

Меллас посмотрел на него. Оба знали, что Маккарти днём предстоит идти в бой, а Мелласу – в тот же день покинуть всё это. Свершился ещё один поворот круга, ещё один утомительный, судорожный цикл, при котором если не Меллас, то будет Маккарти, а если не Маккарти, то кто-нибудь другой, подобный Маккарти, – снова и снова, подобно отражениям в зеркалах парикмахерской: всё глубже и глубже, всё меньше и меньше, искривлённые временем и расстоянием до неузнаваемости, но всегда повторяющиеся, всегда одни и те же. Меллас подумал, что если разбить одно из этих зеркал, что мука прекратится, и его оставят в покое, и он сможет уснуть. Но зеркала – это только мысли, иллюзии. В реальности был Маккарти, с приятельским лицом стоявший над ним, его радист, нетерпеливо жаждущий отправляться уже в путь, потому что придётся прибавить скорости, чтобы нагнать взвод.

– Удачи, – сказал Меллас.

Маккарти помахал рукой и потащился за своим радистом. Он обернулся и снова помахал. А Меллас думал: 'Только не погибни, чёрт тебя подери, только не дай им себя убить'.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Санитарный вертолёт летел на восток. Он миновал белый пляж и полетел над Южно-Китайским морем. Наконец, внизу появилось белое судно с большими красными крестами на надстройке и корпусе. Вертушка, хлопая лопастями по воздуху, задрала нос и села на палубу. Внутрь лезли санитары и вон выносили на носилках раненых. Медсестра держала в руках список на планшете, сверяя санитарные бирки и раны. Она быстро сортировала раненых по группам. Тяжелораненых относили в сторону, в то время как у легкораненых забирали оружие, снимали с них ботинки и одежду и быстро уносили внутрь корабля.

Сестра взялась за бирку Мелласа, даже не взглянув на него. 'Со мной всё в порядке, – сказал он. – Вон тем парням гораздо хуже, чем мне'.

– Позволь мне самой делать сортировку, морпех. – Она посмотрела не его бинты. У неё было грубое красное лицо, маленькие глазки, казавшиеся воспалёнными от недосыпа, и толстые брови. Волосы заплетены в две короткие жёсткие косички. – Первыми идут те, кто наверняка поправится, – сказала она. Меллас догадался, что идея состоит в том, чтобы как можно большее количество солдат вернуть в строй.

– Что это? – спросила она, указывая на меч Ванкувера.

– Это от моего друга.

– Всё оружие, морпех, – сказала она, потянувшись к мечу.

– Я лейтенант.

– Прошу прощения, – последовал саркастический ответ. – Послушайте, лейтенант. Я занята. Всякое оружие сдаётся – даже глупые сувениры.

– Хрена лысого это сувенир.

– Что вы сказали, морпех? Вы ведь знаете, что разговариваете с лейтенантом ВМС США, не так ли? – Это звание равнялось капитану морской пехоты.

– Слушаюсь, мэм. – Меллас небрежно взял под козырёк, слегка изогнув руку. – Как мне знать, что я получу его назад? – спросил он, отдавая честь и ожидая, что она ответит ему тем же.

Сестра уставилась на него. Потом закричала через плечо: 'Белл, возьми оружие у бойца'.

– Я сказал вам…

– Подчиняйтесь приказам, лейтенант, иначе я доложу о вашей заднице. – Она двинулась к следующему бойцу: прочитала бирку и что-то записала на планшете.

Подошёл Белл, госпитальный санитар, и взял меч. Он оценивающе осмотрел его.

– Как мне узнать, что я получу его назад? – снова спросил Меллас.

– Вы его заберёте, когда получите приказ возвращаться на берег, сэр.

– Мне нужна расписка.

– Сэр, вы задерживаете весь процесс. У нас тут морпехи двадцать четвёртого полка в полном дерьме, а вы…

– Я сам из морпехов двадцать четвёртого полка. Мне нужна грёбаная расписка.

– У нас нет форм расписок для мечей, лейтенант. Он будет храниться вместе с винтовками. С ним всё будет нормально.

– Троим моим парням пришлось заплатить за свои винтовки, потому что какой-то урод из ВМС продал их гукам. Мне нужна расписка и немедленно.

Белл оглянулся, ища помощи. Заметил медсестру и пошёл к ней. Меллас видел, как она поджала губы и что-то сказала Беллу. Белл вернулся: 'Вам придётся подождать, сэр. Лейтенант говорит, что пока занята'.

Когда последние носилки исчезли во внутренностях корабля, сестра, держась строго, подошла к Мелласу. 'Итак, в чём проблема, лейтенант?'

– Мэм, лейтенант хотел бы получить расписку за оружие лейтенанта, мэм.

– Расписку. Понятно. – Она заглянула в планшет. – Меллас, второй лейтенант, рота 'браво', первый батальон, двадцать четвёртый полк МП. Правильно?

– Так точно, мэм, – ответил Меллас.

– Я отдам вам прямой приказ, второй лейтенант Меллас, а санитар Белл будет свидетелем. Если приказ не будет выполнен, я отдам вас под арест за неподчинение прямому приказу. Это ясно?

– Так точно, мэм, – сказал Меллас, стиснув зубы.

– Лейтенант Меллас, отдайте ваше оружие, вот этот меч, санитару Беллу и несите задницу в офицерскую палату. Если через десять секунд вы не сдвинетесь, я отдам вас под арест. В любом случае я доложу о вас как о нарушителе сортировки.

Меллас понял, что машина осилила его. Он отдал Беллу меч.

В офицерской палате другой санитар забрал у Мелласа вонючую форму, но Меллас оставил себе ботинки. Он привязал их к торцу кровати и уставился на санитара. Поняв, что ботинки в безопасности, он нашёл таз, наполнил его тёплой водой и со вздохом опустил в неё ноги. Чуть позже голос санитара вернул его к реальности: 'На обработку раны, лейтенант', – сказал он. Меллас неохотно вынул ноги из таза.

Его положили на каталку и повезли вглубь корабля. Ему дали местную анестезию, и он наблюдал, как из ног извлекают металл, грязь и остатки ткани, как отсекают мёртвую плоть, зачищают и перевязывают осколочные раны. 'Всё остальное само выйдет', – сказал хирург, уже вчитываясь в следующий случай в списке и вытирая руки. Санитар привёз Мелласа назад к койке. Ему пришлось разбудить Мелласа, чтобы уложить в постель.

Он резко проснулся от того, что услышал своё имя; сердце колотилось. Он хватал ртом воздух и бешено осмотривался здоровым глазом, ища источник опасности. Медицинская сестра с рыжими волосами, чьё имя 'Элскед, К.Е.' читалось на именном бейджике, стояла над ним. Так же как и у сортировочной сестры, у неё было две лычки лейтенанта ВМС. Она была кратка: 'Вам нужно быть в операционной через пять минут, лейтенант. – Она посмотрела на перевязанные ноги. – Вы сами сможете дойти или вам помочь?'

– Что более эффективно, – ответил Меллас. Он сполз с койки и пошёл на негнущихся ногах. Она шла впереди по коридору, время от времени оборачиваясь, чтобы посмотреть, не отстал ли он.

Меллас ловил каждое её движение, замечая, как бёдра и контуры лифчика проступают под хрустящей белой синтетической тканью платья. Он страстно желал догнать её и прикоснуться, соединиться с кем-то мягким, с кем-то, от кого пахнет чистотой и свежестью, с кем-то тёплым. Он хотел поговорить с кем-нибудь, кто знает, каково ему сейчас, кто мог бы объясниться с заблудшей и одинокой частью его души. Ему хотелось женщины.

Сестра направила двух санитаров подготовить Мелласа на операционном столе. Она не смотрела ему в глаза. Меллас пожалел, что прислан в такое место, где внезапное желание не получит удовлетворения. Она думает, что всё, что мне нужно, это воткнуть в неё, с горечью подумал он. Конечно, мне этого хочется, но есть кое-что посущественней. Он громко рассмеялся.

– Что смешного? – спросил один из санитаров, подвигая большой механизм, спускающийся с устроенной над головой балки. Он осторожно установил его над лицом Мелласа.

– Между движением и ответом, между влечением и содроганием падает тень (Т.Элиот, 'Полые люди', перевод А.Сергеева. – Прим.пер.), – сказал Меллас. Он попробовал улыбнуться.

Рыжеволосая медсестра обернулась и внимательно посмотрела на него.

Его взяли за плечи, вошёл пожилой доктор. Он внимательно воззрился на глаз Мелласа и ввёл ему анестезию. Сестра промыла глаз, убрав грязь и порох, смешавшиеся с мазью, которую втёр Фредриксон. Осколок распорол Мелласу веко. Другой осколок вонзился в кожу над переносицей и застрял в черепе. Мелласа охватил страх того, что должно было случиться. Он смотрел вверх на большой чёрный механизм на балке. Большие толстые стеклянные линзы и иглы из нержавеющей стали около шести дюймов в длину с очень острым концом. Машина замигала линзами и увеличила глаза доктора, изучающие его. Затем линзы засветились ярким светом, который, казалось, проник в самый мозг Мелласа. Стальная игла выдвинулась из световой дымки, и доктор стал вращать рукоятки настройки, которые задв?гали иглу. Руки рыжей медсестры крепко держали лоб и грудь Мелласа. Игла вошла в глаз Мелласа. Он держался за каталку и старался не закричать.

Мало-помалу все обломки и чешуйки неисправной гранаты были убраны из глаза Мелласа. Потом на веко врач наложил два стежка.

– Вам невероятно повезло, лейтенант, – сказал доктор, снимая марлевую повязку. – Два из этих осколков прошли в микронах от зрительного нерва. Вы могли потерять глаз. – Он вернул машину на место. – Около недели вы не будете нормально видеть. Немного похoдите с повязкой, но сможете вернуться в свою часть примерно через неделю. – Он отвернулся и начал мыть руки. Меллас чувствовал себя так, словно ему только что сообщили о его собственном повешении. Его отвезли назад, и он заснул.

Проснувшись, Меллас выбрался из жёстких простыней и заковылял к коридору. Холодная сталь под ногами вибрировала от работы судовых двигателей. Он окликнул проходящего санитара и спросил, где располагаются рядовые. Ему указали направо, и он захромал туда. В палате он нашёл Джексона и ещё десяток раненых морпехов, все с капельницами. Джексон не спал и, прислонившись головой к изголовью кровати, смотрел в переборку; ноги его были укрыты одеялом. Выпуклости на одеяле на месте ступней отсутствовали.

Вдруг Мелласу расхотелось, чтобы Джексон его видел. Захотелось уйти и вычеркнуть Джексона из головы.

К Мелласу подошёл санитар: 'Могу я помочь вам, э…'

– Лейтенант, – закончил за него Меллас. – Я пришёл навестить одного из моих бойцов.

– Сэр, у нас не полагаются посещения кроме промежутка между четырнадцатью и шестнадцатью ноль-ноль. Эти парни пока ещё в довольно критичном состоянии.

Меллас посмотрел на санитара: 'Док, он был моим радистом'.

– Если войдёт одна из грёбаных медсестёр, то я вас не видел, – сказал парень и отошёл в сторону.

Меллас подошёл к койке. Джексон слегка повернул голову и снова отвернулся.

– Привет, Джексон. Как дела?

– А вы как, нахрен, думаете?

Меллас вздохнул и кивнул головой. Он не знал, что сказать. Было ясно, что Джексон не хочет его видеть.

– Послушайте, лейтенант, просто идите отсюда на хер.

Остальные морпехи, которые прислушивались с соседних коек, углубились кто в чтение, кто в игру со штрипками на голубых пижамах.

Меллас, тоже в пижаме, одиноко стоял и чувствовал себя голым. Он показался себе каким-то просителем у обрубков Джексона. 'Джексон!'

Джексон снова повернул голову и холодно посмотрел на Мелласа.

– Джексон, я… – Меллас старался сохранять достоинство, чтобы не сломаться на виду у всех. – Джексон, мне жаль, что это с тобой случилось.

Джексон отвернулся к переборке. Его губы задрожали. 'Я потерял ноги, – сказал он, голос его пресёкся. Он застонал. – Я потерял мои ноги. – Он обернулся к Мелласу. – Кто будет трахаться с безногим? – Он закричал в голос и совсем расклеился. – Кто будет трахаться с проклятым арбузом?'

Меллас отступил на пару шагов, качая головой и чувствуя, что сделал что-то не то, раз остался цел, раз отключился тогда и позволил Джекону проверять за себя окопы. Он жаждал прощения, но его не было. Джексона заколотило, он закричал. Примчался санитар, стал укладывать его и вколол в бедро иглу. 'Вам лучше уйти отсюда, лейтенант', – сказал санитар.

Меллас похромал в коридор. Он слышал приглушённые крики Джексона до тех пор, пока лекарство не подействовало; потом медленно побрёл в офицерскую палату.

Он всё время спал; просыпался, только чтобы поесть. Когда он снова набрался храбрости, чтобы навестить Джексона, то увидел, что на его койке лежит другой. Самого Джексона отправили в Японию.

Между перевязками Меллас подолгу принимал душ, несмотря на призыв ВМС мыться быстро. Потом снова спал. Время от времени он видел медсестру из сортировки. Они старательно избегали друг друга. Он также видел, как рыжеволосая сестра входила и выходила из палаты. Он не мог не смотреть на неё. К его неудовольствию, она, казалось, была в хороших отношениях с сортировочной сестрой.

Он старался вовлечь рыжеволосую сестричку в разговор, но было понятно, что она на дежурстве и имеет мало времени для болтовни. Она была вежлива и временами одаривала тёплой улыбкой после осмотра его глаза. Вскоре они уже обменивались короткими фразами. Он узнал, что она тоже родом из маленького городка, но в Нью-Гэмпшире, и что им обоим нравится собирать ежевику. Хотя он и был ей благодарен за мимолётные разговоры, ему хотелось, чтобы она обняла его своими руками и прижала к себе так сильно, чтобы показалось, будто они проникли друг в друга. Но сбыться этому было не суждено.

За пару дней раны перестали кровоточить, и ему предложили принимать пищу в офицерской столовой. Он согласился.

В старых ботинках и свежей униформе он нерешительно прошёл внутрь отполированного деревянного интерьера; золотая лычка второго лейтенанта сияла на воротничке. Официанты-филиппинцы наносили последние штриха на скатерти. Столы были убраны сверкающим серебром и белым фарфором. Меллас посмотрел на свои побитые ботинки, попирающие покрытую коврами палубу. Один из филиппинцев отвёл его к столику на восемь человек, в центре которого стоял канделябр с четырьмя зажжёнными свечами. Он сел. Остальные стулья заняли медсёстры, их было семеро.

Вблизи от этих женщин сердце Мелласа стучало от радости. Он старался сдерживать своё возбуждение потиранием рук над скатертью. Некоторые из сестёр пытались заговорить с ним, но он не смог отвечать разумно. Он лишился дара речи. Всё, что он мог, это запихивать еду в рот, смотреть на них и смеяться. Разговор шёл о военных магазинах в Маниле и Сасебо, о поездках в Тайбэй и Куала-Лумпур. Одни отпускали намёки в адрес офицеров-мужчин, другие смеялись.

Мелласу хотелось коснуться их. Хотелось дотянуться через стол и положить руки на их сердца и на груди. Он хотел склонить голову к ним на плечи, вдыхать запах их кожи и впитывать их женственность.

Но они были старше его и по возрасту, и по званию. Они тоже чувствовали себя неуютно, предполагая, что у него стояк. Это была правда, но не вся. Временами их разговор между собой становился не таким натянутым, скакал вокруг и через него, игнорируя проблемы и возможности, вызванные тем фактом, что они были женщинами, а он – мужчиной. Наконец, они извинились и оставили Мелласа одного. Официанты-филиппинцы убирали со стола. Один из них принёс ему свежий кофе.

Он увидел, как кто-то поднимается из-за стола на другом конце зала. Это была рыжеволосая медсестра. Она, казалось, засомневалась, но потом направилась к столу Мелласа.

– Не против, если я присяду? – спросила она.

– Прошу, – ответил Меллас. Он хотел было сочинить шутку про семь пустых стульев, но не смог.

– Как глаз? – Она села и, осматривая повязку, наклонилась к нему.

– Нормально.

– Любишь кофе, да? – спросила она и приветливо улыбнулась. Волосы, которые обычно были собраны на макушке, она распустила. Они почти падали ей на плечи.

Меллас расцвёл. Он пустился в подробностях описывать, как готовится кофе на взрывчатке С-4. Оба заговорили о доме, о том, как росли в своих городках. Она пошутила над тем, как он переиначил Элиота перед операцией на глазу, а потом сказала: 'Почему-то я почувствовала себя тенью'.

Меллас прочистил горло и шаркнул ботинками по ковру под стулом: 'Ну, не совсем так. Я говорил о том, что ты была как бы частью всего этого. Ты действительно хочешь знать?'

– Конечно. – Она улыбнулась, словно говоря: 'Мы все здесь взрослые люди'.

– Там, в лесу, – сказал он, – сначала взрыв, а потом – всхлип. После оказываешься здесь, а тут один всхлип и никакого взрыва. – Он тут же пожалел о своей попытке казаться умным.

– Не очень-то смешно, – сказала она.

– Ты права, – сказал Меллас. – Прости. – Он помолчал. – Я просто устал быть вежливым, если ко мне относятся как к сексуальному маньяку.

– Ты думаешь, мы не устали от того, что каждый мальчишка, прибывающий сюда из джунглей, грезит о нём, страдает о нём?

– То есть о сексе.

– Не думала, что мне нужно по буквам произносить его для тебя.

– Нет, я сам неплохо могу его назвать. Слушай: эс-е-ка-эс. Правильно?

Она насмешливо улыбнулась: 'Умный какой'.

– Угу. Умный. – Он уставился на кружку с кофе. – Ведь это именно то, чего хочет мужественный ягуар, разве не так? – Он поднял голову и посмотрел на неё. Он увидел Вилльямса, висящего на жерди. – Ведь это так естественно, да?

– Конечно, – сказала медсестра, уже по-доброму.

Её спокойное, доброе 'конечно' убедило Мелласа, что он разговаривает с человеком, которому не всё равно. Слово остудило злость на то, что его воспринимают как угрозу; на собственную неспособность сказать ей, что он просто хочет подружиться. Он уставился в кружку.

Она откинулась назад и вопросительно смотрела на него.

– Они знают, что не могут иметь эс-е-ка-эс, потому что рядовые не трахают офицеров, – сказал Меллас. – Может быть, всё, чего они хотят, это чтобы рядом была женщина, а не фиговые мужчины со своими липовыми россказнями. Они просто хотят, чтобы им улыбнулась настоящая женщина и поговорила с ними, как с настоящими людьми, а не с животными.

– Ты бы смотрел на это по-другому, если бы встал на наше место, – сказала она.

– И ты бы смотрела на это по-другому, если б встала на наше, – ответил Меллас.

– Это точно, – сказала она. Она посмотрела ему в глаза и мягко улыбнулась. – Послушай, я не хотела быть ханжой. – Он отметил, что у неё зелёные глаза.

Меллас видел, что она старается настроиться с ним на одну волну. Он растаял и улыбнулся в ответ.

– Ты должен понять, чем мы здесь занимаемся, – сказала она. Она потянула было руку к нему по столу, но удержалась и положила обе ладони на чашку с кофе. – Мы чиним оружие. – Она пожала плечами. – Вот сейчас ты – неисправная система наведения для сорока винтовок, трёх пулемётов, нескольких миномётов и артиллерийских батарей, для трёх калибров корабельных орудий и четырёх видов штурмовиков. Наша задача – починить тебя и вернуть в строй как можно скорей.

– Я знаю. Но вот прямо сейчас я что-то не очень себя ощущаю оружием.

– А ты думаешь, я часто себя ощущаю механиком? – парировала она. Потом смягчилась. – Не из-за того я стала медсестрой. – Она обхватила лоб ладонями и поставила локти на стол. – Я так устала от всего. – Она посмотрела на него, уже более не медсестра ВМС, а просто уставшая молодая женщина. – Так много ребят поступает на борт, – наконец, сказала она. – Они одиноки. У них боль. Они страшатся смерти. – Она помолчала. – А мы можем только штопать тела. От всех остальных, – она подыскивала слово, – э, предметов мы стараемся держаться подальше. Это непросто.

– Точно так, – сказал Меллас. Она всколыхнула чувства, что он испытывал до начала обеда. Он боялся, что ляпнет что-нибудь не то – и она уйдёт, поэтому не сказал ничего.

Она прервала молчание: 'Тебя снова отправляют в джунгли, да?'

Меллас кивнул.

Она вздохнула: 'Похоже, я хорошо делаю свою работу, раз её результат – отправка тебя назад, в бой'.

– Вот так положеньице…

– Ничего общего с возвращением в лес.

Меллас снова ей улыбнулся. Он чувствовал, что его понимают. Чувствовал, что может с нею говорить.

– На сей раз всё по-другому, – сказал он. – Я знаю, для чего иду. – Он сглотнул, поднял голову и коротко выдохнул. – Мне страшно возвращаться. – Он посмотрел на неё, беспокоясь, что, может быть, заступил за черту, раскрылся слишком сильно. Он опустил ладонь на здоровый глаз, прикрываясь от мягкого света кают-кампании. Тут же возникли видения: застывшие перепутавшиеся тела, ужас на лице Джейкобса, истекающая кровью нога.

– Помнишь то чувство, когда собирала ежевику? – спросил он. – Ты должна его знать: с друзьями и, наверное, с чьей-то бабушкой, которая пошла с вами и которая собирается испечь пирог, когда вы все вернётесь домой; а воздух такой тёплый, что кажется, будто сама Матушка Природа печёт хлеб.

Она, улыбаясь, кивнула: 'Помню'.

– Возле мусорной свалки малюсенького городка лесорубов, в котором я рос, – продолжал Меллас, – есть большая поляна. – Он погладил скатерть. Она ждала продолжения. – И вот, похоже, на вас с рёвом несётся машина, а в ней шестеро здоровенных парней. Ты стоишь возле этой доброй старой женщины и держишь в руках корзинку с ежевикой, и вдруг тебе немножко страшно. Эти парни всё время пьют. Лица их закрыты масками. У них винтовки. Один забирает лукошки с ягодами и бросает их у края дороги. Тебя разворачивают. Потом, посмеиваясь, ведут к свалке, словно ожидая развлечения. Тебе сообщают, что сейчас все будут играть в игру. А правила вот такие. – Меллас осторожно вдавил нож для масла в белую скатерть. – Мужчины, то есть мальчики, должны проползти по свалке от края до края. Как только натыкаешься на банку, чьей крышки не видно, нужно взять её и показать людям с винтовками. Если окажется, что банка пуста, можно ползти дальше. Если же она не вскрыта, то нас убьют. Мы ложимся в мусор. На свалке всегда что-то тлеет. От дыма ты чихаешь и кашляешь. Задача старухи состоит в том, чтобы подносить воду тем из нас, кто придумает приятный или ловкий способ обнаружить банку. Нам даже выдают ленты, если мы оказываемся особенно сметливы. Конечно, если мы откажемся поднимать жестянки, то навсегда останемся ползать по мусору или, по крайней мере, до тех пор, пока странным людям не наскучит их грёбаная игра.

Меллас выдавил последние предложения сквозь стиснутые зубы. Он гнул нож об стол, костяшки пальцев побелели. – И одного, нахрен, за другим, – нож медленно загибался, – ребят, с которыми ты собирал ягоды, убивают. А ты по-прежнему смекалист. – Он покачивался вперёд на каждом слове. – А игра всё идёт, идёт и идёт.

Он посмотрел на неё, держа нож в руке. В нём поднималась та же ярость, что заставляла его выхватывать боевой нож и кромсать растения. Ему хотелось кинуться на кого-нибудь и причинить боль. Он поставил нож кончиком на скатерть и обеими руками согнул лезвие под прямым углом.

Это её напугало. Она поднялась: 'Простите, лейтенант, – сказала она. Наверное, я…', – что-то начала она говорить, но замолчала.

Случившееся смутило Мелласа. 'Я должен извиниться, – сказал он. Он нервно положил согнутый нож возле тарелки, желая поскорее убрать его из рук. Нож выглядел весьма странно. – Просто выплеснулось. Чувствую себя настоящим тупицей'.

Она потянулась через стол и положила руку на его ладонь. 'Не казнись. Может, именно это поможет тебе пройти через всё. – Она быстро сжала его ладонь. – Бог ведает: всем нам что-то нужно. – Она секунду смотрела на него. – Береги себя там. – Затем быстро вышла в дверь.

Меллас остался один на один со скачущим сердцем и невыразимой яростью. Он понял, что погубил единственную возможность поговорить с единственной женщиной, которая предложила ему то, чего другие женщины предлагать опасались. Он хотел побежать за ней, удержать, говорить с ней о любви и дружбе. Вместо этого он схватил блестящее серебро с белой скатерти и швырнул в один из шикарно обитых диванов, выставленных вдоль переборки. Из вращающейся двери камбуза показалась голова повара-филиппинца. Увидев, что Меллас стоит и старается вернуть себе самообладание, он быстро юркнул назад.

Меллас молча допил кофе. Он заметил своё отражение на полированных деревянных панелях. Тёмное отражение, слегка искривлённое, но это был он, сейчас очень одинокий.

Мелласу хотелось убраться с плавучего госпиталя.

Меллас боялся возвращаться в лес.

Мелласу некуда было идти.

Утром на него поступил приказ. Ему предписывалось вернуться в часть к 20:00 следующего дня. Таким образом, с прибытием распечатанного на мимеографе листка с его именем ноги его развернуло в сторону земли. Время вновь влилось в его жизнь как неожиданный, но неизбежный прилив. Он оставался на корабле уже пять суток.

Он отправился получать назад свою винтовку и меч Ванкувера.

Матрос в оружейке скучал. Его оружие? М-16? Должно быть, её отправили назад в пятую дивизию МП. Вот она отмечена в списке. Меч? Без понятия. Здесь нет никаких мечей. Они не считаются оружием.

Мелласа охватила злость. Матрос посочувствовал. Меллас потребовал старшего. Матрос отправил его к начальнику. Начальник отправил его к интенданту. Интендант затребовал выписки из дел. В выписках не оказалось никаких сведений о мече. Не переживайте, наверное, его оправили в пятую дивизию вместе с винтовками. Есть ли у него расписка? Вот, заполните форму для пропавших предметов. В конце концов, это всё-таки оружие.

Удручённый и обессиленный, Меллас вернулся в палату.

Вечером за ужином он был подавлен. За столом все знали, что наутро он возвращается в джунгли. Что скоро он перестанет быть проблемой. Все были вежливы. Рыжеволосой медсестрички там не было.

Около полуночи Меллас осторожно натянул форму поверх бинтов и пошёл её искать. Он ступил на чуть подрагивающий стальной пол коридора. Подошвы ботинок приняли на себя плавную зыбь Южно-Китайского моря и вибрацию двигателей. Он оправился во внутренности корабля, в лабиринт проходов и лестниц, ведущих к неведомым помещениям.

В последние дни так же, как школьником отслеживал, на каких улицах и в каких домах исчезают девчонки, он замечал, куда пропадают медсёстры, уходя с дежурства. Ещё он запомнил, что рыжеволосую медсестру звали 'лейтенант К.Е. Элскид'.

Теперь, в духоте и тишине гулких палуб и коридоров, освещённых тусклыми красными фонарями, Меллас тихонько прокладывал путь к центру офицерской страны. Он понимал, что район, в котором живут медсёстры, для него запрещён. И всё-таки, волнуясь, шёл вперёд. Мимо прошёл санитар, а потом и матрос. Оба посмотрели на него, но ничего не сказали, потому что он был офицером. Меллас шёл дальше по коридорам. Ботинки, пластичные после стольких часов в воде, мягко шуршали по металлу палубы. Он завернул за угол коридора и чуть не влетел в открытую дверь. Внутри он заметил пожилого седовласого офицера, склонившегося над рабочим столом. Вздрогнув, Меллас понял, что это капитан корабля. Он поспешил пройти мимо и попал в изумляющий лабиринт поворотов: не зная своего точного местоположения, он всё-таки верил, что отыщет каюту лейтенанта Элскид по табличке с её именем над дверью.

И он нашёл её.

Сердце стучало чуть не в самом горле. Если она отреагирует неправильно, у него будут серьёзные проблемы. Он глянул по сторонам пустого коридора, сглотнул и постучал.

Секунду спустя послышался приглушённый вопрос, обращённый к кому-то, а потом громкое 'Кто там?'.

Меллас не знал, что ответить. Он никогда не называл ей своего имени. Могла ли она запомнить его имя по операционной?

– Кто там? – повторил второй, более резкий, голос.

– Э, это я, – Меллас чувствовал, что неубедителен. – Лейтенант морской пехоты. – Он помолчал, потом быстро добавил, – Т.С. Элиот.

Послышалось приглушённое и раздражённое 'Кто?' второго голоса, а затем ответ: 'Всё нормально. Я его знаю. – Затем пауза. – Боюсь, ты тоже'.

Дверь отворилась. Запахиваясь в белый махровый халат, выглянула лейтенант Элскид.

– И что же ты тут делаешь? – прошептала она.

– Надо поговорить кое о чём.

– О чём? – прошептала она. – Накличешь беду на свою голову.

– Тогда впусти меня.

Она крепче взялась за халат и запахнулась плотнее.

– Прошу, – прошептал Меллас. Он смотрел на неё умоляюще. – Это не то, что ты думаешь. Мне нужна помощь. – Он заметил, что хватка её пальцев немного ослабла. – Мне нужен человек, знакомый с местным аппаратом. Я имею в виду социальный аппарат.

Она немного помедлила. 'Ладно. – Она открыла дверь. – Боже, чего не сделаешь ради страны'.

Меллас скользнул внутрь.

Она включила настольную лампу. 'Прости, Кендра', – сказала она.

На нижней койке он увидел медсестру с сортировки. Плотно сжав губы, она смотрела на него.

– Надеюсь, вы оба знаете друг друга, – ехидно сказала лейтенант Эскид. – Второй лейтенант Меллас, корпус морской пехоты США. – Она едва кивнула головой в сторону Мелласа. – Из запаса, правильно? – Она изобразила намёк на улыбку. – Познакомься с лейтенантом Данн, ВМС США. – Она вытащила стул из-под стола. – Теперь, когда вы оба представлены, может, уже расслабитесь? – Она села и прикрыла колени халатом. Она откинулась назад и сунула ладони в карманы, явно довольная собой. – Вы не такие уж плохие, как каждый из вас думает про другого, – прибавила она.

Данн смерила Мелласа взглядом. Она укрыла плечи одеялом и отвернулась к переборке.

Меллас посмотрел на лейтенанта Элскид, которая передёрнула плечами, словно давая понять, что она пыталась. В какой-то миг она посмотрела на свои голые ноги. Меллас не мог не последовать за её взглядом. Глаза задержались на её лодыжках, потом остановились на красных ногтях.

– Итак, Т.С.? – сказала Элскид, дружески взглянув на него. – Или мне звать тебя Уэйно? Смешное имя.

Меллас почувствовал, как краснеет от смущения, потому что было понятно, что соседка всё ей рассказала о стычке с ним, – и от счастья, что она знает его имя.

– Уэйно – прекрасное имя, – сказал он.

– Меня зовут Карен. Спорим, ты этого не знал.

– Нет, не знал, лейтенант Элскид.

– Когда я в халате, можешь звать меня Карен.

Наступила приятная и натянутая пауза, которую нарушил намеренный шум переворачивающейся с боку на бок соседки.

Меллас начал: 'Кто-то украл мой меч'.

Данн откинула с лица одеяло и уставилась на Мелласа: 'Мне до смерти надоел этот проклятый меч. Давай, поворачивай задницу кругом и топай отсюда. Если бы не лейтенант Элскид, я б тебя уже арестовала'.

Меллас почувствовал, как в нём зашевелилась ярость, но на сей раз он держал её в узде. Он повернулся к Элскид: 'Мне нужна твоя помощь. Я уже ходил к кому только можно. Он исчез. Расписки у меня нет. Проследить его путь невозможно. Санитар по имени Белл был последним, в чьих руках я его видел'.

– И что со всем этим делать лейтенанту Элскид? – сказала Данн.

Меллас глубоко и медленно вдохнул. Он смотрел Элскид в глаза. Она изучающе наблюдала за ним. 'Я подумал, может, ты знаешь, как его найти, – сказал он. – Если ты поспрашиваешь – ну, каких-нибудь санитаров – может быть, они его видели. У кого-то он ведь должен оказаться'.

– Ладно. Завтра на дежурстве я поспрашиваю.

Меллас покачал головой. 'Я не могу ждать. Завтра меня выписывают'. От страха ёкнуло в животе.

Элскид внимательно смотрела на него. 'Сколько тебе ещё служить?'

Мозг Мелласа заклинило. 'Какой же это будет день?'

Элскид рассмеялась: 'В четверг, третьего апреля, если только не после полуночи? В воскресенье на пасху?'

Меллас смотрел на правую ладонь и шевелил пальцами: 'Триста четыре дня и подъём, – наконец, сказал он. Прозвучало как пожизненный приговор. – Это если я не буду спать всю ночь. Иначе будет две побудки. – Он выдавил улыбку.

Её лицо излучало доброту. 'В общем, ещё долго'.

– Угу.

– С глазом нормально?

Он кивнул.

– Ноги?

Он кивнул опять.

Свет в её глазах стал ещё теплее. Она снова посмотрела на свои ноги. Взгляд Мелласа последовал туда же. Ноги у неё были прекрасной формы.

– Почему меч так важен? – спросила она.

– Погиб один человек… – Меллас осёкся. Он увидел, как Ванкувер ломает засаду, спасая ему жизнь. Сколько жизней обязаны этому воину? – Не знаю. Просто важен. – Он помолчал. – Тебе бы там побывать.

– Господи, да это сувенирный меч, – сказала Данн. Под одеялом она уже надевала на себя голубой халат. Потом она подняла с койки своё жёсткое под халатом тело.

– Это как бы трудно объяснить, – сказал Меллас. Его разозлило, что Данн посчитала меч банальностью, но он сдержался.

– Лучше поверь, потому что трудно объяснять, – сказала Данн. Её маленькие глазки сузились ещё больше. Она схватила форму и пару чёрных туфель с толстыми подошвами. – Пошли, Карен.

– Куда ты собралась? – спросила Элскид.

– К дежурному офицеру. – Данн повернулась спиной и под халатом надела трусы. Она повернулась, запахнув полы халата.

– Он не сделал ничего плохого, – тихо, но твёрдо сказала Элскид.

– Ему сюда нельзя, вот и всё. Не говорю уже о неподчинении прямому приказу и неуважении к старшему по рангу офицеру. – Данн села на койку и, неловко прикрываясь халатом, надела носки цвета хаки и туфли. Она поднялась на ноги.

– Кендра, слушай, он просто просит о помощи. Что здесь такого?

– Может, мне не нравятся мечи. Может, он сам мне не нравится. Он зашёл, куда нельзя, пересёк черту. – Она двинулась к двери.

Меллас положил руку на дверь, словно преграждая ей путь. Всё нутро его трясло. Он попробовал придать голосу спокойствие: 'Пожалуйста, лейтенант, мэм. – Он выставил ладонь в её сторону и растопырил пальцы, словно отгонял её. – Поверьте, я пришёл сюда не для того, чтобы создавать проблемы. Согласен, я зашёл в запретную зону. Послушайте, я не могу объяснить, почему он настолько важен. Прошу вас. Я просто пришёл просить Карен – лейтенанта Элскид – о помощи, и я думаю, что всё зависит от неё. Если она скажет 'нет', я уйду. Я уйду даже тогда, когда она скажет 'да'. Завтра я уезжаю. Я уйду из вашей жизни. Может быть, уйду даже из своей. – Он повернулся к Элскид и выпалил, – Карен, я должен получить этот меч. – Если бы помогло броситься в ноги Данн, он бы бросился.

Всё это видела Элскид, и сострадание отражалось на её лице. Она медленно кивнула. Она поднялась и потянулась к своей форме. 'Иди, подожди в кают-компании, – сказала она Мелласу. – Там всегда есть кофе. Я скоро приду. – Она повернулась к Данн, которая, сжав губы, наблюдала за ними. – Расслабься уже, ладно? Он неопасен. – Она посмотрела на Мелласа. – По крайней мере, для нас'.

Меллас благополучно и без неприятностей вернулся в офицерскую столовую, но сердце его по-прежнему колотилось. Он налил кружку кофе и стал ждать. Прошёл час. Он выпил ещё две кружки. Он рассеянно перелистывал журналы. Сменяясь с дежурства, входили и выходили медсёстры и врачи. Ему кивали или говорили 'привет'. Потом зал опустел. Он приступил к четвёртой кружке. Миновал ещё один час.

Затем в обшитый панелями зал пришла Элскид. В руке она держала меч. Глаза сияли, она тяжело дышала, груди заметно колыхались вверх и вниз.

– Ты нашла его! – вскрикнул Меллас. Он было рванулся к ней, но остановился.

Она вручила ему меч, почти официально, словно какой-нибудь дар. Он принял его. 'Боже, Карен, спасибо!' Он взялся за рукоятку и с силой сжал, глаза увлажнились от восторга и благодарности. Он поднял меч между ними: 'Я словно сэр Фрэнсис Дрейк', – сказал он, вдруг застеснявшись.

Она рассмеялась: 'Что ж, если хочешь, я коснусь им твоих плеч, но я не ощущала себя королевой Елизаветой, когда стучала в дверь хорошего доктора, купившего его у санитара Белла. – Она засмеялась. – Но я стала Кровавой, чёрт подери, Мэри, когда пришлось отменить сделку'.

– Клянусь, что так, – сказал Меллас и рассмеялся. Он смотрел на неё и понимал, что она была на добрых шесть дюймов ниже его. – Он принадлежал парню из моего взвода по имени Ванкувер. Он погиб с ним в руках, когда бежал по посадочной площадке, чтобы уложить гуков, появившихся на другом краю. Он спас наступление. Он… – У Мелласа, к его удивлению, стало перехватывать в горле. – Он… – Он хотел продолжить, но удушливая печаль наполнила лёгкие и глаза и сковала язык. Он не смог продолжить.

– Всё хорошо, – сказала Карен. Она легонько коснулась его руки. – Он был друг. Тебе не хватает его, как и остальных. – Она ласково сжала руку и не отпускала.

Меллас смог только кивнуть, слёзы побежали по лицу.

– Я знала, что он важен. Не нужно объяснять. Я рада, что смогла найти его. – Она смотрела на него, потом отпустила его руку.

Меллас улыбнулся. Удушливый спазм прошёл. 'Ты не знаешь, что ты сделала', – сказал он.

– На самом деле, – сказала она, – думаю, что как раз наоборот.

Меллас смотрел на меч: 'Угу. Я думаю, когда-нибудь на что-нибудь он нам ещё сгодится. Безумие, наверное'.

– Нет. Здорово.

Он посмотрел в её глаза, и они смотрели на него – тепло и ясно.

– Я, наверное, тебя больше не увижу, – сказал он.

– Давай надеяться, что увидишь. – Она хотела улыбнуться, но лишь покривила задрожавшие губы. – Бог знает, стоит ли тебе уезжать, если б можно было остаться здесь. – Она прикусила губу. – Будешь себя беречь? То есть… – Она запнулась. – Ты понимаешь, о чём я: не о физическом состоянии.

Меллас закивал: 'Теперь буду', – наконец, удалось ему выговорить. Она потянулась к нему и быстро поцеловала в щёку. Он прижал её к себе левой рукой, в правой держа меч, – меч зажало между ними. Ему хотелось слиться с ней. Он опустил голову на мягкие рыжие волосы. Осторожно, но твёрдо, она оттолкнула его. Он заметил, что её глаза повлажнели; она повернулась и быстро пошла прочь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В день, когда вывезли Мелласа, рота 'браво' спустилась с Маттерхорна и забралась на Вертолётную гору для эвакуации. Все окопы, которые они там нарыли, были заняты ротой 'дельта' и штабом батальона.

Фитч нервно осматривался. Ребята уселись на землю. Некоторые отыскали друзей и пошли к ним, чтобы устроиться в их окопах, но большая часть роты осталась на виду и просто легла на сырую глину.

Когда радист доложил о прибытии 'браво', из командирского блиндажа выбрался Блейкли. Он сразу заметил, что задора в ребятах не осталось никакого. Тем не менее, вспоминая их атаку, он не мог не испытывать волнения. Блейкли сожалел, что не мог снова стать молоденьким лейтенантом и участвовать в ней. И в то же время его охватывала безмерная гордость за свою собственную роль. Это была штабная работа, но он понимал её важность и исполнил её хорошо.

Прямо сейчас ему предстояло выполнить два неприятных дела. Первое – сообщить 'браво' о том, что им нужно снова спуститься с горы. Он не мог двинуть роту 'дельта', потому что она была нужна в зоне высадки в качестве резерва для развития успеха. Оставить 'браво' на горе – значит, стеснить всех и вся и увеличить потери в случае миномётного обстрела. Кроме того, если им окопаться на седловине, то тем самым они перекроют самые лёгкие пути подхода для СВА на обе горы.

Он наблюдал, как к нему устало бредут Фитч и Хок. В трёх шагах позади них шёл радист Фитча и что-то кричал кому-то из роты 'дельта'.

– Лейтенант Фитч, – сказал Блейкли, подавая руку, – прости, что вам пришлось сюда подниматься. – Он объяснил, что все вертушки заняты переброской войск и артиллерии и что 'браво' придётся провести ночь на седловине между Маттерхорном и Вертолётной горой.

– Вот тебе на! – громко сказал Поллак.

Блейкли, немного раздражённый таким неуважением, посмотрел на него.

– Сэр, мои бойцы измотаны, – сказал Фитч. – Вы просите их устроить ещё один периметр на открытой позиции. Прошлой ночью нам еле-еле удавалось удерживать их ото сна.

– Я не удивлён, – сказал Блейкли. Его злил тот факт, что с таким непрофессиональным отношением Фитчу всегда удавалось как-то выбираться сухим их воды. Полковник же атакой был доволен как слон. В дивизии все – вплоть до генерала – наблюдали за ней. Никто не замечал ни слабого командования, ни неуважения, ни сна на посту, ни того, что сели с лужу с провизией и водой.

– Вот те на, – снова сказал Поллак.

– Младший капрал Поллак, хватит уже, – сказал Фитч. – Иди, скажи Шраму, пусть обеспечит каждого водой, питанием и полным боекомплектом. Я подойду позже.

– Слушаюсь, Шкипер. – Поллак бросил короткий взгляд на иерархическую бездну, разделяющую его с майором, и отправился выполнять задание навстречу тому, что осталось от роты.

– Мне нужно поговорить с вами двумя, – сказал Блейкли. Он повернулся и пошёл ко входу в блиндаж; Хок с Фитчем переглянулись.

– Что это он собирается делать? – спросил Фитч. – Заставит нас снова штурмовать гору?

– Он может, – ответил Хок. – С 'дельтой'-то в обороне.

Они тронулись вслед за Блейкли.

Блейкли сказал, что мог бы отдать Хока под трибунал за оставления поста. 'Я надеюсь, ты понимаешь, что я не собираюсь этого делать, – добавил он Хоку. – Почему ты просто не пришёл ко мне и не сказал?'

Хок молчал.

– У тебя есть что сказать в своё оправдание, пока я тебя не отпустил?

– В своё? Нет, сэр.

– Что ж, ладно. Полковник хочет тебя видеть. Он на КП у 'дельты'. Я хочу поговорить с лейтенантом Фитчем с глазу на глаз.

– Слушаюсь, сэр. – Хок ушёл разыскивать Симпсона.

Когда он ушёл, Блейкли сказал Фитчу, что Симпсон переводит его из батальона. Только по доброте душевной и в признание его недавнего штурма Симпсон не будет освобождать его от командования по мотивированной причине. Фитч может считать себя освобождённым сразу по возвращении на ВБВ. Гудвин займёт его место, пока не вернётся Меллас, а Меллас будет командовать ротой до тех пор, пока они не получат кадрового офицера.

На КП роты 'дельта' Симпсон сказал, что собирается внести Хока в списки на получение 'Бронзовой звезды'.

Вернувшись к Фитчу и Поллаку у прежнего блиндажа Фитча, Хок услышал крики 'Мины!' Повсюду по окопам засновали люди. Всё снося, ударили мины. Морпехи жались по окопам, хватаясь за каски, молясь, стараясь не думать, не слышать, не чувствовать. Хок присел на корточки у входа в блиндаж и смотрел на свою старую роту.

Фитч и Гудвин шли бок о бок и молча уводили роту с горы. За ними так же молча шли морпехи роты 'браво', не придавая значения миномётным снарядам, закинув винтовки на плечи. Измученные, они шли, безразличные к падающим минам, словно это не мины, а дождь.

Бойцы роты 'дельта' высовывали головы из окопов и смотрели на товарищей, так же как и Хок. Одни качали головой и бурчали: 'Безумные засранцы'. Другие тихо присвистывали. Но в основном молчали.

От волнения у Хока сжалось в горле. Он вдруг понял, почему жертвы концентрационных лагерей тихо шли в газовые камеры. Перед лицом ужаса и безумия это было единственно возможным человеческим деянием. Не благородным, не героическим – человеческим. Жить, поддавшись безумию, означало окончательно потерять гордость.

На следующий день, после того как сняли штаб батальона, роту вывезли на ВБВ. Было воскресенье. Батальонный капеллан отец Риордан решил, что было бы утешением устроить поминальную службу. Полковник и Третий с готовностью согласились, хотя все уставные службы уже состоялись поутру.

***

Гудвину пришлось всех подгонять. Снабженцы выдали новую форму. Рота пошла к ручью, к брезентовым душевым. К несчастью, когда они смывали грязь, засохшую кровь и гной, раны тропической язвы засочились свежим гноем на новую форму. Но всё-таки было приятно от того, что можно выдавливать гной и смотреть, как, чистый и желтоватый, он течёт и смачивает нетронутый хрустящий хлопок новой полевой униформы. Не обошлось без скулежа, но чистая вода, новая одежда и горячее питание свели его к минимуму.

В 15:50 Фитч и Гудвин подошли к залитому слякотью участку, на котором рота разворачивала палатки. 'Ладно. У вас десять минут, чтобы собраться у священника, – сказал Фитч. – Там и увидимся. После службы у вас свободное время до восьми-ноль-ноль утра'. Он посмотрел вокруг. Его рота была до жалости мала. Он опустил глаза, не в силах говорить; плечи его опустились.

– Слушайте, ребята, – прибавил он. Он попробовал улыбнуться. Слова не шли. В носу захлюпало. В горле запершило. Он снял кепи. – Слушайте…, – слабо прохрипел он.

Люди поднялись с земли. Те, у кого на голове были панамы, сняли их и остались стоять; некоторые сложили руки перед собой, и все смотрели на Фитча, стоявшего под свинцовым небом.

Фитч надел кепи и пошёл к часовне.

После молебна отец Риордан затянул гимн. Чёрные его не знали, да и половина белых тоже.

Риордан предоставил слово Симпсону.

Симпсон всматривался в отмытые юные лица перед собой и чувствовал смесь гордости и отваги. Он стоял, заложив руки за спину, слегка расставив ноги, и говорил о том, как гордится каждым из них, как гордится теми, кто пожертвовал собой. 'Это был образцовый штурм. В лучших традициях морской пехоты. – Он помолчал, подыскивая слова, которые смогли бы передать его чувства. – Не знаю, знаете ли вы, но у меня на квартире есть стенд, на котором перечислены все мои подразделения. Если одно из них делает исключительно замечательную работу, я напротив него ставлю золотую звёздочку, так чтобы любой входящий мог видеть её. За всё то время, что я в стране, я поставил всего две звёздочки. И вот сегодня утром я добавил ещё две. Одну батарее 81-мм миномётов, моим личным боевым средствам поражения неплановых целей, и одну – роте 'браво'. – Он посмотрел на устремлённые к нему лица. – Никогда ещё не было более гордого командира. – Он сел, сдерживая навернувшиеся на глаза слёзы.

Поднялся отец Риордан.

– Склоним же головы в молитве. – Он подождал, пока стихнут движения и шуршание. – Отец наш небесный, молим тебя принять души ушедших юношей, которые в последние дни погибли за свою страну, принеся последний величайший дар, какой человек может принесть, дабы остальные могли вкусить свободу и иметь возможность поклониться тебе…

А по задним рядам в палатке катился шепоток: 'Эй, Гамбаччини, вы, итальяшки, всегда слушаете эту херню?'

– Это сраная пародия на Иисуса.

– А наш полковник – грёбаная мамашка золотых звёздочек.

– Эй, Шрам, можно мы отсюда свалим?

– …дабы утешить ближних, оставленных нашими ушедшими товарищами по оружию. Дай знать им, любящий отец, что жертва их была не напрасна, но воля твоя…

– Там, на горе, грёбаный любящий отец не отщипнул нам ни кусочка халявы.

– Я-то на бога не злюсь, но вот он точно на меня залупился, как пить дать.

– Кортелл, чувак, иди и покажи этой скумбрии, как следует молиться.

Были и такие, кто ничего не говорил, как Крот и Китаец, например.

Полковник ушёл к себе около полуночи, размышляя, что выдался совсем неплохой день. В 02:00 к его обиталищу со стороны гор подкрались тени. Перед палаткой морпех, поставленный в охранение, изо всех сил боролся с дремотой. Он слышал, как на раскисшей тропе кто-то вскрикнул возле интендантского блиндажа: 'Эге-гей, а мы тут, типа, набухались'. Потом присоединился другой: 'Оп-ля. Блядь, чувак!' На тропе раздался смех. Часовой увидел, как два чернокожих морпеха хлопают в ладоши. И улыбнулся.

Железная труба врезала часовому сбоку, сминая челюсть и выбивая пять зубов. Второй удар прилетел с другой стороны, выше глаза. Он упал на колени и был сражён третьим ударом в шею. Его стон заглушила тёмная рука; его осторожно уложили в грязь.

Последовала скорая суматоха. Двое предполагаемых пьяных мигом исчезли из вида. Два умельца с трубами побежали в противоположном направлении. Кто-то спокойно приподнял полу полковничьей палатки и бросил внутрь гранату. И тоже быстро скрылся в темноте.

Лязг гранаты об пол разбудил Симпсона. Он задушенно, испуганно хрюкнул – и побежал. В темноте наскочил на растяжки палатки и брякнулся в грязь, отчаянно пытаясь опередить взрыв. Он зарылся в грязи снаружи и закрыл голову руками.

Ничего не случилось.

Он поднял голову, чувствуя себя дураком в перепачканном исподнем. Он увидел, что часовой валяется на земле. 'Дежурный!' – закричал он.

Открылась тяжёлая дверь оперативного блиндажа, и в землю ударил столб света, пока светоизолирующая штора не отсекла его. Прибежал Стивенс.

– Давай сюда грёбаного санитара, – заорал Симпсон. – Моего часового вырубили.

– Вы в порядке, сэр?

– Давай санитара сюда!

Стивенс повернулся навстречу к одному из радистов батальона, бежавших к ним: 'Ты слышал, что делать; тащи санитара!' Парень помчался к батальонной медсанчасти.

Симпсона трясло. 'Кто-то пытался меня подорвать. Я услышал, как влетела граната. Она оказалась пустышкой'.

– Чёрт возьми, сэр, – сказал Стивенс. Они вдвоём стояли и смотрели на палатку полковника. – Вы уверены, что это пустышка, сэр? – Наконец, спросил Стивенс, боясь, что полковник прикажет ему войти и убедиться.

Симпсон постоял секунду, перепачканное бельё становилось холодным. 'Уверен, блядь'.

Из оперативного блиндажа бежали люди. Один захватил фонарик. Ещё двое примчались из медчасти. У санитара тоже был фонарик. Симпсон взял фонарик и вошёл в палатку.

На полу лежала граната без запала. Она была обёрнута листом бумаги. Симпсон поднял лист и расправил. Это был распечатанный на мимеографе ротный реестр с именами, званиями, порядковыми номерами и датами отбытия со службы. Это была рота 'браво'. Имена жирно перечеркнула линия, проведённая шариковой ручкой. Напротив имён, аккуратно отпечатанные, стояли слова: убит, изуродован, покалечен, ослеп…

Симпсон смял листок. В палатку ворвался Блейкли: 'Вы в порядке, сэр?' – спросил он.

– Да, чёрт побери! Хорошо службу тащит твой сраный часовой.

– Его здорово отмутузили, сэр.

– Поделом. Наверняка уснул. Следовало бы под трибунал отдать мудака. – Он отдал гранату Блейкли.

– Запал вытащен, – сказал Блейкли.

Симпсон холодно посмотрел на него.

– Я отдам её на отпечатки пальцев, – сказал Блейкли.

– Не стоит. Ты же знаешь их возможности. – Симпсон включил свет. Он передал Блейкли измятый листок. Блейкли сглотнул. Он вернул реестр Симпсону. – Сэр, я предлагаю немедленно начать действовать.

– Как именно? – спросил Симпсон.

– Разоружить роту 'браво' на срок до её следующей отправки в лес. Забрать все гранаты, всё оружие. Усилить боевое охранение. Мою палатку тоже поставить под охрану.

– Хорошо. Зови штаб-сержанта Кэссиди. Это были его бойцы. И давай сюда лейтенанта Гудвина. Это его рота.

Через полчаса Кэссиди стоял с тремя морпехами из штабной роты и грустно рассматривал до жалости маленький палаточный городок с плащ-палатками и распростёртыми телами, которые когда-то были его отрядом. Некоторые ребята спали прямо под дождём, отключившись по пьяной лавочке. Потом он стиснул зубы. Ведь Гудвин отказался ему помогать. 'Ну, начнём. Всем встать! Давайте там, просыпайтесь! Всем с коек долой!'

Ребята заворчали. Кое-кто посмотрел на часы: 03:00. Нахлынул страх. Некоторые так прямо до усёра перепугались, что их снова отправляют. Страх понёсся по убогому грязному участку. Должно быть, в беде морские пехотинцы. Значит, они всё-таки пойдут.

– Опять кто-то в дерьме, сержант Кэссиди? – задали вопрос.

– Да, – хмуро ответил он. – Рота 'браво'.

Ребят трясло под дождём. Чтобы согреться, несколько человек надели бронежилеты.

– Я хочу видеть всех командиров взводов, – сказал Кэссиди. К нему подошли три бывших командира отделений: Китаец от второго взвода, Коннолли от первого и Кэмпион от третьего. Три озабоченных лица воззрились на Кэссиди.

– Сегодня ночью избили караульного у полковника. Почти убили. – Говоря, он смотрел прямо на Китайца. – Хорошего морского пехотинца. Трёх дней ему не хватало, чтобы смотаться из этого вонючего места. И какие-то мудаки отхерачили его в говно, потому что он тащил караульную службу. Какие-то настоящие гордые остолопы.

Китаец стоял невозмутимо. Коннолли и Кэмпион переглянулись.

– В палатку полковника закинули учебную гранату. Она была завёрнута в реестр роты 'браво'. – Он помедлил. – С некоторыми изменениями.

– С какими, Комендор? – Спросил Коннолли.

Кэссиди всё так же смотрел на Китайца. 'А такими, что у того, кто погиб за свою страну, имена были зачёркнуты, и было впечатано слово 'убийство'.

– Ты думаешь, что это сделал кто-то из роты 'браво', Комендор? – спросил Китаец, округлив глаза.

Кэссиди ненавидел Китайца, но в то же время восхищался его хладнокровием. 'Я ничего не думаю, – сказал он. – У меня приказ собрать гранаты, оружие, мины – в общем, всё. Я хочу, чтобы всё это сложили вот здесь, повзводно'.

– Это ещё что за херня, Комендор? – сказал Коннолли. Остальные сгрудились вокруг четвёрки и эхом повторили протест.

– Просто сделай, что сказано, Шулер.

– Я заслужил эту грёбаную винтовку.

– Заслужил. Вы все заслужили. – Кэссиди сжал зубы. Он смотрел на осунувшиеся, измождённые лица, в неживые глаза. Он смотрел вокруг и видел посреди грязи ребят, с которыми шёл в жару и холод, которые сейчас дрожат в темноте, озадаченные, обозлённые. Ему хотелось рявкнуть на них, чтобы стало легче.

Но никто не двигался.

– Мне что, нужно отнимать их у вас? – спросил Кэссиди.

– Ты прав, Комендор, – сказал Коннолли. Он пошёл к своей палатке, вынул винтовку и бросил её в грязь. А потом сел и уставился на неё.

– Подними, Шулер.

– Отвали, Кэссиди.

Кэссиди шагнул вперёд и башней встал над Коннолли, который продолжал смотреть на заляпанную винтовку. Потом Коннолли метнулся в провисшую палатку и вытащил видоизменённый пулемёт Ванкувера. И швырнул его в грязь: 'Вот. Херов мудак может забрать и его'. Слёзы навернулись у него на глаза, и он тщетно пытался проморгаться.

Кэссиди смотрел на валяющийся в грязи пулемёт.

– Ещё мне нужны гранаты, Шулер, – наконец, сказал он.

– Правильно. Вам же, херовым ублюдкам, нужно всё, ведь так?

– Где твоя сраная гордость, Шулер? – тихо спросил Кэссиди.

– Оставил на горе, с которой мы только что спустились.

Кэссиди отошёл. К нему вернулся зычный голос. 'Чёрт побери, я хочу, чтобы все боеприпасы и гранаты аккуратно выложили. Я хочу, чтобы винтовки составили, как положено. Я хочу, чтобы пирамидки поставили вот здесь'.

Ребята двинулись было за своим оружием. Тогда Китаец сказал 'Ага!', и все остановились. Китаец взял свой пулемёт и бросил в грязь перед собой. Вытянувшись, он возвышался над ним. Остальные сделали то же самое. Вскоре весь участок был завален гранатами, винтовками, патронными лентами, бандольерами, минами 'клеймор' и трофейным оружием.

– А как насчёт херовых открывашек, Комендор? Мелкому ссыклявому засранцу нужны наши 'Джонни Уэйны'?

– У меня иголка в швейном наборе. Тоже хочешь?

Кэссиди одиноко постоял, ничего не говоря. В конечном итоге, он двинулся к своей штабной команде, чтобы собрать оружие. Морпехи роты 'браво', исполненные отвращения, полезли назад в палатки или снова укладывались в плащ-палатках прямо на земле.

Китаец продолжал стоять над пулемётом и наблюдал. Когда один из штабных приблизился к пулемёту, он отбросил пулемёт ногой. Парень остановился: 'Послушай, приятель, эта не моя затея'. Он снова наклонился к пулемёту. И снова Китаец отодвинул его в сторону. Парень оглянулся на Кэссиди, который не заметил обмена, и снова посмотрел на Китайца: 'Эй, да ладно тебе. Дай мне забрать эту штуку. Я против тебя ничего не имею'.

– Коснёшься пулемёта – и я тебя убью.

– Господи, да не принимай ты всё на свой счёт.

Китаец подался к нему: 'Никто не возьмёт мой пулемёт кроме Кэссиди. Подберёшь его – и несчастий не оберёшься, буду я тут или нет'.

– Хорошо-хорошо. – Парень отошёл.

Кэссиди, наконец, заметил. Он подошёл к Китайцу.

– Как это Шаффран не подобрал твой пулемёт?

– Он не захотел.

– Ты угрожал ему, говнюк?

– Как я могу кому-нибудь угрожать? У меня-то и оружия нет.

Кто-то хихикнул. Кэссиди понял, что все оставшиеся во все глаза глядят, что он будет делать. Они с Китайцем стояли и мерили друг друга взглядами.

– Ты собираешься выполнять свой наряд, Кэссиди, и поднимать мой пулемёт? – тихо сказал Китаец.

Кэссиди смотрел Китайцу прямо в глаза. Руки его дрожали. Потом он наклонился взять пулемёт.

Китаец отбросил пулемёт ногой. 'Паркер', – сказал он.

Кэссиди выпрямился. Голос его дрожал от злости: 'Если ты думаешь, что я приказываю только для того, чтобы ты мог отказаться, то стань сраным мучеником и болтайся в тылу, ожидая трибунала, вместе с блевотиной, которую ты называешь друзьями, тогда, может, тебе в голову придут другие мысли'.

Он опять потянулся к пулемёту. И опять Китаец отбил его носком ботинка. 'Бройер', – сказал он.

Кэссиди выпрямился. 'Я тоже терял товарищей, Китаец'.

– Какие у грёбаного винтика могут быть товарищи? Как грёбаный винтик вообще может быть человеком?

Кэссиди сжал кулаки и видел, как Китаец сам весь напрягся для броска. Кэссиди колебался, изо всех сил стараясь сдерживать гнев. 'Мужество – то, чего ты никогда не поймёшь', – сказал он. Он наклонился и подобрал пулемёт Китайца.

– У меня от тебя уши вянут, винтик. – Китаец пошёл прочь к своей палатке, оставив Кэссиди один на один с перепачканным оружием. Остальная рота тоже повернулась к нему спинами.

Тем не менее, кое-кто о нём не забыл.

– Пора кончать с ублюдком, – сказал Генри. – Пора.

– Мы достаточно насмотрелись на убийства, – тихо сказал Китаец.

Генри аж взвился. 'Чувак, мне что, выслушивать твоё дерьмо про 'насмотрелись на убийства', как тому маленькому мальчику, у которого глаза на лоб лезут перед большим папочкой, который с войны вернулся домой? Ты знаешь, кого ты там убивал, а? Своих братьев. Да, своих собственных братьев. Вот на ком ты творил свои 'убийства'. Ну, так я говорю: пора завязывать с этим дерьмом. Мы совершим своё убийство. И ради себя самих'.

Китаец видел, что большинство братьев согласно с Генри. Хотя некоторые, такие как Крот, смотрели на Китайца, что, мол, он скажет. Красноречие Китайца его не убеждало.

– Ты собираешься просто сидеть на жопе, в то время как этот белый расист бросает нашего братишку Мэллори в вонючий контейнер как какое-то животное? – спросил Генри. – А потом ты тащишь своё гузно на эту грёбаную гору, словно чёрный Оди Мёрфи, и половина твоей грёбаной роты гибнет ни за что ни про что, а он высылает вам сраную 'Кока-Колу', как какой-нибудь футбольной команде? Алё, чувак! И потом чекрыжит вам яйца, забирая ваши винтовки. А тебе не приходило в голову, что, может быть, этот проклятый кадровый просто отрабатывает на вас свою жестокость? Или ты уже становишься белым во всех отношениях? Может, твой папашка был белым паскудником и оставил тебе все свои белые пятна?

Знакомая насмешка заставила Китайца так сильно сжать зубы, что он испугался, как бы не сломать коренной зуб. Он понимал, что делает Генри, и понимал, что слишком многое поставлено на карту, чтобы можно было поддаться ярости.

Генри прошествовал к сундуку из макассарского эбена и поднял тяжёлую крышку. 'Подумай над этим, брат, а я пока приготовлю доброго 'братишку Руджи' и попробую понять, отчего ты такой охреневший'. Он аккуратно переложил одежду и другие вещи в сундуке и достал искусно вырезанную шкатулку с выдвижным ящичком. Он открыл ящичек и вынул серебряную трубку с хрустальным шаром для воды и вычурный сигарочник с бумагой.

Китаец решился: 'Это ты охренел. Ты думаешь совершить убийство очередной придурошной сельской свиной отбивной? Да он просто винтик в механизме. Он ползал передо мною, чувак'.

Оставив крышку сундука открытой, Генри просто улыбнулся Китайцу. Он хладнокровно подошёл к отделу в сундуке, убрал ложное дно в ящике и вытащил маленький пакетик марихуаны. Потом взял инкрустированную алмазами серебряную зажигалку из верхнего ящичка. Всё так же улыбаясь, он обратился к Китайцу: 'Ты один отдал ему свой пулемёт. Он отрезал тебе яйца, вот как я на это смотрю'.

Китаец клюнул на приманку, но не так, как того хотел Генри. 'Ты думаешь, я не готов выкатить против этих сосунков? Ты думаешь, я не вижу, что они кучка вялых мудаков? – Китаец повернулся к остальным братьям, даже не адресуясь к Генри. – А вы как думаете, что всё это значит? Что-то типа бандитской херни? Мы не для того здесь, чтобы просто ходить и расправляться абы с кем. Мы намерены остановить заморочки у самого источника зла. Источника. Мы должны опрокинуть расистское общество. Если дойдёт до драки, это должен быть настоящий ублюдок. Мы не можем позволить им выхватывать нас поодиночке'.

Он повернулся к Генри, который уселся на койку и аккуратно сворачивал косячок на сигарочнике. 'Ты думаешь, меня не тянет грохнуть какого-нибудь засранца за всё это? Ты думаешь, я не знаю, что расплата должна стать хернёй для этого расиста? Но расплата должна настигать правильно. Всё, что с тобой сделают, это бросят твою чёрную жопу в другой контейнер, как бросили Мэллори. С тобой поступят даже хуже. Засунут вниз башкой в яму, как суют гуков, и будешь торчать так глубоко, что солнечный свет придётся для тебя качать из самого Техаса. – Это вызвало смех братьев, и Китаец почувствовал себя уверенней. – Тебя закинут в джунгли так далеко, что придётся использовать диких обезьян, чтобы доставить к тебе почту. – Китаец ударил кулаком по ладони. – Мы должны получить власть. Здесь один мёртвый белый из Джорджии – капля в море. Мёртвых белых из Джорджии за мной осталось по всей сраной горе. А также мёртвых братишек. Мёртвые не стоят и дерьма. Они просто большое ничто'.

– Власть, – съехидничал Генри. – Бли-и-ин. – Он лизнул краешек листка и пригладил бумагу. – Всё твои модные сраные словечки, Китаец. Мао говорит, что власть исходит из ствола винтовки. Этот парень знает, где её искать. Что ты собираешься делать? Возвращаться в Мир и распевать 'Мы преодолеем'? – Теперь уже Генри получил смех одобрения.

– С меня хватит, – сказал Китаец.

– Ну, что ты будешь делать? – Генри хладнокровно облизывал бумагу сигареты вдоль шва и наблюдал за Китайцем, прищурив глаз. – Я вот просто вижу, как Китаец поёт 'Мы преодолеем', становясь под душ из синильной кислоты.

Дружки Генри присоединились к разговору.

– Эй, Генри, скажи ты ему.

– Да, Китаец, как так вышло, что ты больше не работаешь с нами?

– Ну же, братишка, что на тебя нашло? А, чувак?

– Со мной-то всё нормально, – выпалил Китаец. – Я торчу в джунглях, стараюсь наладить все дела, пока вы, долбаные мамашки, торчите здесь и болтаете о революции. Я делаю революцию.

– Это с меня хватит, братишка, – сказал Генри. – Торчишь только потому, что не смог придумать, как унести жопу из джунглей. – Он засмеялся. – Если ты на самом деле делаешь революцию, то лучше начать прямо здесь. Взорви говнюка. Только так мы научим грёбаных расистов, что расплата последует немедленно. Они имеют нас – мы имеем их ещё жёстче. – Он вставил косячок в рот и зачиркал зажигалкой.

Нюхом, обострённым месяцами пребывания в джунглях, Китаец учуял запах зажигалки. От её раздражающей вони его слегка замутило. 'Я тебе сказал, в этом нет смысла. Он просто винтик в машине. Кроме того, мы можем обозначить свою точку зрения и без убийства. Нам нужно вооружить чёрных людей для обороны. Мы не будем убивать людей. Может быть, как-нибудь ночью хлопнем дымовой шашкой ему под жопу или бросим записку, как полковнику'.

– Ты собираешься писать ещё одну записку? – спросил Генри. Он выпустил длинную струйку дыма. Остальные засмеялись. – Давай об этом позже, а? Гораздо позже. – Он отдал косячок, повернулся спиной к Китайцу и полез под койку. Он вытащил осколочную гранату. – Вот это не дымовая шашка, – сказал он, слегка подбрасывая её на ладони. Он бросил её Китайцу. – Я думаю, ты просто ссышь её использовать.

Никто не засмеялся.

Проблеском интуиции Китаец понял, что Генри снова заставляет его либо вернуться, либо уйти. Если он сделает то, чего хочет Генри, вожаком будет Генри. Если не сделает, то будет опозорен и Генри всё равно останется вожаком.

– Посмотрим, кто из нас ссыкун, – сказал Китаец. Он выдернул чеку, и для него всё словно двинулось в замедленном действии. Его так утомили убийства, что своё собственная смерть больше не имела для него никакого значения. Возникло то же самоубийственное чувство, с которым он выходил на гору под миномётный огонь. Смутно сознавал он, как люди закричали и ринулись к выходу из палатки. 'Он спятил! Сейчас рванёт! Боже!' Китаец, чуть высунув язык, посчитал и бросил гранату назад Генри, наблюдая, как отскакивает рычаг гранаты и бьётся о стенку палатки.

Генри, широко раскрыв глаза, отбросил гранату Китайцу и нырнул в проём палатки на сырую землю.

Китаец закинул гранату в открытый сундук Генри, хлопнул сверху тяжёлой крышкой и накинул на неё бронежилет. Он метнулся в дальний конец палатки за гору рюкзаков, бросился вниз, откатился по настилу и уткнулся лицом в грязь у самого края палатки, закрыв голову руками. По ушам и телу ударил взрыв.

Он лежал в грязи. Темнота и тишина постепенно наполнялись болезненным звоном в ушах и запахом тринитротолуола. Голова гудела. Но он не был ранен. За палаткой слышался возбуждённый хор голосов. Он поднялся. Кто-то откинул измочаленную полу разгромленной палатки.

Вошёл Генри. Он чиркнул зажигалкой и холодно уставился на остатки некогда крепкого эбенового сундука, на иссечённую осколками шкатулку, на разорванные рюкзаки. 'Ты заплатишь за это, Китаец'.

Китаец понимал, что Генри говорит не о мебели. Он также понимал, что хоть образ Генри получил удар, власть всегда берёт верх над образом и, – как он уже начинал усваивать, – над идеологией. Власть – это возможность награждать и наказывать. Генри мог наградить деньгами или наркотой. Он мог наказать, отказав в деньгах и наркоте. Чудесная комбинация. Однако, в конечном счёте, в руках Генри оставалась лишь власть наказывать, за которой следовали лишь немногие избранные. Он желал убивать. Китаец же знал, что если человек может убить кого-то, то все тут же понимают, что он может убить любого. Единственный способ противостоять такой власти – это желать умереть.

Взволнованный и полный дурных предчувствий, Китаец отправился в расположение роты.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Вертолёт перенёс Мелласа в реальность, на тридцать миль от госпитального судна, и оставил его на земле взлётного поля в Донгха. Здесь он поймал машину – армейский грузовик – на тринадцать километров на юг, через безотрадную пустыню брошенных рисовых ферм, в Куангчи, расположение административного тыла дивизии. Меллас мог поклясться, что водителя разбирало любопытство, кто он такой. Ведь у Мелласа была повязка на глазу, несколько коробок сигар в руках и меч, висящий на плече на хитроумной перевязи.

Наконец, шофёр не выдержал. 'Где вы достали меч?' – спросил он.

Меллас был доволен. 'В лесу', – сказал он.

– А…

Были вещи, о которых он не мог говорить с непосвящёнными. Для них лес должен и будет оставаться загадкой.

В некрашеной фанерной канцелярии роты 'браво' писарь стучал на пишущей машинке. Он снял рубаху, и пот поблёскивал на широкой спине, которая тоже имела шрам от выходного пулевого ранения. Сигаретный дым лениво клубился во влажном прибрежном воздухе. Над писарем, покрывая всю заднюю стену, висел увеличенный снимок смазливой модели, рекламирующей пояс для чулок и бюстгальтер. На большом плакате красивым круглым почерком от руки было написано 'Бойцам роты 'браво' первого батальона двадцать четвёртого полка МП. Вы делаете великое дело. С любовью, Синди'. Стояла дата – февраль 1967-го – всего-то два года назад, но в некотором смысле с той поры прошла целая эпоха.

Писарь рассказал Мелласу, что Фитч в полдень уезжает на Окинаву; вывалил на него и подстроенный взрыв полковника, и записку, в которую завернули гранату, и разоружение роты Симпсоном. Ещё он сказал, что Кэссиди приехал в тыл под предлогом попрощаться с Фитчем, но скорее всего с целью напиться до беспамятства после того, как оказался единственным, кто забирал оружие. Ещё писарь сообщил, что завтра рота вылетает на Эйгер и что командование доверили Хоку. По слухам, сам Малвейни поручил работу Хоку. Меллас сказал, что рад. И пошёл к снабженцам за новым снаряжением для джунглей. Там ему предложили подписаться под вычетом из жалованья, чтобы покрыть стоимость старой винтовки, перед тем как выдать новую.

– Проклятая штуковина осталась у грёбаных ВМС.

– Простите, лейтенант, но не мне же платить за 'проклятую штуковину'. Если вы когда-нибудь хотите вернуться домой, то лучше оплатить все грёбаные счета. Счета не оплачены – и мы не подпишем ваш приказ. И мне всё равно, застрянете ли вы здесь на всю оставшуюся жизнь.

Меллас заплатил 127 долларов.

Он ушёл с новой винтовкой и поплёлся к следующей палатке снабжения искать свой рюкзак. Найдя его, он просмотрел содержимое, отбирая то, что могло бы пригодиться в лесу. Он улыбнулся, вытащив зелёные футболки и пару трусов, которые подкрашивала мать, и вспомнил, как расспрашивал Гудвина, стоит ли в джунглях носить нижнее бельё. Он выбросил бельё в мусорный бак и отправился в клуб для личного состава, чтобы забыть, где он окажется через двадцать четыре часа.

Клуб заметно улучшился с тех пор, когда они с Гудвином останавливались здесь в последний раз и заливали свои страхи. На стойке стоял модный магнитофон 'Акаи'. Сама стойка была приятно инкрустирована, и несколько новых марок пива переливались и искрились во мраке, рекламируя небесно-голубые воды. Высоко на стене над стойкой красовался обрезанный пулемёт Ванкувера. По бокам от него висели трофейные русские пулемёты.

За столиком одиноко сидел штаб-сержант Кэссиди, перед ним стояла чёрная бутылка 'Джека Дэниелса'. В клубе никого больше не было. Комендор Кламп, администратор, ушёл по делам, взвалив на Кэссиди свои обязанности. Меллас сказал, что выпил бы пивка, и Кэссиди исчез за стойкой. Он вернулся с полными руками холодных влажных банок, которые он церемонно выставил на столик перед Мелласом. 'Подскакивать лишний раз не нужно, разве только отлить', – сказал он. Сам он уже хорошо поддал.

Меллас взял одну из банок, проделал в ней две дырки и выпил пиво. Открыл вторую и откинулся на стуле. На фанерной стене он заметил кондиционер. 'Кондишка, – пробормотал он. – Тоже неплохо'.

– Угу, – буркнул Кэссиди. – Кламп решил, что к нему попрут люди из других батальонов, как только ударит весенняя жара. Это, мол, поможет увеличить доходы.

– За грёбаные доходы, – сказал Меллас, поднимая банку. Он проглотил пиво, думая о Гамильтоне и о 127 долларах.

– Надеюсь, вы слышали про шкипера, – сказал Кэссиди.

– Я уверен, что всё выглядело красиво и добровольно.

– Военных хрен обдуришь, – буркнул Кэссиди. Он взялся за новую порцию виски и так сжал стакан, что костяшки побелели сквозь шрамы от тропической язвы. – Я должен был быть там с вами. Тогда я был нужен вам больше всего.

Мелласа так и подмывало рассказать Кэссиди, кто позаботился о его переводе, чтобы ему не было так плохо. Он заметил, что Кэссиди смотрит на пулемёт Ванкувера, очищенный и смазанный, закреплённый чуть ниже большой геральдической лилии на скрещенных винтовках, эмблеме двадцать четвёртого полка МП: Смельчаки из леса Белло.

– В Корпусе мне пришлось делать много грязной работы, сэр, – сказал Кэссиди. Он перевёл взгляд на Мелласа. – Но самое плохое, что мне приходилось делать, это ходить от бойца к бойцу и собирать винтовки. Лет двадцать назад только попробуй забрать винтовку у морпеха – получил бы пистон. Блин, да хоть пять лет назад.

– Времена меняются, – пробормотал Меллас. Он думал о девушке с рекламы пояса и лифчика.

– Я должен был ходить от бойца к бойцу. С некоторыми из них я был на операции 'Винд Ривер', и на операции у Ко-Рока, и на ДМЗ. И я должен был обыскивать их как грёбаных заключённых. – Кэссиди вперил светло-голубые глаза в Мелласа. – Что ж, я это сделал, потому что такова была моя работа. Но мне это не понравилось, лейтенант. Я чувствовал, что они меня возненавидели. – Он остановился, заметив, что сжимает кулаки, и медленно разжал пальцы. – Думаю, что именно поэтому я и должен был оттуда убраться нахрен.

Меллас и Кэссиди напились.

Было уже за полдень, когда Меллас оставил вырубившегося Кэссиди за столиком и притащился в канцелярию роты. Он устало поднялся по задней лестнице туда, где две койки отделялись от остальной канцелярии развешенным шерстяным одеялом. Он знал, что у него разболелась бы голова, если б он продолжил пить. А мог бы он пить вечность? Он бросился на койку. Жаркая жёсткая шерсть одеяла приникла к мокрой от пота щеке. Глова ходила ходуном вместе с полом под ногами. Снова он чувствовал себя словно на конвейере, идущем к обрыву. С каждой минутой завтра становилось всё ближе и ближе, и завтра он вернётся в лес. Мозг, не желая оставаться с этой мыслью один на один, отключился.

Не ВБВ напряжение новичков по поводу отправки в дело уже вполне ощущалось. Тёртые калачи, такие как Китаец и Крот, тихо переговаривались друг с другом или просто снова чистили винтовки и пулемёты: они научились держать беспокойные чувства в узде. Они ели. Пили пиво. Продуманно заваривали кофе. Они старались попасть в наряд по камбузу. Курили марихуану. Они шутили. Думали об оставленных дома девчонках. Дрочили.

Новых чёрных ребят особенно тянуло к двум чёрным пулемётчикам, немногословным лесным богам с тёмно-зелёными петлями на шеях. Китаец их собирал, развлекал, немного болтал о политике, высмеивал их страхи. Крот же разговаривал только с Китайцем и другими 'стариками'. В его личной повестке дня не было пункта заводить новых друзей.

Китаец и Крот чистили пулемёты, расположившись у широкого входа в большую десятиместную палатку с утоптанным глиняным полом, которую они делили с восемнадцатью другими чернокожими морпехами. В передней части палатки, где крылья входа были полностью откинуты назад, у них было достаточно света, чтобы видеть, что делаешь, и в то же время не попасть под дождь. Хоть дожди становились уже не столь постоянны. Наступала вьетнамская весна, за которой последует неумолимый сухой сезон.

Они полностью разобрали пулемёты и придирчиво драили каждую деталь. В воздухе носился запах растворителя для удаления порохового нагара 'Хоппс ?9', присланного из дома в ответ на многочисленные страстные просьбы и смешанного с дизтопливом, дерьмом из уборных и нафталином для палаточного брезента. Крот посмотрел в ствол своего пулемёта и тихонько хихикнул: 'Будь я проклят, Китаец. Посмотри, кто у нас идёт по дороге'.

Китаец улыбнулся, увидев Аррана и Пэта. Пэт шёл рядом, как всегда, мягко ступая и слегка высунув язык, словно на воскресной прогулке. Его красные уши прянули вперёд, когда он услышал голос Крота. Арран, заметив движение ушей, но ничего ещё не слыша, посмотрел в обозначенную ушами сторону. Он заметил Китайца с Кротом и, ухмыляясь, высоко поднял своё ружьё.

Арран стукнулся кулаками с Китайцем и Кротом. Пэт присел у его ног.

– Я думал, ты в грёбаной Ашау или в какой-нибудь херне вроде неё, – сказал Китаец.

Арран хмыкнул: 'Там всё кончилось. Возвращаюсь к вам, ребята. Слышал, завтра вылетаем'.

Пулемётчики кивнули, но ничего не сказали.

Пэт заскулил, желая отойти в сторону. Он взял стойку на идущую по дороге фигуру. Это был Хок. Пэт опять заскулил. Арран засмеялся и отпустил его. Пэт помчался по дороге приветствовать Хока. И вот эти двое уже шалят друг с другом, Хок обнимает пса за сильную шею, обхватывает его голову руками и двигает ею взад и вперёд, а Пэт старается зарыться носом в его промежности и по-кошачьи трётся боками о бёдра Хока.

Хок, смеясь озорству Пэта, приблизился к морпехам. Он махнул Китайцу и Кроту, чтобы не вставали.

– Ну, всё, хватит, хватит, – сказал Арран собаке. – Прояви уважение к шкиперу. – Затем тон его чуть-чуть изменился. – Сидеть. – Пэт тут же сел, счастливо дыша. – Он чертовски вас любит, Шкипер, – сказал Арран. – Никого больше так не встречает.

Хок ерошил холку и уши Пэта. Он посмотрел на трёх морпехов. 'Да. Я очень рад, что вы двое вернулись, – сказал Хок. – Там без вас мы были слепы'. Он положил руку Китайцу на плечо и, ни слова не говоря, просунув голову внутрь, втиснулся между Кротом и Китайцем. Он откинул голову и обратился к пулемётчикам: 'Мне доложили, что вы выгнали белых из палатки'.

– Я пошёл, – сказал Арран, ухмыльнувшись. Он щёлкнул пальцами, и Пэт поднялся.

– В четыре-тридцать в палатке снабжения, – сказал Хок.

– Слушаюсь, сэр. Как хорошо вернуться назад. – Арран ушёл; Пэт, как обычно, трусил слева от него.

Все трое смотрели вслед, пока пёс и вожатый не скрылись из вида.

– Итак? – спросил Хок.

– Никто никого не выгонял, Шкипер, – сказал Китаец.

Хок посмотрел на него. 'Ага'.

– Нет, сэр, честное слово. Они сами ушли.

Хок на секунду задумался. 'Знаешь, Китаец, мне нет никакого дела до собраний. И никогда не было. Когда завтра мы поднимемся на борт вертушек, все станут зелёными. – Он непроизвольно посмотрел на небо. – Готовы, парни?'

Оба склонили головы набок, Крот пожал плечами.

– Вы мне нужны, чтобы поддержать новичков. Идёт?

– Это можно, сэр, – сказал Китаец.

Хок посмотрел на них и почти незаметно кивнул. 'Хорошо. Спасибо'.

Два пулемётчика смотрели, как он уходит по дороге. 'Он порядочный', – сказал Крот.

– Угу, – сказал Китаец. – Порядочный. В этот раз нам повезло.

– Китаец, как думаешь, стоит ему сказать? – шёпотом сказал Крот.

Китаец просиял улыбкой товарищу. 'Сказать – что? О чём сказать?'

– Спустись на землю, Китаец. О том, что Генри собирается укокошить Кэссиди.

– Это старая херня. Они ничего не сделают.

– Ну, не знаю, – сказал Крот.

– Эй, чувак. Ничего не выйдет, братишка. Я разговаривал с этими ребятами, и они знают, что я думаю о братстве 'Пантер'. Мы начнём здесь, в Наме, и принесём верное зерно домой. Нас проверяли и в огне, и под огнём…

Крот оборвал его: 'Остановись, Китаец. Хоть раз обойдись без говна революционной проповеди. Генри класть хотел на твои фигли-мигли с 'Чёрными пантерами'. Ему просто нужно, чтобы братишки толкали в розницу, пока сам он толкает оптом. И если ему понадобится пришить Кэссиди, чтобы стоять во главе, он сделает это'.

Китаец смотрел на разложенные по плащ-палатке Крота детали. 'Он этого не получит', – тихо сказал он.

– Ты этого не получишь.

Меллас проснулся от лёгкого скрипа ботинок по фанерному полу. Сердце его колотилось. Он был весь в поту, голова болела. Фитч, с грустным лицом глядящий на Мелласа, намеренно заскрипел ботинками, чтобы не ввергнуть его в боевой трепет слишком резким пробуждением.

– Привет, Джим, – сказал Меллас.

Фитч сел на соседнюю койку. 'Ты что, укушался, Меллас?'

– Нет. Просто пивка немножко попили с Кэссиди, вот и всё. Который час?

Фитч посмотрел на часы. 'Один час'.

– У тебя уже гражданское время.

– Всегда в нём оставался, – сказал Фитч.

Меллас опустил ноги на пол. Голова горела и раскалывалась. Он сунул пальцы в волосы – они были влажны от пота. Он вытер руки о новые негнущиеся штаны. 'Мне удалось спасти свои грёбаные ботинки', – сказал он, рассматривая их знакомую блеклость.

Наступило неловкое молчание. 'Я думаю, ты слышал, что я уезжаю', – наконец, сказал Фитч.

– Угу. – Меллас не знал, как продолжить разговор об этом. Он заметил, что Фитч чуть порозовел, вероятно, принимая молчание за осуждение, поэтому сказал: 'На самом деле я рад, что ты уезжаешь'.

– Я тоже. – Фитч скривил улыбку; снова наступила неловкая тишина.

– Когда уезжаешь? – спросил Меллас.

– В шесть часов. На большой птице из Донгха. Буду на Оки послезавтра.

– Офицером прачечного обслуживания, а? – улыбнулся Меллас.

– Отдел носков и маек.

– Мог бы сходить к Малвейни. Дело-то нечисто.

– Мне бы пришлось пройти через Симпсона.

– Чёрт возьми, Шкипер. А обходные пути? Тебе ли не знать, как это делается?

Знакомым отрешённым взглядом Фитч смотрел в сторону, в фанерную стену. Меллас догадывался, что всё кино сейчас прокручивается в мозгу Фитча. Наконец, Фитч повернулся и посмотрел в здоровый глаз Мелласа: 'Я не хочу возвращаться в лес. И сделаю всё, чтобы остаться живым'.

Он стал запихивать снаряжение в и без того набитый рюкзак. Он причесал волосы, слегка наклонившись к стальному зеркалу, прибитому к деревянному брусу. Затем аккуратно надел накрахмаленную форменную кепи. Недавно начищенная, блеснула одинокая серебряная лейтенантская планка.

– Элегантен, как рояль, – сказал Меллас.

– В Дананге есть местечко, называется 'Белый слон', – сказал Фитч, снимая кепи и приглаживая тёмные волосы, – и там есть круглоглазые цыпочки. Сестрички 'Красного креста', стюардессы. Есть воздушные кондиционеры. Есть даже чёртова немка, которая продаёт 'мерседесы' важным шишкам из армейской разведки. И примерно через три часа я буду там закладывать за воротник и забуду, что когда-то видел это место.

Он закинул рюкзак на плечо. Меллас, пошатываясь, встал. В горле вдруг запершило. Он видел, как скривились губы Фитча и как потом плотно сжались, чтобы скрыть чувства; обычно так Фитч скрывал их от остальной роты.

– Береги себя, Меллас, – сказал Фитч. – Я напишу вам, ребята, дам знать, что со мной и как.

– Будем рады.

– Скажи всем, пусть приходят ко мне по возвращении на родину. И не важно, если они рядовые.

– Они это знают.

Они стояли и смотрели друг на друга. Меллас был невероятно счастлив, что Фитч выбрался живым.

До наступления ночи Меллас купил бутылку 'Джека Дэниелса' у комендор-сержанта Клампа и автостопом добрался до 39-й авиагруппы МП, где сел на одну из последних вертушек, вылетающих на ВБВ. Под ним внизу катилась пустая темнеющая земля. Он думал о напуганном и заливающем страх в сумрачном клубе Кэссиди. Если всё сложилось так плохо, то ему следовало бы посоветоваться с Джейхоком. Потом он представил себе Фитча в ярко освещённом ночном клубе 'Белый слон', где американские девушки флиртуют с располневшим персоналом из разведки и из 'Цепочки' (CORDS – Civil Operations and Revolutionary Development Support – программа обеспечения гражданских операций и революционного развития. – Прим.пер.). После стал думать о себе, летящем в покрытые тёмными джунглями горы. Впереди ещё целых десять месяцев, размышлял он. Это пять таких операций, как 'Тропа слёз'. Пять Маттерхорнов. Меллас знал теперь, что ничего особенного нет ни в Маттерхорне, ни в 'Тропе слёз'. И то, и другое – обычная война.

Через десять минут вертолёт достиг гор, и море джунглей покатилось более крупными волнами вослед за первыми предгорьями. Меллас достал карту – это уже превратилось в навязчивую привычку – и определил свои координаты по высокой вершине, мелькнувшей внизу, и по S-образной излучине реки вокруг вершины. Затем они подлетели к следующему горному поднятию, на сей раз более высокому и изрезанному.

Меллас отвязал от рюкзака меч Ванкувера и отправился к открытому бортовому выходу, протискиваясь мимо стрелка, который наблюдал за ним и в то же время лениво просматривал вперёд и назад местность внизу. У выхода Мелласу порывом ветра чуть не сорвало с глаза повязку. Он плотнее натянул её на лоб, потом встал на колени и, держа меч перед собой, наклонился к потоку воздуха. Почти полминуты Меллас смотрел на него и вспоминал. А затем бросил меч в сумерки.

Он смотрел, как меч падает, кувыркаясь и пуская блики света, пока не исчез в необъятной сплошной серо-зелёной массе внизу. Меллас развернул карту и аккуратно отметил точку падения крестиком и буквами МВ, 'Меч Ванкувера', рядом с ним.

Стрелок покачал головой. 'Вот вы грёбаные ворчуны, чувак, – крикнул он. – Чокнутые говнюки'.

Возвращаясь в сумерках на ВБВ, Меллас испытывал ностальгию, которую испытывают люди, возвращаясь домой, и не важно, насколько убога обстановка. Внизу несколько огоньков, нимало не заботясь о снарядах СВА, блеснули из-под штор затемнения.

Когда он выходил из вертолёта, на полосе ждала отправки небольшая группа старших офицеров из штаба дивизии с папками в руках и пистолетами 45-го калибра в блестящих чёрных кобурах. Меллас молча пошёл по тёмной дороге в расположение батальона, проходя мимо палаток, в которых он ожидал начала операции 'Белоголовый орлан'. В них теперь расположилась рота из девятнадцатого полка МП; морские пехотинцы вырезали, писали письма, чистили винтовки и играли в карты, чтобы хоть как-то свести на нет скуку и страх. Воздух был заметно теплее, чем в последний раз, когда он был на ВБВ. Он подошёл к палатке снабжения роты 'браво'. Кто-то сделал попытку выправить её провисшую наружность. Внутри всё было в порядке, вещмешки аккуратно выставлены вдоль задней стенки на деревянных поддонах, чтобы уберечь их от грязи. Старый письменный стол стоял на месте, на нём горели две свечи. За столом сидели три незнакомца.

– Чем можем помочь, морпех? – резко спросил один из них, пухлый и явно только что прибывший с родины. У него за ботинком торчал нож. Меллас чуть не застонал.

– Блядь, – сказал Меллас. – Это рота 'браво' или что? Я лейтенант Меллас. Где Хок и Шрам?

Незнакомцы вскочили.

Меллас снял рюкзак, расстегнул наплечные ремни и с глухим стуком скинул всё на металлический настил под ногами.

– С возвращением, сэр, – сказал один из них. – Мы много о вас слышали. Я штаб-сержант Ирвин, это штаб-сержант Бентам, а это – лейтенант Лавэлли, сэр. – Он немного поколебался. – Мы слышали, что вы потеряли глаз.

– Все это слышали, – сказал Меллас.

Меллас за руку поздоровался с каждым, играя роль немногословного раненого героя. Он видел, что новый лейтенант в восторге от него, как и сам он был в восторге от ветеранов пару месяцев назад. Теперь их реакция ничего для него не значила, если не считать, что сказки о Маттерхорне, скорее всего, преувеличены гораздо сильнее того, что он сам мог бы сочинить, и что новые ребята будут нервничать до невозможности.

Меллас полез в рюкзак и вытащил бутылку 'Джека Дэниелса'. 'Рассказывайте, что нового'.

Лейтенант-новичок рассказал, что они выдвигаются на Эйгер и примерно неделю проведут там, прикрывая артиллерийскую батарею. Роту 'чарли' в то же время забросят в речную долину к северу от Эйгера, и она двинется на север. Спустя неделю две роты сменятся. 'Альфа' уже сидела на Скай-Кэпе, совместно с ротой 'дельта' зачищала долину реки Шуой-Тьен-Хьен непосредственно к востоку от себя.

– Когда отправляемся? – спросил Меллас.

– Завтра в шесть ноль-ноль.

Меллас буркнул: 'Значит, думаю, у меня есть время, чтоб нализаться. – Он поднял бутылку, предлагая её новому лейтенантику и двум штаб-сержантам. – Кто хочет? Это ваш последний шанс'.

Они плеснули себе по чуть-чуть по кофейным кружкам и чашкам, чтобы показать Мелласу свой дружеский настрой.

– Вы думаете, в зоне будет горячо, когда по ней ударит Чарли? – спросил лейтенант, сунув кружку между ног и подавшись вперёд.

– Разве я похож на цыганку? – сострил Меллас. – Нет, не думаю. – Он посмотрел на янтарную жидкость, отражающую свет свечей. – Как рота?

– У нас много новобранцев, лейтенант. – Это заговорил второй штаб-сержант, Бентам. Меллас с удивлением посмотрел на него. Тот говорил так, будто раньше бывал в бою. Меллас был благодарен за это. Наверняка он получил сержанта на последнем месте службы, затем на родине его повысили до штаб-сержанта, а потом, по истечении двух лет благодати, отправили сюда.

– Какой взвод ты получил?

– У меня третий взвод. Буду им командовать, пока не получим ещё одного лейтенанта.

– А вы двое? – спросил Меллас остальных.

– Я буду рулить вторым взводом вместе с лейтенантом Гудвином, – ответил штаб-сержант с ножом в ботинке.

– А я получил ваш старый взвод, – улыбаясь, сказал Лавэлли.

– Они не мои, – со смехом сказал Меллас. – Все претензии можешь возлагать на парня по имени Фракассо. Конечно, за всё, что они сделают хорошего, я возьму ответственность на себя.

– Судя по тому, что я слышал, у них было мало времени почувствовать себя отрядом лейтенанта Фракассо, – сказал Лавэлли.

Меллас всколыхнул виски. 'Нет. Он был чертовски хорошим парнем. Они точно были его взводом. – Он посмотрел на Лавэлли, чувствуя волну грусти. Затем опрокинул виски и ухмыльнулся, несмотря на пустоту внутри, которую нельзя заполнить виски. – Не переживай об этом. Моргнуть не успеешь, они станут твоими. Побудешь здесь немножко – научишься отличать победителей от побеждённых в одну секунду. Тебе не о чем беспокоиться'.

Говоря, Меллас старался обращаться ко всем сразу и был уверен, что никто не остался непричастным. Но он понимал, что Джейхок тоже может отличать победителя от побеждённого. Парень с грёбаным ножом в ботинке был назначен Шраму, чтобы Шрам мог удержать его от слишком грубых ошибок.

– Что касается меня, – прибавил Меллас, – то я собираюсь разыскать пару друзей и накушаться с ними до положения риз. И если я в этом преуспею, то завтра вы сможете немного покомандовать ротой, пока шкипер и его зам не восстановят своё сознание.

Они засмеялись, а он вышел наружу искать Хока и Гудвина. Он увидел, как по дороге одиноко шагает морпех с полотенцем на шее и мыльницей в руке. Наверняка он шёл принять последний душ перед операцией.

– Лейтенант Меллас, – воскликнул парень, – мы слышали, что вы вернулись.

Это был Фишер.

– Господи, Фишер! Я думал, ты вернулся в Штаты. Что ещё нам сделать, чтобы убраться из этого грёбаного места?

– Понятия не имею, сэр. Думаю, нас должны убить.

Обмениваясь фразами, они приостановились, потом рассмеялись.

Они пожали друг другу руки, широко улыбаясь.

– У тебя всё нормально? Я имею в виду там, внизу. – Меллас кивнул на промежность Фишера.

Фишер вкратце поведал ему об операции и лечении после пиявки.

– Хочешь сказать, что всё работает? – спросил Меллас.

– Я не вру, лейтенант, – сказал Фишер. – По крайней мере, в Японии всё точно работало. Будь я проклят, но я люблю японских женщин. Они к тебе очень прилично относятся, сэр.

– И я это слышал, – ответил Меллас. – Рад, что у тебя всё хорошо. В самом деле, Фишер. Очень рад.

– Да-а. Спасибо, сэр, – сказал Фишер. Затем тон его изменился. – Я слышал, вы с ребятами попали-таки в оборот.

Мелласу не хотелось говорить о Маттерхорне. 'Ты получил назад своё отделение?' – спросил он.

Фишер понял. 'То, что от него осталось, – сказал он. – Но это по-прежнему второе отделение, надеюсь. – Он поддел ботинком кусок глины. – Блин. Ещё шестьдесят семь дней службы. Я уже двузначный шибздик-дембель. – Он улыбнулся Мелласу. – Я уже так мал, что могу болтать ножками, сидя на бронежилете. В самом деле, я так мал, что когда его надеваю, он тащится по земле. А вам ещё сколько, лейтенант?'

– Триста три с хвостиком. – Он погрозил пальцем в лицо Фишеру. – И не вешай мне тут лапшу!

– Чёрт, лейтенант, вам ещё месяцами считать приходится.

Меллас рассмеялся, искренне радуясь, что Фишеру оставалось немного. Он протянул Фишеру несколько коробок с сигарами для раздачи в роте и пошёл по дороге дальше. Добравшись до офицерской палатки, он нашёл там Маккарти, Мэрфи, Гудвина и Хока: те ржали вокруг рундучка с тремя початыми бутылками на нём.

– Загляни к нам на волшебный загадочный тур! – пропел он. – Я пришёл, чтобы взять вас с собо-о-ой!

Застонали два офицера, которых он не знал. Один из них пытался заснуть. 'Боже праведный, ещё один!'

– Э-гей! – крикнул Маккарти. – Да это же Меллас! С грёбаной повязкой! – Мэрфи обнял Мелласа и, пока Меллас удерживал виски над головой, приподнял его над землёй. Мэрфи опустил Мелласа, и Маккарти выхватил виски у него из рук. – Благословен будь господь, – сказал Маккарти, поднося бутылку к свету. – За всё хорошее для нас и для Корпуса. – Меллас показал ему средний палец.

– Шрам и Повязка, – сказал Хок. – У меня не рота. У меня какая-то сраная труппа с животными.

– Ну, так и сунь свою грёбаную труппу куда-нибудь, – недовольно сказал старающийся уснуть офицер. – Мне в три часа на вахту вставать.

– Никакой, мать его, выдержки, – парировал Хок. Он встал и аккуратно надел форменную кепи перед стальным зеркалом, висящем на одной из стоек палатки. – Пошли, – сказал он. – Кэссиди в Куангчи. Давайте пойдём к нему и дадим этим прекрасным офицерам выспаться.

Кэссиди ночевал в аккуратной маленькой комнатке с собственным входом в задней части интендантской палатки. Было темно. Хок кое-как отыскал свечу и зажёг её. Он сел на койку Кэссиди.

– Кстати, Хок, – сказал Меллас, – мои поздравления по поводу получения роты. – Он протянул руку. – Чертовски круто, как я понимаю.

– Спасибо, Мэл. – Хок откинулся на койке. – Хотя смешно. Словно получил другую роту.

– Понимаю, что ты имеешь в виду.

Маккарти сунул Мелласу и Гудвину кружки с виски. 'Хватит ныть о своей грёбаной потерянной роте, – сказал он. – Вы тратите моё драгоценное время'.

– Тогда давайте перенесём загадочный тур на дорогу, в джип моей роты, – сказал Хок. – Кто ещё трезв, чтобы везти нас в офицерский клуб?

Меллас оглядел присутствующих. 'Полагаю, я почти трезв', – сказал он.

– Хорошо, – сказал Маккарти. – Садись сзади и догоняй нас. Поведу, блин, я.

Вскоре все пятеро сидели за столиком в наспех сколоченном полковом офицерском клубе. В поспешно возведённой баррикаде против реальности. Ровно гудел маленький генератор, обеспечивая мерцающий свет. На голых фанерных стенах ещё виднелись марочные клейма. Обнажённые сучки сочились смолой. К одной из стен была прибита потрёпанная мишень для игры в дартс.

Они приклеили свечи прямо к столику, накапав лужицами воск. Заказали по пять порций выпивки на брата, чтобы избежать споров по поводу того, кому платить за последнюю партию. Маккарти и Мэрфи стояли у барной стойки, пока бармен отмеривал двадцать пять порций виски и выстраивал их на двух больших разносах. Держа разносы перед собой, Маккарти и Мэрфи проделали путь между столиками. В зубах Маккарти сжимал пачку крекеров 'Ритц'. Пока стаканы выставлялись на столик, Хок взял крекеры и вскрыл пачку. Маккарти вернулся за двумя кувшинами с водой и пятью большими кружками, которые он поставил перед Хоком.

Хок пересчитал крекеры в пачке. 'Вот, – сказал он. – Каждому по семь штук. А мне восемь, потому что я командир роты'. Он передал пачку Мелласу, который взял себе семь штук и передал Гудвину. Хок взял кувшин и молча, взглядом осведомился у каждого о предпочитаемом количестве воды в виски – на один, два или три пальца. Когда всё было налито и роздано, он поднял стакан, сказал 'Semper Fi, засранцы' и опрокинул в рот первую порцию.

Скоро Меллас сделался восхитительно пьян; прохладный бурбон шёл мягко и в то же время согревал желудок. Получался волшебный контраст. Несмотря на бурбон, он хорошо сознавал момент. И понимал, что они пятеро разделяют такой опыт, которого ни у кого не было и не будет. Он понимал, что вряд ли все они выживут, чтобы снова разделить между собой подобный момент. И правда, он сам мог стать недостающим. Всё веселье мира – эти возгласы, это заглушающее боль пьянство – не могло скрыть эту сокровенную мысль. Но именно эта тайная мысль заставляла его чувствовать всю ценность момента.

– Эй, Мэл, – сказал Хок, – когда вернёмся в Мир, нам придётся заняться бизнесом или чем-то ещё. Чёрт, нам всем пятерым. Не заняться ли бензином?

– Как я понимаю, всё, что мы можем, – только конкурировать с мафией, – сказал Мэрфи.

– Единственное дело, которым ты мог бы заниматься, это держать грёбаный бар, – сказал Маккарти. – Но я бы с тобой поработал.

– Я за это выпью, – сказал Хок, поднимая стакан. – Вот так. За грёбаный бар. – Он икнул. – За особый грёбаный бар. – Он хихикнул. – Назовём его 'Блиндаж'.

– Не-ет, – сказал Меллас. – Так не очень заманчиво. Назовём его 'Элсворт'.

– Иди в задницу со своей заманчивостью, Джек, – сказал Гудвин. – Нам нужен грёбаный бар, а не сказочная дискотека.

– Вот именно, – сказал Маккарти, – а чтобы отыскать его и там выпить, надо будет парковаться за четыреста метров оттуда да продираться с мачете сквозь густой бамбук и слоновую траву.

Меллас на минуту задумался: 'Только не давайте посетителям сраных карт, – сказал он. – Никаких карт! – На каждом слове он захлопал ладонью по столу. – Никаких вонючих карт!'

– Но можно одну дымовую шашку, – сказал Хок. – Так хоть, если сломаешься, вертушка бесплатно тебя вернёт на парковку.

– Никаких 'бесплатно' для грёбаных ублюдков, Джейхок, – сказал Маккарти. – Господи. Прямо не знаю, как ты собираешься вести бизнес. Будешь растяпой – не сделаешь денег.

Шутки по поводу 'Блиндажа' становись всё громче и развязней. Пусть посетители бросают еду крысам и давят пиявок на столиках. Пусть наполняют песком сотни мешков в качестве платы за вход. Пусть сидят на корточках или вообще на мокром полу. Если нужна вода, пусть слизывают её с труб трубопровода. Пусть отливают в углах. Вернувшись на парковку, пусть обнаруживают, что машину угнали. Вскоре все пятеро стояли, топали ногами и орали: 'Никаких пополнений! Никакой эвакуации! Никаких карт!'

Наконец, Хок сел. Все за ним. 'Ничего не выйдет', – сказал Хок, выпивая.

– Почему нет, Джек? – спросил Гудвин.

– Правительство не даст нам лицензии на отстрел половины посетителей.

Наступила тишина. Тогда Мэрфи поднял стакан: 'За 'Блиндаж'!', – сказал он. Голова его дёрнулась в направлении вознесённого стакана.

– И за посетителей, – сказал Хок.

Снова воцарилось молчание, все занялись своими стаканами. 'Эх, мать вашу так, ребята, – сказал Мэрфи. – Вам досталось хорошее время, а вы не понимаете'.

– Типичный ты кадровый, Мэрфи, – сказал Меллас. – Для вас, парни, любое дерьмо – хорошее время. Вот потому-то правительство всегда сваливает на вас делать за него дерьмовую работу. – Меллас опрокинул остатки алкоголя и поставил стакан на стол. – Грёбаные вы дураки.

Все притихли. Маккарти явно вымучивал улыбку. Он поймал взгляд Хока, а затем посмотрел на Мэрфи. Меллас не уловил того факта, что пустился вплавь по коварным водам.

– Кто-то должен делась грязную работу, Мэл, – сказал Мэрфи, обхватывая ладонями пустой стакан.

– Что ж, я уже сделал всю грязную работу, которую меня заставили делать. Я убираюсь отсюда нахрен. Если вы настолько тупы, чтобы оставаться, то хер и на вас, и на ваше правительство.

– Ну, и как же, блин, по-твоему, корпус МП настроит свою херню на нужный лад, если вы, ссыклявые мудаки, свалите и бросите его, потому что считаете, что можно заработать больше денег в другом месте?

– Отсоси, Мэрф. Все вонючие деньги на свете не удержат мою жопу в Промежности.

– Тогда почему уезжаешь?

– Я ненавижу её, мать твою, вот почему, – сказал Меллас. – Я сыт по горло враньём и той кровью, которая это враньё покрывает.

– Я за это выпью, – сказал Маккарти и отрыгнул.

– Это, блядь, не ответ, – сказал Мэрфи. Его крепкие руки лежали в лужицах пролитого бурбона. Остальные сидели, отвалившись на стульях, и с глупыми ухмылками на лицах наблюдали, как перепихиваются Меллас и Мэрфи, заяц и медведь. – Вы, ребята, снимаетесь и бросаете всё на лгунов и жополизов, а войскам от этого приходится ещё хуже. Вы просто ссыте появляться на людях с грёбаной короткой стрижкой, потому что боитесь, что вам никто не даст.

Вместо того чтобы признать, как больно уколола насмешка своей правдивостью, Меллас вышел из себя. 'Вставай, мать твою', – сказал он, поднимаясь со стула. Кулаки его сжались.

Маккарти усадил его назад, дёрнув за куртку. 'Господи, Меллас, да Мэрфи убьёт тебя. Оттого что он попал в больное место, вовсе не значит, что ты должен принести себя за это в жертву'.

– Мэрфи прав, – сказал Хок. – С тех пор как ты в Корпусе, Меллас, скольких ты закадрил женщин, которые бы и колледж окончили и были б не южанки?

– Ни хрена, вот сколько, – ответил Маккарти за него.

– Правильно, – сказал Хок. – Поезжай в округ Колумбия, там полно выпускниц колледжей, они работают во всяких правительственных учреждениях; но вот ты встанешь там со своей грёбаной короткой стрижкой и окажешься как ниггер в Джорджтауне, если в нём когда-нибудь бывал хоть один ниггер.

– Благодарю вас, Теодор Джей. Хок, – сказал Меллас. – Ещё один доморощенный философ. – Он подумал о Карен Элскид – и почувствовал пустоту.

Хок откинулся на стуле. 'Думаешь, я вру? Через полгода вы двое, – он показал на Мелласа и Маккарти, – через полгода, когда вы покинете Корпус, если только останетесь живы, вы станете проклятыми длинноволосыми коммуняками-интеллектуалами и будете всем и каждому расписывать, какая сдвинутая по фазе эта война и что вы всегда об этом знали. И знаете что? Вы будете врать. Врать, чтобы преуспеть в том мире. Вы отрастите волосы до самой жопы, будете покуривать траву, будете ходить демонстрациями и протестовать, будете носить сраные бусы и сандалии, как все остальные. И всё это вы сделаете по одной лишь причине – соблазнять девчонок, себе подобных'.

– Отвали, Хок, – сказал Маккарти.

– Не отвалю, – Хок облокотился на стол. – Вы оба будете бояться возвращения в Мир, вам будет страшно поведать всем тем придуркам, что вы, блин, были хорошими морпехами. Да, вы не были легендами морской пехоты. Вы даже не были лучшими. Но вы были хорошими. А вы будете стараться доказать каждому, что были плохи и как вам жаль, только чтобы не объясняться, как оно есть на самом деле. Как бывает здорово совершить что-нибудь очень дурное.

– Ты, нахрен, наклюкался, – сказал Маккарти, – но я за это выпью. – Он опустошил стакан и брякнул им по столу. – Я, блин, пришёл добровольцем!

– А мы все разве нет? – сказал Меллас. Он встал и поднял стакан, который чуть не падал у него из рук. – Пью за грёбаных добровольцев. – Все торжественно поднялись. Хок неуверенно покачивался. Мэрфи с Гудвином подпирали друг друга. Они чокнулись и выпили. Потом Меллас повернулся и посмотрел прямо на Хока. Он поднял пустой стакан перед лицом и, глядя здоровым глазом поверх него на Хока, тихо сказал, – 'Браво' погибла. 'Браво' возродилась. 'Браво' снова будет драться. – Затем поднял стакан над головой. – Mea culpa, – прибавил он.

Глаза Хока на миг сфокусировались, и он изобразил крестное знамение. 'Отпускаю тебе', – сказал он заплетающимся языком. Глаза его снова разбежались. Меллас поблагодарил улыбкой, и они с Хоком чокнулись. Меллас секунду смотрел в пустой стакан, а потом уронил его на пол. Стакан разлетелся на куски. Он взял полный стакан и, подняв его над головой, сделал полный оборот. Потом, окунув три пальца в виски, он начал торжественно и церемонно смазывать им товарищей, распевая: 'Dulce et decorum est pro patria mor-r-i. Dulce et decorum est pro patria mor-r-i'.

Хок встал на колени и высунул язык. Маккарти торжественно возложил на него кусочек крекера. Он взял обеими руками стакан с виски и стал медленно поливать голову Хока. Виски заструилось по лицу Хока. Маккарти перекрестил голову Хока и пропел: 'Во имя полковника, и Третьего, и праздного Кон-н-нгресса!'

Хок стоял на коленях, высунув язык, и ловил янтарную жидкость, капавшую с лица. Маккарти сложил пальцы в знаке V – знаке мира – и, высоко подняв руки над головой, медленно повернулся. Он произнёс молчаливой толпе: 'Мир. Мир мой даю вам'. Затем, соединив большой и два соседних пальца, держа руки над головой, он сделал полный оборот, говоря: 'Избавь нас от всякого зла и даруй нам мир во всякий день'. После этого он взял пустой стакан, посмотрел на него секунду и – шваркнул им о стену. Хок, заваливаясь назад, растянулся на полу, разбросал ноги и пьяно уставился в потолок.

– Эй, Джек, – сказал Гудвин, – вечеринка становится слишком, мать её, благочестивой.

В комнатке Кэссиди они пустили по кругу пиво. Они ощущали близость, которая возникает от разделённости, как при передаче трубки мира. Хок рассказывал о своей прекрасной скво. Она написала ему письмо и сказала, что у неё новый парень и что она больше не может ему писать, потому что она против того, что он делает. Вся пятёрка выпила за её крепкое здоровье и нравственный стержень. Меллас определённо мог утверждать, что Хок невероятно страдает, но Хок не подавал вида и пил наравне со всеми, как бы подтрунивая над окончанием отношений.

Наконец, пиво кончилось; Гудвин, Мэрфи и Маккарти ушли, чтобы поспать пару часов перед выходом на задание. Хок с Мелласом остались одни. Меллас сильно устал, голова кружилась. Он хотел спать, но понимал, что это последний вечер перед тем, как новые формальные отношения добавят свой пласт осложнений. Завтра Хок станет шкипером, а Меллас – его заместителем.

Они катали пустые пивные банки в смущённом молчании. Наконец, Меллас легонько кинул банку в Хока и сказал: 'Страшно тебе возвращаться в лес?'

– Почему ты решил, что я, блин, пьян?

Немного помолчали.

– Я рад, что ты получил роту, Тэд. Если б я её получил, случилась бы катастрофа.

Хок улыбнулся и покачал головой: 'Меллас, тупица, у тебя не было шанса её получить. Ты всё такой же салага'.

Меллас улыбнулся и согласно кивнул головой: 'Угу, но всё равно это была бы катастрофа'.

– Чёрт побери, Меллас. Где-то через месяц ты станешь первым лейтенантом, через несколько месяцев после этого ты станешь дембелем и всё, чего тебе захочется, это отправиться домой. То есть вот тогда тебе и предложат роту, когда ты больше не будешь её хотеть. Но лучшего выбора не будет, поэтому ты её примешь. И ты станешь лучшим выбором.

Меллас рассмеялся, довольный и смущённый похвалой. 'В любом случае, мне будет приятно работать с тобой. Как бы то ни было, я бы всерьёз задумался об открытии грёбаного бара вместе с тобой, если нам удастся вернуться в Мир. – Он фыркнул. – 'Блиндаж'. Я бы разрешил ветеранам смотреть на посетителей через односторонние зеркала'.

Хок откинулся и улыбнулся в потолок палатки. Потом, вдруг протрезвев, выпрямился: 'Это глупая фантазия, Меллас. По крайней мере, на восемнадцать лет'.

– О чём ты говоришь?

– Я записался в кадровые.

– Нет.

– Да, – сказал Хок. Он старался казаться беспечным. – Обернулся в пурпур и золото Корпуса морской пехоты.

Меллас промолчал.

Хок подыскивал верные слова, глядя на смятую пивную банку, а не на Мелласа. 'Знаешь? Чёрт. Я не знаю, каким хером заниматься, если вернусь на родину. Ты другой. Ты поступишь в юридический колледж или ещё куда и поднимешься на самый верх. А я? Чёрт. Здесь хорошие люди. Малвейни, Коутс, Кэссиди. Даже Стивенс. Он старается. – Он посмотрел на Мелласа. – Добрые ребята. Хорошие офицеры'.

– Если б не бросил в тебя сраной банкой, предложил бы за тебя тост. – Меллас лёг на койку и уставился в складки палатки над собой, наблюдая за игрой теней от одинокой свечки. – Мэрфи прав. Войскам приходится ещё хуже, если хорошие парни не остаются.

В тишине Меллас думал о прежней роте 'браво', ныне не существующей, разбросанной по госпиталям Японии и Филиппин, летящей домой через Тихой океан коммерческими авиарейсами в прорезиненных мешках для трупов.

– Скажи мне, Хок, – сказал Меллас, не глядя на него, но наблюдая тени на потолке. – Пока ты не стал 'браво-шесть', – он не удержался от шпильки, – и кадровым, – Хок выставил ему средний палец, – зачем полковник послал нас на херову гору во второй раз? – Голос Мелласа задрожал. Это застало его врасплох. – Гуки не бежали. Рота 'дельта' могла всё сделать сама.

Хок ответил не сразу. 'Потому что вы сами вызвались. Он бы отменил приказ на штурм, но в последнюю минуту он сказал Фитчу, что он подключит 'дельту', если Фитч не хочет делать эту работу'.

Меллас сел. Слёзы, которые навернулись было, когда он заговорил о штурме, высохли, но сжалось горло. 'Что?'

– Симпсон сказал Фитчу, что у него два варианта: либо вернуть гордость роте за оставление Маттерхорна, отчего должен состояться штурм, либо оказаться малодушным псом и позволить роте 'дельта' убрать говно за ротой 'браво'. – Он помолчал. – И принять всё, что за этим последует. Ты же знаешь, как невелик Корпус морской пехоты.

– Если б я знал, что Фитч вызвался, мне б точно захотелось его убить, – тихо и задумчиво сказал Меллас.

– И если б тебя поставили перед таким выбором, ты бы тоже вызвался, как Фитч, – сказал Хок.

– Я знаю, – ответил Меллас.

– Ты по-прежнему жаждешь убить Симпсона?

– Нет. Знаешь, там, наверху, я слетел с катушек. Он просто делал свою работу. – Меллас снова лёг на койку. – Просто я бы хотел, чтобы он делал её трезвым. – Он засмеялся, и Хок присоединился к нему. Потом они замолчали.

– Самое смешное, – сказал Меллас, – мне Фитч нравится всё так же. Я бы пошёл с ним на гору, даже если б знал.

– До того или после, как убил бы его?

– И то и другое.

Оба опять притихли. Алкоголь туманил взор Мелласа и грозил увлечь его в сон. Затем он снова всплыл: 'Он пожертвовал нами, бедный маленький ублюдок. Это останется за ним гораздо дольше, чем просто плохая характеристика. А вот я уже неважно себя чувствую, потому что мне нравится убивать людей'.

Хок тихонько рассмеялся. 'По крайней мере, ты через это уже прошёл. Люди же, которые этого не знают, вот кто опасен. Таких на родине как минимум двести миллионов. Учебка не делает из нас убийц. Она просто сраный пансион для благородных девиц. – Он с горечью хмыкнул. – Я помню, как моя бывшая скво сказала мне, что это непостижимо – это её словечко, непостижимо, – чтобы она когда-нибудь отправилась во Вьетнам, как сделал я, независимо от того, каковы были бы последствия. Это случилось как раз перед тем, как она уехала в Европу на третий курс и встретила там нового парня'.

Хок смял банку, которую держал. Он начал скручивать банку, сгибать вперёд и назад. Меллас ничего не говорил. 'Никто из них никогда не встречал бешеную обезьяну внутри себя, – прибавил Хок, – а мы встречали'.

– Вот именно, – сказал Меллас.

Голос Хока становился всё глуше и глуше. 'Наверное, можно было бы организовать парк развлечений через улицу с аттракционом 'Бешеная обезьяна''. Он устроился поперёк койки, опустив ноги на пол, и закрыл глаза.

– Ты вот-вот отключишься, Джейхок, – мягко сказал Меллас.

– Вот и хрен, – промямлил Хок. – Просто глаза устали.

Оба рассмеялись старой шутке. Потом дыхание Хока сделалось медленным и ровным.

– Эй, – позвал Меллас. – Джейхок!

– Хмм…

Меллас поднял ноги Хока на койку, накрыл его подстёжкой от плащ-палатки и задул свечу. Палатка погрузилась во тьму. Меллас пошёл сквозь дождь и темноту к палатке снабжения роты 'браво' и завернулся в свою плащ-палатку. Он уснул прямо на металлическом настиле пола, прислушиваясь к хрипам и бормотанию спящих незнакомцев, которые скоро до мельчайших подробностей разделят с ним его жизнь.

Кто-то тряс его за плечо.

– Что за херня? – прошептал он; голова страшно гудела.

– Это я, сэр, Китаец.

– Чёрт возьми, Китаец, какого хера тебе надо? – Меллас отвернулся. Раненый глаз болел даже сильнее, чем голова. Наверное, что сделал что-нибудь с повязкой, может быть, даже потерял её. Затем он нашёл её на макушке.

– Лейтенант Меллас, вы должны помочь. Сегодня ночью случится беда.

– О чём ты говоришь?

– О том, я думаю, что собираются кого-то убить, – прошептал Китаец.

Меллас услышал чиркающий звук снаружи палатки за спиной Китайца. Загорелась спичка, и он увидел, как Крот зажигает свечу. Лицо Крота, как и у Китайца, было хмурым и озабоченным.

Меллас сказал: 'А, блядь, мне надо отлить. Дай мне секунду'. Меллас встал у входа в палатку и отлил в темноту и холод. Когда он вернулся, Китаец и Крот тихо перешёптывались. Остальные все спали за исключение нового лейтенанта, который смотрел на троицу, широко открыв глаза, но не вмешивался. Меллас вывел пару наружу.

– Так что за хрень происходит? – прошептал Меллас. Он был полностью одет, потому что, завалясь на пол, не удосужился раздеться.

– Это про Кэссиди, сэр, – сказал Китаец. – Я думаю, сегодня ночью его собираются взорвать. Я хотел просто подбросить ему пукалку, ну, знаете, чтобы дать понять, но они вместо этого собираются его убить. Они говорят, что вонючая шашка ничего не изменит.

– Но Кэссиди в сраном Куангчи, – сказал Меллас. – Что я могу сделать?

– Нет, сэр, нет. Он вернулся. Мы видели огни у него сегодня вечером.

Слова Китайца словно в спину ударили. 'Господи боже, – прошептал он. – Там Джейхок'.

Крот вздрогнул и посмотрел на Китайца. 'Вот почему мы не могли его найти'.

Меллас побежал. Он думал только о том, чтобы вытащить Хока из койки Кэссиди. Он чувствовал себя больным, хотелось всё бросить, но он бежал.

Мелласа обогнал Крот, его более длинные ноги двигались быстрее, он мчался словно наперегонки со всем, чем можно, только чтобы добраться до Хока. Более увесистый Китаец поспешал следом. Всех троих наполнял ужас, он словно толкал в спину, подгоняя, и стелющийся по земле туман взвихривался за их ногами.

Взрыв разорвал воздух, заставив Мелласа припустить так, как никогда раньше, и наполнив отчаянием.

Тёмные тени метнулись прочь. Меллас вбежал в палатку сразу за Кротом. Он ничего не видел. Чувствовалась тошнотворная, удушающая вонь ТНТ. Спотыкаясь, Меллас добрался до койки, на которую укладывал Хока. Граната взорвалась прямо под ним. Частицы матрасной набивки ещё кружили в воздухе. То, что осталось от матраса, было липким от крови. Он попробовал прощупать, откуда течёт кровь, пробежав руками по обмякшему телу. 'Свет! – крикнул он. – Дайте свет, вашу мать!' Хок лежал лицом вниз. Меллас нашёл его голову и пощупал пульс на шее. Пульса не было. Он сунул руки под тело, к груди, и обнаружил только тёплое месиво. Хок лежал лицом вниз, когда под ним взорвалась граната.

Мелласу послышались шаги снаружи, затем на входе загорелся фонарик. Свет осветил лицо Хока. Глаза были открыты. Должно быть, он услышал, как граната звякнула об пол перед разрывом.

Китаец стоял у входа в палатку, и его трясло. Крот что-то тихо ему говорил, положив руку на плечо. Оба с ужасом смотрели на Мелласа.

Мелласа заколотило. Не в силах унять дрожь, он присел на корточки, ухватился за койку и заглянул Хоку в глаза. В них больше не было Хока.

– Прощай, Джейхок, – сказал он и опустил ему веки.

Он поднялся и посмотрел на Крота и Китайца. Ему хотелось избить их до бесчувствия, вырезать им языки за то, что молчали, пока не стало слишком поздно. Ему хотелось выкрикивать обвинения в убийстве и отправить их в тюрьму. В то же время он понимал, что этим ничего не добиться кроме ещё большего ожесточения. Справедливость посреди войны была подобна клочку бумаги на ветру. Если он тронет Генри, то впутает Китайца и Крота, а он этого делать не хотел. Единственный их грех заключался в том же, в чём он сам себя слишком часто обвинял втихомолку. Кроме того, они ему нравились, и рота не могла себе позволить потери двух своих лучших пулемётчиков. Он вдруг понял, что размышляет как командир роты. У него 200 морпехов, о которых нужно заботиться. И каждый имел дело со своей совестью. В самом деле, Мелласа больше не заботили справедливость и наказание – по крайней мере, они его больше не заботили в том виде, в каком преподносят их суды. Месть ничего не исправит. У мести нет прошлого. Она только запускает дело. Она создаёт ещё больше ущерба, ещё больше потерь, и он понимал, что ущерб и потери этой ночи не восполнятся никогда. Бреши смерти ничем не заполнить. С годами пустоту могли бы заполнить другие вещи: новые друзья, дети, новые задачи, – но бреши останутся всё равно.

Меллас заметил, что на спинке стула висят наплечные ремни Хока, а на них его кружка из консервной банки. Он отцепил кружку и сунул её в карман. 'Вам двоим лучше отсюда убраться', – тихо сказал он Кроту и Китайцу, проходя мимо них на выход.

Меллас дождался неизбежной кутерьмы. Рота 'браво', вся до единого, хранила молчание, как и он. Он знал только, что спал, когда взорвалась граната. Разные следователи пусть подбираются к Генри самостоятельно. Не смогут, значит, так тому и быть. Получится, достаточных улик для судебного разбирательства всё равно не наберётся, ещё меньше для вынесения обвинения. Кроме того, идёт война, на которой нужно сражаться, и никто не выиграет от отнимающего массу времени расследования убийства.

Когда суматоха закончилась, Меллас пошёл в конец пустой посадочной полосы и лёг в грязь. Он плакал до тех пор, пока плакать не осталось сил. Потом он просто лежал там, опустошённый, одинокий под неторопливо сереющим небом.

Наконец, его нашёл Гудвин и помог подняться. Они пошли к оперативному блиндажу, где Блейкли сообщил им, что Меллас назначается новым командиром роты до тех пор, пока не прибудет капитан. Если Меллас справится с работой, то, наверное, получит собственную роту – быть может, даже роту 'браво'. Тем не менее, его первая задача, так как Эйгер уже укреплён, будет заключаться в том, чтобы помочь отделу ЛС подробно описать расследование случайной смерти.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Операция началась в 06:00, как и планировалось. К 10:00 рота была на месте, и Меллас выслал три патруля. Только с наступлением вечера, при медленно угасающем свете смог он, наконец, остаться один. Он укрылся за разбитым пнём и попробовал обдумать смысл происходящего. Он понимал, что для тех, кто уже мёртв, смысла быть не может. Смысл исходит от жизни. Смысл исходит только от решений и действий. Смысл создают, а не обнаруживают. Он видел, что он один мог придать смысл смерти Хока, выбирая то, что выбрал сам Хок, – роту. Вещи, которые он желал раньше: власть, престиж – теперь казались пустыми, а погоня за ними бесконечной. Только то, что он делает и думает в настоящем, даст ему ответ, и потому он не будет искать ответы ни в прошлом, ни в будущем. Тягостные события всегда будут тягостны. Мёртвые – навеки мертвы.

Меллас жаждал отправиться в дозор, вернуться в чистоту и зелёную живучесть джунглей, где смерть имеет смысл как часть упорядоченного цикла, в котором она случается, как часть бесстрастного поиска пищи, который включает в себя потерю жизни ради поддержания жизни. Он думал о тигре, убившем Вилльямса. Джунгли и смерть – вот единственные чистые вещи на войне. Тёплый вечер предвещал скорое наступление жары после дождливого сезона. Меллас чувствовал, что тёмная ночь охватывает его, как женские руки. Выдвинулись посты подслушивания. С ними засветились бриллиантами на небе и главные звёзды. В стороне Лаоса ленивые трассёры и огонь зенитной артиллерии СВА красиво всплывали над горизонтом. СВА пыталась уничтожить американских лётчиков, но расстояние превращало все усилия не более чем в шоу из замедленных фейерверков. Меллас почувствовал, как лёгкий бриз с гор, шурша, заструился в покрытую травой долину внизу под ним к северу. Он остро ощущал мир природы. Он представлял себе, как джунгли, пульсируя жизнью, быстро обволакивают Маттерхорн, Эйгер и прочие остриженные вершины, скрывая всё и вся. Вокруг него перешёптывались и двигались горы и джунгли, словно сознавали его присутствие, но были к нему безразличны.

Он стал готовить кофе, понимая, что нуждается в кофеине, чтобы не уснуть ночью, и что скоро станет слишком темно, чтобы без опаски согреть что-либо. От старой кружки Хока из консервной банки веяло знакомым уютом. В тот день Меллес уже несколько раз прибегал к её утешению, всякий раз тщательно и бережно заваривая кофе и вспоминая Хока. Закончив приготовление напитка, он сделал первый осторожный глоток: край кружки нагрелся до обжигающей губы температуры.

Он услышал, как в линиях окопов вниз по склону кто-то начал выстукивать ритм на приспособленном под барабан ящике из-под сухих пайков. Это был странный, дикий, энергичный мотив. Он становился то громче, то тише, но всё время оставался неистовым. Затем, словно духи земли, зазвучали тихие голоса, напевая в причудливом атональном созвучии. Когда ритм становился энергичней, голоса звучали напряжённей, хотя и не намного громче. Постепенно он стал различать слова напева, словно настроился на их частоту. Слова обдали его холодом и в то же время вознесли его душу к небесам.

Голоса нараспев произносили имена погибших.

Если Джейкобсу чудесно, значит, хорошо и мне.

Если Джейкобсу чудесно, значит, хорошо и мне.

Если Джейкобсу чудесно, значит, хорошо и мне.

Хорошо и мне. Хорошо и мне.

Пение продолжалось. На каждом новом имени ритм немного менялся, чтобы соответствовать количеству слогов. Осторожно, чтобы не расплескать кофе, Меллас медленно пошёл вниз на поиски поющих. Ими оказались Шулер, Крот и Гамбаччини. Крот барабанил по ящику. Все трое с головой ушли в мелодию, уставившись в темноту. Меллас присел. Он не стал их беспокоить.

Он услышал шорох за спиной и обернулся. За ним стоял Китаец: слушал и смотрел во все глаза. Меллас слегка подвинулся и похлопал по земле рядом с собой. Китаец сел. Меллас поднял горячую самодельную кружку в бессловесном тосте за Гамильтона. Он передал её Китайцу, который сделал глоток и вернул её назад. Никто не проронил ни слова.

Если Недолёту клёво, значит, хорошо и мне…

Каждое имя вызывало в памяти знакомое лицо, протянутую руку со скалы или через стремительный поток – или полный ужаса взгляд товарища, вдруг осознавшего, что за ним пришла смерть.

Если Паркеру чудесно, значит, хорошо и мне…

Меллас попытался стряхнуть другие образы: обожжённые трупы, вонь, одеревенелую скованность под сырой плащ-палаткой. Не вышло. Пение продолжалось, исполнители вносили в мелодию частицу своей души, находя исцеление в прикосновении к ритму, исцеление в пении о смерти, единственном настоящем божестве, которого они знали.

Меллас в ту ночь не спал. Он сидел на земле и смотрел на северо-запад, в сторону Маттерхорна. Он наблюдал, как неуловимо меняются горы под тенями, что отбрасывают облака под ущербной луной, плывущей по небу; как с приходом света с востока тени постепенно пропадают. Он старался найти смысл в факте, что тени облаков под луной движутся по горам и что на самих горах ничто не движется и даже не задевается ими. Он знал, что все они тени: и певцы, и мёртвые, и живые. Все они – тени, скользящие по пейзажу из гор и долин, изменяющие формы предметов во время движения, но, исчезая, всё равно оставляющие их в неизменности. Менялись только сами тени.

Конец

Content

Карл Марлантес
Маттерхорн

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ