Рябинина Юлия Валериевна

Только не я

Глава 1

– Ясь, – жаркий шепот подруги опалил ледяную кожу щеки, отчего волосы на затылке зашевелились.

– Бр-р, как же холодно, – поежилась я и поджала пальцы ног в замшевых валенках. Хмыкнула про себя. Как знала, что произойдет фигня какая-то, надела не осенние ботинки, а теплые валенки.

– Ясь.

Толчок локтем в бок отвлек от размышлений.

– Верка, прекрати, – шикаю на подругу, – синяки останутся, – потерла оледеневшей ладонью ребра.

– Да ты вообще как будто не здесь, – надула она губы.

– Вообще-то, сейчас урок, – шиплю на нее, вскользь бросаю взгляд на учителя, что стоит у доски и рассказывает новую тему.

– Ясь, – снова подруга обжигает кожу щеки жаром, – давай уйдем, а? Я совсем задубела.

Она складывает ладошки лодочкой и прячет в них нос, быстро-быстро дует внутрь. Пытается, видимо согреться.

– Вер, не выдумывай, остался всего один урок. Потерпи, – отвечаю ей и лишь на секунду поворачиваю голову в ее сторону.

– Елисеева, встань!

Я замерла на месте и медленно повернула голову к учителю.

– Что смотришь, вставай, – командует она, и я, опершись ладонями на столешницу, встаю из-за парты.

– Извините, Елена Владимировна…

Взгляд в парту и не поднимать до тех пор, пока эта грымза будет отчитывать. Ну, Верка, ну, удружила. Скашиваю взгляд в сторону подруги, но та уткнулась носом в книгу и не смотрит по сторонам.

– Уже поздно извиняться, Есения. Я так понимаю, ты новую тему знаешь лучше меня.

В голосе слышу подвох, эти ехидные нотки и шаркающие шаги по полу не предвещают ничего хорошего.

– Елена Владимировна, я не хотела вас перебивать, – начинаю оправдываться и слышу только себя. Ни смешка, ни вдоха постороннего, хотя нас тридцать пять человек в классе.

– Да, я вижу, как не хотела. Видимо, поэтому ты мне мешаешь вести урок, – учительница останавливается возле меня. – К доске, – шипит мне в ухо. – Расскажи-ка нам, Елисеева, законы Кеплера, – она подталкивает меня к доске, на которой развешаны астрономические карты.

– Ну, Елена… – начинаю упираться. Астрономия – это вот точно не моя наука, не люблю я ее и не понимаю.

– Не запрягла, Елисеева! А ну, марш к доске, и подружка твоя пусть тебе поможет. Дашина, вставай и марш за Елисеевой, – рявкает она так громко, что я подпрыгиваю на месте.

Понурив плечи, иду через длинные ряды парт.

– Первый закон: каждая планета движется по эллипсу, – слышу голос Димки со второй парты.

Я признательна ему за то, что пытается помочь, сжимаю кулак перед собой в знак благодарности и, будто ступаю на эшафот, делаю шаг на импровизированный подиум возле доски. Наконец-то поднимаю взгляд и устремляю его прямо перед собой.

– Первый закон Кеплера гласит, что каждая планета движется по эллипсу, – выговариваю на выдохе то, что сказал мне Димка.

Бросаю мимолетный взгляд на Верку, та до сих пор тащится между рядами парт, и возвращаю взгляд на парня, что активно шепчет мне правильный ответ.

Звонкий хлопок по парте, и мы все вздрагиваем одновременно. В классе повисает молчание.

– Ты, что, Волков, думаешь, я глухая? – взвилась грымза и, подскочив с моего стула, на котором вальяжно раскинулась, в несколько широких шагов оказалась возле Димки. – Сколько можно валять дурака?

Она орет ему в ухо, и я вижу, как из ее рта брызжет слюна, оседая на щеке парня.

– Елисеева вконец обнаглела, все пытается выехать за счет того, что на выступления постоянно ее выталкивают, – она резко выпрямляется и смотрит мне в глаза. – Ты что, думаешь, что сможешь заработать своими песенками себе на хлеб?

Не выдерживаю взгляда учительницы, опускаю глаза. Верка так и осталась стоять посреди класса. Коза-предательница.

– Я к следующему уроку буду готова, Елена Владимировна, – отвечаю ей и поджимаю губы.

– А мне к следующему уроку будет уже поздно, Елисеева. Садись, два, – рычит она и, задевая меня плечом, проходит к своему месту. – Волков, к доске. Дашина, ты долго будешь идти? – командует нами грымза. – Давай, Елисеева, не создавай пробку, садись на место.

Знаю, что спорить с ней бесполезно и уговаривать – тоже, вот и Димке из-за меня досталось, досада. Сталкиваемся с парнем плечом к плечу в проходе между партами.

– Прости, – шепчу ему одними губами и виновато прячу взгляд.

– Все нормально, – слышу его веселый голос, и на душе тут же становится теплее.

Когда уже уселась на стуле и приготовилась слушать Димку, дверь неожиданно открылась и в кабинет вошла директриса.

– Здравствуйте, – зычный голос сотрясает стены помещения.

Мы все встаем в знак приветствия и в один голос отвечаем ей:

– Здравствуйте, Тамара Игнатьевна.

Высокая статная женщина оглядывает нас одним взглядом, есть ощущение того, что видит она всех и сразу, и не укрыться никому от ее серых холодных глаз, цвет которых напоминает снеговые тучи.

– Садитесь, дети, – взмах руки, и все по команде садятся на места. – А вы что застыли? – вскидывает она одну идеально прорисованную бровь, обращая свое внимание на Верку и Диму. – Садитесь по местам, у меня для вас новость. Не самая хорошая, конечно, но, как говорится, имеем то, что заслужили, – она горько усмехается. – Уж не знаю, чем наш дом прогневал вселенную, но сей факт имеется, и его не оспоришь. Вам, мои дорогие, придется этот новый год встречать по разным местам, и скорее всего, некоторым придется уехать в другой город.

По классу пронеся встревоженный шепот, а Верка, что уже жалась к моему боку, крепко схватила меня за руку и больно стиснула ладонь. Но я на нее даже не обратила внимания. Вся я сосредоточилась на том, как Димка расправил плечи и, вытянувшись в струнку, внимательно слушал директрису. Я уже предчувствовала что-то неладное.

– Все подробности происходящего не хочу вам объяснять, да и вряд ли они вам нужны, – тем временем продолжила женщина, – но, как вы заметили, в нашем доме наступила зима, а все почему? – она подошла к окну, отдернула занавеску и, дотронувшись до батареи рукой, выглянула во двор, что-то с интересом там высматривая. – Сейчас все вернетесь в свои комнаты и соберете самые необходимые вещи, которых вам должно будет хватить примерно на месяц. Думаю, этого времени будет вполне достаточно, чтобы устранить неполадки.

Директриса поджала губы и зло дернула штору, а мы все как один вытянули шеи и повернулись в сторону окна в надежде увидеть то, что увидела там Тамара Игнатьевна. И в тот самый момент, когда женщина сделала шаг в сторону выхода, прозвенел звонок. Все тут же вскочили с мест и, уже не обращая внимания на преподавателей, гурьбой кинулись к окнам. Верка, перешагнув через меня, потащила вместе со всеми смотреть, что же там такого интересного. Мне ничего не оставалась, как последовать за ней. Я, конечно, дернула руку, попытавшись высвободиться из ее захвата, но эти клешни намертво приклеились моей ладони, и скорее бы я вывихнула себе кисть, нежели смогла освободиться. Поэтому, привстав на носочках, я тоже попыталась выглянуть из-за плеча одноклассницы во двор, но рост не позволял этого сделать. Приготовившись подпрыгнуть, я уже даже присела немного, когда на плечи легли чьи-то руки. Я оторопело оглянулась через плечо.

– Димка, – выдохнула, а у самой колени затряслись.

Странно это как. Откуда-то внутри зародилась паника, и теперь она перла наружу. Оттого, видимо, и прошибла меня дрожь. Боязнь чего-то нового, неизвестного затопила разум.

– Не переживай, Яся, – голос парня нежно ласкает слух, и я невольно откидываюсь спиной на его грудь, а он прижимает меня ближе, будто обнять хочет, но сдерживает эмоции, нельзя здесь, при всех.

Мы решили, что подождем еще немного, до весны, а когда выйдем отсюда, обязательно поженимся сразу. Это его обещание мне. Димка в тот вечер, когда делал мне предложение, на колено встал и подарил колечко обручальное, которое теперь я ношу на шее на цепочке. Рано еще об этом говорить всем. Не хочу. Слишком много недоброжелателей. Украдкой я бросила взгляд на грымзу. Она зыркает по сторонам, нас всех оглядывает с какой-то животной ненавистью. И спасибо Димке, что загородил меня от нее, потому что ко мне у нее свое «личное» отношение.

– А ты не знаешь, что там произошло? – спрашиваю я шепотом, так тихо, чтобы слышать мог только он.

– Да, пацаны говорили, что ночью теплотрассу прорвало, которая проложена к нашему детдому. Стоп, – он дергает меня за руку, и я тут же слышу недовольное Веркино бурчание.

– Ясь, ну, дай посмотреть, – дергает она руку, и Дима выгибает бровь, удивленно смотрит на меня.

Я пожимаю плечами. Тогда парень, недолго думая, толкает подругу в спину. Та резко разворачивается, но так и замирает с открытым ртом.

– Руку отпусти, – улыбается он.

Секундное молчание с двух сторон, подруга сверлит парня немигающим взглядом, но зрительный контакт разрывает грубый голос Елены Владимировны.

– Одиннадцатый "А", освободите класс, – громогласно произносит она, четко проговаривая каждое слово.

Верка отпускает мою руку, обходя нас, подхватывает свой рюкзак с парты и выходит вслед за классом в коридор. Мы с Димой следуем за всеми.

– Елисеева! – окликает меня грымза, и я застываю в дверном проеме, с опаской оглядываюсь на нее.

– Доклад мне принесешь после новогодних каникул, только после него аттестую, – она замолчала на миг, а я уже приготовилась выслушать самую нелепую тему, по которой мне придется его писать. – Законы Кеплера.

Не выказав не единой эмоции, киваю ей и выхожу в коридор, где меня ждут два моих самых родных человека, которые так близки мне и так далеки друг от друга.

– Не такая она и плохая, как кажется, – улыбаюсь Диме и пристраиваюсь с правого бока, машу Вере рукой, подзывая к нам, но она словно прилипла к подоконнику.

– Дима, не обижайся, пожалуйста, – смотрю на парня, а у самой щеки пылают от смущения, – я к Вере пойду, ведь вещи нужно собирать, а то она ждет.

Парень оглядывается на подругу, вскользь пробегаясь по ней совсем недружелюбным взглядом, и снова поворачивается ко мне.

– Жду тебя на нашем месте через два с половиной часа, – он заглядывает мне в глаза, – надеюсь, тебе хватит этого времени?

Активно киваю, а щеки еще сильней разгораются смущением.

– Тогда беги, а то подружка твоя меня испепелит своим яростным взглядом.

Машу ему рукой, уворачиваюсь от поцелуя в щеку, пропускаю толпу ребят и быстрым шагом иду к Вере. Та демонстративно вскидывает руки вверх и издает протяжный выдох.

– Ну, наконец-то, Яська, – она подхватывает меня под локоть и, наклонившись к уху, зло шипит: – Как ты можешь общаться с этим занудой?

– Прекрати, – отмахиваюсь от нее, но девушка уже прилипла к моему боку и теперь, ни на шаг не отступая, идет со мной нога в ногу в корпус «зэт», где расположена женская половина детского дома.

– Не прекращу, – упрямо вздернув подбородок, говорит она. – Я же вижу, что он втягивает тебя в какую-то сумасшедшую историю. И не надо мне лапшу на уши вешать. Я все вижу, – тычет она себе в глаза двумя пальцами, а потом переводит их на меня.

Тяжко выдыхаю. Вот как у нее так получается? Все хорошее и светлое она выворачивает и превращает в пошлость, греху подобную.

– Вера, если не хочешь поругаться, то лучше помолчи, – строго говорю подруге и вижу, как она громко сглатывает рвущиеся наружу слова.

– Ладно, я помолчу, но знай, я за тобой наблюдаю, – девушка тряхнула головой и, не отпуская мой локоть, отвернулась в другую сторону.

Глава 2

– Ясь, как думаешь, куда нас отправят? – подруга хаотично расталкивает вещи по сумкам. – Я даже не знаю, что с собой брать.

Она суетиться, и возникает такое ощущение, что уезжаем не на месяц, а насовсем.

– Я даже не могу предположить, Вер, – честно отвечаю девушке и аккуратно кладу теплый свитер в дорожную сумку.

Вещей у меня не много, да и не люблю я эту все суету. Директриса сказала, что максимум на месяц, значит и не стоит весь гардероб пихать с собой.

– Это значит, и новый год мы будет встречать на чужбинке, – горько вздыхает Вера.

– Вера, прекрати ерничать, – корю, подругу, которая, усмехаясь своим же словам, перебирает наряды для новогоднего вечера.

– Как думаешь, какое взять? – поочередно прикладывает она к плечам нарядные платья.

– Возьми два, – советую ей, потому как выбрать действительно трудно, – может пригодиться.

– Точно, – радостно кивает подруга моим словам. – Яська, – подходит ко мне и сжимает крепко за плечи.

Смотрю, а у нее в глазах озорные огоньки горят.

– Нет, ну ты представь. Мы наконец-то вырвемся из этих уже опостылевших стен, и увидим что-то новенькое.

Отпускает меня и отходит к своей кровати, раскидывает руки и падает на спину.

– Я счастлива, если что, подруга. Не могу поверить в такое чудо.

Сижу, хлопаю глазами. От Веры такого не ожидала, да и что сказать-то ей? Меня, например, все устраивает, и уезжать я не хочу вовсе. Хочу отмечать праздники с нашими ребятами в кругу знакомых лиц.

– Ой, не знаю, Вер, – решилась возразить подруге, – мне страшно, если честно.

Признание выскочило изо рта быстрее, чем я смогла над ним поразмыслить.

– Что? – вскочила девушка с кровати. – Что за ерунда, Яська, мы же вместе будем! Как там говорится, «один за всех, и мы друг за друга».

Она улыбается во все тридцать два, а вот мне не смешно, неспокойно как-то, но я все равно растягиваю губы в улыбке.

– Я буду очень рада, если все сложится так, как ты говоришь, – отвечаю ей.

– Непременно, детка, – ухмыляется Вера и падает обратно на кровать.

Как прошло два с половиной часа, я и не заметила. Вещей оказалось не так уж и мало, да и в комнате перед отъездом нужно было навести порядок. Поэтому раздавшийся телефонный звонок стал для меня неожиданностью.

– Дима? – не скрываю удивления в голосе, одновременно смотрю на часы. – Ой, Дима, прости, – короткий выдох, – я совсем потерялась во времени…

– Ну, я и не сомневался, что твоя соседка заболтает тебя. Так что ожидал этого, Есения, поэтому и ждать долго не стал.

Вот почему-то даже от его тона, что сейчас слышу в телефоне, щеки покрывает яркий румянец смущения.

– Извини, – еще раз говорю в трубку, а сама язык прикусываю.

Может, Верка и права, как-то странно на меня действует Дима, уж очень часто я чувствую себя без вины виноватой.

– Да все, проехали, Ясь. Ладно, буду ждать тебя внизу возле доски расписаний, говорят, там списки распределения вывесили, – говорит он.

– Хорошо, через… – но парень уже отключил телефон.

– Вот я тебе говорю, Ясь, этот твой Димчик – козлина редкостная.

Я перевожу непонимающий взгляд на подругу.

– А что непонятного, ты посмотри на свое лицо!

Ее возмущению нет предела, она, будто самовар, распыхтелась, и пар начинает валить изо всех щелей. Невольная улыбка касается моих губ, и подруга вскакивает из-за стола, где только что восседала.

– Я тебе серьезно говорю, а ты лыбишься! Да ты в тряпку с ним превратилась, ведешь себя, как бедная овечка Сью!

Такой по ее понятиям должен был быть обидный подтекст в этих словах, что я не сдержалась и засмеялась в голос.

– Вера, не могу над тобой, – через несколько секунд безудержного смеха на глазах выступают слезы.

Подруга стоит в позе воительницы, руки скрестила и подбородок вздернула вверх, ну, Жана д’Арк настоящая.

– Вера, расслабься, пожалуйста, – корчусь я от смеха.

– Дурочка ты, Яська, – обиженно отворачивается от меня подруга и садится обратно за стол.

– Вера, не обижайся, – вытираю тыльной стороной ладони слезы с глаз, – но ты такая смешная, я не могла удержаться.

– Знаешь, – ее голос вдруг стал тише, – я не могу на это смотреть спокойно, потому что до сих пор перед глазами стоит картина из детства, как после смерти предков сестра привела в дом мужа своего новоиспеченного. Мудак гребаный катался, как сыр в масле, сестра его обстирывала и обкармливала…

Я затаила дыхание, а смех где-то в горле застрял. Вера очень редко делилась историями из прошлого, поэтому про нее я знала лишь одно: что родственников у нее, как и у меня, нет, что сестра была, но умерла, а вот подробности ее смерти Верка не рассказывала никогда.

– Он работал, приносил денег в семью, а потом оказалось, что он игроман. Сестра плакала сильно, просила бросить все это, и знаешь, он обещал, а потом как-то не пришел домой. Сестра поизвелась вся, телефон пооборвала звонками, а потом пришли они. Оказалось, что этот проигрался по-крупному и свалил, а кому теперь отдавать долг, как думаешь?

Этот вопрос явно был адресован мне, но я не стала отвечать подошла сзади к Верке и обняла ее.

– А ты знаешь, что сделала она? Эта дрянь просто взяла и умерла, отравилась таблетками, все как в мыльных операх, – ее голос дрогнул, но говорить она не перестала, – бросила меня одну.

Сжимаю ее плечи сильнее, прижимая затылок к своей груди.

– Вера, – шепчу в макушку.

– А меня забрали в детдом, на тот момент мне было семь, – она хватает меня за запястья и крепко сжимает их. – Мне почему-то Димка напоминает Олега, Ясь. Я тебя прошу, не встречайся с ним. Ты становишься на себя не похожа, когда он рядом. Дима будто поглощает тебя собой, и ты становишься его тенью…

Она расцепляет руки и целует мою ладонь, а у меня по позвоночнику мурашки бегут.

– Нет, Вер, – отнимаю руки у подруги, – ты ошибаешься, у нас с Димой совсем иные отношения, – делаю короткие шажки к выходу. – Он совсем другой, – а у самой голос дрожит.

Быстро выхожу за дверь, даже не оборачиваясь.

– Не может этого быть, – шепчу себе под нос. – Верка просто ревнует или завидует…

Проговариваю варианты и прислушиваюсь к внутреннему голосу, но он молчит. Сбегаю по лестнице, стараюсь выкинуть все из головы. Конечно, и подругу жалко, оказывается, у нее все не так просто, как, например, у меня. Родители погибли, а вскоре и бабушка умерла, и вот я здесь.

Ладонь скользит по холодным перилам, я будто во сне переставляю ноги, потому что вся я нахожусь сейчас с Верой в комнате. Зря я, наверное, ушла, ей сейчас требуется моя поддержка. Замираю посредине и принимаю решение идти обратно. Резко поворачиваюсь и чуть ли не нос к носу сталкиваюсь с девушкой.

– Ой, – от неожиданности отступаюсь, не удерживаюсь на месте и кубарем лечу вниз.

– Яська! – слышу откуда-то сверху.

В голове все перемешалось, по мне словно танк проехался. Лежу, не шевелюсь.

– Ясь, – чувствую, как плеча касается рука Веры.

Открываю один глаз, вроде все нормально, ничего не кружится, следом открываю второй.

– Жива?

Гляжу на подругу, а та кивает мне в ответ, и улыбка растягивает губы.

– Вот это кульбит сделала, – она начинает смеяться, – че больно? – тычет пальцем мне в бок.

Передергиваю плечами.

– Да я не знаю, вроде, нет, – отвечаю ей и сажусь на попу.

– Ясь, там всего-то пять ступенек, а ты падала так, как будто с вершин Эвереста, – и она начинает ржать.

– Сучка ты, Верка, – ударяю подругу по плечу, – я просто испугалась, – обиженно дую губы.

– Давай вставай, – сквозь смех говорит она, – а то тебя уже, наверное, заждались.

– Черт, точно, – поднимаюсь на ноги и делаю первый шаг, – так вроде вся цела, пошли.

Только спустившись на первый этаж, я поняла, что ногу все же повредила, хоть, скорее всего, и не сильно. В щиколотке чувствовалось неприятное ощущение тянущей боли. Неосознанное прихрамывание не осталось незамеченным.

– Все-таки поломалась, – вздыхает Вера и берет меня под руку.

– Это громко сказано, подруга, – улыбаюсь, – потянула связки, наверное.

Возле доски с расписанием толпился народ. Кто-то возмущенно вскидывал руки вверх и выражался, кто-то тихо хихикал, тыча пальцами в сенсорные экраны гаджетов. Как я понимаю, пробивали адреса и названия тех детдомов, по которым нас распределили. Но все это вскользь, я вижу всю картину боковым зрением, потому что в толпе выискиваю высокую худощавую фигуру Димы, его светлую шевелюру с модной прической. Но его нет среди учеников. Тяжко вздыхаю и, поддавшись Веркиной воле, следую за ней, не сопротивляясь.

Девушка, не задерживаясь ни на миг, будто Халк, расталкивает узкими плечами человеческие массы, пробирается к доске, а я смотрю ей в спину и удивляюсь такой пугающей напористости такой маленькой и шустрой девчонки.

– О, вот, смотри, смотри, – слышу ее звонкий голос, – наше крыло.

Я подхожу ближе, и изо рта вырывается судорожный выдох.

– Нет! – почти кричит она.

– Да, – слышу на ухо голос Димы, и он, обхватывая меня за плечи, притягивает к себе спиной.

– Ясь, я не хочу без тебя, – в голосе подруги слышу слезы.

Она поворачивается ко мне, и ее лицо в миг меняется, в глазах разгорается огонь ненависти. Я смотрю на подругу и поднимаю брови вверх в умоляющем жесте. Вера смотрит то на меня, то на парня, поджимает губы и, проходя мимо нас, сухо кидает:

– Я попрошу Тамару Игнатьевну оставить нас вместе.

Чувствую, как она толкает плечом Диму, и тот тихо смеется, от чего волосы на макушки шевелятся.

– Мелкая фурия, – он отпускает меня и берет за руку. – Ты рада?

Вглядываюсь парню в лицо. Правильные черты лица, прямой нос и чуть пухлые губы, родинка над верхней губой и добрые голубые глаза, на которые спадает непослушная челка.

«Да, ну врет все Верка, – думаю про себя, отметая все домыслы подруги, – Димка идеальный парень, и я его люблю».

– Конечно, рада, – отвечаю ему, – а в какой детдом мы едем? – спрашиваю его, потому что не успела прочитать, а только увидела, что с Верой мы в разных группах.

– Это интернат, Яся, – слышу в голосе Димы скрытую тревогу.

– Странно, а почему интернат? – не поняла я.

– Ну, видимо, мест не хватило, – поясняет Дима, хотя и без его объяснений все понятно.

– Жаль, что Вера с нами не поедет, – качаю я головой. – Может, действительно сходить к директрисе и попросить нас отправить вместе?

Дима дергает меня за руку, и я резко останавливаюсь.

– Нет, – короткое слово холодной сталью режет слух.

– Почему? – растерянно хлопаю глазами.

Я, конечно же, понимаю их неприязнь друг к другу, но все-таки это не значит, что я должна жертвовать отношениями с подругой ради прихоти Димы.

– Потому что нет, – отвечает он, – я не хочу, чтобы ты просила за нее, не хочу делить тебя с ней, – он притягивает меня к себе и, обхватив мое лицо руками, смотрит в глаза. – Мне надоело делить тебя с ней, ее слишком много в твоей жизни. Давай хотя бы новый год встретим без нее, а?

Его голос становится тише, и этот взгляд умоляющий, который действительно лишает меня воли, и я поддаюсь ему. Сдаюсь внутренне.

– Дим, ну, как же… – опускаю взгляд ниже и натыкаюсь на его губы. – Мы с Верой каждый новый год вместе отмечаем, – пытаюсь противостоять его напору, – я так не могу.

– Ладно, – сдается парень, что становится для меня удивительным. Он отпускает меня и отходит на шаг. – Что стоишь, иди, Верка твоя уже, наверное, под дверью директора отирается.

Он, разворачиваясь, уходит, даже не оглядывается на меня. Не ожидала я такого поворота. На душе вдруг становится тоскливо, печально или нет, обидно как-то. Сжимаю пальцы в кулаки и закусываю нижнюю губу. И развернувшись на сто восемьдесят градусов вокруг своей оси, уверенно шагаю в направлении кабинета директора. Даже про боль в ноге забыла от обиды.

Глава 3

Автобус плавно тронулся с места, оставляя позади ворота детского дома. В груди вдруг неожиданно защемило, и я, схватившись за левую строну, ударила легонько над грудью ладошкой, словно пытаясь этим сделать лишний толчок сердца. Делаю вдох. Вот так-то лучше.

– Есения, с тобой все в порядке? – слышу с соседнего кресла голос Димы.

Кидаю на парня короткий взгляд и так же коротко киваю.

– Да, все хорошо, – отвечаю ему, но лишь для того, что бы у парня не возникло желания снова приставать.

Уж очень не хотелось мне сейчас с ним разговаривать. Какая-то внутренняя обида поселилась в груди. Ведь поставил же меня перед выбором, и в этот раз я его сделала не в пользу Веры.

Я тяжело вздохнула и уперлась лбом в холодное стекло.

Гул голосов в салоне автобуса нарастал. Я оглянулась по сторонам. Дима, как и следовало ожидать, вперил взгляд в экран телефона и ритмично покачивал головой в такт музыке, которую он слушал. Я взглянула туда, где сидела Вера, и грустно опустила взгляд, отвернулась к окну. Вера так же сидела, повернувшись к окну с наушниками в ушах. А чего я ожидала от подруги, когда вместо нее на соседнее кресло опустился Дима и по-свойски приобнял меня за плечи? Верка замерла перед нами с раскрытым ртом. Ее взгляд тут же полыхнул ненавистью, которую она даже не старалась погасить. Вера в упор посмотрела на парня.

– Здесь сижу я, – прошипела она.

Дима только выгнул светлую бровь в удивлении.

– Ой, извини, Вера, но тут не было таблички с твоим именем. Есения, может, ты видела? – он повернулся ко мне, а я только глазами хлопнула от удивления. – Ну, и вот, так что, Вера, будь любезна, займи свободное место и уже пропусти людей, а то создала пробку, – он мило ей улыбнулся и, взяв за локоть, чуть протолкнул вперед.

Девушка зло дернула руку.

– Урод, – сквозь зубы процедила она.

– Дима, зачем ты так? Я вообще-то с Верой хотела ехать, – я смотрю в спину подруги, которая, расталкивая ребят, пролезает на кресло возле окна в соседнем ряду.

– Ясь, давай только не надо говорить, что я плохо поступил, – он глядит мне в глаза, – я хочу поехать с тобой.

Громко сглатываю и откидываюсь на кресло. Выбор. Он меня заставляет сделать его.

Шесть часов спустя автобус делает первую остановку.

– Так, первая десятка ребят приготовилась на выход! Я называю фамилии, и вы, не толпясь, забираете свои вещи и выходите из салона, – слышу сквозь дремоту голос куратора, которая сопровождала нас.

Я прилипла к стеклу, пытаясь рассмотреть очертания здания за плотной пеленой белых снежинок, что сыпались с неба непрерывно.

– …Олег Доронин, Вера Дашина…

Меня как водой холодной облили, сердце дрогнуло и пустилось вскачь. Оглядываюсь на подругу, но она и не смотрит на меня.

– Вер, – я упираюсь ладонью в подголовник Диминого сиденья, – Вер, я позвоню.

Сглатываю комок, что застрял в горле, когда она увернулась от моей попытки схватить её за рукав.

– Вер, не обижайся, – уже громче говорю в спину девушки, но она так и не обернулась.

Зря я позволила Диме сесть рядом, ведь Верка мне как сестра. А парню какая была разница, где сидеть и слушать свои песни? От злости на него я поджала губы и, откинувшись на кресло, уставилась перед собой. Ведь специально это сделал.

Через пять минут автобус тронулся дальше, а я снова прилипла к стеклу, выглядывая в снежном покрове стайку ребят, что сгрудились в кучку и слушали какого-то мужика, а потом дружно последовали за ним. Вера так и не обернулась. Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Достала телефон и, быстро открыв смс, настрочила ей сообщение.

Ответ даже не надеялась получить, поэтому сунула телефон обратно в карман куртки.

Через час автобус снова остановился.

– На выход Аврора Афонова, Лизовета Афанасьева, Дима Волков, Есения Елисеева…

Дима, как только услышал наши фамилии, сразу встал с кресла и стал собираться. Продев руки в рукава куртки, застегнул ее, достал сумки и, натянув капюшон, мазнул по мне взглядом.

– Ясь, я тебя жду на выходе, – кинул он, когда понял, что я еще не готова.

Я кивнула парню.

Как-то странно вел себя Дима, я не могла понять, что в нем изменилось. За этими раздумьями не вспомнила, что в стареньком икарусе есть подъем, на котором установлены все кресла. Нога соскользнула, и я повторно подвернула ту конечность, которая, казалась бы, уже совсем перестала болеть.

Громкий «ой» никого не привлек, потому что в автобусе и без того было слишком шумно. Прихрамывая, прохожу к выходу.

– Есения, что случилось? – удивленно спрашивает Алла Сергеевна.

– Да, все нормально, – через силу растягиваю губы в улыбке и спускаюсь с высоких ступеней автобуса, – ногу подвернула.

– Если будет продолжать болеть, обязательно сходи в медпункт, – напутствовала она, а потом помолчала. – Лев Владимирович! – пронеслось над моей головой.

Все, кто уже успел выйти, дружно повернулись в нашу сторону. Дима, увидев, что я иду к ним, прихрамывая, тут же бросился на встречу.

– Да все нормально, – прокряхтела я, хотя с каждым новым шагом нога начинала болеть все ощутимее.

Снег сыпал с неба так сильно, что уже через несколько минут меня всю облепили мокрые снежинки.

– Лев Владимирович, – голос Анны Сергеевны послышался рядом с парнем. – Присмотрите, пожалуйста, за Елесиевой, а то она ногу подвернула, боюсь, постесняется обратиться за помощью, – учительница яркой птичкой вспорхнула и улетела в автобус. – Всем приятных праздников! – крикнула, прежде чем двери автобуса закрылись, и он тронулся с места.

Я глянула из-под опущенного на глаза капюшона на мужчину, которого женщина попросила присмотреть за мной.

– Здрасьте, – для начала решила поздороваться, потому что мужик смотрел, не отрываясь, мне показалось, даже Дима как-то попытался закрыть меня собой немного. – Да все нормально, не обращайте внимания, – я сквозь зубы улыбнулась мужику.

Он коротко кивнул и, отвернувшись, громко сказал:

– Так, меня зовут, как вы уже слышали, Лев Владимирович. Я руководитель по воспитательной работе в интернате номер двадцать четыре, – он снова посмотрел на меня. – Все вопросы, которые могут возникнуть у вас, решать со мной. Если вдруг случатся конфликты с учениками – решать со мной в обязательном порядке.

Я смотрела на мужчину и не понимала, о чем он говорит. Да и вообще, почему мы оказались в интернате, а не в детском доме?

Мужчине, конечно же, этих вопросов я задавать не стала. Оперлась на руку парня и, когда Лев Владимирович, отвернувшись, пошел по направлению к серевшему за пеленой снежинок зданию, практически повисла на Диме. Уже сильно прихрамывая, я шла за ними.

В здании было пусто, на первом этаже в холле свет горел тускло и только в гардеробе.

– Тебе надо в медпункт, так не пойдет, – шикнул мне на ухо Дима, и я согласилась, потому что, пока доковыляла, поняла, что ногу просто выворачивает.

– Вы пока располагайтесь здесь, – оглядел всех мужчина, – сейчас спустятся старосты и проводят вас по комнатам. А ты, пошли за мной, – поманил он меня рукой, и мне, только усевшейся на лавочку, пришлось подтянуться и встать на ноги.

– Давай, помогу, – Дима вмиг оказался рядом, подхватил под локоть, и мы пошли за мужчиной, который, не сбавляя шага, быстро следовал вглубь помещения.

Всю ночь я ворочалась с боку на бок, и даже таблетки обезболивающие не помогли. Ногу выворачивало из сустава, и стоны я душила в подушке, чтобы девчонкам не мешать. Только под утро удалось задремать, и то, видимо, оттого, что боль вымотала.

– Есения, – слышу сквозь сон незнакомый голос, – пора на уроки собираться.

Но я дергаю плечом и говорю, что сегодня я никуда не пойду, а про себя думаю, что до медпункта все же стоит добраться, потому как такой боли, как была ночью, я больше не выдержу.

Прихрамывая, держусь за стенку и вспоминаю маршрут, по которому мы вчера шли сюда с Димой. Как ни странно, но боль отпустила, вот только на ступню я полноценно не могла опереться, только на носок.

Четыре лестничных пролета показались пыткой. В здании было пусто, и шаги отдавались эхом по длинным коридорам. Как я поняла, сейчас в этой части интерната мало кто остался, и оттого здесь много пустующих комнат. Но стоило спуститься этажом ниже, как сразу произошла разительная перемена. Туда-сюда сновали подростки и дети поменьше. Казалось, они совсем не замечают меня, занятые своими проблемами.

Сбоку послышался громкий смех и девичий взвизг. Я глянула в ту сторону и в пару шагов оказалась в углу лестничной площадки.

– Вась, ты че, совсем полоумная? Зачем ее за косу так сильно дернула? Опять Лева придет разбираться, – девушка с длинными ресницами шла задом, всматриваясь в бесстрастное лицо красавицы, что глядела сквозь нее.

– Мне пофиг на него, Света, – пропела она, и стайка девушек свернула в проход, который вел на лестничную площадку.

Фух, у меня от волнения даже на лбу капли пота выступили. Все же какое-то внутреннее чутье подсказало, что нужно не попадаться этим девчонкам на пути.

– Да я про эту кукушку вообще не говорю, – не унималась Света, – мне надоело, что Лев постоянно нас дергает, – она надула губы и обвела лестницу поверхностным взглядом, будто ища кого-то.

Я только сильнее вжалась в стену.

– Значит, надо вернуться, Света, и пригрозить этой дряни, чтобы язык свой не распускала, – равнодушно сказала красавица, сверкая синими глазами. – Давай иди, Свет.

– Вась, я уже замучилась за тобой подтирать, правда! – зло кинула девушка и, сделав оборот, через ступеньку стала подниматься вверх.

Шаг, еще один, и ее взгляд скользит по мне, а я опускаю глаза. Ни к чему мне их внимание, отворачиваюсь и делаю шаг в направлении лестницы. Дыхание сперло. Что ж, видимо, здесь все намного жестче, чем у нас. Мы в своем детдоме сами руки не распускали и никому не позволяли этого делать. Мы там все большая семья, все помогаем и поддерживаем друг друга. Конечно же, и у нас бывали стычки, но все по делу, а не просто взять и ради забавы дернуть девчонку за волосы.

Услышала, как за спиной усилился девичий плач, и по сердцу будто ножом полоснуло. По голосу было ясно, что плакала мелкая девчонка. Спускаюсь медленно, чтобы не догнать компанию, и ниже на лицо капюшон толстовки надвигаю.

– Ты что, хромаешь? – неожиданно раздался за плечом голос Светы.

– Я, э… – заикаюсь от неожиданности я и поворачиваю голову к девушке.

– А, ты, видимо, новенькая, – заулыбалась она, – я тебя раньше не видела. Медпункт нужен? Хочешь от уроков откосить? – она сверкает серыми глазами и внимательно разглядывает меня.

– Да нет, я ногу подвернула вчера, – честно отвечаю ей, отметая ее предположение.

– А, ясно, ну, тогда тебе вниз по лестнице и направо, дойдешь до конца коридора, повернешь налево и чуть вперед пройдешь, там и будет Ильинична. Только ты поторопись, а то она любит соскакивать раньше времени, – проговорила она, а я за это время успела спуститься на следующий пролет. – Ну, давай, не хворай, – она махнула мне на прощание и ускорила шаг, нагоняя своих подружек.

Я громко вздохнула.

«Так, все закончилось хорошо, главное, больше с ними не встречаться», – подумала про себя и уже из коридора услышала смех красавицы, к которому присоединились еще несколько девичьих голосов. Щеки тут же залились румянцем. Почему-то я была уверена, что они смеются надо мой.

Глава 4

– Люба, что там было сегодня на уроках? Много задавали? – я встаю с постели в тот момент, когда девчонки заходят после занятий в комнату.

– Ой, да нет, Ясь, все, что здесь проходят, мы прошли уже, только по истории немного припоздали. Но по расписанию урок на следующей неделе будет, сейчас дам задание, – девушка полезла в рюкзак, а Нина, что стояла рядом, в нетерпении поглядывала на меня.

Я вопросительно вскинула брови.

– Рассказывай, что же там такого необыкновенного произошло, – присаживаюсь на стул в ожидании.

– Да нечего рассказывать. Ты же знаешь, какая Нинка падкая на смазливые морды, – за девушку ответила Люба в тот момент, как Нина открыла уже рот, чтобы выплеснуть эмоции.

– Ты маленькая ханжа, – она обиженно поджала губы и скрестила руки на груди.

– Ага, скажи еще, что монахиня, – хмыкнула Люба и бросила на стол дневник. – Но про него и говорить-то нечего, ты видела, какой он весь лощеный? И девка у него есть, скорее всего, так что не вижу смысла вообще говорить о таких, как он. Сразу видно, что богатенький пижон, – выплюнула она.

Я сидела и слушала с застывшей полуулыбкой на губах. Интересно стало, чем спор их закончится.

– Да от него фонило за целый километр туалетной водой, и шмотки ты видела, таких обычные парни не носят, – поставила она точку в своем монологе.

– Дура ты, Люба, вот что я тебе скажу, – Нина проскользнула мимо подруги и пошла в дальний угол, к своей кровати. – При чем здесь все это, я не понимаю.

– Да при том, что такие придурки, как он, и взгляда на таких, как мы, не бросят, – выпалила девушка сгоряча.

Я даже присвистнула.

– Да ты бы только видела его наглую рожу, когда, опоздав почти на десять минут, он завалился в класс, – Люба нацелилась на меня. – Да он даже ничего не сказал, даже элементарного извинения не попросил! И как ты думаешь, что сказал учитель?

Я пожала плечами.

– НИ-ЧЕ-ГО. Он промолчал. Сразу видно, что это богатенький пижон.

– Люба, ты подмениваешь понятия, – улыбается Нина, стягивая узкие джинсы и надевая вместо них удобные спортивные штаны, – он, скорее всего, мажор, но только у меня возникает вопрос, откуда ему здесь взяться? Это же интернат.

– Ну, знаешь ли, – трясет пальцем над столом Люба и зло хмыкает, – это не простой интернат, а для трудных подростков. А он, извини меня, не похож на трудного, скорее, на зажравшегося борова он похож.

Нина поднимает руки ладонями вверх.

– Все, Люб, не хочу спорить, тем более, с тобой, пусть будет, как ты скажешь, – и она ловит мой взгляд. – Но Яся, видела бы ты эти глаза! Они как омуты черные, ей-богу, затягивают и не отпускают. А губы… да я оторвать взгляд от него не могла, – продолжает девушка мечтательно.

– Идиотина потому что, – вносит свои коррективы в рассказ девушки Люба, и я не удерживаюсь, начинаю смеяться.

– Смейся, смейся, – надувает губы Нина, – вот завтра пойдешь на уроки и посмотришь, каков он, дьявольское отродье соблазна, – она подхватывает мой смех, и теперь нас двое.

Смеемся до слез, пока Люба сопит, переодеваясь.

– А я ходила в медпункт, и мне до выходных написали справку, так что я сижу на попе смирно и не двигаюсь никуда, – выставляю ногу вперед. – Ильинична сказала, что я сильно потянула связки.

Нога немного припухла на пальцах, но уже не болела, потому что женщина всадила мне в попу обезболивающего.

– Эх, много теряешь, Есения, – вздохнула Нина, – но нам больше достанется, правда, Люб? – она подмигнула подруге, а та в ответ наградила ее насмешливым взглядом.

***

– Как твоя нога? – Вера косится на меня.

– Отлично, – обнимаю подругу за талию и прижимаю к себе. – Рада, что ты все-таки приехала.

Вера улыбается и прижимается ко мне. Мы разворачиваемся и идем от ворот интерната вглубь заснеженного двора. Именно здесь мы проходили пять дней назад, когда нас сюда привезли.

Я глянула на подругу и улыбнулась. Мне удалась все-таки вымолить у нее прощение, и мы договорились, что на выходных она приедет ко мне, так как Вера наотрез отказалась, чтобы я приезжала к ней. Все из-за того, что был вариант поехать только с Димой. Я, конечно, заранее предположила, что Верка пойдет в отказ, поэтому и не настаивала на моей поездке.

– Как ты устроилась? – задаю вопрос на отвлеченную тему.

– Ты знаешь, неожиданно хорошо, – отвечает она, но замечаю в глазах тоску.

Впрочем, я и сама тосковала по подруге, просиживая в комнате целыми днями. С Димкой виделись редко, так как в женское крыло парням никто не разрешал заходить так же, как и у нас в детском доме, поэтому, как следствие, скука, а причина – тоска. Тосковала я по Вере, что ни говори. Привыкла к ней, и теперь меня как будто второго «я» лишили. И Люба с Ниной задерживались постоянно после уроков, рассказывая, что готовятся к новогоднему выступлению, записались в кружок. Я смотрела на них с непониманием, зачем было это делать, если скоро уедем отсюда. Но девочки мне ответили просто: «Для разнообразия, чтобы скучно не было сидеть».

Сначала я не поверила им. Как может быть скучно, если нужно в конце четверти оценки подтянуть, ведь одиннадцатый класс, ЕГЭ и все такое. Но теперь я осознала, насколько они поступили правильно, заняв себя хоть чем-то.

– А ты как? – выдернула меня Вера из мыслей.

– Да тоже неплохо, вроде бы и с девчонками общий язык нашла, но без тебя скучно, – снова обнимаю ее за шею и прижимаю к себе, – не хватает тебя.

– И мне, – вся спесь с Верки сошла, и теперь она смотрела на меня полными слез глазами.

– Да ты что, подруга, плакать собралась, что ли? – улыбаюсь ей, а у самой тоже пелена заволокла глаза. – Ты что, приехала мокроту разводить, что ли?

Толкаю ее в сугроб, что так удачно оказался у нас на пути, и падаю в него же рядом с ней. Снег оказался пушистым и мягким, поэтому вокруг нас поднялось облако белых снежинок. Мы одновременно засмеялись и так же в один голос заговорили будто скороговоркой:

– А над землей зимний Ангел летает, – руки вверх, будто хотим взлететь в облака. – А над землей зимний Ангел летает, – вниз. – С крылышек пух рассыпает, снегом на землю роняет, – работаем руками и ногами, вычерчивая на снегу снежного ангела. – Пушинок искрящийся снег, снежинок танцующий бег.

Я уже хотела открыть рот, чтобы первой загадать желание после этого стишка. Традиция у нас с Верой такая была, когда мы зимой делали на снегу снежных ангелов: кто первый после него скажет вслух желание, у того оно обязательно сбудется. И вот я уже открыла рот, как в лицо и на меня в целом обрушилась целая гора снега. От неожиданности я вскочила на ноги закашлялась. Я, конечно, ничего не имею против такого поворота событий, но это было подло со стороны подруги. И вот оттерев глаза от растаявших снежинок, я уже собиралась ей высказать свое недовольство, как…

– Вы что, придурки совсем, что ли? – разъяренный голос подруги сотряс двор.

Я разлепляю влажные от снежинок ресницы. Обвожу взглядом двор и останавливаю взгляд на Вере. Она из-за шиворота куртки вытряхивает снег и негромко ругается матом.

– Вообще придурки конченные, – кидает злые косые взгляды в сторону небольшой группы парней.

Я вскользь оцениваю их возраст и понимаю, что они наши ровесники.

– Вер, подожди, давай помогу, – подхожу к подруге.

– Зверье, что ли, какое-то? – никак не успокаивается Вера. – Одурели в конец.

А в ответ громкий злой смех.

– Чучундры снежные, – и снова смех.

Скашиваю глаза и замираю на месте. Даже рука, занесенная для того, чтобы помочь подруге, так и осталась зависшей в воздухе.

Черные омуты глаз прожигали меня, и я даже забыла, как дышать нужно. А он смотрит так, что спрятаться хочется, укрыться, забиться в дальний угол самой темной комнаты и исчезнуть в ее черноте. Делаю рваный выдох только тогда, когда парень криво усмехается и отводит глаза.

– Пошли, – то ли услышала я, то ли по губам прочитала, не поняла.

Свалившийся с головы капюшон вернула обратно и волосы растрепавшиеся под него засунула, застегнула молнию под самый подбородок и с опаской глянула в ту сторону, куда ушли парни.

– Ясь, ты что застыла-то, как окоченевшая? – не поняла подруга и, проследив за моим взглядом, ухмыльнулась. – Знаешь их?

Я отрицательно покачала головой и, взяв ее за рукав, потянула к зданию, только ко входу с противоположной стороны.

– Пошли, – а у самой в памяти Нинины слова всплыли: «…видела бы ты эти глаза, они как омуты черные, ей-богу, затягивают и не отпускают. А губы… да я оторвать взгляд от него не могла».

Я чертыхнулась про себя. Здесь я, пожалуй, поддержу Любу в том, что он мерзкий тип, но Нина права, не пижон он ни капельки, а зверь хищный, страшный. Не хотелось бы мне с ним встретиться когда-нибудь еще.

Глава 5

Уже в комнате я смогла спокойно выдохнуть. Скинув одежду, быстренько переоделась в сухое.

– Вот, держи кофту и штаны, – кидаю сухие вещи Вере.

– Спасибо, – отвечает она и тоже переодевается.

Потом развешиваем одежду по батареям и усаживаемся за круглый стол.

– До вечера высохнут, – махнула рукой подруга.

– Хочешь, давай спустимся в буфет? – вопросительно глянула я на Веру. – Чаю попьем и перекусим что-нибудь.

– Да я не против, у вас тут как кормят? – она уже открывала дверь, пока я только поднималась из-за стола.

– Да, так же, как и в детдоме, только в буфете вкусносностей больше, – улыбаюсь ей, и мы выходим в коридор.

К тишине, что царила на нашем этаже, я привыкла, и меня от этого не коробило больше, а вот Верка заметно поежилась и прижалась ко мне.

– Слушай, как из фильма ужасов какого-то этот коридор, – она оглядывается по сторонам и передергивает узкими плечиками. – Нас поселили вместе со всеми.

– Вот и мне показалось странным, почему здесь не сделали тоже самое. Знаешь, как будто специально отделили нас от всех. Я еще понимаю, если бы нас было много, но всего же десять человек, и то девчонок только пять, неужели пару комнат не смогли выделить на втором этаже?

Наши шаги эхом отражались от бетонный стены.

– Но потом оказалось, что все комнаты до оной заняты, и к следующему году этот этаж тоже будет заселен.

Подруга сделала глубокий вдох.

– М-м-м, – протянула, – ну, теперь все понятно, вы первопроходцы.

– Угу, похоже на то, но знаешь, мне даже нравится. Нет шума, как на нижних этаж.

Мы как раз спустились на второй. Сегодня и здесь было тихо.

– Обычно здесь очень шумно, потому что комнаты для мелких тоже находятся здесь.

Я собралась с духом и, потянув Веру за собой, ступила в длинный коридор второго этажа. Волнение и страх одновременно забрались под кожу, разбегаясь тысячами мурашек под ней.

– Я так хочу посмотреть, как тут, – шепчу на ухо Вере, – если бы ты знала.

Пальцы похолодели, и я вцепилась девушке в руку.

– А, что тебе нельзя тут ходить? – так же шепотом спрашивает она.

– Я не знаю, – пожимаю плечами, – я сюда ни разу не ходила, – улыбаюсь, прищуривая глаза, – у меня нога болела, ты что, забыла?

На этаже тишина, только слышны наши шаги осторожные.

– Ясь, может, вернемся, не пойдем дальше? – тушуется Вера и замирает на месте.

– Не уж то это мне говоришь ты? – насмехаюсь над подругой и тяну ее дальше. – Я от любопытства целую неделю мучилась, ждала выходных, и что я слышу сейчас? – шепот разносится в тишине, которая неожиданно становится гнетущей.

– Предчувствие у меня нехорошее, Ясь, – снова идет на попятную Верка.

– Ну, тогда подожди меня там, у входа, – отпускаю ее руку, обиженно так отталкиваю от себя.

Твердо шагаю вперед, все эйфория чего-то загадочного исчезла, и я скорее из упрямства иду дальше, так как все любопытство стерлось о нерешительность подруги. Сзади за спиной все-таки слышу ее сопение.

– Ты же хотела чаем напоить, – шипит она. – Да и после этих придурков, знаешь ли, мне здесь совсем не хочется ошиваться.

Я резко торможу. А ведь действительно, как я про них могла забыть? Вдоль позвоночника холодной змеей скользнул страх. Перед глазами застыл этот парень и его черный взгляд, которым он прожигал меня на месте.

– А тебе самой-то не страшно ходить здесь? Что за трудных подростков содержат в этих стенах? – Вера взяла меня под руку.

– Верка, прекрати, не убийцы же здесь содержатся, это же не тюрьма, в конце концов, – отбрасываю страхи. – Да и что мы плохого делаем? Просто идем вниз.

– Да, только выход здесь один и он с той стороны, откуда вы пришли.

Мы замираем на месте и одновременно поворачиваемся на голос, что доносится нам в спину. Высокая девушка стоит, опершись плечом на косяк, и внимательно нас разглядывает, а у самой челюсть гуляет туда-сюда оттого, что жвачку жует.

– Вы что, воровать пришли? По комнатам лазить? Ведь вы же детдомовские, верно? И ваш третий этаж, – она щурит глаза. – Отсюда вопрос, зачем, интересно, вы приперлись туда, где не живете.

Я так и стою, хлопаю глазами. Не ожидала, что нас могут вот так с порога обвинить в воровстве. В голове зашумело от негодования, и резкие слова уже готовы были сорваться с губ, когда…

– Заблудись мы, – выступила Вера вперед и одновременно потянула меня в сторону распашных дверей на выход. – Думали, здесь, как и во всех зданиях, есть еще один выход, не сориентировались, – она пожимает плечами и улыбается.

Мы обходим долговязую стороной, а у меня закрадывается в голову вопрос. Значит, и в интернате дети остаются на выходные. Не всех, значит, родители забирают домой. Очень интересно, почему.

– Ага, давайте, валите отсюда, и чтобы больше на этаж ни ногой, сиротки, – выплюнула она слово ядом, – а не то по-другому разговаривать в следующий раз будем.

Кидаю на нее презрительный взгляд и сжимаю пальцы в кулаки. Да какое она имеет право так говорить? А девчонка стоит и криво лыбится. Делаю шаг к ней, забыв о том, что я нахожусь на их территории, и здесь границы, по-видимому, разделены очень четко.

– Рит, ты с кем там? – голос знакомый, такой, что волосы на затылке встают.

Останавливаюсь на месте, когда из-за плеча длиной вижу Васю, которая сонно потирает глаза.

– Да тут у нас две крысы по ходу завелись, Василис, как-то не досмотрели, – говорит, чуть повернув к ней голову, девчонка.

У красавицы в миг меняется выражение глаз, и на лице застывает маска презрения. Отшатываюсь от них, делая два шага назад. Вся сонливость сходит на нет, когда она цепляет нас взглядом, и глаза сверкают дикой злобой.

– Ага, вот и показались, домовята, – усмехается она и выходит из комнаты, делает шаг по направлению к нам, – вылезли, значит, из своего убежища, – она кривит губы в улыбке, только это и на улыбку вовсе не похоже, скорее, на оскал. – Дождались, – уже откровенно издевается. – А мы ждали, когда это произойдет, вот даже на выходные остались, да, Рит?

Она поворачивается к долговязой, и время замедляет бег, когда губы Риты растягиваются в ехидной улыбке. Из комнаты еще выходят четыре девчонки, как я поняла, свита Василисы.

Больше нечего здесь стоять, я все понимаю за долю секунды, толкаю Верку в бок, и мы срываемся с места. Точнее, подруга срывается с места, а я остаюсь там же, где и стояла. В мой затылок впиваются длинные пальцы красавицы, и она больно дергает меня назад, заставляя попятиться и упасть на попу.

– Пусти! – взвыла я от боли.

Верка обернулась назад, дернулась было ко мне, но обведя взглядом компанию, что собралась вокруг меня, побежала дальше, скрываясь за распашными дверями.

***

Заваливаем в фойе здания, и тепло тут же окутывает нас. Стряхиваю с капюшона снег и откидываю с головы.

– Ну, вот, а она вся такая раскраснелась, глаза на выкате, говорит: «Леня, а давай еще», – парень громко засмеялся, и мы вместе с ним. – Не, ну вы прикиньте? Как может девственница просить еще? – он возмущенно задал вопрос, и все погрузились в размышления.

Я отвернулся от пацанов и прошел в гардеробную, в правом дальнем углу было пусто.

«Конечно, пусто», – хмыкнул про себя, потому что каждый знал, чье там место.

Вспомнил рассказ Леньки и улыбнулся. Ну, пацан, ну дает. До сих пор, как дурак, во все бабские россказни верит. Придурок малолетний.

– Ну, и че дальше-то? – слышу голос Михея за спиной и поворачиваюсь.

Компания из пяти человек окружила рассказчика, ждут продолжения, пораскрывав рты.

– Ну, что-что, – довольным голосом проговорил он, – дал ей отсосать, вот и все. Чтобы в следующий раз неповадно было врать, – он замолчал на секунду. – Да она была такая же девственница, как я вон этот, Юлия Цезарь, – подбоченился он, изображая римского полководца.

– Хорош, Лень, – толкнул я парня в бок, – дали, ну и радуйся, – улыбаюсь парню и проталкиваюсь на выход сквозь парней. – Давайте в буфет. Кофейка, что ли, попьем.

– Ага, ща, только разденемся, – зашуршали они одеждами.

– Жду вас, – выворачиваю из-за угла, и тут же со всего маху получаю в грудину удар, аж в глазах потемнело, еле удержался на ногах.

– Ой-и! – взвыл вроде бы девчачий голос.

Когда из глаз прекратили сыпать звездочки, я рассмотрел того, кто так протаранил меня. Понял, что все-таки да, взвыла девчонка, почти на голову ниже меня. Стоит, головой трясет, видимо, и сама не ожидала. Беру ее за плечи и встряхиваю, как куклу.

– Ты что, очумевшая, что ли? – всматриваюсь в лицо, и оно мне кажется знакомым.

А вот в глазах… в глазах страх, такой неподдельный, я бы даже сказал, животный, видел такой у пацанов, которых… Тряхнул головой, прогоняя образы.

– Куда спешишь, крошка? – спрашиваю и наконец-то вспоминаю, где видел эту девчонку.

Она стоит и слова сказать не может. Моргает глазами серыми, а в них так и продолжает плескаться страх, не уходит. Вот только не понимаю пока, в чем тут причина.

– Ты вроде не глухонемая, я слышал, как ты матом крыла пацанов на улице. И где твоя подружка? – зачем спросил, не знаю, просто потому, что нужно было что-то спросить.

Она вдруг неожиданно всхлипнула, и в глазах слезы появились. Губы дрожащие кусает и назад оглядывается. Я понял, что она перед выбором встала, не знает, сказать или нет.

– Ну, говори, что стряслось, – спрашиваю ее, а у самого догадка и так уже появилась. Потому что не раз видел этот полный ужаса взгляд.

– Где она? – тихо, но настойчиво спрашиваю ее и сжимаю чуть сильнее плечи.

Она кивает назад, туда, откуда прибежала.

– На втором этаже, – голос дрожит, и теперь чувствую, как ее пробивает озноб.

Отодвигаю ее в сторону и уже ближе к лестнице ускоряю шаг.

– Тим, – слышу в спину голос Леньки, – ты куда?

– Я сейчас приду, – бросаю парню через плечо и тут же исчезаю в дверях.

Неужели Васька опять взялась за свое, сколько можно? Совсем с катушек слетела. Дура. Поднимаюсь, перешагивая через одну ступеньку.

Мне, по сути, вообще-то, пофиг, что творит она, но все же должен быть предел. Только вот почему я решил, что этим пределом стала белобрысая девчонка с глазами, словно два бездонных ярко-голубых озера? Я когда ее увидел на заднем дворе с растрепанными белоснежными волосами и глазами, сверкающими, словно две искры, от злости, в груди что-то сжалось сильно. А спустя мгновение треск, словно от рвущегося каната, и тепло по венам побежало.

Я смотрю, как она поджимает губы и стряхивает с себя снежинки, оглядывается по сторонам и цепляется взглядом за меня. Дыхание задерживаю ровно до тех пор, пока она первой не прячет взгляд под капюшоном. Тянет свою подружку в противоположную сторону, к главному входу в интернат.

– Тим, пошли, – толкает меня Ленька.

– Кто они? – киваю я на уходящих девчонок.

– Забей, это приезжие из детдома. Слышал, Лева говорил, что они на месяц к нам приехали, так что скоро свалят, – Михей ехидно лыбится.

Я глянул на него искоса, и улыбка сползла с лица парня так же быстро, как появилась.

– Чтобы рядом с белобрысой я никого не видел, ясно?

Все дружно закивали и, подобравшись, заторопились внутрь.

Делаю вдох, когда стою на последней ступеньке второго этажа. Оказывается, до этого момента даже не дышал. Предчувствие крепнет с каждым шагом к женскому туалету, становится скверным. И когда уже подошел ближе, услышал девчачий смех злобный, язвительный. Будто мразь какая-то за дверью находится и не одна.

Дыхание спирает в груди, и воздух застревает на выходе, когда толкаю дверь, и взгляд застывает на бледном лице. Глаза закрыты, а из носа тонкой струйкой течет кровь, и губы распухшие, будто их кто-то намеренно растирал или целовал долго.

– Тим? – недоуменный голос выводит меня из ступора, и я перевожу взгляд на говорившую, следую им по ее руке. Кулак сжимает накрученную на предплечье косу.

«Оказывается, у нее очень длинные волосы и такие же белые, как снег», – мелькнуло в голове.

Коротко выдыхаю, а внутри все клокочет, есть желание подойти и одним ударом смазать с лица Василисы вот это отсутствующее выражение, будто не она сейчас творит зло. Никаких эмоций, холодная решимость и полная уверенность в правильности своих действий. Тварь.

– Я думаю, ты перегибаешь палку, – облокачиваюсь о косяк и засовываю руки в карманы джинсов, чтобы девчонки не увидели, как пальцы в кулак сжимаются. На Снежинку не смотрю, чтобы не сорваться.

– О-о-о, – протягивает Василиса, – неужели заступаться пришел? – она щурит глаза, и невозможно рассмотреть, что за чувства там скрываются за обрамлением густых ресниц. – Удивил, – ее губы растягиваются в ироничной улыбке.

Девушка заносит руку, и тут я вижу, что в ней мокрая тряпка. Из горло вырвался короткий выдох, когда по лицу девчонки пришелся хлесткий удар. Не знаю, как в этот момент устоял на месте. Понимал, что если сейчас проявлю слабость, то ей потом будет не сладко, а целый месяц, так, по-моему, сказал Михей, это большой срок пребывания здесь.

– Вась, ты же знаешь, что, если она пожалуется, тебя в покое не оставят, – предпринимаю еще одну попытку вразумить девушку.

– Тимофей, шел бы туда, откуда пришел, – Рита делает шаг ко мне и загораживает от меня Василису.

Перевожу на нее взгляд, не знаю, что она в нем увидела, но девчонка тушуется и так неуклюже пятится к стене, что меня передергивает от ее корявости.

– Я не думаю, что твоя мать хотела бы таскаться с тобой по малолеткам, – в уме прикидываю, чем бы еще можно было подействовать на Василису, не применяя физической силы.

Да я бы и не стал применять, потому что это бы навредило девчонке еще больше. Ведь Васька лидер в женской половине интерната. Хладнокровная сучка, на выходки которой даже Лева закрывает глаза. И вот сейчас стою, смотрю на нее, и даже не верится, что это моя девушка, которая в будущем должна стать еще и женой.

Глава 6

Стоило только представить, что вот с этим бесчувственным созданием мне предстоит сосуществовать, передернуло всего.

Василиса тем временем, посмотрев на расплывающийся по щеке красный след от тряпки, довольно хмыкнула, разжала руку и, пнув девчонку в бок носком кроссовки, посмотрела на меня. До этого безразличный взгляд вдруг сменился интересом.

– Рит, расскажи домовенку, как нужно вести себя здесь, – бросила долговязой, – а мне интересно, ты что засуетился-то вдруг, Тимош?

Она подхватывает меня под локоть и в буквальном смысле выталкивает из туалета. Хотел было дернуться назад, когда дверь за нами закрыли, но Вася вцепилась в меня мертвой хваткой.

– Ты что за представление устроил, а? – ее лицо вдруг меняется, и теперь она уже шипит, как змея. – Ты что перед девчонками авторитет мой подрываешь? – больно тычет мне под ребра пальцем.

– Сука, – выдавливаю из себя и уворачиваюсь от очередного тычка, хватаю ее за горло. – Ты совсем, что ли, дебилка?

Она округляет глаза.

– Тебе Лев не простит детдомовцев, поняла, дура? А там и до статьи недолго, если начнут копаться, и поднимется все то, что ты тут за последние годы начудила, – вижу, что в глазах мелькает осознание, типа до этого она не понимала, что делает. – Вась, с тобой что происходит?

И снова догадки поползли в голову черными нитями. Отпускаю ее и хватаю за руки, закатываю рукава по локоть. Синяков нет, следов уколов тоже. Облегчение все же девушка различает на моем лице, потому что с секунду смотрит на меня озадаченно, а потом начинает дико смеяться.

– Фу, Тим, ты совсем в последнее время сдал, не интересно мне с тобой больше, – она отступает на шаг и по большой дуге начинает меня обходить.

– Не понял? – голос как будто чужой, не мой.

Это что за намеки? Все в интернате, да и не только, знают, что Васька моя баба, и что к ней приближаться на километр нельзя. И вот это ее «не интересно» значит, что рога мне решила приставить?

– Ты, видимо, совсем рамсы попутала, сука, – хватаю ее за руку и дергаю на себя.

Она вскрикнула от неожиданности, но это была секундная растерянность, потому что, когда подняла взгляд на меня, я понял окончательно, что-то с ней не так. Что-то очень знакомое есть в ее взгляде, неуловимое, я это уже видел, но у кого и что, вспомнить не могу.

– Руки убери и больше не хватай меня так, понял? – отчеканивает девица каждое слово. – Это ты вон, – кивает на туалетную дверь, – с ними так разговаривай и наводи страх, а мне, знаешь ли, пох, что ты думаешь и тем более, что чувствуешь. Я устала и хочу уже отсюда свалить, понял? А до конца заключения осталось ни много ни мало, сколько? – она опускает глаза, деланно тыкая в дисплей телефона. – Угадал, Тимош, всего-то полгодика потерпеть, и вот она, долгожданная свобода.

Васька расправляет руки и, изображая самолетик, бежит по коридору, петляя и издавая характерные звуки мотора.

– М-да, кукушка слетела у девчонки, – качаю головой и, сделав обратно два шага, снова рывком открываю туалетную дверь.

Одновременно со мной ее Рита толкает оттуда, и когда я встаю рядом с дверью, девчонки выходят гуськом с опущенными головами. Понимают, что виноваты, но я, наверное, последний, кто мог бы их осудить. И не могу сказать сейчас точно, поступил бы я иначе, если бы на месте домовенка был пацаненок какой. Скорее всего, нет.

Девчонка сидит на полу и смотрит перед собой, обхватив коленки.

– Пошли, – трогаю ее за плечо, но она отшатывается, как от удара, а я зубы сжимаю, чтобы не вернуться в комнату девчонок и не понадавать им лещей за то, что они сделали.

– Что у вас произошло? – присаживаюсь на корточки рядом с ней, но больше ее не касаюсь.

– Все нормально, ты что, не видишь? – она поворачивает ко мне лицо и губу разбитую закусывает. – Поскользнулась, упала, разбилась. Все хорошо, сама виновата.

Она делает неожиданно резкий рывок и встает на ноги. Не ожидал такой прыти от девчонки и интуитивно тоже выпрямился.

– Ты уверена?

Она меня ошарашила тем безразличием, которое слышится в ее голосе. Пытаюсь заглянуть ей в глаза, но она игнорирует вопрос и, пряча взгляд, подходит к умывальнику. Молча включает воду и набирает в рот воды. Поласкает и сплевывает жидкость вперемешку с кровью. Черт. Внутри все сжимается, и вся сущность рвется к ней. Хочется дотронуться до разбитой губы и поцеловать, или даже нет, разрешить ударить меня, чтобы разделить ту боль, которую она испытывает сейчас.

Но я стою на месте, не могу и шагу сделать. Просто стою истуканом и смотрю, как девчонка приводит себя в относительный порядок.

– Так и будешь пялиться?

Не сразу понимаю, что слова адресованы мне. Во рту все пересохло, когда она подняла на меня взгляд своих синих глаз. От умывания они кажутся ярче, а она стоит передо мной, голову чуть приподняла и смотрит, не отводя взгляда.

– Да, кхе, – чуть прокашлялся.

– Отойди, – толкает она меня в плечо, и я чуть отстраняюсь.

Девчонка открывает дверь, и тут же в проеме появляется ее взъерошенная подружка, а за спиной ее два парня и две девчонки стоят, я их всех видел на уроках.

– Яська, – чуть всхлипывает мелкая, – Ясь, что они сделали? – трогает ее лицо, но девушка как будто в ледышку превратилась, освобождается из ее рук и проходит дальше.

– Все нормально, Вер, я поскользнулась и неудачно упала, не переживай.

Ее тут же окружают три девчонки, а парни смотрят на меня так, что глазами прожигают.

– Дима, – слышу голос Снежинки, и парень, постояв еще секунду, повернулся на пятках, пошел за ней.

А я смотрю ему в след и понимаю, что кулаки сжимаются снова. Все понял, лишних слов и не надо. Значит, парень есть у домовенка. Ну, ничего, не стена, подвинется. Подхожу к умывальнику и включаю холодную воду. Надо остудиться, а не то дел натворю, а мне нельзя. Никак нельзя. Бью со всей дури рукой по кафельному бортику, и в ладони тут же начинает гореть.

– Твою мать, – стряхиваю с рук воду и, громко бухая дверью, выхожу в коридор.

– Долго ты, я думала, утонул, – иронии в голосе хоть отбавляй, – это все же женский туалет, а твой корпус в другом крыле, – выплевывает девушка и скрывается за дверью.

В наступившей тишине громко щелкает замок. Хотелось подождать ее, но побоялся, что не сдержусь. Разворачиваюсь и уверенно направляюсь обратно, пацаны, наверное, заждались, пока я тут чужие сопли на кулак наматывал.

– Твою мать, нахрен поперся, – со злостью дергаю распашную дверь и с силой бью ее об стену. – Сука.

***

– Мне надо было ему лицо разбить, – всю дорогу ерепенился Димка, а я шла и молчала.

Люба с одной стороны, Вера с другой, Нина прикрывает тылы сзади, а шлейфом Дима с Пашкой идут.

– Дим, прекрати, – говорю, а у самой перед глазами равнодушный взгляд Василисы.

Напрягаюсь немного, и девчонки тут же прижимаются ко мне. Господи, почему же их в тот момент не было рядом со мной. Быстро смаргиваю слезы, кошусь на Верку, она до сих пор в себя не пришла, бледная, как привидение. Нет, я на нее не в обиде, хоть сама бы так никогда не поступила, но я не могу обижаться на нее, потому что не была в подобной ситуации.

– Я же тебе уже говорила, что этот… – я запнулась на имени парня.

– Тимофей, – услужливо подсказывает Нина, в голосе слышу обожание.

– Да, Тимофей, он не при чем, если бы он не пришел вовремя, то могло бы случиться худшее, – говорю так обыденно, как будто меня каждый день подлавливают и бьют. В груди сердце срывается в галоп, и я начинаю дышать чаще. Черт, опять. Вдох и глубокий выдох.

– Как не при чем? – продолжает кипятиться Дима. – А почему он не остановил этих девок? – его возмущению нет предела.

– Они меня ударили до того, как он появился, – отвечаю ему и при этом бью ладонью чуть выше сердца по ребрам. Удар, синхронный вдох, и отпускает.

Слышу быстрые шаги, и Дима нас обгоняет, встает передо мной.

– Ты его защищаешь?

У меня аж челюсть отвисла от вопроса такого дебильного.

– Дим, ты что говоришь? С чего это я его должна защищать? – а у самой дыхание перехватило.

Ведь получается, что да, защищаю, хотя сама не понимаю, почему. Ведь он мог остановить эту Василису, когда она ударила полотенцем, но не остановил. Во рту стало горько от этого осознания.

– Что задумалась? – всматривается мне в лицо Дима. – Я правд, да?

Ладони парня стальными клешнями впиваются в мои плечи и в буквальном смысле выдергивает меня из рук девчонок.

– Идите, нам надо поговорить, – кидает он через плечо ребятам.

– Дим, пусти, – трепыхаюсь я в его захвате. – Ты мне делаешь больно, – голос дрогнул.

И тут же рядом появляется Вера.

– Отпусти, – шипит она и хватает парня за руку.

– Слушай, ты, – он смотрит на Веру, а во взгляде ненависть неприкрытая, – свали в туман.

– Дима, – выдыхаю я, а у самой все внутри колотится. Да то же за день такой, всего-то хотела чая попить. – Отпусти, – твердость в голосе меня саму поразила, думала, дрогнет голос, но нет, – руки убери. Я не хочу спорить и не хочу оправдываться. Моей вины здесь нет никакой, так получилось.

Парень отпускает мои плечи.

– И ты не имеешь права так разговаривать с Верой, – я разворачиваюсь, потираю места, на которых, скорее всего, останутся синяки, и подталкиваю девушку в сторону комнаты.

Она, конечно, нехотя идет, я чувствую это по ее каменному телу, которое без удовольствия подчиняется. Если бы не я, она бы Димке точно вцепилась в лицо.

Дима догоняет нас почти у двери комнаты. Слышу его дыхание сзади. Оборачиваюсь. Смотрю долго, изучающе. Девчонки заходят в комнату, оставляя нас наедине. Последний зашла Вера, оставила дверь приоткрытой. Я ухмыльнулась про себя. Верка странная, то готова на парня броситься без оглядки, то может бросить в тот момент, когда больше всего нужна.

– Ясь, ты меня прости, а, – Дима делает шаг ко мне, но я отступаю к стене.

– Дима, давай поговорим позже, не сейчас, – не смотрю на него, не хочется, первый раз такое со мной. Даже совесть внутри кольнула, ведь в голосе слышится искренность.

– Я не хотел. Я просто испугался за тебя, – говорит он и делает осторожный шаг, а я снова отступаю.

– Дим, не сейчас, давай, позвоню тебе позже. Одна хочу побыть, – оглядываюсь на дверь, давая ему понять, что больше нет смысла разговаривать.

– Ты не будешь одна, – бурчит он себе под нос.

– Дим, не обижайся, я позвоню, – это были мои последние слова, потому что после них я нырнула за дверь и, захлопнув, повернула защелку замка.

Прислушиваюсь к звукам снаружи. Тишина. Видимо, ушел. Приваливаюсь спиной к холодному полотну и медленно сползаю вниз. В голове неожиданно становится тяжело, но ровно через минуту понимаю, от чего. От обиды, от слез, от того, что некому за меня заступиться, от того, что любой может обидеть, и никто не постоит за меня. Сначала слезы лились маленькими дорожками, оставляя на уголках губ соленый след.

– Есения…

Стоило услышать в голосах девчонок жалось, и я зарыдала в голос. Уткнулась лицом в коленки и сделать ничего не могу, только и получается сквозь рыдания рвано дышать, чтобы не задохнуться от этой несправедливости. Внутри словно волной цунами поднимается чувство противостояния, и в горле клокочет злость. Только разрывающая сердце жалость к себе и к таким же детям, как я, не дает понять до конца, что я хотела бы сделать с этими сучками, что возомнили себя главными над теми, кто слабее их, над теми, кто не может дать отпор.

В голове будто набатом бьются слова.

Если кто-нибудь узнает, что здесь произошло, пожалеешь, что на свет родилась, поняла, дрянь детдомовская? – выплевывает Рита каждое слово. – Даже если Василисе влетит, помни, что есть еще мы. Поняла?

Я промолчала. Я знала, что будут угрожать, и знала, что лучше молчать, чтобы не давать никаких обещаний, чтобы потом пустословом не оказаться.

Удар по щеке приходится неровно, и Рита задевает губу, которая тут же рвется, я чувствую на губах солоноватый привкус крови.

– Ясь, Яся, Ясь! – не сразу поняла, что это меня Верка зовет.

Смотрю на ее расплывшееся от плены слез лицо и слезы сглатываю, только странные они какие-то, слишком тягучие. Подношу руку к лицу, вытираю слезы, а потом нос и губы и чувствую, что губы начинает щипать от прикосновений.

– Люб, где у вас вода? Дай воды, – просит Вера, а я выставляю руку перед собой, на пальцах кровь.

– Да не переживай, – заприметив, видимо, в моих глазах тревогу, говорит Вера, – немного кожица содралась, на вот, выпей воды.

Сзади, из-за ее плеча, Люба тянет стакан, а сама не смотрит на меня, прячет взгляд. Я протягиваю руку к стакану, но пальцы не слушаются, и если бы не Верка, я бы выронила его. Она перехватывает тару и подносит к моим губам, пытаюсь сделать глоток, но от рыдания начинает бить крупная дрожь, и получается только зубами клацать по стеклянному краю.

– Ну ты, мать, даешь, – протягивает Вера, поднимается, ставит стакан на стол, возвращается ко мне и помогает встать, придерживает за руку. – Пойдем-ка в кроватку, согреться тебе надо.

Я на трясущихся ногах следую за ней, нет сил сопротивляться и строить из себя, жажда мести вылилась в слезы, и сейчас хочется, чтобы пожалели, позаботились обо мне.

Ложусь в кровать, а Верка укрывает одеялом.

– Не спи, – тон такой беспрекословный. – Я за чаем сбегаю, тебе согреться надо.

Меня аж пот холодный пробил.

– Никуда не ходи, мне не нужен никакой чай, – хватаю ее за ладонь, – сядь здесь и сиди, я сейчас согреюсь, и все пройдет.

Верка вроде послушала, села на край кровати, и я тут же провалилась в негу сна. Напрасно не заглянула в глаза подруге, тогда бы, может, и увидела, как глаза ее потемнели, как промелькнула в них какая-то необдуманная, сумасшедшая решимость. Но я не заглянула и крепко спала, когда девушка вышла из комнаты. Сегодня она сюда уже не вернется.

Глава 7

По дороге передумал и направился сразу в крыло, где располагалась мужская половина. Пофиг, что там пацаны подумают, пока не мог нормально соображать, а это чревато последствиями. Нужно было пока побыть одному, а иначе кто-то точно словит по морде. По дороге встретились двое малолеток, но увидев меня, прижались к стенке и постарались слиться с ней, лишь бы я не заметил их. Хмыкнул. В этот момент аж в внутри что-то закопошилось, никогда до этого не чувствовал ничего подобного, и что это, для меня было загадкой, но то, что это чувство бесило и раздражало, однозначно.

Дверь комнаты открыл рывком. И так же с силой закрыл, аж стекла задрожали. Черт. Надо успокоиться. Захотелось покурить ужасно, но я все-таки скинул кроссовки, завалился на кровать и руки под голову засунул. Прикрыл глаза. Но тут же раскрыл, потому что лицо Яси с разбитой губой и носом встало так ясно, что чуть не подскочил от неожиданности. Черт. Глянул на часы. Это я что, заснул, что ли? На улице стало смеркаться, и странно, что пацанов до сих пор нет. Должны же были уже давно прийти. Я повернулся на бок, и мысли унеслись далеко в прошлое. Туда, где тоска сжирала все внутри, оставляя после себя поле пепла.

– Пап, а мама когда меня будет в школу водить? Я хочу, чтобы она меня в школу водила, – сижу на заднем сидении, смотрю в окно. – Почему она с кровати не встает, а, пап?

Отец молчит, отвечать не торопится. Он никогда не отвечал. Не знаю, почему. Но я все-таки задавал ему эти вопросы, потому что очень скучал по маме, по ее поцелуям возле ворот школы, по ее улыбке.

– Тимофей, я же тебе уже говорил, что мама очень серьезно болеет, и я не знаю, когда она сможет тебя в школу провожать.

Перевожу на него взгляд, а в глазах слезы застыли. Он коротко глянул на меня.

– Я все делаю для того, чтобы она поправилась, – в этот момент его голос дрогнул.

– Я понял, пап, а кто меня сегодня заберет? – снова перевожу взгляд в окно.

– Вероника, – он вздохнул. – И пожалуйста, сын, веди себе достойно. Хорошо? Я такие деньги плачу в этот лицей, не хотелось бы, чтобы тебя отчислили уже после первого класса.

– Я стараюсь, пап, изо всех сил стараюсь, – отвечаю ему, даже не покраснев ни разу от того, что соврал.

Черный мерседес тормозит перед воротами элитного лицея, я вылезаю из машины, и когда она трогается с места, с тоской во взгляде провожаю ее до поворота. Потом разворачиваюсь лицом к кованой решетке и шагаю ко входу.

***

– Тимофей, ты сам поднимешься, или тебя проводить?

– Вероника, я сам, не маленький уже.

Она треплет меня за волосы и ласково улыбается.

– Верю, малыш, завтра я снова за тобой приду, так что до завтра, – говорит она и уходит.

Поднимаюсь домой в ожидании встречи с мамой. Я всегда прямо с порога бежал к ней в комнату и взахлеб рассказывал обо всем, что происходит у меня в школе. Да только за то, что она улыбалась, я готов был по сто раз рассказывать ей одно и тоже. Лишь бы не видеть в глазах слезы, когда она просила меня нагнуться, чтобы поцеловать в щеку, а я склонялся к ней и не выдерживал, тоненькими ручками пробирался под шею и обнимал ее крепко-крепко и сам целовал, собирая с ее щек соленую влагу.

Открываю дверь и разуваюсь на ходу, откидываю рюкзак в сторону и замираю посреди коридора, когда понимаю, что происходит что-то странное.

Прислушиваюсь и замираю на месте. Из комнаты мамы доносятся посторонние звуки. Тихий плачь и звонкие щелчки, как будто кто-то ремнем щелкает. Я помню этот звук, так как отец, иногда припугивал меня, говоря о том, что если буду себя плохо вести, то накажет.

Крадусь в комнату, потому что сильно боюсь. От страха внутри будто все сжалось, и трудно дышать. А потом слышу голос.

– Когда ты же ты, тварь парализованная, сдохнешь? – это голос бабушки Нины. – Душу ты Лешке всю вывернула, вон, похудел как.

Снова щелчок, и я закрываю глаза. Вот она, дверь. Подхожу ближе.

– Надеюсь, когда сдохнешь, в аду будешь гореть, зараза безродная. Как только мог позариться на такую, как ты? Тварь, нищебродка, ненавижу!

И щелчки сопровождают ее слова. Я захожу в комнату и замираю на пороге. Картина, что предстала передо мной, заставила стереть все границы разумного. Бабушка стояла, склонившись над мамой, и хлестала ее по щекам.

– Ненавижу! – удар. – Тварь, – удар. – Безродная, – удар. – Сдохни!

И я с визгом кидаюсь на женщину, зубами впиваюсь ей в руку и валю на пол.

– Ах, ты, сучонок, – она пытается скинуть меня с себя. – Весь подстать матери, – краснеет как рак, – ненавижу вас обоих!

Она перекатывается и уже сидит на мне, тянет за волосы. Боль пронзает затылок, когда бабушка начинает свободной рукой давить на глаза. Я невольно разжимаю рот и тут же получаю пощечину.

– Заступничек нашелся!

Еще один удар.

– Когда твоя мамаша сдохнет, в детдом пойдешь, как и она, там тебе место, – она отворачивает лицо от меня, коленями прижимает руки, а ладонью зажимает рот. – Вот видишь, сука, откуда сама, туда и выблядка твоего отправлю.

А потом похороны мамины помню. Ее синие глаза так больше и не посмотрели на меня, только взгляд ее стеклянным в одно мгновение стал. «Остановка сердца», – констатировали врачи. И на кладбище отца в черных одеждах помню, но сквозь слезы я не видел его лица, а он так и не обнял меня после похорон ни разу. Меня к себе на несколько дней Вероника забирала, жил у нее, а потом отец приехал и забрал меня.

– Так, сын, нам предстоит серьезный разговор, – сказал он мне и сразу, когда в квартиру вошли, на кухню прошел. – Садись.

Залезаю с ногами на стул, а внутри все холодеет от его серьезного вида и тона.

– Мне работать нужно, сын, – говорит он и на меня не смотрит, – а с тобой сидеть некому. Мамы не стало, а я… – он замолчал и залпом выпил стакан воды. – Завтра поедем в интернат, посмотришь, познакомишься с новыми учителями… – снова помолчал. – По выходным домой тебя буду забирать, я не могу с бабушкой тебя оставить, – вздыхает он, – ее в больницу кладут.

А внутри меня уже разлилась черная мгла, через которою очень трудно было прорваться.

Выныриваю из воспоминаний под монотонный стук, как будто что-то бьется о стену. Нехотя встаю с кровати и подхожу к окну. Второй этаж, окна выходят на задний двор интерната. Мы летом часто сбегали через окно поблудить по городу. Конечно, по малолетству нас еще ловили, но когда стали постарше, осторожнее стали, хитрее, проворнее, и теперь нас уже не так легко поймать. Стою, смотрю на толпу ребят, что сгрудились возле железной бочки, но рассмотреть ничего не удается, взгляд сфокусировать не получается, слишком тяжелы воспоминания о матери до сих пор. Зато я теперь точно осознал, почему синий взгляд девчонки так в голове засел. У матери такого же цвета были глаза.

Внимание привлекает ярко-оранжевая куртка, мелькнувшая в толпе. Трясу головой и всматриваюсь сквозь покрывшееся морозным узором стекло. Михей. Черт, что там происходит?

Достаю гаджет из кармана и набираю быстрым набором парня. Он поднимает трубку сразу, не успел и звонок пройти.

– Ну, че, проснулся? – в голосе слышу насмешку.

– Выспался, – отвечаю ему, – ты где?

Он поворачивается в сторону наших окон и приветственно салютует рукой.

– Что происходит, Мих? – перехожу к допросу, потому что внутри нарастает тревога.

– Да тут какая-то мармышка на Ритку с Василисой наехала, вот девчонки решили ее проучить.

Вижу, как он пробирается сквозь зевак.

– Давай к нам, она так смешно отбивается… а, уже нет.

Отключаю мобилу раньше, чем парень договорил предложение. Сжимаю в пальцах телефон так сильно, что корпус хрустнул.

– Все-таки не успокоились?

Выбегаю из комнаты и чуть ли не скатываюсь с лестницы на первый этаж.

«Мармышка», – полоснули слова Михея. Это значит, точно не из наших. Да и на выходные почти всех забирают, только избранные могут остаться, в число которых вхожу я, Василиса и еще десяток человек, но они-то точно не будут лезть к девчонкам, поэтому вариант один – это детдомовские. Липкий страх холодом скользнул к копчику. Даже боялся в мыслях представить, что мармышка – это Яся.

Холод пробрался под куртку мгновенно. Я застегнул молнию и уже через минуту был на месте. Под всеобщее улюлюканье девчонки, смеясь, развлекались с жертвой. Я растолкал толпу и, как оказалось, не ошибся. Здесь стояли все те, кого за спинами окрестили «слитками интерната». Такими золотыми и неподъемными для простых учеников.

– Слышь, Тима, ты поаккуратнее локтями работай, – послышалось откуда-то справа, но я даже голову не повернул.

Мне было насрать на того, кто говорит, сейчас цель была только одна – увидеть, убедиться в том, что там, под ногами девчонок, не Снежинка.

– Вот тебе, тварь, чтобы знала, куда лезть!

Глухой удар и ни звука в ответ. В буквальном смысле отшвыриваю того, кто стоит у меня на пути, и вижу перед собой растрепанную Василису.

– Мразь, как же я ненавижу таких! – ее ботинок утопает в тонкой куртке девчонки, что, сжившись, лежит на снегу.

Твою мать, то, что я испытал в этот момент, словами не перескажешь, наверное, вселенское облегчение, когда увидел, что это подружка Яси. Но Василисе, видимо, было все равно, лишь бы выместить ярость на ком-то.

– Вась, – зову ее, и все затихает вокруг.

Тишина настает гробовая, все оборачиваются на меня, а девушка поднимает ошалелые глаза, полные жестокого азарта. Щеки розовые, видно, что внутри бурлит адреналин, ноздри раздуваются, как будто она сейчас сто метровку бежала.

– Уйди отсюда, – хрипит она, но я, наоборот, делаю шаг к ней. – Пошел нахер, Тим, я сказала.

Я подхожу вплотную и чуть толкаю ее в сторону, она отходит назад, но вижу, что сейчас будет буря, поэтому быстро присаживаюсь на корточки и убираю волосы с лица девушки.

– Ты гребаная овца, Вася, – я резко поднимаюсь на ноги и в один шаг оказываюсь рядом с девушкой.

– Не трогай меня, придурок, – шипит она.

Хватаю ее за шею сзади и силой подтаскиваю к девчонке, нажимаю на затылок, и Василиса склоняется над своей жертвой.

– Что ты видишь? – спрашиваю на ухо, но она молчит, тогда сжимаю шею сильнее. – Сука, что ты видишь, Вась?

Она вдруг раскидывает руки в стороны и в позе недоласточки хрипит не своим голосом.

– Валим, – создавшуюся тишину нарушают шуршащие куртки и скрипящий снег под ногами.

– Ты больная, Вась, – тихо говорю ей, – больная. Михей, вызови скорую.

– Не-е-е, Тим, ты уж извини, но как-то не хочется свой номер светить.

Конечно, не хочет, и понятно, почему. Нам всем придет капец. Хотя он и так нам пришел, девчонка уже посинела.

– В этот раз придется ответить, Василис, – ныряю рукой в карман ее куртки и достаю телефон, – звони.

– Нет, – качает она головой.

Рывком поднимаю ее, заставляя распрямиться.

«Черт, что делать, твою мать», – в голове мысли бьются о черепную коробку, словно горох.

Я все прекрасно понимаю и знаю, что мы все встряли, но как бросить-то ее здесь, она же замерзнет и умрет.

– Василиса, это был последний раз, поняла? – фиксирую ее лицо и смотрю в глаза, долго. – Дура.

Отпускаю шею и подхожу к Вере, поднимаю ее на руки и широким шагом несу в здание. Михей возникает сбоку.

– Ты что творишь, Тим, нас за яйца подвесят, слышишь? – он дергает меня за руку, а я, не обращая на него никакого внимания, несу девчонку внутрь.

– Найти телефон Ильиничны, скажи, что ЧП, пусть едет, – бросаю ему на ходу.

– Брось эту мразь,– слышу сзади равнодушный голос Василисы, – пусть сдохнет, подумаешь, одним беспризорником меньше будет.

– Вась, молись, чтобы с ней все было в порядке и не пришлось в больницу везти, – отвечаю ей.

– Мне срать, ты же знаешь, – усмехается она и, прибавляя шагу, обгоняет меня.

Перед нами дверь, в которую девушка входит первой и демонстративно закрывает у меня перед носом.

– Падла, – слова отражаются от закрытой двери и растворяются в тишине.

– Больно, – подает голос моя ноша и всхлипывает, – больно.

Я вздыхаю с облегчением, главное, что жива.

– Потерпи немного, сейчас все будет хорошо, – неловко открываю дверь и захожу в здание.

Глава 8

– Вышли отсюда! – рявкнул на нас Лев.

Конечно, кто бы мог сомневаться, что медичка позвонит Леве. Я был в этом абсолютно уверен и в какой-то степени даже благодарен Ильиничне за это. С другой стороны, и своих не хотелось подводить из-за мартышки детдомовской. Черт. И какого хрена я позвонил Михею, какого хрена просто не прошел мимо? Ведь до этого именно так и было. Мне было плевать, что за дерьмо творит Василиса. У нее есть своя голова и мать, которая отмазывает ее, бегая, точнее, нет, гоняя нанятых адвокатов по разным инстанциям, заминая все косяки девчонки. Блядское сострадание вылезло, как всегда, не в то время не в том месте. Теперь еще придется перед Левой ответ держать. Черт! Я дал себе мысленно подзатыльник. Не ситуация, конечно, а говна кусок получился.

Я попятился к выходу вместе со всеми, кого «на ковер» к себе в кабинет вызвал «царь зверей».

– Волков остался стоять на месте! – скомандовал он.

Мать твою. Еще одна затрещина виртуально. Я себя сейчас ненавидел за слабость, что проявил. Нахер мне вообще эта малолетка нужна была?

Пацаны покосились в мою сторону, но мне было пох на их мнение, я уже понял, какую глупость совершил. Мазнул по ним взглядом, полном опасного спокойствия и равнодушия. И они поняли все без слов.

– Волков, – голос Льва Владимировича показался мне подозрительно мягким.

Я опустил глаза, главное не показать ему, насколько я сейчас нахожусь в диссонансе сам с собой. С одной стороны, мне хочется узнать, как чувствует себя мартышка, но это желание тут же задавливает бессердечный ублюдок по имени Тимофей Волков, которого вырастил из меня интернат. Безжалостный, бесчувственный, эгоистичный ублюдок, которому плевать на боль других. Мне вообще плевать на всех, кто окружает меня, и если прижмет, я буду идти по головам, не замечая, что давлю гриндерами человеческую плоть.

– Волков, твою мать! – удар по столу вывел меня из оцепенения.

Я вздрогнул, и злая усмешка появилась на губах.

– Вы мать-то мою не трогайте, Лев Владимирович. Она, пусть земля ей будет пухом, ни за что не допустила бы, чтобы я прозябал в этой клоаке, – ответил Леве, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– За словечками следи, – тут же парировал он. – Я бы тебе сказал, где клоака, хотя что тебе говорить…

Он замолкает, а я поднимаю все-таки на него глаза и надеюсь, он видит в них то, что я сейчас чувствую, а именно – ненависть к нему и к миру в целом.

– И не смотри на меня, будто я в чем-то перед тобой виноват, не поможет. Все равно таким, как ты, на свободе не место. Уверен, что, выйдя отсюда, вы с Василисой через месяц влетите на срок, и надеюсь, он будет достаточно большой. Но ладно, – махнул он рукой, как будто от мухи отмахнулся.

Ублюдок. Ненавижу его.

– Что мы все о тебе, да о тебе, – он встал из-за стола, а у меня челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. – Ты мне лучше расскажи, дружок, что это вы тут устроили?

Он подходит к окну, выглядывает на улицу и задергивает штору.

– Только, сука, хотел хоть день отдохнуть в тишине и спокойствии, но нет, вам скучно, видите ли, стало, поразвлечься решили.

Несколько широких шагов, и мужик стоит передо мной, лицом к лицу, глаза в глаза, дышит на меня перегаром, мудак. Я весь сжался, напряг мышцы в ожидании удара, но он не трогал.

– Не слышу ответа, Тими, – выплевывает он мне в лицо.

На его щеках заходили желваки, напряглись так, что еще немного, и порвутся.

– Никто не веселился, Лев Владимирович, – цежу сквозь зубы.

Резкий удар в живот, и я сгибаюсь пополам от боли. Мразь. Этот упырь точно знал, куда бить. В правый бок, туда, где и так живого места не осталось, все перекроено по несколько раз.

– Я задаю вопросы, а ты мне на них коротко и четко отвечаешь, понял меня? – он хватает меня за челку и тянет голову вверх, заставляя смотреть в глаза. – Больно, что ли, Тимофей?

В голосе иронии столько, что хочется вгрызться ему в горло и разодрать его.

– Да ты врешь, – уголки его губ приподнимаются в улыбке, но в глазах лед. – А как ты думаешь, ублюдок, этой девчонке не больно? А ты знаешь, мразь, что у нее разрывы внутренних органов есть? Знаешь?

Он дергает за волосы, а я сцепляю зубы, чтобы не заорать.

«Дебил, нахера я лез туда? Ну, ничего, – думаю про себя, – будет, Волков, это тебе уроком».

– Нет, – опять сквозь зубы отвечаю ему.

– Кто это сделал? – шипит он.

Этот мудак меня что, хочет стукачом сделать? Он точно конченный придурок.

– Я не видел, девчонку нашел, когда покурить вышел.

– Ты это серьезно? – он удивленно поднимает бровь. – По твоим глазам вижу, что не врешь, – улыбается он во весь рот, и снова удар левой в правый бок заставляет согнуться пополам и закашляться. – Но знаешь, что, Волков? Нутром чую, где-то в промежутках своего рассказа ты мне что-то недоговариваешь.

Он подходит ко мне вплотную, мой взгляд утыкается в его черные лакированные ботики. Тварь, сука, ну он же прекрасно понимает, что когда я выйду отсюда, я его раздавлю. Раскрою мудака на ленточки, потом сожгу и в яму с дерьмом высыплю пепел.

Повисшую минутную тишину нарушила трель телефона на столе Левы. Звонил городской.

– Ну, ты видишь, что происходит, Волков? – скорее всего, этот вопрос он озвучивает просто так, баз требования ответа. – Не верю, что вселенная хочет заступиться за тебя, поэтому…

Он заносит ногу, и я уже приготовился почувствовать разрывающую все кишки внутри боль, но тут опять раздался телефонный звонок. Мужчина в сердцах чертыхается и толкает меня носком ботинка в бок.

– Выметайся отсюда мигом, – ругаясь, Лева разворачивается на пятках и подходит к столу. – Терентьев слушает, – его голос уже принял оттенок деловитости, и все шипящие и плюющиеся звуки пропали. – Я сказал, пшел отсюда, – шикает он на меня, и я в полусогнутом положении выхожу из кабинета.

Черт. За дверью прислоняюсь к стене. Расправлять спину не тороплюсь. Надо, чтобы немного успокоились внутренности. Улеглись на места. Две минуты пришлось потратить на то, чтобы хоть как-то восстановить трепещущие кишки в животе. Урод.

Выпрямляюсь почти в полный рост и медленно вышагиваю в направлении нашего корпуса. В голове и в груди сейчас только одна мысль.

«Месть».

– А я тебе говорил, Тим, нехер было строить из себя супергероя, – из-за угла мне навстречу вышли Михей с Леней. – Че, крепко влетело?

Парни тут же с двух сторон встали, под руки хотели подхватить. Именно так, как это было раньше.

– Не надо, все нормально, – буркнул я и дальше пошел молча, ни слова больше, либо просто взорвусь.

– Тим, надо рассказать, – Леня вдруг выходит чуть вперед и становится ко мне лицом, но не останавливается, продолжает идти задом, потому что знает, что сейчас ко мне лучше не лезть. По его лицу вижу, что переживает.

– Нет, осталось совсем немного, да и отцу не хочу жаловаться, мне еще с ним не хватало лишних проблем, – то ли сам себя убеждал в этом, то ли фиксировал во вселенной свое желание.

– Тим, – начал было Миха, но потом вдруг замолчал.

Я покосился на него, но парень поджал губы и больше слова не сказал.

Добравшись до комнаты, я сразу увалился на кровать и наконец-то расправил тело. Бля, как же все болело. И опять в груди все сжалось то ли от жалости к себе, то ли от несправедливости в принципе. Ненавидел такие вот моменты. Они только усугубляли мое внутренне равновесие, и наружу так и рвался тот Волков, которого я пытался задушить, чтобы не вляпаться никуда до того момента, пока не выйду отсюда.

– Тим, может, тебе принести чего-нибудь поесть? – отвлекает меня Леня. – Сейчас ужин уже будет.

– Я боюсь, Лень, в меня сейчас и кусок не полезет, – говорю парню и поворачиваюсь набок.

Внутри как будто в воде переваливаются все внутренности. Непроизвольный стон вырывается изо рта. Стискиваю зубы. Нахер я дергался?

– Я к Ильиничне зайду, возьму таблеток, – подрывается Михей. – Убить бы этого выродка.

Парень выходит, громко хлопнув дверью. Леня тоже засобирался в столовку.

– Лень, – окликаю друга, – а что там вообще произошло? За что мартышку избили?

– Мартышку? – переспрашивает парень. – А, ты про домовушку? Так это, насколько я понял, она сама девчонок дождалась в курилке и наехала на Ваську, ну, а там слово за слово… Ну, ты сам знаешь, наши разговаривать не привыкли, вот и досталось ей по первое число, – Леня присел на стул. – Зря она, конечно, к ним полезла.

В голосе ни намека на жалость, так почему во мне девчонки вызвали это чувство? Откуда оно взялось?

– Ладно, пусть это будет уроком, надеюсь, ей не сильно досталось, – я застываю в одном положении, лишние движения пытаюсь не совершать.

– Тим, тебе бы в больничку, это же ненормально, что ты корчишься.

В его голосе слышу жалостливые нотки.

– Слышь, пацан, ты охренел? Ты че, меня жалеть вздумал? То есть, девчонку тебе не жалко, а меня решил пожалеть? – я все-таки вытаскиваю подушку из-под головы и кидаю ее в парня. – Иди нахрен, и чтобы больше я от тебя такого не слышал.

– Сдаюсь, сдаюсь, – поднимает он руки, капитулируя к двери, подушка так и остается лежать на стуле. – Надеюсь, ты все-таки доживешь до весны, – хмыкает он и, видя, как я тянусь за кроссовкой, шмыгает за дверь, плотно прикрыв ее за собой.

Я, кряхтя, как старик, занял удобное положение и прикрыл глаза.

«Волков, всего пять месяцев подождать, пять, – улыбка растягивает губы, – а потом ты будешь свободен, как ветер, и обязательств у тебя будет не так много перед отцом. Укатишь в любую страну Европы, куда только захочешь, и постараешься выскрести из памяти этот гребанный интернат».

Улыбка сползла с губ, сменившись злобной гримасой. Только Василиса, скорее всего, будет постоянным о нем напоминанием.

***

Когда мама умерла, я превратился в маленькую каменную глыбу. Я стал нелюдим, да и разговаривал мало. Только с отцом и некоторыми учителями, и то по делу. Например, когда тот же Лева пытался меня за что-то наказать, а я орал ему в лицо, как его ненавижу. А его это только заводило сильнее. Он, видимо, уже тогда увидел во мне «игрушку», которую ему хочется сломать, но не сломал, не получилось, оказался слишком прочным для его зубов оловянный солдатик.

Мы с Васькой впервые увиделись весной. После того, как мама умерла, не прошло еще и полугода, а отец притащил в дом какую-то тетку. Я как раз был на выходных дома. Отец сделал это специально, чтобы типа я познакомился с его новой женщиной. Я тогда смотрел на эту тетку и не понимал, что происходит. Просто все то время, что мы сидели в Маке, я пялился сквозь них в пространство и не проронил ни слова, но как я понял позже, тетенька эта была очень смекалистой сукой. На следующий день она притащилась к нам домой с дочкой своей Василисой, перед которой стояла задача хоть как-то расшевелить меня. И признаюсь честно, ей это удалось.

Васька мне стало словно сестрой уже спустя день общения в тесной близости. Девчонка была словно зажигалка. Непоседа от природы, она меня поразила с первого взгляда своей живостью и разнообразием находить интересные занятие даже там, где их априори нельзя отыскать. Она стала для меня идеальной подругой и другом, а когда ее мамашка сказала, что мы с Василисой теперь и учиться будем вместе, моему счастью не было предела. Смерть мамы потихоньку отпускала меня. Я повяз в девочке по имени Василиса. Именно тогда я начал думать о том, что никогда больше не хочу с ней расставаться, что всегда хочу быть вместе.

Семейные ужины по выходным стали для нас регулярными посиделками, и я даже не заметил, как в нашу квартиру переехали вещи Василисы и ее мамаши. Но я и против-то не был, только за. Ведь это значило, что теперь с ней нам и расставаться никогда не придется.

Как-то за ужином мать Василисы, посмеиваясь, заметила, что из нас бы получилась неплохая пара. Я пожал плечами, ведь еще не понимал, о чем говорит женщина, а вот румянец на щеках десятилетней девочки заметил.

Это спустя год я понял, о чем тогда говорила мать Васьки, когда на дискотеке в честь Нового года, которую устроили в интернате, мы с Василисой в первый раз поцеловались, и в наших отношениях появился новый виток. Мы перестали с ней быть братом и сестрой. Теперь для меня она была моей девушкой.

А потом… потом началась «взрослая жизнь». Мы будто сошли с нормального автобуса, который вез нас в светлое будущее, и сели на дребезжащую развалюху под названием «подростковая жизнь интернатовских детей».

Переходный возраст и становление личности не прошли без последствий. Когда веселая и озорная девчонка по имени Василиса вдруг превратилась в безжалостную и беспринципную суку Ваську, а я из мальчишки, некогда обреченного быть «игрушкой для битья», стал тем, кем, являюсь сейчас. Волковым Тимофеем, который даже воды не подаст умирающему старику, а толкнет стакан, и тот прольется рядом, потому что перед моим внутреннем взором все старики похожи на мою покойную бабку, которая била парализованную мать. Я любого порву на своем пути, кто будет мешать мне достигнуть цели, и я это сделаю с гребаным Левой Владимировичем, когда выйду из этой тюрьмы без решеток.

– Тим, – слышу голос Михи рядом с ухом. Открываю глаза. – Вот, на, – он сует мне какие-то таблетки, – Ильинична свалила пришлось порыскать самому у нее в кабинете.

Я приподнял бровь и, выдавив из блистера пару таблеток, закинул в рот и запил водой.

– Да не, все нормально, не боись, там Лешик на шухере стоял, так что все под контролем.

Я смотрел на парня поверх стакана с водой и понимал, что эти пацаны словно моя вторая кожа, а иногда казалось, что и чувства, и ощущения у нас одни на всех. Потому что так угадывать эмоции друг друга просто невозможно.

– Царь зверей еще здесь. Его настолько много, что все зашкерились по комнатам и не вылезают. Сиротки в столовой были неполным составом, – он покосился на меня. – Лев и в столовку приходил, долго стоял и рассматривал всех тех, кто там собрался. Васька с девчонками не приходили.

– А белобрысая была среди детдомовских?

Миха на мгновение замер, видимо, вспоминая, кто был на ужине.

– Не-а, не видел.

Из груди вырвался облегченный выдох. Или наоборот? Черт. Запудрила мне мозг.

– Ладно, я пойду, выйду покурить, пока двери не закрыли, а то потом придется через окно лазить. Насладюсь нормальным выходом, – он прислонил два пальца ко лбу и, накинув куртку, вышел, а я так и остался лежать на кровати.

В голове я уже просчитывал время и пути, где можно пробраться на третий этаж. Почему-то именно сейчас понимал, что очень хочу увидеть Снежинку. И теперь эта мысль будоражила кровь, заставляя ее бежать по венам быстрее в предвкушении скорой встречи.

Глава 9

Уже, наверное, как полчаса лежу на кровати с открытыми глазами, уперев взгляд в пустоту. В комнате полумрак. Теплый желтоватый свет от уличных фонарей отбрасывает тени на стены. В комнате тишина, и поэтому кажется, что никого нет, только тихое посапывание говорит о том, что девчонки тоже здесь.

Проснулась я от того, что во сне опять мама приходила, снова мне пела песню и расчесывала волосы. Перед глазами картинки встают одна за одной, поднимая со дна души смертельную тоску. Даже не верится, что я смогла пережить их смерть. Но и то только благодаря бабуле меня не съела тогда тоска. Прошло столько лет, а я до сих пор чувствую по ночам, как мама меня по голове гладит, нашептывая мне песенку из мультфильма про Рапунцель:

Яркий солнца луч, путь найди во мгле,

Я прошу верни, что так желанно мне.

Раны исцели, жизни свет пролей,

Я прошу верни, что так желанно мне.

(Песенка из мультфильма «Рапунцель»)

По щекам покатились слезы, но это сейчас, а в далеком детстве я обожала, когда мама пела эту песню, и всегда просила повторить еще и еще. А когда их с папой не стало, я вставала по ночам и, вспоминая героиню мультфильма, сама начинала петь, расчесывая уже тогда длинные волосы, надеялась на то, что волшебство может их вернуть. Но, увы, каждую ночь меня ждало глубочайшее разочарование. Родители ко мне так и не вернулись, а волосы я так и не отрезала. Оставила их в память о маме.

– Мамочка, как мне тебя не хватает, – шепчу губами в подушку, содрогаясь от беззвучных рыданий.

Знаю, что напрасно терзаю себя, но все-таки именно в таких ситуациях оно все, забытое, выползает из потаенных уголков, и хочется унестись туда, в прошлое, где у тебя все было хорошо и радужно.

– Ясь, – трогает меня кто-то за плечо, – Ясь, вот, возьми водички.

Угадываю голос Любы. Она садится рядом, потому что чувствую, как проминается матрас.

– Яська, ну прошу тебя, не убивайся так, а. Сердце разрывается, глядя на тебя, – девушка гладит меня по спине.

Я резко поворачиваюсь к ней и чуть не выбиваю стакан из рук. Благо он не разлился, а то пришлось бы на мокрой постели спать. Выпиваю его залпом до самой последней капли.

– Прости, Люба, что разбудила, – голос еще немного дрожит, но уже стало чуть легче. – Просто мама приснилась, – на глазах снова слезы.

– Мне тоже мать часто снится, – вздыхает девушка, – но я стараюсь прогнать эти воспоминания подальше, потому что они не особо приятные.

– Прости и спасибо, Люда, ты такая хорошая, – глажу ее по руке. – Люб, а Вера когда ушла?

Девушка задумалась о чем-то, но сказать ничего не успела, так как в этот момент в дверь тихонько постучали. Мы переглянулись с ней и обе замерли. Даже мне показалось, что дышать перестали одновременно. Стук повторился через секунд пятнадцать. Оказывается, я считала про себя. И то он даже на стук не был похож, скорее, на скрежет.

Люба кивает мне на кровать, а сама на носочках подкрадывается к двери. Я сначала накрываюсь с головой одеялом, но потом соображаю, что делаю, что-то не то, и вскакиваю на ноги, осторожными шагами догоняю Любу.

– Ты что? Иди в кровать быстро, – шикает она на меня, а я улыбаюсь ей ехидненько так и подталкиваю в плечо, мол, «иди, давай».

Мы подходим к двери, и я встаю по другую сторону от проема.

– Кто там?

Но в ответит тишина и снова скребущиеся звуки. Люба вся напряглась.

– Че делать? – кивает она в мою сторону, спрашивая совета.

– Не знаю, – пожимаю плечами, – может, свои?

Ну, потому что, если логически поразмыслить, кто еще может прийти в… Интересно, а сколько времени? По ощущению, еще не совсем поздно.

– Открывай, – говорю девушке, а сама хватаю ботинок, что стоит под ногами. Тяжелый такой, если неслабо приложить, то можно вполне устроить сильный ушиб. Люба открывает дверь. Очень, очень медленно, у меня аж под ключицей засвербело, и рука начала ныть от напряжения.

– Это к тебе, Яся, – лицо Любы меняется в одно мгновение, когда щель приоткрылась чуть больше положенного.

– Ко мне? – не ожидая такого ответа, удивленно вскидываю брови.

– Ага, – ее тон становится такой отчужденно деловой, будто это не она только что шипела тут, в неоднозначной позе пробираясь по комнате. – Только дверь прикрой, а то холодно, – сказала девушка, чуть скосив на меня взгляд, и при этом подмигнула.

Вот сейчас я вообще ничего не поняла. Совсем. Но думала я недолго. Сунула ноги в тапки, которые тут же стояли, возле входа. В темноте не удалось разглядеть, чьи они, но точно не мои – те остались стоять возле кровати. Толкаю дверь и застываю на месте с открытым ртом.

– Выходи уже давай, – парень дергает меня за руку и закрывает за моей спиной дверь. – Ну, здравствуй, Снежинка, – улыбается он, а у меня от страха коленки затряслись, и ладони вмиг вспотели.

– Как ты тут оказался? – вместо всяких любезностей задаю вопрос. – Тут же на ночь должны закрывать все, – я в недоумении смотрю на парня и не верю, что это возможно.

– А что ты так? Не рада меня видеть? – очень искренне удивляется он. – А я вот пришел спросить, как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, хорошо, – скорее на автомате отвечаю ему и тут же прикусываю язык.

Вообще, зачем я с ним разговариваю, он же один из них. Он же парень этой Василисы. Как только до моего мозга доходит эта мысль, тело начинает действовать. Разворачиваюсь к нему спиной и без каких-либо слов протягиваю руку, чтобы открыть дверь.

– Стоять, – шикает он, но в пустом коридоре звук получается все равно громкий.

Парень держит меня за запястье, и я чувствую, как через ткань спортивной кофты его прикосновение прожигает мне кожу. Сердце начинает стучать быстрее. Черт.

– Отпусти, что тебе надо? – поворачиваюсь к нему лицом и поднимаю взгляд.

– Хотел посмотреть, все ли с тобой в порядке, – отвечает он, а по мне мурашки толпой начинают бегать, и в груди спирает воздух от того взгляда, каким он смотрит на меня.

Не могу глаз отвести, смотрю на него молча и тону в черноте его глаз. Словно глаза демона. Расширенные зрачки не дают рассмотреть их настоящий цвет, да и в полумраке навряд ли это удалось бы. Блин, блин, что я делаю, зачем пялюсь на него? Но близость парня действует на меня странно, и вместо того, чтобы отстраниться и сбежать, я так и остаюсь стоять на месте.

– Я думал, останется синяк, – он поднимают руку и пальцем проводит по щеке, там, где должен был остаться след от полотенца.

«Яся, очнись! – кричит мой внутренний голос. – Ты что творишь?»

Но я, как заколдованная, продолжаю неподвижно стоять и смотреть на него.

– А это что? – его голос меняется, становится грубее, когда он берет меня за подбородок и поднимает лицо к себе чуть выше, наклоняется ближе, и есть ощущение, что хочет поцеловать.

Черт, черт, я стою и пошевелиться не могу, просто глаза закрыла, как дура, и жду. Щеки вспыхнули румянцем, а сердце затрепетало внутри птахой, запертой в тесной клетке. Чувствую, как его палец касается краешка губы, где осталась болячка от удара Риты.

– Кто это сделал?

– Что? – я удивлено распахиваю глаза, а он стоит и улыбается.

– Ты что, думала, что я тебя целовать собрался? – он тихо начинает смеяться, и смех такой грудной, низкий, аж разряд электрического тока по телу прошелся.

– Дурак, – вырываюсь от него, а у самой даже уши от стыда горят. Совсем идиотка. – Ты дурак, Тимофей, понял?

Теперь уже срываюсь с места и в два шага оказываюсь у двери, но куда там мне было успеть. Его рука снова клешней смыкаются на моем запястье, я даже ручки не успела коснуться пальцами.

– Не так быстро, Снежинка, – сквозь улыбку говорит он. – Я бы, если честно, не против был тебя поцеловать.

И прежде, чем я снова успела дернуться, он прижимает меня к себе одной рукой за талию.

– Но боюсь, потом нам с тобой двоим достанется.

В его голосе слышен сарказм или ирония, но понятно, что имеет в виду. Да его и не тронет здесь никто, я же все видела и слышала. Да и Василиса вряд ли против него попрет, так зачем он сейчас несет всю эту чушь?

– Трепись поменьше, понял? Мне рассказывали девчонки про тебя, так что лапшу на уши иди вешай другим девочкам, и вообще, отпусти меня. Хватит уже жаться, как к родной, – я дергаюсь в его руках, пытаюсь оттолкнуть, но то ли мне не сильно этого хочется оттого, что его близость одновременно пугает и манит, то ли он действительно держит так, что не вырваться.

– Так ты не ответила на вопрос, Есения.

Я замерла на мгновение, вспоминая, что он у меня спрашивал, а парень в этот миг резко нагнулся и коснулся моих губ. У меня аж дыхание перехватило. Такие мягкие и одновременно жаркие… В голове тут же закружилось от переизбытка эмоций.

Тук… и тишина.

Тук… и тишина.

«Черт, черт, Яся, дыши!» – кричит внутренний голос. Я собралась с силами и оттолкнула его, сделала рваный вдох.

– Ты чего? – Тимофей уставился на меня, а я стою, держусь за стену и стараюсь мелкими глотками вдыхать воздух. – Ты что, больная?

Ответить я ему была сейчас не в силах, поэтому вытягиваю руку, сжатую в кулак, и показываю фак.

– За это пальцы, вообще-то, ломают, – слышу его слова как будто за глухой перегородкой.

Черт, зачем же так волноваться? Мне бы глоточек свежего воздуха, а лучше…

– Там ингалятор под подушкой, Любе скажи.

– Черт, твою мать.

Шаги, а потом хлопок двери, и в голове от этого звука боль разрывается.

– Вот, Снежинка.

Мне в ладонь ложится холодный баллончик ингалятора. Делаю вдох и одновременно нажимаю на колпачок, выпускаю струю лекарства.

Раз, два, три, четыре, пять…

Слух потихоньку возвращается, и зрение становится четче. Делаю полной грудью вдох.

– Не делай так больше, – говорю охрипшим голосом парню, когда тот помогает мне встать.

– Так ты больна?

– Тебя это каким боком касается? – отвечаю ему вопросом на вопрос. – И да, кстати, у меня тоже есть парень.

Тимофей мне больше не мешает уйти, поэтому беспрепятственно поворачиваюсь к нему спиной и захожу в комнату, даже ни разу не обернувшись. Но какое-то чувство дискомфорта осталось внутри, словно что-то сделала не так или сказала не то. Может, ему что-то нужно было сказать? Черт. Дрожащими пальцами касаюсь губ. Он меня поцеловал. Сердце вновь внутри затрепыхалось, и я сверху положила руку, пытаясь тихонько постукивать о  ребра, чтобы успокоить разбушевавшийся орган. Зачем он это сделал? Плетусь к кровати, еле передвигая ноги.

– Яся, с тобой все хорошо? – Люба уже в кровати и, наверное, я снова ее разбудила.

– Да, хорошо, Любаш, ты извини, что не даю спать, – отвечаю ей.

– А зачем он приходил? – она специально не называет парня по имени, потому что не нравится он ей.

– Спросить, все ли нормально, – отвечаю на автомате, даже не понимая, что зря это делаю, зря.

– Я никому не скажу, что он приходил, ты не волнуйся, – говорит девушка тихо и замолкает.

А я в темноте всматриваюсь в ее лицо и не вижу очертаний, да и как увидеть, если перед глазами его взгляд. На губах его след, а я вся пропахла им. Что же я наделала? Зачем позволила? Стаскиваю через голову свитер и бросаю на пол, следом летят и штаны с носками. Завтра все придется стирать. Закутываюсь в одеяло и проваливаюсь в тревожный сон.

Глава 10

Все выходные находилась как будто в прострации. Ничего не ела, никого не слышала. Был только он. У меня в голове, перед глазами и внутри, в том месте, где расположено сердце.

Отвлекалась от мыслей о Тимофее только лишь для того, чтобы в сотый раз набрать телефон Веры. Он был отключен, и тревога забралась в душу, но узнать что-то большее было не у кого, поэтому просто ждала и звонила беспрестанно.

– Ясь, давай в столовую сходим, поешь? – Люба и Нина стояли передо мной, одна – подбоченившись, другая – вперив в меня взгляд.

– Ты что, из-за Веры переживаешь? – нахмурилась Нина. – Так позвонит, подожди, мало ли? Может быть, телефон сел, и на зарядку поставить забыла. Ну, правда, Ясь, ты что, Веру не знаешь?

– Ты уже второй день ничего не ешь, так не пойдет, – Люба смотрит на меня, и мне становится неудобно от того, что у нас есть общая тайна.

До этого у меня только с Верой было что-то общее, а теперь еще и с ней.

– Девочки, кусок в горло не лезет, – отвернулась я к окну.

– Пошли, хоть чаю попьешь, – настаивала Нина, и я сдалась. – Затворницей после случившегося тоже не будешь, мы не позволим, правда, Люб?

– Согласна на все сто, – Люба продела руку под мой локоть с противоположной стороны от Нины, и мы полным составом спустились вниз.

***

С замиранием сердца переступала порог столовой. Не знаю, чего хотелось больше, чтобы он здесь был, или все же нет, но, когда, окинув взглядом помещение, поняла, что Тимофея здесь нет, чудом сдержала разочарованный выдох. Зато здесь оказался Дима. Его светлую макушку я отыскала сразу. Он сидел с мальчишками из нашего детского дома, в дальнем углу, за отдельным столиком. Они вместе шутили и смеялись, да и вообще вели себя так непринужденно, как будто не были здесь чужими, и мне это было странно. Ведь то, что произошло вчера, хоть как-то должно было на нас всех отразиться. Но нет, я ошиблась. Набрав на подносы еды, мы с девочками устремились к столику, к ребятам. Оказалось, там мало места, чтобы усесться всем троим, и мы все же решили расположиться за соседним столом.

– Привет, девчонки, – как будто только заметив, поздоровались ребята, а Дима только кинул холодный «привет» и больше даже не обернулся.

«Обиделся, – поняла я. – Все-таки зря я ему так вчера нагрубила».

Но потом, подумав немного, поняла, что я здесь совсем не причем, и что уберечь от лишних ненужных разборок именно его хотела, а если бы он так сильно жаждал справедливости, то мог бы и сходить сам к Тимофею, развлечь себя, а не слушать мои запреты.

По телу теплая волна прокатилась и застряла в пальцах рук и ног, растекаясь покалыванием, лишь только имя парня вспомнила. Черт, дурочка, что же творится со мной? Хрень какая-то, и вот это чувство бабочек в животе, стоит лишь вспомнить, как к моим губам его губы прижимались.

– Ясь, – Люба толкает меня, и я отдергиваю руку от губ, щеки заливает краска.

Спалилась. Блин. Опускаю глаза в тарелку с едой и стараюсь восстановить дыхание, потому что понимаю, что сейчас выгляжу со стороны глупо и смешно.

– С тобой все в порядке? – пока Нина ковыряется в смартфоне, Люба придвинулась ко мне ближе. – Странно, что тут никого нет из этих, – она оглянулась по сторонам, – они сегодня вообще здесь не появлялись. Интересно, чем они питаются?

Я искоса глянула на Любу.

– Скорее всего, Любаш, у них там целый холодильник деликатесов, – говорю ей и отправляю в рот кусочек хлеба, запиваю его холодным чаем.

– Так холодильники нельзя же, – искренне удивляется она, а я только усмехаюсь.

Наивная.

– Им можно, Люб, им можно.

Вдруг чувствую, как спину пронзает чей-то взгляд. Черт. Тут же накидываю капюшон на голову. С девчонками совсем забыла про него. А ведь здесь старалась, чтобы никто не видел мои волосы. И до вчерашнего дня мне удавалось.

– Люба, кто там?

Спина почему-то вместо того, чтобы согнуться сильнее от давящего взгляда, наоборот, в струнку выправляется.

– Где? – встрепенулась соседка по комнате. – А-а-а, – протянула она, – это Лев Владимирович, – зашептала мне на ухо, – ну, помнишь, который нас встречал. Он тут свирепствует уже второй день, слышала, чп произошло какое-то, но какое, точно никто не знает. Да и сами интернатовские, знаешь, не такие уж и общительные, – она улыбается грустно. – Стараются с нами не сталкиваться.

Я выдохнула с облегчением. Лев Владимирович – это куда ни шло. Ну и взгляд у него, аж мороз по коже. Маленькая пометка в голове: «не сталкиваться с этим мужчиной, не забывать надевать капюшон». В детдоме все уже давно привыкли к моему цвету волос, а тут могут и стебаться начать, а мне этого меньше всего надо, и так их видело больше человек, чем хотелось бы.

За своими мыслями и не заметила, как кусок хлеба с чаем умяла, а еще не почувствовала, как за моей спиной вдруг возник Дима. Только когда руки на плечи положил, вздрогнула от неожиданности.

– Пойдем, провожу в комнату. Поговорить нужно, – сообщил парень и, не дожидаясь моего ответа, отодвинул стул, беря меня за руку.

– Давай не сегодня, Дим, а? – поднимаю на него глаза, но в его взгляде чувствую решительность. Понимаю, что убежать не удастся.

– Ладно, – выдыхаю обреченно.

– Мы тебя догоним, – говорит мне вслед Люба, и я благодарно киваю ей.

– Ну, как ты? – спрашивает меня на ходу Дима, как только мы переступаем порог столовой.

– Со мной все отлично Дим, – отвечаю ему, а у самой внутри предчувствие какое-то нехорошее расползается. – Постой, куда ты меня так тянешь?

Пытаюсь руку вырвать, но это бесполезно.

– Да подожди, что ты дергаешься, – Дима только сильнее сжимает ладонь, не давая шансов на свободу.

– Дим, прекращай так себя вести, и если что, ты меня пугаешь, – говорю парню в спину, а он уже за угол заворачивает, к подъему на второй этаж, и под лестницу меня тянет.

Черт. Блин. Оглядываюсь по сторонам в попытке хоть как-то остановить Диму. Но он останавливается сам, заталкивает меня в угол и прижимает к стене. Ладонями обхватывает мое лицо и смотрит в глаза. Тусклый свет из коридора за лестницу практически не доходит, но я и без него вижу, как в зрачках парня полыхает огонь.

– Яся, я так соскучился по тебе, – парень большими пальцами гладит мои скулы и, склоняя голову, прижимается к губам.

Я дергаюсь от него, будто ударить хочет. Сама от себя такой реакции не ожидала. То ли от того, что давно не виделись, и я отвыкла от Димкиных прикосновений, то ли… но об этом вообще думать не хочу.

– Ясь, ты что? – отлипает он от моих губ и снова в глаза смотрит, голос хриплый, будто за секунду простыть успел.

– Губа еще болит, – вру ему и даже глаза не опускаю. Вот же блин.

– Ой, прости, прости, – шепчет парень и в щеки целует.

У меня внутри отторжение невыносимое поднимается, холод адский руки окутывает, а на глаза слезы наворачиваются. И этот весь коктейль эмоций скручивается внутри маленьким вихрем и разносится по крови отравляющим ядом. Парень как будто не видит, не чувствует, что мне плохо, руки под толстовку сует и за кожу на спине трогает, а я готова в конвульсиях биться от того, как будто меня током простреливает от каждого его касания.

И я осмеливаюсь. Выставляю руки вперед, отделяю его от себя, давя на ребра.

– Дим, отпусти, не надо, – а голос как не мой.

– Ясь, ну, дай хоть обнять тебя, – просит Димка.

Где-то внутри умом понимаю, что это просьба нормальная, и что обнимаемся мы с ним далеко не в первый раз, да, но вот именно сейчас не хочу, чтобы даже прикасался ко мне.

– Дима, – еще раз пытаюсь ему сказать это вежливо, но парень, уже наглея, начинает лапать меня. К лицу приливает жар. – Прекрати, Дима! – набираюсь сил и отталкиваю его.

– Да что с тобой, Ясь? – вдруг возмущается парень, отходит на шаг и смотрит на меня, чуть склонив голову. – Неделю тебя не видел, соскучился.

А у самого желваки на щеках ходят. Конечно, понимаю, чего он хочет, но только не сегодня и не здесь.

– Дима, – открываю рот, чтобы высказать ему свои мысли, как вдруг слышу, что кто-то хихикает сверху, стоя на лестнице.

Смотрю на лицо Димы, а оно вытягивается и превращается в маску, ни одной эмоции.

– О! – слышится восклицание.

От узнавания голоса душа уходит в пятки, а сердце начинает выстукивать жесткий ритм чечетки о ребра. Рука дергается, чтобы прижаться к груди, но я сдерживаю себя. Смотрю на Диму и заламываю пальцы на руках, пряча их за спиной. Главное, чтобы он не увидел, как руки у меня начали дрожать.

– Есения? – протягивает Тимофей и наклоняется через перила. – Что-то мы с тобой часто сталкиваться стали, не находишь?

А у Димы, аж краска с лица отлила, стоит передо мной весь бледный и смотрит то на меня, то на парня сверху. Я не вижу лица Тимофея, но и так могу догадаться, что он улыбается. Нравится издеваться над людьми, видимо, ведь прекрасно понимает, что говорит, и Диму на агрессию, хочет вывести. Придурок. Сжимаю челюсти и делаю первая шаг к Диме. Но он будто за мной повторяет, отзеракаливая недавнее мое поведение. Бросает холодный злой взгляд, который мигом пригвоздил меня к месту.

– Да, Есения, расскажи, когда это ты так часто стакиваешься со всякими? – он окидывает меня презрительным взглядом, хотя мне достаточного той мерзости, которую он вкладывает в свои слова.

Поджимаю губы. Вздергиваю подбородок. Не хватало еще устраивать приступов ревности при посторонних. Хоть бы подумал головой, прежде чем эти слова произносить.

– Я не знаю, о чем говорит этот парень, – холодок скользит в моем голосе, я одергиваю толстовку и выхожу из-под лестницы.

– Привет, – как будто не слышал только что нашей перепалки, Тимофей машет мне рукой сверху.

Я медленно поднимаю голову и залипаю на нем. Оторвать взгляд невозможно. Растрепанные темные волосы хаотично торчат в разные стороны, губы растянуты в игривой улыбке, и снова эти глаза, в которые затягивают, будто в бездну, смотрят на меня, не отрываясь. За спиной раздается шабуршание, и это отвлекает меня. Смешавшись, я сую руки в карманы толстовки и молча, ничего не говоря, прохожу мимо Димы, направляюсь в сторону столовой. Девчонки еще не выходили, значит, посижу с ними.

– Слышишь ты, дурилка, – застываю на месте, но уже за углом, когда до меня доносится голос Тимофея, – что ты к ней пристаешь? Не понимаешь, что бесишь ты ее? Это ж видно.

Вот как, значит, бесит. Откуда он может знать, что и кто меня бесит? И вообще, с чего это он с моим Димкой так разговаривает?

– А ты, я смотрю, и чтец, и жнец, и сам себе писец, – коверкает пословицу Дима, подстраивая под свой лад, – разбираешься во всем, что тебя вообще не должно волновать. Так ты не волнуйся, парень. Яся моя девушка, и мы с ней разберемся, понятно?

– Тон укороти, – теперь в голосе Тимофея ни намека на шутку, голос сухой и холодный, будто ветер в пустыне ночной. У меня по спине аж мурашки побежали. – Разговаривать знаешь, как надо с такими, как я?

Черт, ладошки вспотели от напряжения. Нужно набраться смелости и вернутся обратно, не могу уйти, хотя и понимаю, что надо, не стоит девочкам лезть в разговоры мальчиков. Но я не могу, ноги в пол вросли и двигаться не хотят.

– А мне похеру, кто ты.

«Ой, нет, Дима, молчи! – прошу его мысленно. – Молчи!»

– Хочешь поговорить, так говори, что молчишь? Яська понравилась? Так ты как бы вообще не в лодке, парень, это девчонка моя. Вон, давай развлекайся со своей полоумной, а вообще в дурку бы сдать ее не мешало.

Глухой удар и чавкающий звук заставляют сорваться с места и бежать, только почему-то не в сторону столовой, а туда, где я оставила Димку.

Заворачиваю за угол, в коридор, и ноги немеют от увиденного. Димка стоит на коленях, схватившись за челюсть одной рукой. Второй зажимая рот, пытается остановить кровь, а Тимофей в своем белом спортивном костюме и белых кроссовках забрызган красными каплями. Он встряхивает рукой, будто повредил ее и пытается вставить сустав.

– Ты что делаешь? Совсем… – и я давлюсь теми словами, что готовы были сорваться с губ, стоило парню только посмотреть на меня.

– Ну, договаривай, Снежинка, давай, – он в два шага приближается, встает предо мной так, что загораживает Димку собою, – что «совсем»? Дебил, придурок, мудак? Кто?

– Это все, что ты только что сказал, – шевелю я вмиг пересохшими от его близости губами, – ты – это все.

Опускаю глаза на его руки, а на костяшках кожа содрана, и вот то, что я сейчас чувствую внутри, совершенно неправильно, совсем. Мне нужно отступить, подойти к Диме, но я продолжаю стоять и пялиться на его окровавленные руки.

– «Это все», – передергивает он слова, и в них я слышу издевку, она как будто отрезвляет меня.

Отталкиваю его в сторону, хотя и сама могла бы обойти парня, но мне, видимо, в ту секунду было важно дотронутся до него, почувствовать его.

– Отойди, – грубо кидаю ему в лицо, пытаясь скрыть за этой грубостью те чувства, что сейчас бурлят внутри, раздирая душу противоречиями. – Придурок!

Глава 11

В мозгу как будто бомба взрывается после брошенного ей «придурок». Она долетает до своего дебилка и присаживается рядом с ним на колени.

– Ой, ну давай, порыдай еще, девчонка, – в голосе столько язвительной издевки, что самому на короткое мгновение становится не по себе.

Твою мать, что за детский сад. Почему бы просто не развернуться и не уйти, оставив этих голубков зализывать друг другу раны? Но, сука, я не мог.

«Ты – все», – эти слова рикошетили за ребрами и не позволяли уйти отсюда. Хотя понимал, что сейчас бы лучше свалить, а уже потом этому мудаку отвесить хороших люлей, но с места так и не смог сойти. Смотрел, как Снежинка ползает перед ним на коленях, пытаясь помочь, пожалеть его, а он в натуре, как девка, сопли свои распустил. Поэтому решение пришло быстро, можно сказать, само собой. Решил вывести его из себя, поиграть, чтобы этот мудила сам полез в драку, конечно, если не обосрется.

– Слушай, Яся, забирай свою подружку и валите с ней в туалет, личико припудрить и зубы посчитать, все ли на месте.

О, да. Я, по ходу, на правильном пути, в этом засранце еще не умер пацан, хотя по внешнему виду не скажешь.

– Руки убери! – вижу, как он отбрасывает ладошки Есении так небрежно, будто она для него вещь какая-то.

В груди ураган взревел. Я этому придурку прямо сейчас хотел вырвать его обрубки с корнем. Перевожу взгляд на девчонку, но она лишь замерла на мгновение, а потом поворачивается и бросает на меня злой взгляд.

– Что ты привязался? – смотрит на меня своими синими океанами.

– Заткнись и свали отсюда, – долетает до моих ушей шипение Димы, и Яся хлопает ресницами, переводит удивленный взгляд на него.

– Дима, я не… – начала она.

– Я сказал, собралась и ушла отсюда, – кидает он ей в лицо.

«О, как будто настоящий мужик проснулся», – ликует во мне агитатор, а в ладонях засвербело с новой силой, аж пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

– Значит, подраться хочешь? – уже больше не обращая внимания на Ясю, Дима весь подбирается, и сейчас я в нем уже вижу не бабу-размазню, которой он казался пару минут назад, а пацана, который знает толк в драках.

Меня это заводит. Зажигаюсь с одного чирка.

– Я? Да ну, Дима, ты что, я девочек не бью, – усмехаюсь я криво, а в глазах у пацана проскальзывает дикий блеск.

Но он не спешит кидаться в драку. Нет, он изучающе смотрит на меня. И это должно было меня насторожить, но адреналин, бушующий в крови, затуманил мозг и способность холодно анализировать ситуацию.

– Парни, я вас очень прошу, ну не надо драк, – еще раз попыталась Яся подать голос, и в этот момент даже я охерел.

Неожиданно быстро Дима подлетает к ней, хватает девушку за локоть просто вышвыривает ее из этого коридорчика, закрывая за ней дверь.

«Синяки теперь на локте останутся», – промелькнуло в голове.

– Как-то ты груб со своей девушкой, – я постарался, чтобы голос не выдал ту гамму чувств, какую я сейчас испытал, мысленно раскраивая этому придурку рожу вместе с черепом о бетонный пол.

– Еще раз повторю, но он будет последний, эта девка моя, понятно? И что бы ты там о себе не возомнил, сколько бы баб перед тобой не раздвигали ноги, к Яське чтобы близко не подходил, – он выдохнул и приблизился ко мне на шаг, – она моя.

– Херов тебе вагон, понял? – я все-таки не сдерживаюсь первый и делаю резкий выпад, целясь придурку в челюсть, но он снова меня удивляет.

До этого не проявляющий никакого сопротивления, он вдруг группируется и резко уходит в сторону, за спину. Молниеносный толчок в плечо и удар в бок, именно, сука, в тот бок, куда вчера лупил Лева. Я сгибаюсь пополам, и в глазах на миг темнеет. Черт, рано, совсем еще ничего не зажило.

– О, вижу, теперь мы поменялись ролями, – злорадно смеется парень. – А я смотрю на тебя, ой, извини, на девчонку перед собой, и не понимаю, отчего этого недотепу лузера так все почитают и уважают, – он на миг замолчал, а я зубы сжал, аж челюсть затрещала. – Или нет, я бы даже сказал, боятся, – он приглушает голос, и в нем звучит сарказм.

Меня как будто под дых саданули снова. Мразь. Хотя мне даже интересно стало, отчего это он таким милым притворяется.

– Ну, что, продолжим, или ты издох? – удивленно так спрашивает.

– Конечно, продолжим, придурок. Я вижу, личину ты свою выпустил на волю, так что, начнем, – я выпрямляю спину, и боль скручивает бок, но, сука, я не могу это показать перед этим придурком, челюсть сжимаю так, что скулы начинают болеть.

Не дожидаясь приглашения, парень снова идет в атаку. И черт, я этому даже рад. Внутри все ликует, потому что именно сейчас эта тварь словит мой кулак себе в рожу. Боль режет бок нещадно, занесенная для удара рука противника проходит в паре миллиметров от моей черепушки. Чуть отклоняясь, хватаю его за предплечье и дергаю дальше вперед, выставляю колено, захват рук в замок, и бью эту падлу по затылку. Он кряхтит и так нехотя снова падает на колени, цепляясь за шею, но разговаривать в этот раз нету смысла, да я и не хочу. У меня сейчас перед глазами пелена зависла. Подхожу к нему и, замахиваясь, наношу следующий удар прямо в голову, в макушку, а потом еще и еще. Он уже завалился навзничь, и вижу, что глаза закрыты, можно было бы остановиться, но я не могу. Мозг отключен, есть только желание бить, до крови, до первого вида мяса, что появляется у него на лице из-за того, что кожу я сорвал с его скул костяшками.

– Черт, Тим, Тим, остановись! – чувствую, как руки бьют пустоту, и уже замахиваюсь на того, кто меня лишил удовольствия вдалбливать кулаки в мягкую человеческую плоть.

– Отпусти, – рычу сквозь зубы.

– Тим, тут Лев, он тебя казнит, – голос такой знакомый.

– Черт, Леня, отпусти, говорю, я этому задроту башку раскроить хочу.

– Тим, потом, давай, надо уходить, – тащит меня Леня. – Миха, помоги.

– Да ладно, все, все, я сам, – мозг начинает активно работать.

Черт. В глазах проясняется, и я вижу перед собой кровавое месиво.

– Он, сука, сам напросился, – зачем-то оправдываюсь я, хотя внутри мне похер вообще, пусто все.

Жалость? Нет, есть только малая толика удовлетворения, но ее не достаточно для того, чтобы заполнить и выместить черноту в душе.

– Так, давай под лестницу его оттащим, оклемается, потом решим, что с ним делать, – Леня, как заправский разруливатель ситуаций, правит балом.

– Бля, Волков, ну, ты в натуре. Нахера? – он поднимает брови. – Если «царь» узнает, он тебя точно казнит.

– Мне срать, веришь? – я устал, на плечи словно тонна дерьма навалилась. – Давай, помогу, – двигаюсь к парню.

– Нет уж, друг, давай наверх, а мы тут как-нибудь сами.

– Нехер сами, – я отодвигаю Михея, – надо еще дождаться, чтобы этот придурок очнулся, и втолковать ему, что почем у нас кушают.

Я тупо сидел, ждал минут пять под лестницей, когда этот чмырина проснется, но потом задолбало меня это ожидание, встал размять косточки.

– Ясь, ты точно слышала, что Дима с Тимофеем дрались? – знакомые голоса донеслись до моих ушей.

– Я не слышала, Люба, я видела, – голос Снежинки дрожит, и я чертыхаюсь, бегло оглядываю себя.

Да, чувак, ты не в лучшем виде. Штаны… черт, да что говорить, вся одежда в крови этого дебила, как будто свинью гребаную резал.

– Ясь, ну, подумаешь, потолкались ребята, что ты паникуешь? – еще один голос.

– Вы бы видели этого Тимофея, у него взгляд звериный, и он далеко не потолкаться хотел.

Млять, Яся, ты бы видела своего упыря, какой у него взгляд, а потом уже обо мне говорила.

Голоса приближаются, а я, сука, тушуюсь, как малолетка, не хочу, чтобы она видела кровь на мне. Тем более, кровь этого белобрысого. В два шага дохожу до лестницы и заглядываю под нее, этот все еще лежит там и, видимо, приходить в себя не собирается. Мудак. Сплевываю на пол. Девчонкам до меня остается в буквальном смысле несколько метров, я слышу по шагам, как вдруг всю ситуацию спасает сбежавший с лестницы Леня.

– Черт, Тим, тебе крупно повезло! Пацаны сказали, Лев свалил, вот прям только пять минут назад уехал на своей тачке, – запыхавшись, выдал парень.

– Это меняет все, Леня, – я дергаю его за руку и ставлю возле двери, – вот прямо сейчас тебе нужно под любым предлогом не пускать этих цыпочек сюда.

Леня вскидывает брови.

– Мне все равно, как ты это будешь делать, – останавливаю его вопросы поднятием руки, – но нужно, чтобы они свалили отсюда, пока этот чмырь не очнется, – киваю с намеком под лестницу и уже сам же оказываюсь через секунду там, потому что в этот момент двери медленно расходятся.

– Для дерущихся тут слишком тихо, – в дверь просовывается девчачья голова.

Я наблюдаю это все из-под лестницы, смех еле сдерживаю, смотря на лицо девчонки, когда из-за двери показывается Леня и преграждает ей путь.

– Бу-у! – резко и громко выдыхает он, и по коридору проносится дружный визг.

– Черт, неужели я такой страшный? – пожимает друг плечами и поворачивается в мою сторону.

А я не сдерживаюсь, начинаю смеяться в голос. Представил глаза Снежинки, и смех остановить не могу, аж слезы вступили. И в ту же секунду от сотрясания внутренностей бок нещадно заломило. Я согнулся пополам, закашлялся.

– Хорош, ржать Тим, – подходит Леня.

– Да бля, не могу остановиться, – а внутри дикая резь скручивает в узел кишки.

Глухой удар дверной створки заставляет напрячься и замолчать. Леня оглядывается, и я понимаю по его молчанию, что мы здесь не одни.

– Где он? – голос Яси уже не дрожит, но в нем ясно чувствуется сомнение.

Интересно, что она будет делать, если ее сюда пустить.

– О, какая смелая, – Леня делает шаг к девчонке и при этом встает так, чтобы закрыть собой обзор лестницы. – Видно не пуганая совсем? Че приперлась-то?

– Я не приперлась, – она в точности копирует тон Лени.

Насколько она, действительно, бесстрашна, ведь совсем не знает его. А может, он псих какой. Странная, да, и не скажешь по ней, что под прозрачной оболочкой живет сердце храброго зайца. Снова улыбка растянула губы.

– Я просто хочу узнать, где Тимофей. И куда делся Дима.

– Так много вопросов, – начал Леня. – Для такой крошки ты слишком любопытна.

А он действительно с полным правом мог называть Есению крошкой, потому что сам он был выше меня почти на полголовы, а во мне метр восемьдесят, и это без кепки.

– Я с тобой не хочу соревноваться в словесной дуэли. Если не знаешь, можно просто так и ответить, а не цирк устраивать.

Ну, что сказать, Снежинка утерла нос Леве.

– Не знаю вообще, о каком Диме идет речь, но Тимоха сейчас в комнате. Может, тебя проводить?

Засранец! Я чуть не подавился вдохом. Пошутить он решил. А парень входит во вкус, руки на груди скрестил и чуть к Снежинке вперед наклонился.

– А Дима – это кто? Парень твой? – тон доверительный, будто в подружки хочет набиться.

Есения делает шаг назад, не выдерживает давления, малышка.

– Не. Твоего. Ума. Дело, – по словам выговаривает она и, развернувшись на пятках, выходит из коридорчика.

– Хех, занятная особа, Тим, не находишь? Может, замутить с ней, как думаешь?

Твою мать.

Выхожу из укрытия, кряхтя.

– Я думаю, вырву тебе язык и глаза, если еще раз посмотришь в ее сторону и заговоришь с ней, —ухмыляюсь добродушно Лене.

– Когда ты уже успел ее закадрить, чувак? – он вскидывает брови.– Слушай, а Васька? Она же шкуру с нее спустит, если узнает.

– Да что узнает-то? – я даже почти искренне удивился. – Ты видишь, у нее вон какой парень есть, так что ты в пролете, милый, – потрепал Леньку за щеку и, взявшись за бок, повернулся в сторону спящей красавицы. – Слушай, давай его уже приводить в чувства, что-то он залежался.

Глава 12

– Ты что, придурок, в первый раз не допер? Значит, втолковать надо пояснее, подоходчивее? – Михей зло хмыкнул и, пока Леня держал красавчика за шкиботину, туалетной дверцей с размаху приложил дурика по башке.

– Тим, че с ним в детские игры играть? – поворачивается Леня ко мне. – Давай его на чердак затащим, ночь пусть там посидит, а завтра, глядишь, кто и выпустит.

Я смотрю на Леню. Идея, конечно, мне нравится, да я бы и сам так поступил, но что-то в этом парне не так, слишком наглый и борзой он для обычного детдомовца. Вот только никак не хочет выходить на контакт, а я жопой чувствую, что у него есть секреты.

– Не, Лень, давай еще поговорим раз, – подхожу к умывальнику и включаю холодную воду. – Давай его сюда.

Глянул, как Леня с легкостью подтаскивает обмякшее тело, и даже удивился, как он вообще мог найти в себе смелось и второй раз прийти? Конечно, на миг, когда Михей открыл дверь комнаты, и к нам завалил этот тип, я даже его зауважал. За смелость и за то, что не побоялся прийти, да не просто подловить где-то в коридоре, ну, или как мартышка Ваську дожидалась на улице. Нет, этот пришел в комнату, и даже вид двух парней, что встали с двух сторон от меня, его не испугал. Да еще и рамсить начал без предварительного разговора. Я, конечно, в том состоянии, в котором сейчас нахожусь, и с постели встать с трудом мог, но вот у парней мнение об этой выходке белобрысого было свое.

Леня вообще не любит долго рассусоливать и объяснять, поэтому надолго его и не хватило, и красавчик уже после нескольких пафосных предложений схлопотал в ухо. Ну, а потом понеслось.

Я взял белобрысого за челку и сунул его голову под холодную воду. Хмыкнул про себя. Останавливать все это «безобразие» я не хотел и не собирался. Меня этот мудила бесит.

Через несколько секунд после принятия холодного душа пацан закашлялся.

– Твари, – послышался булькающий голос.

– О, как, – фыркнул Миха, – а я думал, это вы – рвань помойная.

Искоса смотрю на парня. Издевается. Смотрит на реакцию, и та незамедлительно следует. Пацан дернулся в Лениных лапищах, и мне пришлось зажать ему волосы.

– Что? – сквозь зубы шипит он. – Один на один ссыкотно? – переводит на меня взгляд.

– Знаешь, – смотрю ему в голубые очи, – нет, это просто ты не во время пришел. Я не в форме. Хотя, – обвел помещение взглядом, – ты не только меня обидел своей выходкой, но и парней. Я не знаю, как у вас там, на Колыме, – специально говорю так, чтобы он злился, быть может, так он сболтнет лишнее что-то, – но у нас здесь младшенькие уважают старших, понимаешь, быдло? – и смеюсь, смеюсь так, чтобы он прочувствовал все мое отношение через этот смех. – А ты приехал к нам и даже не поинтересовался, к кому на пушечный выстрел нельзя приближаться. Бамс, ошибочка.

Резкий рывок вниз, и слышится хруст поломанного носа о керамику непромытой раковины.

– Сука, – выдыхает Димчик.

Я поднимаю его голову обратно, а перед глазами его лицо превращается в пятно с красными подтеками.

– Давай, Дима, скажи еще, – выдыхаю, а в глотке предчувствие клокочет. Вспыхнувшая молниеносно злость затапливает не только сердце, но и мозг.

– Пошел ты нахер, придурок, – цедит он и снова здоровается с раковиной.

– Да ты мазохист, пацан, – удивленно приподнимаю бровь и, проморгав пелену, начинаю хоть немного видеть его. – Лень, придется на чердак, а то сильные увечья точно нельзя будет списать на падение. Да, Димусь? – склоняюсь к его лицу и слушаю, как он начинает часто-часто дышать.

– Волнуешься? – смотрю ему в глаза.

– Пошел ты, – снова говорит пацан, а на лице его задергался нервный тик. Правильно все понимает.

– Ну, что сразу пошел, не мне придется идти, а тебе, – снова улыбаюсь.

– А там сегодня прям морозец, – подыгрывает Леня.

– Да и на чердак у нас редко кто поднимается. И не факт, что завтра туда кто-то может пойти, – Миха закатывает глаза и кладет на щеки ладони. – О, нет, Леня, не надо, он же там замерзнуть может, – вскидывает руки.

Гребаный артист. Ржу в голос. Вот реально, придурок.

– Вы дебилы отмороженные, – не унимается Димус, – и, если со мной что случится, вам головы поотворачивают.

Я тут же поймал эту ниточку. Все-таки заочковал пацан, не выдержал.

– О, боже мой! – вскрикивает ироничным голосом Михей, и меня это просто заставляет тупо ржать. – Он нас запугивает.

Его голос в этот момент похож на бабский, и он так артистично и натурально играет, что надень на него платье, и точно какая-нибудь бабенка выйдет. Ну, правда, в плечах широковата, но это же сейчас не так уж и важно, главное, эмоции на лице, а ими Михей владел, как заправский артист.

– Что нам делать, Тимофей? Что делать?

Он на секунду замолкает, а Димуся смотрит на него, скосив глаза. У Михи лицо меняется на глазах, превращаясь в непроницаемую маску. Даже мне не по себе становится. Ему только семнадцать стукнуло четыре месяца назад, а сейчас в его взгляде застыла такая жестокость, будто он не в одиннадцатом классе учится, а только из горячей точки вернулся.

– Ты че, Мих? – заволновался даже Леня, видимо, не ожидавший таких перемен.

– Хочу ему сейчас язык вырвать нахер и в туалете смыть, – он делает шаг по направлению к нам, и чувствую, как под моей рукой дергается тело пацана. – Затрахал ломаться и строить из себя крутого перца.

– Ну, что, Димчик, довел парня, теперь тебе и отвечать, – я отпускаю ему челку и отхожу назад.

– Сейчас я ему личико подправлю, чтобы смотрелось достойно для немтыря, – он подходит вплотную к Лене и обхватывает шею Диме.

Бля, уверен, что еще секунда, и этот чел наложит в штаны.

– Руки убери! – пищит Димусик и дергается в руках Лени, но это бесполезно, Ленины руки – тиски, из них не вырвешься. – Отпусти, – стонет он.

А меня в этот момент не он беспокоит, я оглядываюсь на дверь в туалет. Она закрыта, но чувствую или слышу, что за ней шаги, что ли? И в этот момент полотно резко открывается, громко бухаясь о стену, и внутрь вбегает растрепанная Яся. Она замирает, как, в принципе, и все в этом помещении. Смотрим друг на друга молча. Ни слова не говоря. Миха сканирует ее своим взглядом. Леня искривил губы в подобии улыбки. А вот Димчик меня огорчил, потому что на его лице промелькнуло облегчение. И внутри аж буря закрутилась. За бабскую юбку спрятаться захотел. Зачем приходил, если не уверен был в себе?

– Отпустите его? – в тишине раздается ее голос, заполняя собой все пространство.

Смотрю на парней, и теперь даже на лице Михея улыбка появляется. И это не есть хорошо. Этот взгляд парней, который был устремлен на нее, мне очень не понравился. Выступаю вперед, загораживаю собой.

– Выйди отсюда, – говорить стараюсь так, чтобы слышала только она.

– Нет, – поджимает губы, и ее синие глаза наполняются льдом. – Я тебя прошу, отпусти его.

В голосе твердость. Она и впрямь думает, что сможет повлиять на исход событий.

– Он сам виноват, – говорю ей и поворачиваюсь к парням, но спиной ее загораживаю.

– Лень, слюни подбери, ты видишь, девушка за парнем своим пришла, – косая усмешка искривляет лицо, – отпустим?

На плечо ложится рука, и меня словно током пронзает от прикосновения.

– Прошу, отпусти, – раздается в спину голос, и меня его звучание пробивает стрелой. Чувствую через футболку горячее дыхание.

Очень резко поворачиваюсь на пятках прямо к ней, а Яся и с места не двинулась, стоит, смотрит на меня расширенными глазами.

– А если нет? – склоняюсь к ней и выдыхаю в губы.

– Отстань от нее, – хрипит Димусик, и сейчас он меня бесит вдвойне.

– Заткнись, видишь, люди разговаривают, – голос Леньки и громкий хлопок.

Яся моргает, челюсть сжимает от этого звука, но глаза не отводит.

– Хочешь, на колени встану?

Вот как, я почему-то даже не удивился ее предложению. И сомнений не возникло, что встанет и будет просить, но… она последняя девушка на земле, которую я хотел бы видеть в этом сральнике на коленях.

– Нет, Снежинка, – говорю тихо, практически шепчу на ухо, – я чуть позже потребую расплату, – мурлычу возле ее виска, от чего белые завитки волос шевелятся.

Втягиваю воздух возле нее и, словно чистый глоток никотина, отправляю его в легкие вместе с апельсиновым привкусом. Именно так пахнет Снежинка, как будто Новый год.

– Согласна?

Я видел по глазам, что она согласна, но хотел это услышать.

– Согласна, – девушка опускает взгляд, а на щеках проступает розовый цвет.

Черт. Я даже побоялся в фантазиях представить, о чем она могла подумать, но понимал, что можно не скупиться в своих желаниях.

Протягиваю руки к ее голове.

– Не тронь, – хрипит недопарень Снежинки.

А она даже не дернулась. Надеваю ей на голову капюшон.

– Береги свою подружку, – подмигиваю ей и отхожу на шаг. – Лень, отпусти девчонку, а то плакаться побежит, жаловаться, – киваю парням.

Они сначала опешили немного, но спустя секунду Леня разжал кулаки, и Димусик, дернувшись, выпрямил спину.

– Ну, мы договорились, я надеюсь, в этот раз? – смотрю на проходящего мимо меня Диму.

– Ты за это ответишь, – бросает он мне, и я понимаю, что совсем не ценит он то, что сейчас сделала для него Есения.

Сука. Сжимаю кулаки, но надо сдержаться. Именно сейчас – отпустить.

– Пошли, – он берет ее за локоть и толкает к выходу. – Зачем ты приперлась? – шипит на нее, и это последние слова, что я слышал перед тем, как они скрылись за дверью.

– Тимох, ты че его отпустил? Надо было проучить. Вывел бы девчонку, и дело с концом, – возмутился Михей, как только парочки не стало слышно. – Меня прям выморозил этот мудак.

– Ага, и меня, – кивнул разочарованно Ленька.

А я уже в мыслях расчленял этого белобрысого ублюдка.

– Пацаны, у нас еще целый месяц впереди, чтобы научить таких, как он, уважению, – улыбаюсь и обнимаю пацанов за плечи, подталкивая к выходу.

Оглянулся на раковину и вспомнил хруст ломающегося носа, разочарованно вздохнул. Жаль, зубы остались на месте, но надеюсь, ненадолго.

Глава 13

Как только мы с Димой вышли за дверь, я отпустила его руку и прибавила шаг, чтобы быстрее уйти.

– Яся, – слышу голос в спину, но не оборачиваюсь, ускоряюсь еще.

– Дима, не хочу с тобой разговаривать сейчас, – отвечаю ему, так и не оглянувшись, – и если продолжишь, мы просто с тобой поругаемся.

Но парня, видимо, никак не останавливают мои попытки не вступать с ним в общение. Он хватает меня за руку и разворачивает к себе.

– Зачем ты опять пришла? Зачем позоришь меня?

Я смотрю на него и только могу, что молча моргать от подкатившей комом обиды, слова сказать не могу. О чем он вообще говорит? Разве…

– Дима, ты зря так, – пытаюсь вырвать руку, но его пальцы крепко сцепили мое запястье.

– Ты меня за последний день опустила ниже плинтуса, Яся, – шипит мне в лицо Дима. – Чего ты добиваешься? Чтобы меня за подкаблучника считали? Или и того хуже…

Он замолчал, а я смотрю на него и не понимаю, в какой момент он превратился в это отвратительное существо. Внутри поднимается волна негодования. Это чувство настолько сильно, что не могу с ним совладать, и горло сжимает, становится невозможно дышать. Глаза защипало от соленой влаги.

– Дима, если ты продолжишь, я на тебя обижусь, – закусываю губу, сжимаю ее зубами больно, чтобы отвлечься хоть как-то и не заплакать.

– То есть, ты предлагаешь подумать о тебе в то время, когда ты обо мне совсем не думаешь? – он откидывает мою руку точно так же, как это было днем, и я автоматически прижимаю ее к себе, держась за запястье, как будто поранилась.

– Дима, ты о чем? – голос срывается.

– Я пока не хочу тебя видеть, поняла? – он проходит мимо и, задевая плечом, отталкивает с дороги. – Я тебе напишу, как отойду.

Нет, ну как так? Смотрю глазами, полными слез, ему вслед и с места двинуться не могу. Придурок. Я сейчас его ненавижу так, что сердце внутри разрывается на части, а в груди черной дырой разливается пустота.

Добрела до комнаты в полном непонимании, как нашла дорогу обратно. Когда бежала вслед за Димой, не особо ее и запоминала. Просто порыв, а в мыслях и намека не было на то, что последствия поступка оценятся как что-то унизительное, потому что, когда узнала, что Дима снова пошел к Тимофею на разборки, даже ни секунды не раздумывала, останусь ли в стороне. И хоть сразу пошла следом, все равно не успела. Перед глазами распухший нос парня и уже налившиеся синяки под глазами. Чувство вины внутри оттого, что не смогла помешать.

Захожу в комнату, а тут никого. Девчонки свалили, видимо, к соседкам. Старюсь дверь закрыть беззвучно, чтобы никто не услышал, сейчас хочу побыть одна, разобраться в себе и в ситуации в целом. Почему Дима вдруг начал так себя вести? Может, это из-за Тимофея? Но Димка же должен понимать, что мы не у себя в детдоме, и что нечего лезть к ним со своими правилами. Неужели моего примера не хватило? И он не понял, что здесь вряд ли чего-то добьешься? Тут на все смотрят сквозь пальцы.

В тишине громко слышны мои шаги. Подхожу к кровати и плюхаюсь на матрас. Откидываюсь головой на подушку, и тут же в памяти возникает Тимофей. Никакие мысли о Диме и на секунду не задерживаются. Только лицо другого парня. Сильно зажмуриваюсь, чтобы прогнать образы, но видимо, недостаточно сильно, потому что Тимофей не исчезает, а мне уже навязчиво щекочет ноздри его запах, и губы растягиваются в улыбке.

«Черт!»

И сердце в груди начинает биться быстрее, когда вспоминаю его взгляд и кривую ухмылку, такую опасную и в тоже время чарующую.

«Боже».

Закрываю лицо руками и провожу по нему ладонями. Что за ерунда? Поворачиваюсь на бок, но от этого не легче. Тимофей перед глазами. Смотрит внимательно, и сердце как будто плавится, а к горлу опять подкатил комок. Сглатываю часто, а в голове слишком тесно становится от мыслей. Не может этого быть.

Вытаскиваю подушку из-под головы и прижимаю к себе.

«Не может этого быть», – шепчу одними губами. Разве мог он мне понравиться так быстро? Да и с чего? Ведь он придурок. Избил Димку, да и девушка у него есть, Василиса. Внутри при воспоминании о ней что-то неприятно кольнуло. Тьфу.

Переворачиваюсь на другой бок. Это капец, а Димка? Он же мне нравится, очень. А вот где-то внутри, около души, что-то подсказывало, что, видимо, не так нравится, как хотелось бы. Резко разворачиваюсь обратно, прижимая подушку сильней, хочется унять бешеный стук сердца. Но мне же нравится целоваться с Димкой, обниматься…

И тут теплые губы на моих в темноте коридора, и пронзающее все тело понимание того, что я ошибаюсь.

– Стоп, стоп, – быстро сажусь на кровати, – не выдумывай, Есения.

Так всегда любила повторять нянечка Анна, когда я ей рассказывала свои секреты про то, что мама приходила во сне.

– Это все переизбыток эмоций, завтра пройдет.

Провожу пальцами по губам с желанием стереть этот мимолетный ошибочный поцелуй, но вместо этого прижимаю пальцы крепче, сжимая губы, стараясь сохранить эти ощущения внутри.

Громкий рингтон смартфона заставляет вздрогнуть. Мелодия, доносящаяся до меня, говорит о том, что звонит Верка. Забыв обо всем, хватаю трубку и жму «принять вызов».

– Верка! – ору в микрофон.

– Тише, тише, – шикает на меня подруга, – ты своим ором всю палату разбудишь, – хихикает она.

А я с раскрытым ртом замираю.

– Какую палату, Вер? – переспрашиваю ее.

– Да, балин, ты даже не представляешь, что произошло, – доверительно тихий шепот заставляет все волоски на теле подняться дыбом.

– Что? – подстраиваюсь как будто под ее шепот сама, вторю ей.

– Да упала я, Ясь, – говорит она, а я в ее голосе чувствую какую-то неуверенность. Или это попытка скрыть от меня что-то.

– Как так? – удивляюсь искренне. – А почему об этом никто из наших не знает? Почему никому из нас не сообщили, что ты в больнице? Почему…

– Хватит, Яся.

Слышу по голосу, будто она устала.

– Все, все, я поняла, ты не можешь там разговаривать, я поняла, – сдаюсь я.

Понимаю, что, если там, в палате, кто-то есть, то вряд ли она мне что-либо расскажет. Лишние уши ни к чему, когда дело касается таких, как мы.

– Ты что-нибудь повредила? – решила сменить тему и поняла, что задала самый глупый вопрос, который только можно было сморозить.

Черт, она лежит в больнице не просто так.

– Яся, все при встрече, – в голосе слышна улыбка, только совсем невеселая. – Ладно, Ясь, я буду спать. Хоть и рано, но здесь, знаешь, такая атмосфера, всегда хочется спасть.

– Да, конечно, Вера, только завтра мне обязательно позвони.

Молчание в трубке.

– Я постараюсь вырваться и приехать к тебе, попробую с Тамарой Игнатьевной созвониться, может, она чем поможет.

– Да, конечно, Яся, я буду ждать.

Всхлип, я точно его слышала, прежде чем Верка успела отключиться. Набираю тут же телефон подруги, но она сбрасывает и следом шлет смс о том, что на нее шикают в палате, а выходить ей не хочется, она уже легла.

«Созвонимся завтра, Ясь». И больше ничего.

Понедельник – страшный день. Я шла туда, как будто на казнь. Фальшивая улыбка, застывшая на губах, скрывала волнение, которое клокотало внутри, накатывая волнами. Чтобы хоть как-то скрыть, что сейчас чувствую, схватившись за лямки рюкзака, я сжимала их так сильно, что в конце концов, пока дошла до класса, кисти начало сводить от напряжения и вспотели спина с подмышками. Черт. Еле разжала пальцы, поднесла ладонь ко лбу, ну, чтобы на всякий случай проверить, не мокрый ли он. Дверь открывается, и у меня екает сердце. Что в этот момент творится внутри, сказать трудно, я не понимаю, как такой ураган эмоций может поместиться внутри меня, в этом узком сосуде под названием «грудная клетка». Делаю облегченный выдох, когда мне навстречу выходит какая-то девчонка. Искоса глянув на нас с подругами, она быстро отвела взгляд и побежала по коридору.

– Ну, что застыла, Яська, давай быстрее, а то там учитель уже сидит.

Я зажмурила веки сильно, до черных мошек перед глазами, и сделала шаг внутрь.

Тишина, которая стояла внутри, заставила тут же раскрыть глаза. Я была поражена, если честно, тем, что увидела. Я-то думала, что сейчас испытаю самое страшное, унизительное чувство стыда от того, что все, кто сидит здесь, обязательно будут знать, что со мной произошло в субботу, но…

Я хмыкнула. Очень сильно я себе переоценила, видимо, так как оказалось, что мы пришли к самому началу урока, и все ребята в одинаковых формах, склонившись над приборами, что-то рассматривали с интересом и даже голов не подняли, когда мы вошли. Химия, сегодня лабораторная, конечно же. А еще я осознала, что у меня, как и у девочек, нет формы. И мы сейчас на фоне класса выглядим, как будто клейменные той одеждой, в которой пришли, что другие, что не относимся к этом месту, чужие здесь.

Проходим под тяжелым взглядом учителя к своим местам, как оказалось, это на последних партах, и рассаживаемся на свободные стулья. Девчонки сели вдвоем, оставив меня в полном одиночестве. Только когда расположилась на месте и разложила учебники с тетрадями, я осмелилась обвести взглядом ребят, которые тут были. Тимофея точно не было, потому что не почувствовала его, как и Диму, видимо, синяки расползлись по всему лицо. Толкаю в спину Любу.

– А Василиса тоже с нами учится? – шепчу ей на ухо, когда девушка максимально отклоняется назад.

«Нет», – читаю по губам.

Вот как? Удивительно, я думала, что мы в одном классе. Значит, она на год младше? Или что, здесь два класса? Любопытство раздирало внутри, и я уже хотела снова толкнуть Любу в спину, когда дверь открылась, и в нее вошел Тимофей с парнями, которых я вчера успела лицезреть при избиении Димы.

Мне хотелось провалиться сквозь землю, когда я поняла, что парень оглядывает класс, и его взгляд замирает на моей персоне. Гадство. Отвожу взгляд и прячусь за спиной Любы.

– Здрасьте.

Господи-боже, от его голоса по мне мурашки сразу же побежали, а в коленках почему-то холодно стало, и дышать, дышать невозможно трудно.

– Проходите уже, и так опоздали, – бурчит под нос учитель.

У меня внутри все сжалось, когда я поняла, что Тимофей сворачивает к тому ряду, на котором сижу я, и что стул возле меня пустой стоит.

Чертовы «Сумерки» перед глазами пронеслись быстрым кадром, а у меня дыхание сперло. Вот теперь я со стопроцентной точностью понимала, что в тот момент чувствовала Белла Свон. У меня за секунду ладони вспотели так, что хоть вытирай их полотенцем. А взгляд не поднимаю, только слышу ровные шаги и тихое приветствие ребят Тимофею.

Вдох-вдох-вдох, где же это воздух-то застрял?

Громко, очень громко отодвигается стул, и со мной рядом падает тело. В прямом смысле этого слова, а я так и не решаюсь поднять голову. Кошусь в окно и пытаюсь схватить ртом кислород, хоть чуточку.

– Слышь, барышня, учебником поделишься?

Я чуть не подавилась этим самым воздухом, который все-таки тонкой струйкой просочился сквозь мое сжатое горло.

Поворачиваю голову и вижу, как на меня в упор пялится тот парень, который Димку держал над раковиной.

– Ну, что хлопаешь глазенками? – его губы растягиваются в ироничной ухмылке, и мне приходится прикусить язык, чтобы не сказать ему колкость.

– Надо свои носить, – все же попыталась выдохнуть я, а самой стало очень интересно, где же Тимофей.

Ведь была уверена, что он сядет со мной и будет троллить весь урок. Разочарованно вздохнула, когда мой сосед чуть повернул корпус в сторону второго ряда. Тимофей сидел и о чем-то мило беседовал с девчонкой, что сидела впереди него. Опять внутри кольнуло…

Черт, это была зависть. Я даже дернулась от этого осознания.

– Ты что такая молчаливая? – привязался ко мне сосед по парте.

Я мазнула по нему взглядом, передвинула учебник на середину стола и отвернулась снова в сторону окна. Тихий смех Тимофея, будто разряд электрического тока, прошелся по натянутым нервам и застрял где-то внизу солнечного сплетения, свернувшись в тугой узел.

Что со мной происходит? Откуда эти ощущения и мысли, совсем не те, которыми сейчас должна быть занята моя голова? Почему нет ни одной мысли относительно Димки или Веры?

Нет, там сейчас было все оголенно, словно пучок нервов, оставшийся без защиты, и стоило только прикоснутся к нему, как, скорее всего, даже почувствую разряд.

– Эй, – бьет меня в плечо здоровяк, и я подскакиваю на месте с громким «ой».

Хватаюсь за то место, куда был толчок.

– Да что же такое! – учитель встает со своего места и оглядывает класс. – Я вижу, вы уже справились с заданием? – он строго смотрит на меня, а я кидаю виноватые взгляд то на него, то на ребят.

– Извините, – сажусь на место и притягиваю тетрадь к себе, утыкаюсь носом в чистый, неисписанный лист, начинаю выводить цифры.

– Так, ребята, поторопись, – учитель сводит на нет мою выходку, и я ему за это очень благодарна. – До конца урока тридцать минут.

– Придурок, – одними губами говорю парню.

А ему смешно, видите ли, ржет сидит, скотина, как конь. Злюсь. И эта злость готова выплеснутся наружу. Поворачиваю голову, чтобы сказать ему пару ласковых, и натыкаюсь взглядом на черные жгучие глаза цвета ночного неба. Дыхание перехватывает, и я тут же забываю все, что случилось пару минут назад. Для меня сейчас есть только он и его глаза цвета ночи. Мгновение, и он подмигивает мне, косая ухмылка трогает уголки губ. Черт. Краска заливает лицо, и я хочу провалиться от стыда, ведь он видит, как я реагирую на него.

Резко отворачиваюсь к окну и сажусь на стуле полубоком к соседу, теперь-то уж точно не повернусь, что бы не случилось.

Глава 14

Вылетаю из класса пулей, как только звенит звонок. Даже девчонкам говорить ничего не стала. Резко встала, собрала все вещи и ушла, оставив на столе учителя тетрадку, скорее всего, с неправильно сделанной работой.

Сейчас хотелось одного – разобраться с тем шквалом чувств, что накатили так неожиданно. Я быстро шла по коридору, даже не замечая, что иду против течения толпы ребят, которые торопятся на следующие занятия.

Мозг пульсирует так, что страшно становится, не разорвет ли черепную коробку. Первое желание – сходить в туалет и сунуть голову под холодную воду, но как только дошла до нужной двери, тут же передумала. Бежать. Нужно сбежать с уроков, потому что не смогу спокойно находиться там, где он. Я это чувствую, ведь, как только стоит в мысли пробраться ему, тут же становится и жарко, и холодно одновременно. И это сродни болезненным ощущениям в груди, когда твое сердце начинает выламываться из того места, где до этого крепко сидело.

Легонько постукиваю себя по грудной клетке чуть выше сердце. Привычка, черт бы ее побрал, с детства осталась, после того, как поняла, что только эта манипуляция может остановить или выровнять бешеный ритм органа.

«Есения, надо подумать о чем-то или о ком-то другом, ну, нельзя же так вот срываться! Ведь тебе здесь не один день учиться, а, как минимум, месяц», – рассудительно наставлял внутренний голос.

«Соберись, тряпка, и смотри только перед собой, не распыляйся, одиннадцатый класс, экзамены на носу, что ты творишь?» – верещал мозг, отчего даже уши заложило.

Да. Упрямо вздергиваю подбородок и иду в сторону лестницы, которая ведет на наш этаж. Я все именно так и сделаю, буду смотреть перед собой, и да, основательно возьмусь за подготовку к экзаменам. И кроме Димы мне тоже никто не нужен. Я уже все решила и определила для себя, да и кому я нужна еще с таким прошлым? Люди вообще очень злы и, как это сейчас очень заметно, не любят детдомовских.

Забегаю по ступенькам так быстро, насколько это возможно. Пусть опоздаю немного, даже и один урок пропущу, не беда, главное, с мыслями нужно собраться. Это глупо – дергаться каждый раз, как увижу его.

Перевожу дыхание, когда ступаю на последнюю ступеньку третьего этажа. В голове все зашумело от быстрого подъема. Останавливаюсь, опираюсь на прохладную стену спиной, закрываю глаза и делаю вдох.

– Очень долго шла, – слышу приглушенный голос, и меня словно током прошибает всю.

Распахиваю глаза и вижу, что напротив, тоже прислонившись к стене, стоит Тимофей. Его взгляд приковывает к месту, и двинуться невозможно от этого. Опускаю голову и смотрю на него из-под полуприкрытых ресниц. Сердце срывается с места и убегает в галоп. Вдыхаю шумно воздух и вжимаюсь в стену до боли в лопатках, когда парень отлепляется от крашеного бетона и делает шаг ко мне.

Дергаюсь всем телом в сторону, когда он подходит почти вплотную. Одновременно с моим движением Тимофей выставляет руку, преграждая путь. Я со всего маха бьюсь грудью, и меня отбрасывает обратно.

– Да что ты привязался ко мне? – вспыхнула я то ли от прикосновения его кожи к моей, то ли от неожиданной боли, что сейчас опускалась вниз, в район солнечного сплетения. – Достал, правда.

Перевожу взгляд на него и смотрю прямо в глаза, утопая и одновременно жалея о том, что только что сказала, потому что вижу, как зрачки мгновенно разрастаются, и без того темно-карие глаза затягивает дьявольская тьма, где на дне, словно огоньки лавы, вспыхивает злость.

– А ты меня – нет, – его губ касается наглая ухмылка, и я залипаю на ней. Не могу взгляд оторвать.

Да что же так все запущено, Елесеева? Мысленно бью себя по щекам в надежде, что обуявшие чувства отступят на задний план.

– Ну, что ты хочешь? – снова делаю попытку отстраниться от парня.

Но это не приносит никакого результата, наоборот, он берет меня в кольцо рук и становится ближе, так, что в нос ударяет запах его туалетной воды, смешанной с легким дымом сигарет.

Черт! Я, как токсикоманка, втягиваю полной грудью в себя его запах, на миг прикрываю глаза и наслаждаюсь.

«Это невыносимо больно, – проносится в голове, – что я так поступаю по отношению к Димке. Почему я испытываю все эти чувства к парню, которого не знаю совсем, и совершенно ничего подобного – к Диме?»

– И мне нравится, как от тебя пахнет, – шепчет он на ухо, от чего мурашки прокатываются вдоль позвоночника, разбегаясь в разные стороны по пояснице, и немеет низ живота.

– Что? – удивленно вскидываю брови. – Я нет… блин, ты совсем конченый, что ли? Мне не нравится, как ты пахнешь, – толкаю я его в грудь ладонями и, сама того не понимая, задерживаюсь на ней чуть дольше, чем положено, ощущая под пальцами, как от моего прикосновения напрягаются мышцы. – И вообще, ты меня бесишь.

А у самой в висках кровь начинает пульсировать так быстро, что в глазах начинают прыгать мошки.

– А мне кажется, ты врешь сейчас? – он чуть сместил голову, и теперь наши лица были на одном уровне, мне не нужно было смотреть на него снизу вверх.

– А мне кажется, ты обнаглевший урод, – выдавливаю из себя, хотя внутри все совершенно по-другому сейчас, и все это скорее жалкая попытка отгородиться от него, защититься.

– Хочу поцеловать тебя, – его губы почти касаются моих, и я тут же заслоняюсь ладонью.

– Не надо, – мычу через нее, и в это самое время он целует меня, но только в ладонь.

Я вспыхиваю, как жаркое пламя, отдергиваю руку, и мягкие губы Тимофея накрываю мои. Рваный выдох, и я полностью отдаюсь ощущениям, которые в вихре уносят меня прочь. Руки плетьми повисают вдоль тела, в то время как Тимофей обнимает меня за талию и притягивает к себе ближе.

Если бы меня сейчас спросили, что я хочу, то с точностью ответила бы, что хочу обнять его и прижаться так тесно, чтобы можно было почувствовать его всего на себе. А его губы становятся настойчивее и бесстыднее, он сминает мои в поцелуе, и я, о боже, отвечаю ему. Это безумие, которое охватило мой разум, длилось, кажется, вечность, и я не хотела останавливать его. Хотелось продолжения, когда вдруг парень резко отстранил меня от себя.

– Тс-с, – прижимает он палец к моим губам и глаза закрывает, а я снова заливаюсь краской от стыда и готова провалиться сквозь землю.

Сбрасываю его руки с себя, и в этот раз он не держит, позволяет отойти, а меня ядовитой стрелой пронзает обида. Разворачиваюсь и срываюсь с места. Добегаю до комнаты и трясущимися пальцами пытаюсь вставить в замочную скважину ключ.

– Черт, черт…

Он не хочет попадать в щель. Я закусываю губу, а в глазах становится подозрительно мутно. Щелчок, и дверь открыта. Резко дергаю ее на себя и заваливаюсь внутрь, громко хлопая полотном. Швыряю рюкзак в сторону и оседаю у двери на пол, закрываю глаза ладонями. Сначала тихие, всхлипывания с каждой секундой нарастают и превращаются в откровенное рыдание, а в душе будто вулкан готов взорваться радужными красками.

– Не может быть, – хватаюсь за ребра от того, что внутри все распирает, – не может быть.

***

Эта девчонка сводит меня с ума. Дурею от нее.

Я прижался лбом к холодной стене.

– Твою мать! – резкий удар о бетон ладонью отдается болью в предплечье.

Разворачиваюсь и сбегаю вниз по ступенькам. Нужно отпустить, это правильно, отпустить. Хотя первый порыв был другой. Хотелось догнать и сжать так сильно, чтобы почувствовать ее всю, но меня что-то останавливало, что-то, что сидело внутри и не позволяло переступить эту тонкую черту между «хочу» и «не стоит этого делать». И я скорее интуитивно отпустил, позволил уйти. Потому что сам не ожидал от себя такой реакции на Снежинку.

Твою мать.

Вываливаюсь в коридор и со всего маха влетаю в железобетонное туловище Льва Владимировича, угрюмое лицо которого при виде меня сменяется хищным оскалом.

– На ловца и зверь бежит, как нельзя лучше сейчас подходит эта пословица сюда, – говорит он и приобнимает меня за плечи, подтягивает к себе, – правда, Волков?

Из моего рта не доносится ни звука, я даже приветствие не сказал, что, скорее всего, мужик посчитает оскорблением.

– А ты знаешь, я как раз тебя ищу, – он сжимает мне лапищей плечо, и я морщусь от боли.

– Неожиданно, – бурчу под нос, но этот козлина, безусловно, все слышит.

– Сегодня, мой дорогой друг, – в голосе голая ирония, – у тебя встреча с директором, – подмигивает мне странно, и улыбка с лица подозрительно добрая не сползает.

– Где подвох? – не выдерживаю я.

– Везде, Волков, везде, – он подталкивает меня в направлении кабинета директора, и мне ничего не остается делать, как идти вперед.

– Твою мать! – кружка вырывается из рук отца и с грохотом бьется о пол, осколки разлетаются в разные стороны.

Сжимаю челюсть. Дом. «Милый» когда-то дом превратился для меня в чужие кирпичные стены с такими же чужими людьми, которые, почему-то, очень настойчиво пытаются называться моими родителями. Вот уже два часа отец читает мне лекцию о том, что нужно быть человеком, а не зверем, и что драки – это плохо, и что я теряю свою человеческую сущность, и…

– Пап, я уже понял, что ты хочешь сказать, и повторяю тебе еще раз, этот дебил сам полез драться, – я устало вздохнул.

– У этого дебила, между прочим, есть дядя, – заговорила женщина, что стояла возле окна и смотрела на улицу.

Отец перевел на нее недовольный взгляд.

– Причем не самый последний человек в городе. И тебе… – она повернулась ко мне лицом, и я опустил взгляд, чтобы она не видела, сколько в нем скрыто ненависти по отношению к ней. – И тебе стоило бы сказать спасибо отцу за то, что он смог договориться с ним, а судьбе – за то, что этот самый дядя очень до денег жаден.

Я посмотрел на нее исподлобья, а она стоит и ухмыляется.

– Это же надо додуматься и сломать бедному ребенку нос и челюсть вывихнуть. Теперь точно дней пять в больнице пролежит.

Я хмыкнул на ее слова. Так этому мудаку и надо.

– Ну, что ты лыбишься, Тимофей? – отец делает шаг ко мне. – У нас же был договор. Неужели нельзя сдержать себя в руках? Осталось всего четыре месяца. Четыре! – он выкидывает из кулака четыре пальца и сует мне их в лицо.

Единственное желание, которое сейчас во мне тлеет и с каждой секундой готово вспыхнуть в пламя – это сломать ему эти четыре пальца и послать его прямой дорогой к той тетке, которая стоит за его спиной и злорадно улыбается. Сука.

– Так, ладно, мне этот цирк надоел, если ко мне больше нет никаких претензий, то я ушла.

В кухне вдруг стало слишком тихо, и, будто в замедленном кино, все повернули головы в сторону Василисы, которая до этого сидела молча и никак не проявляла своего интереса к происходящему. Она и сейчас его не проявляла, сидела и пялилась в телефон.

– С тобой разговор отдельный, – отец вдруг выпрямился и подошел к Эвелине вплотную. – Я хочу, чтобы вы сейчас очень четко осознали то, что наделали, и в какую копеечку нам все это вылилось, – он глубоко вдохнул, будто собираясь с мыслями. – В ближайший месяц вы наказаны оба. Никаких гулянок и клубов по выходным – раз. Никаких кафешек и карманных денег на протяжении всего месяца – два.

– А также вы оба будете сидеть эту неделю дома, под домашним арестом.

Они переглянулись между собой.

– И предупреждение большими буквами.

– Тимофей, – снова заговорил отец, и мне показалось, что они все это отрепетировали, прежде чем с нами разговаривать, – если такое еще раз повторится, ты после школы…

– Интерната, – поправил я его.

– Это в первую очередь школа, Тимофей, и ты прекрасно осведомлен, почему тебе пришлось пойти туда, так вот, не перебивай…

Он не смотрит на меня, смотрит сквозь, потому что не вижу в его глазах ничего, только отчужденность. Зато глаза крысы, что стоит рядом с ним, сверкают злостью, она бросает взгляд то на меня, то на Василису, причем выражение глаз не меняется. Тварь. Я ее ненавижу всей душой. Эгоистичная сука.

– Ты отправишься в военное училище, а ты, – он перевел тот же пустой взгляд на Василису, – последуешь за ним. Не хотите быть нормальными студентами, там вас быстро сделают нормальными людьми. Посмотрите, как это – чистить казармы и мыть туалеты самим.

Минута молчания затянулась. Я сидел и искоса кидал взгляды на Ваську. Та меня пугала своим безразличием, если честно. Ожидал от нее взрыва эмоций, агрессии в сторону предков, ора на всю квартиру, но она молчала.

– Могу сказать только одно, – Вася встала со стула, – пошли бы вы нахер, дорогие, – она оглядела по очереди застывших перед ней мужчину и женщину, чьи лица сейчас постепенно начинали покрываться красными гневными пятнами. – Дорогая матушка и дядя Никто, и так уже вот здесь со своими запретами сидите, – она показывает указательным и средним пальцем на шею. – А то, что вы придумали, это можете родить совместного ребенка и ему лапшу на уши накручивать.

Дальше все прошло слишком быстро. Резкий выброс руки вперед, и звонкая пощечина заставила Ваську откинуть голову в сторону.

– Ах ты, дрянь неблагодарная, – зашипела Эвелина, – ты как с матерью разговариваешь?

– Как ты того заслуживаешь, – Васька вернула голову в исходное положение.

Еще раз пощечина, и девушка начинает истерически смеяться, а у меня по спине дрожь прошла. Вспомнились ее бездонные глаза, когда она избивала мартышку, и абсолютное равнодушие, вот именно такое же было и сейчас.

– Мне срать на тебя, поняла? И на твоего… – она запнулась, когда увидела, как я внимательно слежу за ней. – И на него, – кивнула в сторону отца и дернулась к выходу.

– Да я тебе сейчас… – взвизгнула женщина и сделала шаг в сторону дочери, которая уже скрылась за углом в коридоре, когда отец удержал ее за локоть.

– Не нужно, дорогая, пусть успокоится.

Я чуть не блеванул от ласкового голоса, которым отец разговаривал с Эвелиной.

– Ну, я пойду.

И на меня уже практически ноль внимания, только когда в дверях оказался, отец наконец-то опомнился.

– Я надеюсь на твое благоразумие, Тимофей.

Я кидаю на него взгляд через плечо, но он уже полностью увлечен беседой с Эвелиной. Мешать не стал, вышел из кухни и прикрыл дверь за собой.

Что-то между ними происходит странное, что-то неуловимое скользит в их взглядах, но понять, что, я не смог.

– Ты, придурок, – Василиса выныривает неожиданно из своей комнаты и хватает меня за футболку, тянет к себе. – Зачем тебе сдался этот молокосос белобрысый? Всю контору спалил!

Она захлопывает за мной дверь и к ней же толкает меня спиной, сама прижимается всем телом.

– Ты и так спалилась, Вась, не надо переводить стрелки, – пытаюсь отстраниться от нее, но Василиса лишь ближе вжимается в меня и касается губ легким поцелуем.

– Я скучаю, Тимош, – шепчет она, а ладони уже под футболку забираются, настойчиво лаская кожу.

– Вась, ну, ты нашла время, – уворачиваюсь от поцелуя, но девушка больно сжимает кожу в кулак, от чего из легких вырывается рваный выдох. – Ты что, совсем дура? – отталкиваю ее от себя, но не тут-то было.

Василиса резко отпускает меня, а потом двумя руками хватается за горло футболки и тянет к себе, впивается в губы и начинает кусать. Обхватываю ее лицо руками, оттягиваю от себя, но она не отпускает, только лишь сильнее прикусывает губу.

– Не отпущу, понял? – рычит сквозь стиснутые зубы. – Ты мой.

– Я тебе сделаю больно, – отвечаю ей и тяну за волосы.

– Это ты из-за нее такой стал? – она, не отпуская горловину футболки, заглядывает в глаза.

– Ты больная, Вась, из какой «нее»? – я включил дурака, потому что сейчас в глазах девушки плескается немое безумие. – Если ты про девчонку, которой я не дал умереть, то нет, не из-за нее, из-за тебя, – заставляю Василису смотреть себе в глаза, фиксируя лицо. – Ты понимаешь, тебя бы закрыть за убийство могли, ты это понимаешь?

Она смотрит и никак не реагирует на мои слова, но взгляд выдает, я вижу там, под безумием, страх.

– Я люблю тебя, Тимош, понимаешь, люблю, – ее ладони скользят по моей шее, и она скрепляет в замок пальцы на моем затылке. – Я приревновала, понимаешь? И эта агрессия, я не знаю, она сама откуда-то вылезла, я не хотела, правда, – она выпячивает губы трубочкой и как будто заплакать хочет.

– Прекрасная игра, Василис, только давай не со мной, не верю, – громко чмокаю ее в губы и грубо отрываю от себя.

– Придурок ты, – она бьет меня кулаками по спине, но я быстро капитулирую за дверь и широкими шагами достигаю в считаные секунды своей комнаты. Закрыть дверь не успеваю, потому что в нее влетает Василиса.

– Ты только помни одно, – выдыхает она, – если узнаю, что ты с этой нищебродкой шаркаешься – убью, – она сужает глаза, – ее убью, понял?

Разворачивается и с грохотом закрывает дверь за собой.

– Больная! – ору ей в след, а у самого за ребрами все сжалось от понимания, что правда, она может. – Больная, – повторяю тише, а перед глазами бледное лицо Снежинки.

Глава 15

Несколько дней я ходила по коридорам интерната, как загнанный в ловушку зверек, все время ожидая подвоха со стороны Тимофея или его девушки, но, к моему великому счастью, ничего подобного не произошло, и я наконец-то смогла успокоиться. А спустя еще день узнала, что ребят до конца самого Нового года не будет в школе. С выдохом облегчения пришла еще и непонятная тоска. Уж не знаю, от чего она поселилась внутри, но то, что после этих слов я потеряла покой – факт, который мне не совсем приятно было осознавать, и я пыталась его всячески приурочить к другим происходящим вокруг меня событиям.

Все время пыталась переключиться на Диму, которого, кстати, тоже не было, а на звонки он не отвечал, отписывался смс типа «я же тебе сказал не звонить». Гребаный принц. Ну, я больше и не звонила, и не писала, просто постоянно анализировала его поступки по отношению ко мне. И приходила к неутешительным выводам. Как же жизнь круто поменяла и расставила все по неожиданным для меня местам. И разговоры с Верой тоже не приносили никакого удовлетворения и понимания того, что с ней на самом деле произошло. Только по немым взглядам временных одноклассников можно было понять, что дело здесь нечисто.

– Елисеева Есения, – вдруг вырывает меня приятный мужской голос из задумчивости.

Перевожу взгляд на учителя биологии.

– Да, Константин Вячеславович, – поднимаюсь со всего места и слушаю вопрос.

Это за последние полторы недели единственный преподаватель, к которому я прониклась, хоть и уроков у нас было с ним не так уж и много. Доброта, исходящая от него волнами, несомненно, притягивала.

– У меня к вам просьба будет небольшая, – начал он, и хитро прищурился.

Что-то мне это совсем не понравилось, неужели в этом мире не осталось людей, которые не имели бы две личины.

– У нас тут небольшая брешь в новогоднем представлении образовалась в виде отсутствия главной героини – Снегурочки. Не поможешь? – взгляд его мгновенно изменился и стал теперь мягким и просящим.

– Ой, – мои щеки вмиг покрылись румянцем от того, что весь класс цепкими взглядами начал ощупывать мою персону, – но я, наверное, не успею выучить текст и… Я не смогу.

Опускаю глаза и плечи, показывая учителю своим видом, что не хочу принимать никакого участия в новогоднем представлении. А в мозг остреньким шурупчиком вкручивается любопытство. Интересно. Получается, что, помимо основной работы учителя, Константин здесь является еще и творческим руководителем.

– Да там и немного, на самом деле, Есения, – он смотрит на часы, потом в класс, – ты ко мне после уроков загляни в учительскую, все тебе расскажу, – открывает журнал. – Так, теперь быстренько пробежимся, кого нет, и я вас отпускаю.

– Яська, не смей отказываться, – обступили меня девчонки на перемене.

– Да что «не смей»? – чуть повышаю голос. – Я не хочу тут никак себя проявлять, мне вон одного раза хватило.

Вырываюсь из их захвата и иду вперед, к другому классу.

– Ясь, ну, с кем не бывает, ты же знаешь, и у нас такое случалось, но на этом же ничего не заканчивается, а только все начинается, – Люба берет меня под руку. – Развеешься хоть немного, да и что нам еще остается делать? В этом году мы не у себя в детдоме. Почему бы и нет?

– Точно, – выдыхаю я, – почему бы и нет.

После уроков я все-таки заглянула в учительскую, и, как ни странно, Константин Вячеславович оказался на месте.

– Можно? – постучавшись, приоткрыла я дверь.

– Молодец, что пришла, – он встал из-за стола. – Я думал, что струсишь. Проходи, – он отодвигает мне стул, предлагая сесть.

Прижимаю рюкзак к груди и прохожу внутрь кабинета, а у самой сердце не на месте. И уже, наверное, жалею сейчас о том, что поддалась на уговоры.

– Ты особо не переживай, Есения, там нужно будет перед малышами выступить, – начал он, а у меня отлегло, и волна облегчения по плечам прокатилась. – Основной текст я тебе дам, но, если что-то забудешь – не беда, можно и сымпровизировать. Там несколько песенок, которые поет Снегурочка, но для тебя, насколько я знаю, это не проблема.

– А почему я? – неожиданно даже для себя задаю мужчине вопрос. – Неужели среди ваших учеников не найдется подходящей Снегурочки? А вдруг кто-то из девочек обидится, что взяли не ее?

– За это даже не переживай, никто не обидится, потому что в нашем кружке народу раз два и обчелся, – улыбается он. – Да и взрослых только несколько человек, и роли уже распределены давно, уже все подготовили, – улыбка становится шире. – Да я, на самом деле, наслышан про твои успехи. Знаю, что поешь хорошо и активно участвуешь в творческой жизни детдома своего. Вот и решил разнообразить твое пребывание здесь. Пусть вы и ненадолго, но нам такие люди позарез нужны. Ведь впереди столько праздников, так что от помощи не откажемся.

Я сидела молча и слушала мужчину. Наслышан. Ухмыляюсь про себя. Конечно, наслышан.

– Хорошо. Согласна, – встаю со стула, – давайте текст, постараюсь все выучить и ничего не забыть.

– Здорово, – мужчина хлопает в ладоши и берет папку со стола, протягивает мне, – вот. Ты, тогда приходи в актовый зал часам к шести, на репетицию. Со всеми познакомишься и потихонечку будешь вживаться в роль.

Я, улыбнувшись, развернулась к нему спиной и, выскользнув из кабинета, плотно прикрыла дверь. Перекинула рюкзак за спину и открыла папку.

– Че-е-ерт, – выдохнула застрявший воздух.

Перед глазами лежал лист распределения ролей.

Василиса– Снегурочка.

Этого было достаточно, чтобы отказаться от всей затеи, и я уже была намерена это сделать, но, снова открыв дверь кабинета и заглянув внутрь, не обнаружила там никого.

Вот как? Оглядела кабинет, но там и спрятаться было некуда. Интересно, куда же делся Константин? Ведь не выпрыгнул из окна? Ладно, на репетиции отдам ему папку обратно и скажу, что не смогу. Да и не хочу. Внутри все непроизвольно сжалось от воспоминаний. Эта сучка меня теперь будет преследовать, скорее всего, вечно.

Тихонько открываю дверь актового зала. Пришлось задержаться ненадолго в комнате, поэтому опоздала на целых двадцать минут. В помещении сумрак, и только сцена освещена.

– Тимур, ты где там прячешься? – слышу голос Константина, а потом выхватываю и его фигуру, а точнее, голову. Он сидит во втором ряду. – Лешего за тебя кто будет играть? Грибоедова, ты что застыла, как трухлявый пень, ты же кикимора! Должна скакать по сцене.

А на сцене пусто. Мне даже жутко стало от происходящего, в какой-то миг я решила, что лучше все же уйти, но в этот момент мужчина как будто почувствовал меня. Повернул голову.

– А, Елисеева, наконец-то пришла, мы уже и не ждали.

Сглатываю подступивший ком страха и делаю робкие шаги к сцене. Сердце начинает колотиться, как бешеное, с каждым сантиметром, приближающим меня к Константину. Я задержала дыхание и делаю последний шаг. Здесь нужно собраться и сказать все, что задумала. Сказать, что не буду я участвовать, и пусть что хочет, то и думает, тем более, и совесть не будет грызть, потому что этот мужик явно не в себе. А то, что по биологии оценку может занизить, так мне что? Я все равно скоро отсюда уеду.

– Привет! – неожиданно слышу множество голосов и перевожу взгляд к сцене.

– О-о-о, – выдыхаю от удивления.

Оказывается, мужчина разговаривал с ребятами, которые находились возле сцены в углублении, как будто в оркестровой яме. Никогда бы не подумала, что здесь может располагаться такой шикарный зал. Нам бы такой в детдом.

– Привет, – поднимаю в приветствии руку.

Вскользь мазнула взглядом по незнакомым лицам и сразу же подошла к учителю.

– Константин Вячеславович, я все же не смогу выступать, – склоняюсь к нему чуть ближе, чтобы никто не смог услышать, о чем мы разговариваем.

Впрочем, ребята в это время начали громко переговариваться, обсуждая сценки и какие-то рабочие моменты выступления, как мне показалось вначале.

– Хотела вам сразу об этом сказать, но вы исчезли странным образом.

И в этот момент одергиваю себя. Что я несу, глупая, какое ему вообще до этого может быть дело? Надо закрыть рот, отдать папку с ролями и выйти отсюда, все. Никаких лишних телодвижений, Есения.

– Ты меня не удивила, на самом деле, – мужчина откидывается на спинку кресла. – Я ожидал подобного и поэтому так вовремя исчез.

Он хмыкнул, а я не понимала, что происходит. Было внутреннее ощущение того, что здесь есть подвох, но где он, я не могла прочувствовать. Подстава. Но для чего он это делает, не понимаю?

– В кабинете есть смежная дверь, так что вышел я просто-напросто в другой кабинет.

Черт! Мысленно хлопаю себя по лбу. Надо было догадаться, у нас в детдоме в некоторых классных кабинетах тоже такое есть.

– Но я хотел бы услышать уважительную причину, по которой ты хочешь отказаться, – он скрестил руки на груди и смотрит прямо в глаза.

– Зачем вам это, а? – честно задаю вопрос, который меня сейчас больше всего волнует. Не хочу снова оказаться под ударом, а он непременно последует, когда Василиса узнает, что меня взяли вместо нее.

– Это из-за Василисы Артемьевой? – вместо ответа задает учитель вопрос.

– Да! – выпалила я прежде, чем подумала над ответом. Это, скорее всего, из-за нервов, которые в последние дни натянуты, словно струна на гитаре.

– Я так и думал.

Мне каким-то странным показалось и то, что слишком много он обо мне думает. Делаю шаг назад и захожу ему за спину, в следующий ряд.

– Вот возьмите, я не хочу с этой девушкой конфликтовать, поэтому, думаю, лучше вы ей снова предложите сыграть.

Но мужчина даже не дернулся, чтобы взять папку.

– Она не будет играть, Есения.

Он сидит в пол-оборота, и я незаметно наблюдаю за его лицом, на котором сейчас маска отчуждения.

– Она проведет немного иначе свои новогодние праздники. Так что можешь не беспокоиться из-за этого, и на роль снегурочки у нас действительно нет подходящего человека, поэтому еще раз прошу тебя.

Я молча положила папку себе на колени. Ситуация меняется в корне. Все эти странные ситуации, которые подвохом кажутся, меня нервируют и раздражают, но…

– Хорошо, как говорится, волков боятся – в лес не ходить, – улыбаюсь я в полумраке и встаю со своего места.

– Вот это настрой, – тут же получаю улыбающийся голос в ответ. – Тогда начнем.

***

Завалилась в комнату я уже вначале девятого вечера. Включила телефон на звук, хоть и так знала, что мне никто не звонил, проверила сразу после того, как вышла из актового зала. Но все же повторила процедуру осознания того, что никому не нужна.

Девчонки были заняты каждая своим делом. Люба усердно что-то строчила в тетради, Нина вся была погружена в планшет.

– Как все прошло? – не отрываясь от созерцания голубого экрана, спросила Нина.

– Отлично, – бодренько отвечаю на вопрос и прохожу к своей кровати, – все достаточно мило и позитивно. Оказывается, Василисы не будет на новогодних праздниках, и поэтому я могу без опаски взять ее роль, – кривая ухмылка касается моих губ. – Но, если честно, я трушу. Мне все кажется, что здесь есть подвох какой-то, и от меня скрывают что-то, – я закусила губу изнутри.

– Ты слишком мнительная, – подала голос Люба, – нервишки. Ты бы валерианочку попила, чтобы успокоиться, а там, глядишь, и навязчивая мания преследования пройдет.

Она чуть приспускает на нос очки и смотрит поверх. Не удерживаюсь и смеюсь в голос над ее видом училки.

– Господи, Люба, тебе нужно идти учиться в пед, ты создана быть училкой.

– Я знаю, – она изображает на лице серьезность, а губы все равно дергаются в попытке сдержать смех. – Я учла все пожелания окружающих и приняла решение идти в педагогический университет, – играет она тональностью голоса, делая его грубее.

Откидываюсь на кровати на спину и продолжаю громко смеяться.

– Все, Люба, остановись, – сквозь смех прошу ее, а на глазах слезы выступают. Вот он, эмоциональный выплеск, – у меня сейчас желудок в узел свернется.

– Все, все, я прекратила, – отзывается соседка по комнате. – Так значит, будешь играть?

– Да, – отвечаю ей, а у самой под ложечкой от предчувствий нехороших засосало. – Да буду, – добавляю уже тише.

Смотрю на девчонок, а они уже снова погрузились в свои дела. Черт. Обнимаю подушку. Как же Верки не хватает. Отворачиваюсь к стенке и включаюсь во всемирную беспроводную паутину. В соцсетях быстро нахожу страничку подруги, просматриваю ее ленту новостей. Пусто. Жаль. Я соскучилась по ней. Завтра все же попробую договорится о том, чтобы съездить к Вере в больницу. Коротко выдыхаю. Договариваться придется именно с ней, потому что сама подруга не хочет, чтобы я приезжала, и именно это напрягает меня. Раньше за ней такого не водилась. Раньше она была готова землю рыть, лишь бы мы были вместе, даже к Димке ревностно относилась, а тут «не хочу, чтобы ты приезжала».

А тем временем пальчиками быстро вожу по сенсорной клавиатуре, забивая в поисковик ОК Тимофея Волкова. Искать пришлось среди шестисот человек однофамильцев, но я оказалась напористой девочкой и уже через пару минут рылась, как Шерлок Холмс, в его ленте, рассматривая фото парня и поглощая всю ту информацию, что он выкладывал о себе. Как оказалось, ее немного, и сначала это огорчило меня. Но потом, когда я разглядывала его фото, порадовалась, что Василисы ни на одной практически нет. Только две картинки, на которых они оказались вместе, и то разделенные толпой других ребят. Губы растягиваются в блаженной улыбке, а на сердце словно цветы расцвели. Дурочка. Закрываю глаза ладонями и прячу телефон под подушку, оставляя на главном экране фото Тимофея.

Глава 16

Вторник.

Среда.

Четверг.

Я даже глазом не успела моргнуть, как дни пронеслись, не задержавшись в памяти. Школа. Уроки. Репетиция. Все закрутилось в увеличивающем свои обороты торнадо, я забывала даже поесть. Спасибо девчонкам, которые заботливо подкармливали меня. А я только спустя день поняла, какой мне подарок сделала судьба, что подкинула вот эту самую роль. Потому что не оставалось времени на самоедство. Да и мысли разные голову посещали только в то время, когда ложилась спать, но я настолько уставала, что хватало всего нескольких минут, чтобы сразу после того, как голова коснется подушки, провалиться в сон.

Но только одна мысль мне так и не давала покоя, точнее, даже не мысль, а один единственный человек, который поселился в голове и никаким способом не хотел оттуда выветриваться. Не могла с собой ничего поделать и изо дня в день все так же продолжала заходить на страницы Тимофея в соцсетях. За несколько дней я запомнила все фотографии, что были у него на страничке, все цитаты заучила почти наизусть. Господи, я даже всех девушек, что у него находились в друзьях, почти поименно запомнила.

Каждую ночь после долгих часов проведения на его странице я засыпала с мыслью о том, что ненавижу его, ведь он испортил мне жизнь. Именно из-за него мы поссорились с Димкой, который мне до сих пор так и не позвонил ни разу. Придурок. Ведет себя как девка обиженная.

Но стоило только дремоте захватить мозг, как тут же  сознание рисовало передо мною совсем другую действительность. Вытаскивало все потаенные желания, которые были скрыты внутри и запечатаны семью печатями, а на них было крупными красными буквами написано «НЕТ». И только там, где я не способна была управлять мыслями, они, почувствовав слабость, вылезали наружу, смущая мой разум и меня, потому что губы прекрасно помнили мягкость губ Тимофея, а тело неадекватно реагировало на его прикосновения. Просыпалась утром вся мокрая, как будто у меня температура, а девчонки косились в мою сторону и лукаво улыбались, но когда я у них спрашивала, что не так, они, как партизанки, молчали. Только за спиной похихикивали. Я могла лишь подозревать, что во сне разговариваю и видимо что-то болтаю лишнее.

Уроки проходили спокойно, за исключением одного. Со мной рядом постоянно сидел громила Леня. И все мои ухищрения по выживанию его из-за моей парты не принесли никаких плодов, он был как несокрушимая  скала. Черт.

И вот сегодня последняя репетиция перед завтрашним выступлением занимала все мои мысли. Даже не сосредотачивалась на задании, которое звучало во время занятий. Витала в завтрашнем дне. Представляла, как буду в костюме Снегурочки развлекать малышню. Улыбка сама расползлась на губах. Детей я люблю, даже в детдоме всегда отдавала малышам свои сладости и в ясли постоянно ходила помогать. Не знаю, откуда это все привилось, может, от того, что я в детдом попала уже будучи повзрослевшим ребенком и помню прекрасно, как бабушка меня любила . Я понимала, как этого тепла и заботы не хватает малыышам в детдоме.

Воспоминания кольнули в груди неприятным ощущением тоски. Хотелось вернуться обратно и провести очередной новый год в кругу своих «родных».

– Есения, –  Леня ширяет меня локтем в бок.

– Ты что, совсем охренел? Больно, – шиплю на него.

– У тебя телефон звонит? – вопросительно поднимает бровь.

Я прислушиваюсь. Тишина. Только слышно, как ручки скрипят, все старательно друг у друга лабораторку переписывают.

– Да нет, – отвечаю парню, но на всякий случай лезу в рюкзак, чтобы проверить.

А сама замечаю боковым зрением, как парень лыбится странно. Достаю телефон. Звонков нет. Да и с чего он вообще так подумал, ведь я всегда ставлю режим на беззвучный.

– Ой, – вдруг вскидывается парень, – это, наверное, у меня звонил телефон.

Ну, что остается делать, покрутить у виска. Детский сад, поэтому просто отворачиваюсь от него в тот момент, когда он полез за сотовым.

Спустя несколько секунд снова погружаюсь в свои мысли.

– Слышь, Сень, – снова толчок в бок, и я опять шиплю от боли.

– Ты придурок? – вопросительно вскидываю бровь. – Ты что, не понимаешь, что больно? – шепчу еле слышно.

А он, сволочь, брови домиком делает и глаза округляет, у меня аж дыхание перехватило. Вот это да, не ожидала что он на такое способен. Поджимаю губы.

– Что ты хотел? – и только потом в памяти всплывает «Сень», я аж зубами скрипнула. – Еще раз меня так назовешь, зуб выбью, понял? – с наездом таким откровенным тыкаю парня в грудь.

– Да, понял, понял, – перехватывает он меня за запястье, – можешь мне позвонить? Телефон не могу найти.

– Господи, – вздыхаю я и достаю телефон, – зачем ты садишь со мной, а? Чтобы доставать? Вот правда, ты меня достал уже за несколько минут, – этот диалог скорее всего монологом назвать можно, потому что бурчу тихо, считай под нос себе.

А парень не терял времени даром. Пока я ему тут претензии высказывала, быстренько нацарапал на листке номер и мне сует.

– Вот.

Быстренько вбиваю телефон и прижимаю к уху, слушаю гудки, а сама в сторону парня поглядываю. Тот сидит с видом таким, как будто прислушивается к звукам.

Один гудок.

Второй.

Третий, но звонка так и не слышно. Поднимаю вопросительно брови, а парень плечами жмет.

– Привет, Снежинка.

Я аж воздухом поперхнулась, когда в трубке голос Тимофея услышала.

– Я скучаю.

А мне кажется, я в обморок сейчас свалюсь от того, что сердце остановилось и дышать нечем.

Леня в это время смотрит на меня внимательно и головой кивает.

«Ну, че?» – одними губами спрашивает он, а я чувствую, как у меня ноги и  руки отнимаются. Вот черт. Отдираю трубку от уха, так и не сказав ни слова, и нервно тыкаю пальцем в красную трубку на экране.

Мысли в голове проносятся настолько стремительно, что не успеваю уследить за их хаотичными метаниями.

Чертов придурок, он сделал это специально, но для чего?

В легких начинает гореть. Хлопок. И дыхание вырывается наружу. Еще один, и я вроде как еще жива.

– Ты придурок, Леня? – смотрю на парня, а у него лицо сравнялось с цветом его белой рубашки.

– Твою мать, – выдыхает он, и меня обдает его горячим дыхание, – ты че так людей пугаешь?

Я глаза на него поставила. Это, оказывается, и я еще виновата?

– Так, на задней парте видимо уже закончили? – раздается голос учителя.

Нам ничего не остается делать, как замолчать. Бросаю на парня убийственный взгляд, полный презрения, и отворачиваюсь к окну.

«Соскучился». Чувствую, как губы снова расползаются в тупой улыбке, но сдержать ее нет сил. Закрываю лицо ладонями и опускаюсь на парту, потому что невозможно сдержать то, что сейчас происходит внутри. Это можно только спрятать.

Мы толпились в ожидании Константина возле закрытых дверей в актовый зал. Меня постоянно кто-то ширял то в спину, то в бок, и от этого я не могла себе никак найти место, а отходить в сторону и как-то отделяться от ребят мне совсем не хотелось, поэтому моталась среди толчков, как кукла тряпичная.

– Стоять! – крикнул мне в ухо женский голос, и локоть обхватили цепкие пальцы.

Я опешила на мгновение от такого. Поворачиваю голову и лицом к лицу сталкиваюсь со Светой.

– Блин, ты напугала меня, – пытаюсь стряхнуть с себя руку девушки, но она только сильнее сжимает локоть.

– Слушай, Ясь, а может, ну его нахрен эту роль? – она смотрит по сторонам украдкой, как будто боится, что нас кто-то может услышать. – Может, тебе больной прикинуться?

– Света, – улыбаюсь я ей, – я тебе, конечно, благодарна за заботу, но Константин сказал, что Василиса бы все равно не смогла играть. Или он соврал?

Она опускает глаза, а к моему горлу дурнота подкатывает.

– А почему ты мне раньше не сказала? – я с силой вырываю локоть.

– Я… – девушка запнулась, потому что ребята вдруг замолчали все оглянулись на нас.

– А, вон и Костик идет, – Света становится на носочки и выглядывает в сторону коридора, откуда действительно доносится голос учителя. – Забудь, Ясь, – вдруг шепчет она мне в ухо и отходит в толпу.

Какая-то шутка со стороны темноволосого парнишки, они дружно окинули меня взглядом и засмеялись, от чего по спине пробежался неприятный холодок отторжения всех собравшихся здесь людей.

Захожу в зал за Константином Вячеславовичем, и злость накрывает неконтролируемой волной. Что за подстава? Зачем обманул?

Украдкой оглядываюсь на Свету, которая идет чуть сзади. Она смеется, шутит с ребятами, а сама за мной наблюдает. Я быстро отвернулась, всем своим видом показывая, что мне плевать на ее предупреждение. Конечно, смущало то, что Света подружка Василисы и одна из их тусовки, но за несколько дней мы нашли общий язык, и мне настолько приятно и комфортно было в ее компании, что я даже перестала воспринимать ее, как одну из них. Да и тогда, когда произошла та потасовка с Васей, Светы вообще там не было. Скорее всего, именно это сыграло большую роль в том, что мы с ней подружились. Но видимо, все это было картонно, для показухи, от чего в душе неприятно и обидно стало за себя.

Настроение сошло на ноль, и ни о какой репетиции теперь не могло быть и речи. Я замкнулась в себе, переживая из-за того, что такая доверчивая и глупая. Как можно было так вляпаться? А еще стало стыдно за наивность.

– Есения, ты собираешься говорить? – врывается в мой внутренний мир голос учителя.

– Мне что-то нехорошо, Константин Вячеславович, – решила я включить заднюю, а сама на Свету украдкой поглядываю, хочу увидеть ее реакцию.

Но девушка как будто была вообще не здесь. Сидела и пялилась в голубой экран.

– О-о-о-о, – протягивает он, – так не пойдет, Елисеева.

Мужчина поднимается с кресла и подходит ко мне.

– У тебя что, жар или расстройство желудка?

Он касается ладонью моего лба, и я непроизвольно отшатываюсь от его руки. Отрицательно машу головой.

– Тогда все остальное не считается, своим капризам будешь предаваться завтра после выступления.

Мужчина отходит и садится обратно в кресло, больше не обращая на меня никакого внимания. Черт. Щеки пылают изнутри, а внешне, мне кажется, похожи на два помидора. Я прижимаю к ним ладошки. Стыдоба, а мозг заполнила картинка того, как это все выглядит со стороны. От волнения душно стало.

– Я выйду на минуточку, – подрываюсь с места и, не дожидаясь разрешения, вылетаю за дверь, будто от стаи волков убегаю.

Когда дверь закрывала, не удержала ее, и та с грохотом захлопнулась, отчего по пустым коридорам пронеслось эхо.

– Черт, – стукаю ладонью по стене от досады, – не руки, а крюки какие-то, – смотрю на пальцы и нервно сжимаю и разжимаю их.

– Елисеева.

Дыхание сбивается, когда понимаю, что человек, чей голос доносится из-за моей спины, наблюдал всю эту картину. Сегодня явно не мой день.

– Послушай меня, Леонид, – поворачиваюсь к парню, и остальные слова застревают в горле.

Давлюсь комом кислорода, который не может пройти, а этот придурок в усмешке брови приподнимает, и улыбка на лице расползается.

– Слышь, Михей, я в первый раз вижу такую реакцию девушки на нас, – открыто глумится он надо мной.

– Хорош, Лень, ты че, не видишь, ей плохо, – вдруг неожиданно говорит парень на полном серьезе и делает шаг ко мне. – С тобой все в порядке?

Я очень активно киваю и отступаю к стене, наконец-то проглатываю ком.

– Что вам нужно от меня? Вы что, за мной следите? – прорвало вдруг меня на вопросы, хотя изначально я просто хотела сбежать.

Но почему-то их наглый вид, мгновенно направил мои защитные рефлексы в другое русло, и вместо побега я перешла в нападение.

– Да нет, – пожимает плечами этот самый Михей, и уголки его губ приподнимаются в усмешке.

– Тогда что вам от меня надо? – делаю шаг к нему, а он, как ни странно, отступает, чем очень удивляет меня.

– Да, просто решили прогуляться, да, Лекс? – еще два парня отлепляются от подоконника и идут к нам.

Дыхание перехватило от того, что все парни оказались такими высокими, и я по сравнению с ними почувствовала себя абсолютной моськой среди слонов.

– Да, а че, это теперь проблема?

Хамоватый голос Лекса заставил передернуть плечами. Да еще его этот взгляд, брошенный на меня вскользь. Такое ощущение сложилось, что перед ним не человек стоит, а крысеныш какой-то, столько во взгляде надменности. Хотелось по лицу ему заехать.

– Ладно, беседуйте, а я, пожалуй, удалюсь, – попятилась я к двери и даже успела за ручку взяться, когда мне на плечо легла тяжелая ладонь.

– Ты это, – голос Лени, который мне теперь в кошмарных снах, наверное, будет сниться, – тебе Тим звонит, трубку возьми. Поговорить с тобой хочет.

Я дернула плечом, и он тут же убрал руку. Не оборачиваясь, я пошла обратно в зал.

««Звонит», – бьются в пустой голове слова Лени, – «Звонит». Зачем он мне звонит?»

С одной стороны, у меня какое-то маниакальное чувство радости проснулось внутри, как будто я этого подсознательно желала и ждала, только себе не признавалась, и это мучило и преследовало меня. И вот благодаря Лене я это осознала. А с другой стороны, я до дрожи в коленях боялась последствий. А если Вася узнает? И вот это для меня каждый раз, когда я думала о Тимофее, служило отрезвляющим и спускающим с небес в мир действительности ведром холодной воды. Сжимаю вспотевшими ладонями кофту на груди, пытаясь сглотнуть эмоции, потому что горечь в виде слез подступила к горлу, а мне плакать сейчас никак нельзя, надо потерпеть чуть-чуть. Отыграть свою роль, и тогда я буду свободна, и тогда можно снова закрыться в своем мирке и помечтать, а еще оставить на ночь на главном экране его фото и заснуть вместе с ним.

– Елисеева, только тебя и ждем, – ворчит Константин, и я подбираю свои листы со словами Снегурочки и поднимаюсь на сцену. – Отлично, все по местам, продолжаем.

Глава 17

Не утро, а дурдом какой-то. Даже на нашем этаже была слышна возня людей в коридоре. Народу понаехало, как будто премьера большого концерта должна состояться сегодня.

У нас в детдоме такой суеты никогда не было. Хотя… Я глубоко вздохнула. У нас и родителей-то почти ни у кого не было, а те дети, что были из неблагополучных семей, не были избалованы вниманием своих предков. Фух, что-то раздумалась я не вовремя. Встала перед зеркалом, поправила костюм. Красиво, конечно, ничего не скажешь. Голубой цвет, как мне кажется, всем идет, а с белыми волосами тем более очень неплохо гармонирует. Я перекинула косу через плечо и натянула на голову шапку Снегурки. Все же хорошо, что не кокошник, который они изначально пытались мне подсунуть, и от которого я наотрез отказалась. И так слишком сильно притянула к себе внимание, еще и светиться белобрысой гривой будет абсолютно лишним.

Надела белые ботинки в цвет колготок и только взялась за ручку, как в дверь забарабанили. У меня от испуга аж дыхание перехватило. Распахиваю дверь, а на пороге девчонка из группы стоит, запыхавшаяся вся.

– Там Костик, весь извелся, тебя потерял, – проговорила она, дыша рвано. – Куда запропастилась? Еще текст повторить нужно.

– Да иду я уже, – выхожу из комнаты и захлопываю дверь.

Девчонок нет, они на уроках. Это меня отпустили из-за утренника.

– Там столько народу собралось, – пристраивается Евгения сбоку. – В прошлом году почти никого не было.

Кошусь на нее. Нет, ну вот мне-то зачем это знать? Еще голову забивать мусором разным. Я, на самом деле, волнуюсь очень сильно, поэтому сейчас хотелось бы вместо трёпа поймать свой дзен и отыграть роль нормально.

– Женя, ты извини, но я и так волнуюсь, а ты меня еще пугаешь масштабностью предстоящего выступления, – улыбаюсь ей мило и в то же время пытаюсь взглядом показать, чтобы она заткнулась. – И насколько я помню, там все-таки утренник для деток, правильно?

Она кивает и поджимает губы, видимо, намек поняла правильно. Оставшийся путь прошел в молчании. Девушка не заговаривала больше, а я, как и хотела, искала внутренний покой.

В актовый зал заходили с заднего входа, и по мере того, как мы приближались к сцене, шум в зале был слышен все сильнее и сильнее. Народу действительно собралось прилично, видимо.

– Елисеева, ты надо мной решила поиздеваться? – послышался сзади голос Константина Вячеславовича, и я напряглась.

– Да что вы так распереживались? – поворачиваюсь к нему лицом. – Все же отрепетировано до скрипа в зубах, – улыбаюсь. – Это же детский утренник, не так ли?

Мужчина кивает, но при этом на лице маска напряжения застыла.

– Все правильно ты говоришь, Елисеева, вот только в этом году нас решила посетить администрация городского округа, поэтому все должно быть идеально, – он подходит ко мне вплотную, – идеально, пожалуйста!

– Да, я все поняла, поняла, – делаю шаг назад, – не переживайте.

Отхожу еще, а Константин в это время отвлекается на звонящий сотовый, и я облегченно вздыхаю.

– Нервный он какой-то с самого утра, уже всех нас достал, – тут же слышу за спиной голос Светы.

– Да мне-то что до его проблем? – пожимаю плечами, – Я вообще не понимаю, зачем он меня втянул в эту авантюру?

– Ну, ты и не поймешь, детка, – Света кривит губы в ухмылке, раскидываясь неуместными словечками, – ты же не знаешь, как это – вариться в котле средь богатеньких детишек и их предков.

Она замолкает, оглядывается по сторонам и быстро подходит к началу занавеса, чуть приоткрывает штору, манит пальцем к себе. Чертово любопытство. Подхожу к ней и встаю сбоку, выглядывая через приоткрытую щелку в зал.

– Смотри, – обводит мне пальцем первый ряд девушка.

Но там кроме мелочи никого нет, как и на втором. Дальше уже рассаживаются дети постарше, следующие несколько рядов по возрастанию. Ничего особенного, все ясно и ожидаемо. Впереди сидят те, кто поменьше, а дальше уже те, кто тупо ушел с уроков, но таких было человек двадцать, не больше. Я мельком скользнула по ним взглядом, но кроме Леника никого не узнала. Что ж, этого стоило ожидать.

– И что? – пожимаю плечами и смотрю на Свету. – Все как обычно, у нас в детдоме так же.

Ухмыляюсь, не понимая, что она хочет мне сказать и на что намекает.

– А вон туда глянь, – она протягивает руку и берет меня за подбородок.

От этого жеста я опешила немного. Она поворачивает мою голову в сторону ниши, которой я даже не замечала никогда на репетициях. Ниша была похожа на углубление в стене с бетонным парапетом и напоминала лоджии для вип-персон в театрах.

– Вот там-то как раз и собрались те, ради кого это все затевалось, – Света широко улыбается, видимо, ей понравилось то, что она увидела на моем лице глубочайшее удивление.

– Я чего-то не понимаю, – мой голос вдруг сел до шепота.

– И не поймешь, я тебе уже это сказала, – теперь уже девушка не улыбается, а со злостью шипит мне на ухо. – Ты думаешь, что здесь простые подростки учатся? И можешь ничего не говорить, я тебе и так отвечу. Нет ни одного ребенка в этом интернате, у которого не был бы открыт счет в банке. И на этом счету как минимум лямов пять лежит.

Что она несет? Смотрю на нее во все глаза.

– Света, остановись, – отшатываюсь от нее, – мне все равно, понимаешь? Нам тут с ребятами немного осталось побыть, и я не хочу о вас ничего знать, поняла? Мне не интересно.

Девушка пытается схватить меня за руку, но я быстро отхожу от нее, и Света ловит воздух раскрытой ладонью.

– Послушай меня, домовенок, – она делает шаг ко мне, а у меня от этого прозвища аж в глазах потемнело.

– Не смей меня так называть, – голос гудит от обиды. – Меня зовут Есения, и впредь называть меня можно только так.

Оглушающий хлопок в ладоши, и я подскакиваю на месте.

– Все, ребятки, – голос Константина взволнован и в тоже время весел, – начинаем.

– Так, первыми выходят Леший и Баба Яга, – он проходит между мной и Светой, при этом подхватывая девушку под локоть. – А ты, Светлана, марш на другую сторону, тебе тоже скоро выходить, и место твое, к сожалению, не рядом со Снегурочкой, – оборачивается ко мне и подмигивает, – а разговорчики отложите на потом. После утренника у вас будет предостаточно времени для болтовни.

Он уводит Свету, а я облегченно вздыхаю и где-то внутри сильно благодарю мужчину за то, что он избавил меня от девчонки.

Музыка стихает, и я делаю поклон в завершении выступления. В зал стараюсь не смотреть, потому что из-за возникшей тишины мне кажется, там никого нет. Редкие аплодисменты нарушают молчание, и я в смущении покидаю сцену, прячусь за кулисами. Сердце громко бухает, и кровь пульсирует в висках.

– Что это было?

От неожиданности вздрагиваю и поворачиваюсь на голос. Девчонки стоят передо мной и хлопают глазами.

– Вы почему не на уроках? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– Ушли послушать, как ты петь будешь, – говорит Нина.

– Я что-то не поняла, почему никто не хлопал? – Люба толкает меня локтем в бок.

– Да не знаю, может, не понравилось? – пожимаю плечами, а у самой на глаза слезы наворачиваются.

Вот чего-чего, а такого фиаско вообще не ожидала.

– Да не может быть! – отмахиваются девчонки. – Ты была великолепна.

На сцене в это время разглагольствует Константин Вячеславович, толкая поздравительные речи. Ну, теперь понятно, о чем говорила Света. Конечно же, нужно отработать те деньги, которые люди вливают сюда.

– А теперь давайте все вместе поздравим всех нас с наступающим Новым Годом, ребята, выходите на сцену!

Он подзывает нас, а я стою, как вкопанная, не хочу быть причастной к этим его «нам». Не хочу никуда выходить. Что бы ни говорили сейчас, осадочек-то уже остался от самого выступления. Но брошенный на меня взгляд Константина все-таки заставляет выйти со всеми, и как после хорошего спектакля, мы с ребятами стоим, раскланиваемся в разные стороны. Конечно же, теперь аплодисменты сыплются градом. Я кинула взгляд на ту нишу, где собрались родители учеников, и поняла, почему мне даже никто не соизволил похлопать. Все их взгляды были даже сейчас обращены не на сцену, нет, они смотрели на своих отпрысков и переговаривались активно между собой. А у меня в голове возникла куча вопросов. Если они так внимательно наблюдают за детьми, то отчего же отдали их в интернат, а не наняли, например, учителя, который будет приходить и заниматься с ними дома?

Меня подталкивают сзади, мы уходит за кулисы, и занавес опускается, отгораживая нас от зрительного зала.

– Елисеева, ты круто поешь, – тут же откуда-то возникла Света, – даже не думала, что у тебя такой шикарный голос, – она оглядывает меня с ног до головы оценивающим взглядом. – По тебе и не скажешь.

– Отличный комплимент, Света, спасибо, – ухмыляюсь я и отворачиваюсь от девушки, показывая, что разговор закончен.

– Ты хамка, Елисеева, – делает умозаключение Света, а я уже подталкиваю своих девчонок к выходу.

– Есения, ты куда собралась? – голос Константина Вячеславовича настигает нас уже в дверях.

– На уроки пойду, – кидаю через плечо и снова толкаю застывших в дверях девчонок.

– Так у тебя на сегодня освобождение.

Но я делаю вид, будто не слышу его, и иду напролом.

– СТОЯТЬ! – повышает голос мужчина, и я застываю на месте. Медленно поворачиваюсь. – Тебе подарок еще не раздали. Будет неудобно, если вдруг Снегурочка не обнаружится среди леших, бабок Ежек и остальных участников утренника, – улыбается он.

А у меня руки чешутся от того, что хочу ему в нос дать. Что он ко мне пристал-то, не могу понять?

– Может, ну их, подарки, Константин Вячеславович? Мне они, если честно, не нужны. Я и так выполнила все ваши просьбы, – говорю на выдохе, потому что внутри паника нездоровая нарастает, и сейчас у меня только одно – желание оказаться как можно дальше от этого места.

– Полчаса ничего не решат, – отвечает мужчина, в считанные секунды оказавшийся рядом со мной. Он приобнимет меня за плечи и обратно тащит в зал. – Девочки, а вы возвращайтесь на уроки, сегодня они и так сокращенные, так что не стоит их прогуливать. Есения после поздравлений, если захочет, присоединится к вам.

Я глянула исподлобья на соседок по комнате и недовольно поморщилась.

– Ладно, Яся, встретимся, – проворковали они и выскользнули за дверь.

– Блин, Константин Вячеславович, что вы меня мучаете? – решила я спросить напрямую, эта недоговоренность убивала. – И про Василису зачем наврали?

Он смотрит на меня удивленно.

– Что значит, наврал? Я же тебе сказал, что она наказана и не придет, а Снегурочек подходящих не было, я тебе все сказал, как есть.

А у меня в голове Светкины слова застряли и никак выветриваться не хотят.

– Ну, а что ты расстроилась? Из-за Василисы? Так не переживай, все будет нормально, – отмахнулся он. – Вон и Светлана, надеюсь, втолкует своей подружке, что ты была необходима.

Я прослеживаю его взгляд и натыкаюсь на злой прищур девушки. Черт.

– Ага, а вот и сами господа поздравители прибыли, – учитель склоняется ко мне и говорит так тихо, что кроме меня никто услышать не может.

– Константин Вячеславович, – к нам подходит мужчина и протягивает учителю руку для приветствия, – где ваши артисты?

А сам на меня смотрит и не мигает даже.

– Отлично спела.

От неожиданной похвалы сильно смущаюсь.

– Спасибо, – отвечаю.

– Так, ребята, все подходим сюда, Леонид Борисович вам хочет пару слов сказать, – засуетился Константин.

Я шаг назад делаю, чтобы затеряться среди подошедших ребят. Очень неудобное и одновременно тревожное чувство во мне сейчас проснулось. И это на меня действовало не особо благоприятно.

– Ну, что, ребята, – заговорил мужчина, – поздравляю всех с наступающим Новым Годом, желаю тем, кто уже в одиннадцатом классе, удачно сдать ЕГЭ, а всем остальным подтянуть хвосты по учебе, ну, и не расстраивать своих родителей, потому что, как вы знаете, мы стараемся для вас и ради вас.

Кто-то из толпы присвистнул при этих словах, и следом раздался хохоток.

– Да, Светлана, жаль, ты этого не осознаешь.

Что? Он знает Свету? Мне пришлось даже на носочки встать, чтобы лицезреть эту картину. Света стояла в стороне и пялилась в потолок, как будто не с ней разговаривают.

«Вот же какая она настырная, – хмыкнула про себя. – Если бы у меня была такая дочь, то я при выборе учебного заведения для нее интернат поставила бы на первом месте».

Воцарившуюся тишину нарушила сама Светлана, потому что все взгляды были устремлены на нее.

– Ой, вот только не надо все стрелы переводить на меня, Леонид Борисович, вы следите за своим сыном лучше, а со своими родителями я сама разберусь.

Дерзко, очень дерзко, у меня даже челюсть так отвисла, что чуть с полом не поздоровалась.

– Светлана, как ты разговариваешь? – голос Константина звенит от возмущения.

– Как хочу, так и разговариваю, – отвечает она и поворачивается ко всем спиной.

– Хамка ты, Света, ну, да ладно, пусть это остается на твоей совести, не будем себе портить настроение, – говорит мужчина, – и давайте научимся уважать старших.

В это время в комнату входят еще два мужчины, и у них в руках куча пакетов. Все застыли в нерешительности, но это скорее от поступка Светиного, нежели от скромности, потому что можно было понять, этой чертой характера здесь никто не болен. Константин Вячеславович, взял все на себя. Каждому раздал по пакету, потом мы все хором поблагодарили Леонида Борисовича и благополучно были отпущены на все четыре стороны. Я не стала задерживаться ни на секунду. Выскользнула под шумок за дверь и была такова, но как оказалось, недолго мне пришлось наслаждаться одиночеством. Стоило только подняться на этаж.

– Елисеева, – пробасил голос из неоткуда.

– Че-е-ерт, – простонала я и только ускорила шаг в надежде, что до комнаты доберусь быстрее, чем меня настигнет преследователь.

Глава 18

– Елисеева, ты что такая упертая? – нагоняет меня Леня почти у самой двери.

Разочарованно вздыхаю, скорость точно не моя сильная сторона. Разворачиваюсь к парню, потому как другого выхода просто нет.

– Леня, – говорю с безысходностью в голосе, – ну сколько можно? Что вам всем от меня надо? Сколько раз нужно повторить, чтобы ты понял, – тыкаю ему в грудь пальцем, – и твой друг, что я не хочу с ним разговаривать? И трубку брать не буду, так ему и передай. И не надо меня преследовать, от этого мое решение не изменится, – теперь уже толкаю его ладонью в грудь. Понятно, что парень и с места не тронулся, но нужно же было бы попробовать, – отвали, понял?

Поворачиваюсь к нему спиной и берусь за ручку в попытке открыть дверь.

Сейчас чувствую себя крайне некомфортно, мало того, что в ботинках на каблуках, которые в принципе не люблю носить, так еще и в костюме Снегурочке. Одним словом, засада полная.

– Слышь, ты, – парень больно хватает меня за плечо и разворачивает к себе лицом, – ты че выгребываешься? Строишь из себя хрен поймешь кого? Че пацану мозги трахаешь? – он смотрит на меня, а в глазах злость.

Я даже струхнула немного. Не ожидала от Лени проявления такой агрессии.

– Охренел совсем? – отталкиваю его руку от себя, а у самой поджилочки трясутся, потому как разница в росте очень ощутимая, да и помощи-то, если потребуется, попросить не у кого, как назло, на этаже пустота, от утренней суматохи и следа не осталось.

– Если не хочешь с Тимом разговаривать, так, сука, возьми трубку и скажи ему это сама, – он меня как будто не слышит, продолжает сжимать плечо до боли. – Че он, как дебила кусок, обрывает нам телефоны? – он наконец-то отпускает плечо и с силой бьет ладонью по стене. – Че за бабы пошли?

Стою, глазами хлопаю, а сказать-то и нечего. И чувствую сейчас, что парень прав. Только бы знал он на самом деле, как мне трудно не отвечать на звонки Тимофея, как отключила звук телефона, чтобы сердце не рвать. Потому что и дураку понятно, что все это ни к чему хорошему не приведет. То что между нами с Тимофеем что-то вспыхнуло, я это тоже осознала очень явственно после нашей с ним последней встречи, поэтому очень боялась и боюсь того, что творится внутри каждый раз, стоит только услышать его имя. Что уж говорить о его голосе. И не дай бог увидеть его, это сейчас самое последнее, чего бы я хотела.

– Отвали, – сквозь зубы отвечаю Лене и разворачиваюсь спиной, – не трогайте меня, понятно? – бросаю напоследок и скрываюсь за дверью, громко хлопая полотном.

Господи. Сердце колотится, как сумасшедшее. От пережитых эмоций на глазах тут же выступают слезы. Зло смахиваю их тыльной стороной ладони. За что мне это все, не могу понять? И то, что накопилось за последние дни: тревога, переживания, злость, непонимание – все это хлынуло непрекращающимся поток слез. Я понимаю, что ничего страшного не произошло, что все это относительно, но вот душа внутри разрывается на части от несправедливости и от жалости к себе. И самое обидное, что даже поговорить здесь об этом не с кем. Страшно остаться одной, никому не нужной. Если раньше Верка у меня была, то теперь никого. Хватаю телефон и, захлебываясь слезами, набираю номер подруги.

– Алле, – через несколько гудков Вера поднимает трубку.

– Ве-р-ка, – всхлипывая, выдыхаю в трубку.

– Яська, ты чего там?

Взволнованный голос девушки делает свое дело, и сквозь всхлипы я рассказываю ей все как есть, не утаивая ничего. Да и как можно это держать в себе, если эмоции бешеным торнадо рвутся наружу. Верка слушала меня, ни разу не перебивая, а мне только это и надо было. Накопилось внутри много чего и требовало срочного выхода наружу.

– Я не знаю, что с этим всем делать, – наконец закончила я, и слезы странным образом высохли, остался только озноб, который мурашками прокатывался по телу, заставляя ежиться.

– Это сложно все, Яся, – выдыхает подруга в трубку. – Я, по-моему, тебе уже давно говорила, что Димка твой засранец, и, если честно, рада, что так случилось и он показал свое истинное лицо.

Да, уж я-то точно знаю, насколько Вера рада, только вот мне от этого нисколечко не легче. Потираю брови пальцами свободной руки.

– Да, Вер, я знаю, что ты рада, но как мне поступить? Ведь нам еще как минимум после праздников придется с ним сталкиваться, да и Димка вернется, что мне делать? – еще раз задаю вопрос, на который очень хочется получить ответ.

– Честно, Ясь, я теряюсь и не знаю, что сказать, – она замолкает на секунду, а я трубку в ухо вжимаю, вслушиваясь в ее дыхание. – Если была бы рядом, обняла бы, Ясь.

Черт, черт, черт.

– Я хочу, чтобы ты была рядом, Вера, скучаю без тебя.

– И я.

Молчание в трубке после каждых последующих слов затягивалось, и спустя минут десять мы попрощались. Прячу лицо в ладонях, и хочется завыть от одиночества, но я лишь прикусываю нижнюю губу и ухожу в себя. Воспоминание, будто короткометражный фильм, выхватывает из прошлого родные образы. Я всех их помню и люблю, и так скучаю по ним, что иногда думаю, нужно было бы умереть вместе с бабушкой, потому как одной в этом мире очень страшно и одиноко жить. Все эти трудности невозможно преодолеть, не имея родного и близкого человека рядом.

Резко встала, аж голова закружилась. Секунд десять мошки летали перед глазами. Черт. Достаю из-под кровати сумку с вещами и вываливаю содержимое прямо на пол. По щекам слезы снова катятся. На дне нахожу маленький мешочек серебристого цвета, расшнуровываю его и на ладонь вытряхиваю содержимое. Два серебряных крылышка ангела ложатся прямо в серединку ладони, я крепко стискиваю их и прижимаю к груди. Помню, как бабушка отдала мне их после похорон родителей, сказала, что это крылья двух ангелов, которые теперь меня будут охранять всегда. Только спустя время она мне рассказала историю этих двух крыльев. Оказывается, мама купила одно себе, а другое папе в знак того, что они будут являться моими ангелами-хранителями. Бабушка после смерти родителей так сокрушалась, что именно эти подвески предопределили такое несчастье для семьи, но и выбросить или продать куда-то она их тоже не могла, потому как слова, сказанные мамой, несли большой смысл. И бабушка решила, что так оно и должно быть. Теперь родители действительно стали для меня ангелами-хранителями, приглядывающими за мной с небес. Слезы продолжали течь по щекам, но я уже не обращала на них внимание.

Я не надевала крылья, потому что боялась потерять, но именно сейчас почувствовала острую необходимость в этом. Через голову натянула серебряную цепочку и спрятала на груди продолговатые лепестки.

Вот как так происходит, что здесь я плачу так много и по делу, и без дела? Столько обиды в этих стенах мне пришлось пережить, что даже за то время, которое провела в детдоме, такого не было.

Собрала обратно все в сумку, оставив спортивный костюм. Господи, когда же эта каторга закончится?

Переодевшись, повесила костюм снегурочки на вешалку и, закутавшись в мягкий плед, легла на кровать. Телефон засунула под подушку подальше, чтобы не было соблазна снова залезть в интернет.

Минуты две ворочалась с боку на бок, ладошки так и чесались заглянуть в голубой экран. Черт. У меня совсем нет силы воли. Залезла рукой под подушку, выудила телефон. Пять смс и столько же пропущенных звонков. Всю меня будто жаром обдало, и кожа изнутри загорелась. Надо себя все-таки взять в руки и удалить смс. Нажимаю значок «очистить историю», и палец в последний момент замирает. Нет, этого делать не хочу. Не стала удалять, как и не стала читать содержимое.

Пальцы мелко подрагивают, когда снова скользят по экрану и находят нужную страницу. Всплывающие уведомления в колокольчике в «ВК» говорят, что у меня их целых девяносто девять плюс. Нажимаю на него, и тут же вниз выскальзывает строка о том, что «Тимофей Волков оценил ваши фото». В груди сердце стукнулось раз, а потом замерло, и через минуту еще. Открываю свои фото, а там на каждом стоит лайк от него. Волна дрожащей радости пробежалась по мне точечными импульсами электрических ударов. Губы растянулись в улыбке, и я от смущения накрыла их ладошкой. Тонкое повизгивание вырвалось изо рта, и я накрыла голову подушкой. Сердце стучит так быстро, что больно дышать становится. Я даже не знаю, с чем это чувство сравнить можно, потому что это нереальное удовольствие ощущать, как тобой интересуется тот, кто ночами снится, и о ком думаешь каждый миг. И если ничем не занять в этот момент мысли, то улетаешь в несбыточные грезы.

Закусываю краешек подушки, чтобы хоть как-то сдержать радость. В голове словно эхом слова Лени крутятся: «…оборвал всем телефоны…», и опять эта фееричная радость в груди растекается. На задний план ушли все невеселые раздумья, и теперь уже с силой сдерживаюсь, чтобы не прочитать смс. Гоню от себя это наваждение, потому что боюсь поддаться искушению, ведь потом уже не будет дороги назад. Вызываю в голове образ Димы, чтобы хоть так затмить Тимофея, но плохо выходит, потому что он везде: в голове, в мыслях, в сердце.

– О, Яся, ты уже здесь, – за спиной голос девчонок.

Блин. Не поворачиваюсь к ним, нужно успокоиться. Раз, два, три, вдох-выдох.

– Да, полчаса назад пришла, – сажусь на постели, – а вы что так рано? Еще же два урока осталось, – мельком бросаю взгляд на телефон, смотрю сколько времени.

– Отпустили нас, – Люба села на стул. – Там же какие-то шишки приехали, сказали, чтобы все учителя собрались для поздравлений.

Она облегченно опускает плечи и ноги вытягивает перед собой, как будто весь день крутилась, как белка в колесе.

– А еще сегодня будет дискотека, – Нина седлает стул и кладет на спинку подбородок, – пойдем?

Она хитро прищуривает глаза. Понятно, что спрашивает конкретно меня, потому что с Любой они решили этот вопрос. И скорее всего, в положительную сторону.

– Если честно, то мне совсем не хочется, – отвожу взгляд.

Ну, куда идти? Ладно бы еще Верка здесь была, это другое дело, а так мне совершенно не интересно там будет. Ведь сегодня по идее всех должны забрать домой. С другой стороны, их могут забрать и после танцев. Я думаю, для родителей это не составит никакого труда. Поэтому можно было бы и сходить. Почему нет?

– До вечера еще далеко, так что посмотрим, – говорю девчонкам.

– Не так уж и далеко, все начнется в семь вечера, – защебетала Нина. – Говорят, ди-джей приедет модный, – она лыбится во весь рот.

– Кто бы сомневался, – бурчу под нос и откидываюсь снова на кровать, заворачиваясь в плед.

В спортзал мы спустились, уже когда там вовсю музыка играла.

– Ну, что ты такая грустная, мать? – толкает меня в бок Нина. – Давай, расшевеливайся, а то с таким настроением никакого удовольствия не получишь от дискотеки.

Я кивнула, мол, ага, как скажешь, а у самой в голове только одно желание крутится: хочется вернуться обратно в комнату. Оглядываюсь по сторонам, возможно, удастся сбежать. Глупо, конечно, ведь меня никто сюда на аркане не тащил, но вот именно сейчас поняла, что совершила глупость, согласившись на эту авантюру. Судорожно вздыхаю, потому что мимо нас проносится стая девчонок, что-то обсуждая на повышенных тонах, и не поймешь, то ли они ругаются, то ли о чем-то спорят, но у меня-то реакция срабатывает сразу на негатив, и чувствую от этого себя неуютно. Вот именно из-за испытываемого дискомфорта и хочется вернуться обратно. Проявить трусость – это не самое страшное, и в то же время внутри эта гребаная волна противоречия поднимается, которая толкает меня вперед.

Двери спортзала закрыты неплотно, и уже видно через узкую щель мелькающие в сумасшедшем ритме лучи светомузыки. Нина толкает дверь, и мы оказываемся внутри. Спортзал на самом деле огромный, и подиум, которой установили для ди-джея, занимал совсем немного места. Все танцующие были сосредоточены небольшой группкой в одном конце помещения, а в другом располагались столы с едой и напитками. Мне это все напомнило кадры из американского кино про школу. У нас в детдоме было все совершенно по-другому. Намного скромнее и не так вычурно, нежели здесь. Я покрутила головой. Ну, конечно же, народу много, практически все старшеклассники остались на вечеринку, мне даже стало интересно, неужели у них за пределами этих стен нет друзей? Ведь, по сути, у каждого из них должна быть еще одна жизнь, которая не заканчивается на территории интерната. А потом в голове вдруг будто переклинило: а какая другая жизнь, если они живут здесь практически так же, как и мы в детдоме? И в груди тоска и сострадание к этим ребятам разлились от того, что при живых и нормальных родителях у них такая жизнь.

– Ясь, если ты будешь стоять истуканом, то точно не сможешь повеселиться, – Люба тянет меня за руку в направлении импровизированного танцпола.

Я стряхиваю ее ладонь и сама иду за подругами. Посматриваю по сторонам и, конечно же, замечаю много знакомых лиц. Рита и Света вместе с остальными девочками, подружками Василисы, стоят в сторонке все такие разодетые и накрашенные, что, если бы не была с ними близко знакома, точно не узнала бы. Но я не только на них обратила внимание, а еще и на новеньких девочек, которые появились в их группке. Радовало одно – самой Василисы среди них не было. Это уже большое облегчение. Я сразу отвернулась, как только поняла, что Света меня заметила, догнала девчонок и пристроилась к ним поближе. Так спокойней. Почувствовала панику, поднимающуюся откуда-то из живота вверх. Я и так оделась скромнее уже некуда, джинсики и толстовочка белого цвета – вот все, что я себе позволила из одежды. Единственное мое украшение – это волосы, собранные в хвост на макушке. Они длинной волной болтались по спине. Но и тут хитрость сделала, что не привлекать особого внимания: на фоне белой толстовки их не сразу можно было различить. Чуть подкрасила ресницы и на губы блеск нанесла, и на этом мое преображение закончилось. Девчонки фыркали и ворчали, говоря, что я лох, но объяснять им что-либо совсем не хотелось, я просто смотрела и не могла понять, неужели они не догадываются, почему я себя так веду? Почему не хочу выпячиваться и привлекать к себе внимание? И по их поведению я видела, что не понимают или, скорее всего, не хотят вникать в чужие проблемы. Сердце тоской заныло, потому что Верка вспомнилась. Интересно, что она там делает, с кем проводит время? Мы так с ней отдалились, что подумать страшно. Столько нам вместе пришлось пережить, и вот так лишь несколько недель разлуки изменили наше отношение друг к другу.

– О, Елисеева, здорово!

К спине приложились неслабо, я аж споткнулась и чуть не пропахала носом пол. Вскидываюсь и поворачиваюсь к Лене, потому как это был именно он.

– Ты придурок совсем? – накидываюсь на парня с обвинениями. – Вообще с головой перестал дружить?

Поднимаю голову, чтобы этому дебилу в глаза посмотреть, и меня сразу напугал их нездоровый блеск. Я от него, как от бешеного, отшатнулась, он даже слова не успел сказать.

Свалить. Срочно, быстро. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я быстрыми шагами направилась в самый центр толпы. Сегодня точно не мой день. Толпа оказалась не такой уж и плотной, и затеряться в ней вряд ли удастся, а еще сквозь нее просвечивался этот самый подиум с ди-джеем, и возле него, подергивая ногами в ритм музыки, стоял Константин Вячеславович. Черт, слишком поздно поняла, что он меня заметил, и уже хотела было сменить курс, когда боковым зрением заметила, что за мной попятам идет Леня. Выбор я сделала сразу, не раздумывая больше ни секунды, направилась к учителю биологии, и спасибо ему за то, что он меня при этом всем еще и окликнул. В этот момент я действительно была ему благодарна. А еще как нельзя кстати и девчонки меня догнали. Я кинула взгляд на парня, тот предусмотрительно остановился и не пошел за мной.

– Елисеева.

Подхожу почти вплотную к мужчине, а он так по-хозяйски мне на плечи руку кладет. Меня аж передернуло от этого жеста, но бросив быстрый взгляд на Леню, который наблюдал за мной, я сдержала себя и не стала сбрасывать руку Константина.

– Я рад, что ты пришла, – тем временем говорит мужчина, – сегодня вечеринка действительно получилась очень качественной.

Я покосилась на него.

– Нет, ну правда, – давит он лыбу, – смотри, как все колоритно. И ди-джея позвали, и столы накрыли. Правда, спиртного нет, – говорит на ухо, – но в остальном, мне кажется, все как надо, – он сжимает мое плечо, и я не выдерживаю, все-таки сбрасываю его руку.

– А вы тут смотрителем заделались? – задаю мужчине очевидный вопрос. Просто нужно как-то разговор поддержать, потому что возвращаться в зал совсем не хочется.

– Ну, это моя работа, Есения, так что выполняю то, что поручают, – откровенничает он, а мне странно становится, как это мы с ним так общий язык нашли быстро. И хоть он намного старше меня, а вот общаться почему-то легко и просто. Может, из-за того, что он человек добрый.

– Ясь, мы пойдем потанцуем, – вклинивается в беседу Нина, – ты пойдешь?

Я отрицательно качаю головой.

– Я здесь постою, – отвечаю ей, – вы только никуда не уходите без меня, хорошо?

Девочки одновременно кивают и удаляются.

– Я смотрю, у тебя тут поклонники агрессивные появились, – снова возле уха слышу голос Константина, – ты посмотри, Леонид, сейчас дыру в тебе прожжет.

Я смотрю в том же направлении, что и учитель, а в груди неприятным холодом сковывает сердце страх. И что ко мне этот придурок привязался-то? Что ему от меня нужно?

– Кстати, хорошо выглядишь, – улыбается Константин.

– Ага, вы тоже так ничего, – отвечаю ему грубовато, а сама не могу понять, он как будто флиртует со мной, или может, я все выдумываю?

Кошусь на мужчину, но он смотрит в другую сторону и на меня никакого внимания не обращает. Хм, странно, но все-таки надо быть поосторожнее с ним. Каким бы он хорошим ни казался, а я его совсем не знаю.

– Так что от тебя Мамонтов хочет? – не унимается учитель.

– Может, у него и спросите? Откуда мне знать? – пожимаю плечами.

Вот и вышла на прогулку. Чертова интуиция, могла бы и почувствовать, что лучше оставаться дома, нежели искать приключения на пятую точку.

– Ладно, не буксуй, Елисеева, просто оставайся на виду, я буду за тобой приглядывать, – хлопнул он так по-дружески меня по спине (еще один) и, развернувшись, пошел на подиум к ди-джею.

А я так и осталась стоять на месте, только вот одной мне не пришлось долго скучать. Как оказалось, моя персона в этот вечер многим была интересна.

– Ясь, можно тебя на пару слов? – голос Светы раздался за спиной.

Господи, как же она любит подкрадываться. Я так и не привыкла к этому за то время, что мы с ней общались на репетициях, поэтому вздрогнула от неожиданности, повернувшись на ее голос всем корпусом.

– Куда на пару слов? Говори, я тебе слушаю.

Что-то меня напрягло в ее просьбе. Пару слов? Мне кажется, мы с ней наговорились, как меда наелись, сегодня днем, какие еще разговоры да на дискотеке?

– Тут слишком шумно, а мне нужно тебе пару слов сказать наедине.

Я оглядываюсь по сторонам в попытке зацепиться хоть за что-то или за кого-то, кто бы мог помочь мне избежать этого «отойдем на пару слов», но сегодня я полный неудачник, потому что поблизости и в зоне моей видимости никого, к сожалению, не оказалось.

– Ну, ладно, раз это так важно и не может подождать, то пойдем.

Светка крепко хватает меня за ладонь и тащит сквозь толпу в направлении выхода. Под ложечкой неприятно защекотало, и мне захотелось сию же минуту вырвать руку из цепких пальцев, но я зачем-то себя остановила. Зачем, я сама не понимала, а спустя пару минут пожалела об этом.

– Свет, ты куда меня тащишь? Можно и тут поговорить, – я все-таки решила притормозить девушку.

– Хер получится, шлюшка детдомовская.

Я потеряла дар речи и способность сопротивляться мгновенно, а когда обрела, было поздно, дверь спортзала захлопнулась, и меня уже три незнакомые девчонки и четвертая Светка тащили по темному коридору в неизвестном направлении.

– Света, ты что творишь, отпусти! – выдираю руки из мертвой хватки высокой девицы.

– Уже не получится, Елисеева, думать башкой нужно было в тот момент, когда позволяла лапать себя, – Светка рычала мне в спину, а я соображалку включила на всю мощь, чтобы понять, о чем она говорит.

Черт, до меня наконец-то дошло.

– Ты что такое несешь, дурочка? Ты что, ко мне приревновала Константина Вячеславовича?

– Захлопнись, сука, – в голосе Светы слышу неподдельную злость.

Господи мне нужно ее переубедить. И пока я в голове подбирала слова, меня резко швырнули в сторону. Впечатавшись плечом в дверь, я взвыла от боли.

– Тварь.

Удар под ребра, и я свернулась пополам. Дверь открылась, и меня затащили внутрь, где царила полная темнота.

– Не, ну ты видела? – голос знакомый, но из-за боли не могу сообразить, кому он принадлежит. – Вырядилась, – тихий смех, – ангела из себя строит, а сама шмара ванючая.

Удар по шее, и я падаю на колени. Сцепляю зубы, потому что мне кажется, если я закричу от той боли, которую сейчас испытываю, мне будет только хуже.

– Вот только не пойму, когда она всем успела дать? – голос Риты, его не спутаешь ни с чьим, низкий, грудной, как будто она прокурила его.

– Ну, не обязательно всем давать, Рит.

Я угадала.

– Да, ты права, – ответила та, – а тебе в прошлый раз мало было? – она схватила меня за хвост. – Разве не поняла, что высовываться тебе здесь никто не позволит?

Она дернула за волосы, и я не смогла сдержать стон, вцепилась ей в руку, но тут же получила удар в живот, и ладони метнулись туда.

– Ну, ничего, тварь, ща ты подучишь свое. Жень давай нож.

Что в эту секунду со мной произошло, я не знаю, я как будто озверела. Боль как рукой сняло, я вывернулась в руках Риты и встала на ноги. Тут же последовал град ударов, и мне пришлось снова упасть на колени, прикрываться руками от тычков.

– Девочки, пожалуйста, прекратите, я ничего подобного не делала, – наконец-то смогла я сказать хоть слово, – я вас прошу, пожалуйста!

Умоляющий тон заполнил мое горло вместе с привкусом крови на губах.

– Уже поздно умолять, шлюшка малолетняя. Тебе говорили, что у шлюшек безродных конец только один?

И почему я решила, что здесь темно? Я очень отчетливо видела глаза Риты, зрачки в которых закрывали всю радужку, и казалось, они сейчас такие же черные, как и те вещи, что эти девушки творили в стенах интерната.

– Вас же посадят за убийство.

Зачем я это сказала? В ответ утробный смех разнесся по комнате.

– А кому ты нужна, дура? Мараться о такую дрянь, как ты, никто не будет.

Голос Светы меня как будто отрезвил, и я не могла поверить, что так ошиблась в человеке, ведь она мне казалось достаточно умной и веселой девушкой, позитивной, хоть и немного с придурью, но не до такой же степени.

– Ладно, хватит разговоров, а то всю вечеринку пропустим, давай режь.

В тусклом свете мелькнуло лезвие. Я охнуть не успела, как осела на землю, ведь за хвост меня уже никто не держал, короткие волосы рассыпались по лицу, закрывая глаза.

– Все, пошли. А это тебе, вдруг подравнять шевелюру захочешь.

Снова по комнате прокатился гортанный злобный смех, но мне было уже все равно, рядом со мной на пол упал тот самый нож, но я как будто в оцепенение впала. Хватаюсь за обрезанные волосы, что свисают неровными локонами, а по щекам слезы крупными градинами катятся.

Солнца яркий луч,

Путь найди во мгле.

Я прошу, верни, что так желанно мне.

Раны исцели,

Жизни свет пролей.

Я прошу, верни, что так желанно мне,

Желанно мне…

В голове крутится мотив с детства заученной песни.

– Мама, мамочка, я так хочу к тебе, – в отчаянии хватаю нож и…

И заваливаюсь на бок, закрывая руками лицо, рыдая в голос.

– Папа, за что они так со мной? Мама, мамочка, забери меня отсюда, – хватаюсь за голову и оттягиваю волосы в стороны, – за что?

Через пару минут мне становится нечем дышать. Ловлю пересохшими губами воздух и переворачиваюсь на спину, но это не помогает, в груди как будто глыба ледяная образовалась и сердце оковала, не дает ему стучать. Удар в грудь в районе сердца, но воздуха так и нет, легкие начинают гореть, и перед глазами звезды появляются. Выгибаю спину, пытаясь расправить грудную клетку, еще удар, но опять безрезультатно. Мозг в этот момент работает как часы, четкие движения рук ударяют в нужною точку, там, где сердце отстукивает последние удары, сама от себя такого не ожидала. Но видимо, это конец, потому что в легких воздуха не осталось, и я решила смириться с тем, что сегодня мне предстоит умереть.

– Яся, – в потухающее сознание врывается голос, и по мне прокатывается прохладный поток воздуха. – Черт, что такое?

Взволнованный, нет, перепуганный голос Тимофея, и я проваливаюсь в темноту с одним единственным вопросом в голове, на который никогда не получу ответ: «Что он тут делает»?

Глава 19

Я громко хлопнул дверью в комнату. Твою мать, неужели надо было ломаться столько времени? Открываю спортивную сумку и накидываю туда вещи.

Весь день потратил на то, чтобы «удобрить почву» вокруг отца. Не думал, что будет такой проблемой оставить меня на выходные в интернате.

– Причина, – в конце концов спросил он.

Ну, как ему рассказать, по какой причине я хочу остаться в интернате на все каникулы? Млять, неужели нужно настолько корчить из себя тупого, чтобы не понять, отчего это я разбрасываюсь каникулами на пляже Майями и еду в этот затрахавший меня уже в доску интернат?

– Догадайся, – скрещиваю руки на груди и облокачиваюсь о дверной косяк.

Отец смотрит внимательно на меня, потом отворачивается и молча продолжает готовить обед. Молчание напрягает, но я стою, не двигаясь с места, мне нужно дождаться от него ответа и тогда со спокойной совестью уже собираться. Ругаться перед новогодними праздниками совершенно не хочется, да и лучше будет, если это обоюдное согласие, нежели придется выслушивать в свой адрес кучу нелестных слов как о своем характере, так и о себе в целом.

– А как же Василиса? Вы всегда проводили праздники вместе.

Ухмыляюсь. Нашел, чем аргументировать.

– Ну, все когда-то меняется, – отвечаю ему, и отец кидает через плечо быстрый взгляд.

– Кто она?

Наконец-то дошли до самого интересного.

– Не важно, пап, я просто хочу остаться на праздники в интернате, можно?

Подробности ему пока не стоит знать, потому что я сам еще ничего не знаю, потому что сам в растерянности от того, что творится внутри. Я просто очень хочу увидеть Снежинку, хочу поговорить, пообщаться, и то, что она не берет трубку и совсем не отвечает на мои попытки хоть как-то связаться с ней, сводит меня с ума. Хорошо хоть пацаны там есть, а так бы уже давно сбежал из дома.

Смотрю на отца. Конечно, мне срать на его мнение и на его разрешение, но ругаться с ним сейчас крайне невыгодно для меня. Прекрасно осознаю, что портить свою жизнь я точно не хочу, связываясь со всякой шушерой на улице, а для того, чтобы добиться чего-то стоящего, первые несколько лет его поддержка мне точно будет необходима. Поэтому приходится и терпеть эту суку Эвелину, и ждать его разрешения.

– Я просто хочу, чтобы ты отдавал отчет своим действиям, сын, – он поворачивается ко мне. – Я же вижу, что Василиса имеет на тебя виды и возможно ждет в будущем чего-то большего, нежели «братское» отношение с твоей стороны. Да и ты, как я понимаю, все эти годы неровно к ней дышал, поэтому мне и странно, что все у вас быстро закончилось, – он тоже скрещивает руки на груди.

– Надышался уже, – запускаю пятерню в челку и зачесываю волосы назад, – это было давно и не правда.

Хотелось еще добавить, что это дура вытворяет черт знает, что, и приходится за ней разгребать, а я не хочу на это подписываться и подчищать все это дерьмо за ней по жизни. Девочка выросла, вот пусть сама и разбирается со своими тараканами, я не хочу присутствовать при этом.

– Ну, ясно, только ты подумай еще раз, прежде чем поступишь, так как собрался.

– Я уже давно обо всем подумал, пап, – внешне не проявляю никаких эмоций, хотя внутри меня распирает от ощущения радости, что все так гладко сложилось. – Только я сегодня туда поеду.

– Если это окончательно принятое тобой решение, и я не смогу на него никак повлиять, то собирайся, я тебя отвезу.

Я отлепился от косяка и, не сказав ни слова, ушел в комнату.

***

Вот что за человек, зачем меня столько времени дома держал? Наказание? Что за наказание, не маленький ведь уже. Ну, да и пусть, так даже лучше вышло, зато теперь я понял, чего хочу, и никакой Дима мне не помешает добиться свой цели. Достаю телефон из кармана джинсов, снимаю блокировку и ищу номер Леника, но не успеваю нажать на вызов, потому что вижу на экране всплывшую фотку Василисы. Нажимаю на блокировку, чтоб отключить звук. Зараза. Еще ее мне не хватало. Бросаю телефон на кровать и продолжаю упаковывать вещи. Через пару минут звонок повторяется, я снова отключаю звук. Что ей неймется? Неужели с мамашей скучно отдыхать? Она только вчера улетела с Эвелиной на острова и вот уже сегодня начала названивать. Опять заиграла мелодия звонка. Твою мать. Нажимаю зеленую трубку.

– Какой ты долгий, Волков, – слышу насмешливый голос в динамике, и тут же хочется ей нагрубить.

– Че хотела, Вась? – решаю перейти сразу к делу.

– Да еще и грубый, – она игнорит мой вопрос. – А где «привет, сестренка, я по тебе соскучился?»

– Вась, вот вообще не хочу с тобой разговаривать. И я не соскучился, если что, так что давай говори, что хотела, мне некогда.

– О, а вот это уже интересненько, – протягивает она, а я понимаю, что спалил всю контору. – Куда мой любимый братик собрался?

– Не твоего ума дело, сестренка, – сарказм звучит в моем голосе так же, как и в ее.

– Я даже боюсь предположить, Волков, – она хмыкает. – Я думала, ты приедешь, и мы тут оттянемся по полной, а ты решил свалить в интернат к этой белобрысой, пока меня нет? – зло выплевывает последние слова.

– Я повторяю, Вась, это не твоего ума дело, и давай на этом закончим.

Тишина в трубке, и я хотел задать ей повторный вопрос, но тут же послышались короткие гудки.

– Блять, – бросаю телефон на кровать и с размаху сажусь туда же.

Почему не возразил? Почему не придумал какой-нибудь другой вариант?

Но с другой стороны, а что мне скрывать? Я что, преступник? И Снежинке она ничего не сможет сделать, ведь теперь я буду постоянно рядом. От этой мысли губы растягиваются в улыбке, а еще, стоило только представить удивленное лицо девчонки, когда я ей сообщу об этом, начинаю смеяться в голос. Мля. Тормошу волосы двумя руками. Чувствую себя придурком.

Матрас вибрирует от телефонного звонка. Неужели снова Василиса? Чего она добивается? Чтобы послал ее? Отыскиваю телефон, который закопался в покрывало, но на экране высвечивается фото Леника. Черт, забыл про него совсем. Поднимаю трубку.

– Здорово, – произношу первый.

– Как дела? – на заднем фоне у Лени происходит что-то сумасшедшее.

– Все срослось, так что отец подбросит меня, – отвечаю парню, – что там происходит?

– Да все как обычно, – и начинает рассказывать, но я половину не понимаю, потому что постоянно отвлекаюсь на шум.

Через минуту говорю Лене «пока» и кладу трубку. Подтягиваю сумку, закрываю молнию. Надо отца поторопить, уже не терпится увидеть Снежинку.

Я понял, что отец тянет время, когда он застрял на очередном светофоре. Сначала даже не обратил внимания, настолько был погружен в свои мысли о предстоящей встрече с Ясей. В голове все выстраивал и продумывал наш с ней разговор. Прокручивал одни и те же предложения по несколько раз, постоянно добавляя в них новые слова, хотел до нее с первого раза донести все те чувства, которые меня переполняли. Вернулся в реальность только когда назойливое тюлюлюкание телефона достучалось до меня, и я увидел, что пришло смс от Леника. Зацепился взглядом за время на экране и перевел непонимающий взгляд на отца.

– Пап, ты издеваешься надо мной?

– Ничего не могу поделать, сын? Сегодня явно не мой день.

Я понимал, что он говорит это с подтекстом, хотелось вспылить, но я удержался, промолчал. Ответил на сообщение Лени, и тут же в мозг забралось подозрение, что не все там ладно на вечеринке, потому как частые послания смс никак не присущи парню. Начинаю нервничать после того, как машина остановилась на очередном светофоре. Пальцы автоматом сжимаются в кулак, но я делаю усилие над собой и расцепляю их обратно.

– Если бы знал, что так будешь вести, на маршрутке бы уехал пораньше, – не выдержал и все-таки высказал отцу.

– А что ты так нервничаешь? – невозмутимо спросил родитель. – Я понимаю, вечеринка в честь Нового года уже начата, но ты так торопишься, что мне даже обидно, со стороны кажется, что ты сбежать от меня побыстрее хочешь.

Чего? Я не мог поверить в искренность произнесенных отцом слов и в недоумении уставился на него.

– Ты вообще о чем сейчас, пап? Ты себя слышал? Что за ересь?

– О, ну вот, вернулся обратно в себя, Тимофей Волков, а то я думал, потерял тебя.

– Ага, я заценил, пап, – я отвернулся к окну, – и давай уже на газ надави, а то складывается ощущение, что за рулем сидит дед семидесятилетний, у которого из одного места песок сыплется.

Отец оставшийся путь кидал в мою сторону остроумные шуточки, но мне было откровенно не смешно и пофиг на его старания хоть как-то найти общий язык, что ли? Очнулся спустя несколько лет беспробудного игнорирования меня, как своего сына. Эвелина и только Эвелина была в приоритете, а я на скамейке аутсайдеров в этот момент находился. И сейчас он зря старается, не оценю и не приму ни его извинения, ни его подкаты.

Машина остановилась возле ворот интерната, я выскользнул наружу, бросив сухое «пока», и захлопнул дверь. Шел к зданию и даже ни разу не обернулся. Хотя, если честно признаться самому себе, очень хотелось, но что-то внутри будто голову сковало тисками, не давая повернуться назад.

Захожу в фойе, и тут же звонит телефон. Леня.

– Ты где, Тим? – запыхавшимся голосом спрашивает друг.

– Уже здесь, – отвечаю ему, и улыбка сползает с лица, когда из-за угла выходит Леня. На лице у него мина такая, будто кто-то помер.

– Лень, ты че?

Мы идем друг другу навстречу, и я протягиваю парню руку.

– Да твою мать, не могу эту твою белобрысую найти, – он настолько растерян и озадачен, что я в некотором замешательстве прибываю первые несколько минут.

– В смысле, не можешь найти?

Я метнулся сначала в раздевалку, кинул сумку в наш угол, а уже потом Леню в охапку сгреб и к спортзалу потащил.

– Леня, блядь, объясни все толком!

– Че объяснять-то, Тим? – выпучил он на меня глаза и в них я увидел страх. – Она возле сцены тусовалась с этим придурочным ботаником, я только на минуту отвлекся, я шизею с нее, вот честно, куда можно было слинять за это время? – Леня говорил, а сам все время по сторонам оглядывался.

А у меня в груди неуютно становилось с каждым словом все больше и больше, как будто лист бумаги по кусочкам кто-то разрывал и следом комкал, выбрасывая все эти комочки в помойное ведро, после каждого слова пустота в душе крепла, и росло предчувствие чего-то плохого.

– Лень, прекрати нагнетать, а? – не выдержал и огрел друга кулаком в плечину. – Кто еще там был?

Мы подошли к спортзалу, откуда из-за закрытых дверей музыка гремела охренеть как громко.

– Да кто-кто, все почти остались на вечеринку, поэтому там были все, Тим, – он толкает двери, и мы заходим внутрь.

Леня целенаправленно ведет меня в том направлении, где пацаны наши стоят. Оглядываюсь по сторонам. Взглядом выцепляю двух подружек Яси, но по лицам понимаю, что они не догадываются о том, что подружка их пропала, дрыгаются под музыку и не замечают ничего вокруг. В следующий момент меня будто что-то толкнуло посмотреть на вход, я не знаю, что, не могу сказать. Повернулся в тот момент, когда в дверь зашла Ритка. На лице довольная улыбка, она непринужденно разговаривает со Светкой, видимо, говорит ей что-то забавное, потому как в следующий момент они начинают громко смеяться. Вижу, как за ними еще девчонки заходят, и Ритка демонстративно выкидывает руку вперед. Меня словно током шандарахает, аж воздух из легких выбило. Я цепляюсь за руку Лени, чем привлекаю его внимание.

– Тим, ты че, с тобой все нормально?

Но я отрицательно машу головой, сказать-то, сука, ничего не могу, в горле пересохло мгновенно. Только киваю в сторону девок и пальцем в Ритку тычу. Это трэш полнейший, потому что в руке у нее длинная белая веревка, но я интуитивно чувствую, что это не просто веревка, это волосы.

– Она что, вообще охерела? – парень срывается с места, а я за ним.

Слышу, как Миха нас окликает, но уже не оборачиваюсь, цель одна – сломать этой гребаной дуре шею.

Расстояние до девчонок преодолелось в считаные секунды, и в тот же миг Рита и Света оказались в коридоре, выволоченные Леней.

– Ты что, совсем страх потерял? – замахивается на Леню Светка, но парень оказывается быстрее, перехватывает ее запястье и выворачивает руку.

Я в оцепенении стою и пялюсь на волосы, а это все-таки оказались именно волосы, длинные, белые, такого же цвета, как у Снежинки. Громко сглатываю, поднимаю глаза на Риту. С ее лица вся краска ушла, и она попятилась от меня.

– Где она? – цежу сквозь стиснутые зубы.

– О чем ты? – Рита округляет глаза, делая невинное выражение лица и руку, в которой волосы, прячет за спину.

– Ты меня что, за придурка считаешь? – хватаю ее за шею и, сжимая, притягиваю к себе. – Где Яся?

Вблизи ощущаю, что от нее пахнет алкоголем. Ну, кто бы сомневался. Сдавливаю пальцы сильнее.

– Тимофей, ты что-то попутал, – вступается Света за подружку, – это же парик, не настоящие волосы, ты хоть разберись сначала.

Она взвизгивает, когда Леня выворачивает руку сильнее.

– Млять, – отпускаю Риту и толкаю ее по коридору вперед, здесь разговора не получится, а отпускать девчонок я не намерен, потому что чувствую в их словах обман.

– Куда ты меня толкаешь, Волков? Я же тебе сказала, что не знаю, где детдомовская девка!

Новый вскрик заставляет обернуться нас обоих

– В раздевалке она женской, отпусти пальцы! Ты мне их сломаешь! – орет Света.

– Суки, убью, – прошипел сквозь зубы.

***

Я толкнул дверь, и та настежь открылась, стукнувшись створкой о стену. Снежинка лежала на полу, вытянувшись во весь рост. И эта поза мне показалось совсем неестественной. Я метнулся к ней и, упав на колени, сгреб ее в охапку.

– Яся, – вглядываюсь в бледное лицо девчонки, но она никак не реагирует.

– Тим, че, как она? – раздается голос Лени от двери.

– Да я не знаю? Надо, наверное, в скорую звонить, – замешкался на секунду, хотел достать телефон, чтобы номер набрать.

– Нет, – скрипучим стоном слетает с губ Яси, меня аж пот холодный прошиб.

– Что делать, скажи? – смотрю на нее, а она глаза открыла, но в полумраке невозможно разобрать их выражение.

– Ингалятор в комнате забыла, – выталкивает изо рта каждое слово и снова в руках обмякает, будто в обморок упала.

Черт. Точно. Забыл об ингаляторе.

– Лень, – оборачиваюсь к другу, – звони в скорую, а я через пять минут приду.

Поднимаю девушку на руки и вижу, как позади Лени Михей возник.

– Держи.

Сейчас Снежинка на куклу похожа, такая вся бледная, с короткими волосами, которые рваными прядями падают на лицо, будто у героини из анимэшных мультов. Михей, словно эстафетную палочку, принимает ее из моих рук, и я, как бешеный, срываюсь с места. Ингалятор. Как можно забывать такие вещи? Ругаю ее последними словами, очнется, жопу надеру, и пусть не ждет пощады.

Пять обещанных минут мне понадобилось только на то, чтобы отыскать этот гребаный ингалятор. Когда я спускался вниз, то уже понял, что вокруг Михея собралась толпа, пришлось пробираться сквозь нее.

– Волков, тебя только за смертью посылать, – Константин Вячеславович, который тут тоже был, коршуном летал по кругу, отгоняя от Михея и Яси любопытных.

– Давай ингалятор, что стоишь? И скорую идите кто-нибудь подождите вместе с охраной на улице.

Командный голос учителя привел всю массу в движение. Я отдал ему лекарства, и он, как заправский врач, взял Михея под локоть и потащил его обратно в раздевалку. В комнате включили свет и положили Ясю на маты. Ботаник девчонке надавил на щеки и впрыснул первую струю в рот. Я только спустя мгновение понял, что в этот момент вокруг была гробовая тишина, никто не дышал даже. Через минуту еще один впрыск. Вглядываюсь в лицо Снежинки.

Раз…

Два…

Три, и она шумно вдыхает.

– Господи, слава Богу, – Константин Вячеславович, берет ее лицо в ладони и вглядывается в глаза, а мне в ладони словно тысячи иголок впились с муравьиным ядом, и зачесались они следом так сильно, что пришлось сжать пальцы в кулаки.

Ревность накрыла, будто волна ледяная, выбивая из легких воздух.

– Елисеева, скажи хоть слово, что глазами хлопаешь? – он помогает ей сесть, а я еле сдерживаюсь, чтобы не подойти и не оттолкнуть его от девушки.

– Мои волосы… – протягивает она, и по голосу слышу, что сейчас заплачет.

– А что с волосами не так? – учитель наконец-то обращает внимание на ее шевелюру. – Твою мать, – вырывается из его рта, и снова тишина вокруг.

Он пропускает через ее волосы пальцы, а у меня челюсть сжимается так сильно, что зубы начинают скрипеть.

– Кто это сделал? – ботаник наконец-то оставляет девушку в покое и оглядывает нас бешеным взглядом. – Вы что творите, а? – он замолкает на миг. – Кто это сделал?

Но молчание было ему ответом.

– Знайте, я этого так не оставлю. Есения, давай вставай потихоньку, сейчас скорая подъедет, пусть врач тебя осмотрит, – Константин Вячеславович помогает ей встать и, поддерживая под локоть, выводит из раздевалки.

Провожаю их хмурым взглядом, еле сдерживаясь, чтобы не наломать дров, сделав еще хуже не только себе, но и Ясе.

– Где они? – спрашиваю у Лени, который стоит сбоку от меня, когда учитель с девушкой скрываются за углом.

– В раздевалке, – отвечает парень.

– Михей, я помню, видел у тебя машинку для стрижки волос, – обращаюсь к другу.

– Эй, Тим, ты что задумал? – толкает меня Леня в бок. – Нахрен ты с ними будешь связываться?

– Михей, так как, есть? – не слушая Леню, снова обращаюсь к другу.

– Ага, есть.

Оборачиваюсь к нему и вижу, как губы парня искажает злая ухмылка.

– Тогда жду тебя в раздевалке через десять минут.

– Волков, если ты это сделаешь, я тебя никогда не прощу! – Света дергалась на стуле и активно пыталась высвободить руки из хватки парней, что с двух сторон держали ее. У нее просто не было шансов избежать наказания.

Я стоял за спиной Риты, и ее заведенная за спину худая рука подрагивала от напряжения, так как я поднимал ее до упора, пока ладонь не оказалась на уровне лопаток. Тут Рита вскрикнула.

– Света, прости, – со слезами на глазах говорит она и проводит жужжащей машинкой по черепушке девушки. Первые пряди волос сыплются на пол.

– А мне твое прощение нахер не упало, Света, – отвечаю ей, а Рите на ухо шепчу: – Стриги дальше, – и руку сильнее сжимаю.

Рита продолжает въедаться машинкой в прическу девушки, а та пытается стряхнуть с себя жужжащий аппарат, мешая Рите. Не сдерживаюсь, свободной рукой хватаю подбородок девчонки и фиксирую голову на месте, сжимаю челюсть чуть сильнее, чтобы не дергалась.

– Ублюдок, мразь, я тебя ненавижу! – шипит, брызжа слюной, Света, и на последнем слове ее голос срывается. – Ты из-за этой шлюшки сейчас нас предаешь?

Сцепил зубы, удерживаясь от того, чтобы челюсть ей не вывернуть.

– Света, если ты прямо сейчас не заткнешься, я ж не смогу остановиться, – склоняюсь к ней ближе, – и придется тебе рот водой из толчка промыть.

– Тимофей, а Вася в курсе, что ты подсел на детдомовскую? – вырывает она голову и в глаза пытается заглянуть.

Рита, почувствовав слабину с моей стороны, замедляется, и мне приходится вернуться в исходное положение. Поддергиваю руку девушки вверх, чтобы та не расслаблялась и процесс ускорила.

– Так позвони и спроси, если так интересно, – усмехаюсь я.

– Не сомневайся, я так и сделаю, а этой сучке рожу всю разобью так, что не узнаешь, – выплевывает ядовитые слова Света.

– Свет, зачем нарываешься? – не выдержал Леня. – Сама же виновата, зачем к девчонке полезла? Думала, заступиться за нее некому? Нехер руки распускать, да еще и волосы отрезали зачем? Совсем ку-ку? А теперь еще и ботаник будет вынюхивать, что к чему, видела же прекрасно, что он ее под опеку взял, так что теперь ждите прилета бумеранга. Или Елисеевой в ножки кланяться придется, прощения просить пойдете, каяться.

– Заткнись! – кидает ему в лицо Света. – Пусть хер она пососет, сука белобрысая.

У меня аж челюсть свело. И я уже готов был сорваться, когда Рита вдруг вскрикнула:

– Отпусти, больно!

Понял, что руку Рите заломил чересчур сильно, и девчонке пополам пришлось согнуться, чтобы вывих не получить.

– Света, у тебя самый грязный рот в мире, не ожидал от тебя такого, – Леня сдергивает девушку со стула.

Оглядываю ее голову, а потом Риту на ее место сажаю.

– Тимофей, – плаксивым голосом стонет девчонка, а я машинку в руки Светке сую.

Но она кулаки стиснула, и пришлось выворачивать запястья, чтобы пальцы разжать. Вставляю машинку ей в ладонь и сжимаю ее пальцы своими, но Света продолжает сопротивляться.

– Ок, Света, выбор был за тобой, – второй рукой так же, как и Рите, заламываю ей руку за спину и вверх, к лопаткам поднимаю.

– Ты ублюдок, – по слогам выговаривает она сквозь зубы, и первая полоса «под ноль» появляется на Ритиной голове.

– Ты это уже говорила, так что не отвлекайся, и давай закончим с этим побыстрее, – я направляю ладонь Светы, а внутри вообще ничего не чувствую: ни жалости, ни досады, ни ненависти – просто тупая пустота образовалась в груди. И на стенания Риткины мне плевать совсем, и на злое шипение Светы – мне вообще чихать на них. Меня здесь как будто вообще нет.

Все мысли мои сейчас в другом месте и крутятся вокруг другого человека. В голове только одно желание. Прошу бога, чтобы со Снежинкой все было нормально, и чтобы ее в больницу не забрали. Ведь тогда я не смогу ей сказать, зачем приехал, почему оказался здесь.

На заднем фоне моих раздумий жужжит машинка, и я безучастно смотрю, как Света бреет голову своей подружке. Представляю, что тут начнется после праздников. Ботаник не зря переживает, и если Яся не пойдет с девчонками на мировую, нас тут Лева всех раком нагнет и будет до последнего давить, пока правды не добьется, а когда добьется, предкам девочек придется выложить кругленькую сумма денег как интернату, так и детдому Елисеевой. Точнее, директрисе, которая должна будет закрыть глаза на все это дерьмо, что происходит в стенах интерната, да и в стенах того же детдома. Не удивлюсь, если там еще хуже, чем здесь. Но все же надеюсь, что все замнется, потому что виноватой и крайней во всей этой истории может оказаться именно Снежинка, девчонки уж точно найдут оправдание перед предками своим поступкам, а там состряпают и для директора интерната весомый аргумент против Яси, тогда уж точно придется попотеть ботанику, чтобы доказать обратное.

– Ладно, пацаны, – я отпускаю руку Светы, – затрахался я уже стоять здесь, думаю, девочки дальше сами разберутся, что к чему.

Мельком смотрю на голову Риты, там осталось несколько проплешин, которые Света не смогла ровно сбрить.

– Михей, машинку заберешь или оставишь девчонками подравнять черепушки?

Но парень выхватывает машинку из рук Светы и первый выходит из раздевалки. Леня отпускает Риту и следует Михеем. Слышу, как Рита всхлипывает и прячет лицо в ладонях, но в моей душе от этой картины даже ни одна струнка не дернулась.

– В следующий раз маковкой соображать надо и думать, что делаешь и куда ввязываешься, это скажите спасибо, что вам избиение той девчонки с рук сошло, – я разворачиваюсь к выходу.

– Гребаный ублюдок!

Боковым зрением улавливаю Светкино телодвижение, она замахивается кулаком в мою сторону. Уворачиваюсь и одновременно перехватываю ее запястье, резко отталкиваю от себя в сторону матов, которые лежат стопкой в углу. Она летит в направлении их и, не удерживая равновесия, распластывается на твердой поверхности. Громко ойкает.

– Света, – не сдерживаюсь я и в два шага настигаю девчонку, становлюсь над ней, хватаю за шиворот кофты и подтягиваю к себе, отчего тонкая ткань не выдерживает, трещит, – ты же знаешь, что к таким, как вы, я не особо принципиален, и если раньше меня Василиса останавливала, то теперь все поменялось, и в следующий раз ты просто в лицо получишь, поняла?

Смотрю ей в глаза, но искать там хоть что-то человечное бесполезно, и я это прекрасно знаю, поэтому просто отпускаю ее. Она валится обратно на мат. Переступаю через девчонку и выхожу за дверь, со всей силы бухая ее за спиной. Широким шагом направляюсь на выход, где меня уже ждут пацаны.

Глава 20

Я сидела на кушетке в медкабинете и внимала словам доктора, который старательно выписывал буквы в папке, лежавшей у него на коленях.

– Тебе нужно в больницу, – он бросает на меня взгляд поверх оправы очков с толстыми линзами.

– Но, дорогой доктор, – стараюсь говорить спокойно, но десятиминутный прессинг со стороны этого мужчины в белом халате дает о себе знать, и в голосе все-таки проскальзывают нотки сарказма, – я уже вам сказала, что никуда не поеду, мне значительно лучше, – смотрю ему в глаза. – Спишите это все на мою беспечность, – предлагаю ему вариант и замолкаю на секунду, покусываю губы, оттягиваю время, чтобы придумать более весомую отговорку. – Перенервничала я просто вот и все, ничего особенного. Ехать я никуда не хочу и не поеду. Вот.

Врач откладывает папку на стол и оглядывает меня с головы до коленок, я почему-то заметила, что его взгляд дошел именно до них и вернулся обратно к лицу.

– Что? – вопросительно вскинула брови.

И вот этот взгляд всколыхнул в груди негодование, даже во мне, которая всегда относилась ровно к людям, даже к таким, которые относятся к нам с подозрением и недоверием, словно мы какие-то «калеки общества». Во взгляде этого врачишки все читалось как в открытой книге, он даже и не скрывал этого.

– Ты же понимаешь, девочка, что, если с тобой что-то случится, то с меня снимут три шкуры, потому что ты не обычный ребенок, ответственность за которого может взять на себя родитель, просто подписав бумажку.

– Я облизываю в миг пересохшие губы, бесит.

– Напишите в своей бумажке, что я просто забыла ингалятор, что, разве трудно это сделать? – смотрю на него с вызовом. Понимаю, что он прав, но признаваться в этом даже самой себе каждый раз тяжело.

– Нет, не трудно, но я все-таки еще раз попробую тебе объяснить, чем грозит тебе следующий такой приступ, – он перевел дыхание, чтобы продолжить.

– Не утруждайтесь, я и без ваших объяснений все знаю, – встаю с места, – если это все, то я пойду, я уже устала от нашего с вами общения.

Черт. Я истинное дитя детдома: хамка, грубиянка и бессовестная хабалка. Так о нас все думают? Вот именно сейчас мне и захотелось быть такой, потому что достало все.

Краем глаза замечаю, что врач сидит в полном недоумении от моего поведения, но я уже не могу остановиться и повернуть назад, слишком все болит от пережитого внутри. Мне хочется остаться одной, переварить все это в тишине, в пустоте и в самой себе.

Выхожу и плотно прикрываю за собой дверь. В глазах неожиданно темнеет, и мне приходится облокотиться о стену.

– Есения, что с тобой? – слышу сквозь вату в ушах голос Константина Вячеславовича.

Ответить не могу, потому что из-за мошек перед глазами и вертолетиков в голове не вижу его совсем.

– Все отлично, – наконец концентрируюсь на его силуэте, который начал проступать через серую пелену.

– Что тут? – выходит врач, и я в сердцах чертыхаюсь.

– Все хорошо, – проговариваю уже четко, – просто голова закружилась, в этом вы виноваты, – тыкаю пальцев в мужчину. – Я же сказала, что устала и хочу отдохнуть, зачем держали меня?

Лучшая защита – это нападение, и я это прекрасно знаю.

– Есения, что происходит? – включает учительский тон Константин.

– А что может происходить? – подключается к разговору доктор, и я понимаю, что сейчас меня ждет атака с двух сторон. – Девочка ваша не хочет госпитализироваться, а у нее есть явные проблемы со здоровьем. Предлагаю ей пройти обследование, но она категорически отказывается, и что делать, не знаю даже, – врач жмет плечами, а меня отпускает, и я снова четко начинаю видеть лица присутствующих.

– Я ухожу, – отлепляюсь от стены и обхожу мужчин за спиной Константина Вячеславовича, но он перехватывает мое запястье и задерживает на месте.

– Елисеева, откуда столько отрицания? Как раз сейчас каникулы, все одно к одному благоприятно складывается.

Смотрю на него, и у меня только одно желание пульсирует в мозгу – дать ему между глаз. Вот реально, мало ему было этого утренника, так еще и в палаты больничные заточить захотел. Поджимаю губы и руку вырываю.

– Отвалите от меня, – быстрым шагом иду по коридору.

Достали, все достали. Зло вытираю выступившие на глазах слезы. Ненавижу этот интернат, презираю этих жалких детей, что живут здесь, и хочу уже вернуться к себе в детдом.

В коридоре пусто и тихо. Даже странно, что музыка, гремящая в спортзале, сюда не доносится. В груди глубоко кольнула мелкая обида, что меня никто не встречает, не ждет.

«А кто должен? – тут же одергиваю себя. – Девчонки, скорее всего, веселятся вовсю, да и зачем их напрягать своими проблемами?»

Сегодня же вечеринка, и никто не виноват в том, что я стала «персоной нон грата» в этом интернате. У нас просто изначально с этим заведением и его обитателями сложилось сомнительное знакомство, которое переросло в одни сплошные негативные последствия. Но после сегодняшнего происшествия придется поставить точку в этой всей вакханалии. Завтра же позвоню Тамаре Игнатьевне и все расскажу, пусть решает этот вопрос. Я уже согласна на все, лишь бы свалить отсюда.

Когда я оказалась у дверей фойе, где произошла стычка между Димкой и Тимофеем, под ложечкой неприятно засосало, а в коленках появилась слабость. Страх забрался под кожу острыми покалываниями в конечностях. Сбавляю обороты и уже крадусь к дверям, которые оказались прикрыты. Внутри темно, это видно по тому, что через щель не проникает ни капельки света.

И что же за натура такая человеческая? Я себя сейчас ощущала, как героиня какого-нибудь дебильного американского ужастика, в котором тупая девка лезет в заброшенный дом, где непременно с ней случится что-то плохое, вот и я протягиваю руку и открываю дверь. Прислушиваюсь к тишине. Глухо. Тогда распахиваю створки и замечаю, что со второго этажа все-таки льется на лестничный пролет свет. Подумаешь, всего то и нужно быстренько преодолеть расстояние в пару лестничных пролетов. Сердце гулко забухало. Фантазия уже рисовала в мозгу, как на втором этаже меня поджидают василискины подпевалы, как они окружают меня и тащат снова в толчок, и там…

– Ну, ты вообще бесстрашная, Снежинка, – Тимофей хватает меня за руку и тянет внутрь, а у меня от неожиданности и страха чуть сердце в пятки не ушло.

И страх не отпускает, в горле комом встал, и сказать ничего не могу, только рот открыла в возмущении, и закрыть не получается, будто в челюсти что-то заклинило.

– Снежинка, ты на удивление молчаливая.

Слышу усмешку в голосе парня и со всей силы, что осталась в руках, толкаю его локтем в бок. Он хватается за место удара и отпускает мою руку.

– Ты придурок, Тимофей, – наконец-то мой голос возвращается, и я теперь могу говорить, – я чуть заикой не осталась.

Отворачиваюсь от него и иду к лестнице, а у самой внутри тепло разливается. Пришел, а я от себя все мысли о нем гнала, подумать боялась о нашей встрече. Остановилась от того, что не почувствовала его присутствия рядом. Резко на пятках поворачиваюсь и понимаю, что сделала что-то не то. Тимофей стоит в том же положении, в каком я его оставила. Будто ужаленная в попу пчелой, я метнулась к парню обратно и села перед ним на корточки.

– Тимофей, что с тобой? – пытаюсь заглянуть ему в лицо.

Черт, что же такое?

Трогаю Тимофея за плечо. Тут же его молниеносное движение, и я оказываюсь прижата к парню.

– Отпусти, – выдыхаю я ему в шею и просовываю ладони между нами, кладу на грудь Тимофею и упираюсь в нее.

– Не могу, Снежинка, – он склоняет голову и прижимается к моим губам.

***

Я знала, какой эффект производят на меня губы Тимофея, но то, что происходило со мной сейчас, было чем-то невообразимым. Эти чувства разрывали меня на тысячи кусков, заставляя терять способность думать и размышлять здраво. Но самое странное, Тимофей будто знал, что во мне происходит, поэтому не торопился, не настаивал на поцелуе, его губы просто касались моих. Он предоставлял мне выбор, и здесь я почувствовала, что, если оттолкну, проявлю сопротивление, то парень отступит, отпустит меня.

И то, что я сделала дальше, стало даже для меня открытием. Я просто подняла руки по его груди вверх и обняла за шею, сама прижалась к его губам сильнее, дав парню зеленый свет. Он теперь уже настойчиво смял мои губы в жадном поцелуе, и я зажмурила глаза от захлестнувших меня чувств. Анализировать в этот момент что-либо не хотелось то ли от пережитого, то ли от того, что я очень ждала нашей встречи. Отпустив тормоза, я полностью поддалась искушению и утонула в объятиях Тимофея. Жар и возбуждение будоражили кровь, и голова кружилась так сильно, что казалось, вот-вот упаду в обморок.

Тимофей поднимает руки и запускает пальцы в мои волосы, отрывается от губ и заглядывает мне в глаза. Я тону в его черных омутах, забывая обо всем.

«Разве так можно? – спрашиваю сама себя. – Вот так раствориться в человеке…»

Только через несколько мгновений до меня доходит его голос с хрипотцой.

– Прости…

Я непонимающе поднимаю брови, а он прижимается к моему лбу.

– Прости, что не успел приехать, – и пропускает через пальцы теперь уже короткие обрезанные локоны.

У меня сердце подпрыгнуло к горлу, и я опять зажмурила глаза, останавливая слезы.

– Ты бы все равно ничего не смог сделать, – шепчу срывающимся голосом, – я сама виновата.

Парень сгребает меня в объятия и прижимает к себе так сильно, что у меня кости хрустят. Божечки! Откуда это все? Мне показалось, что меня сейчас вывернет от переполнивших мою грудь чувств, сердце готово было вырваться наружу и отплясывать самбу, да что угодно, только бы не замереть на месте и не выдавать себя.

– Я тебе клянусь, что больше они тебя не тронут.

Его губы касаются моей макушки, и от этого невинного прикосновения меня наконец-то прорывает, слезы потоками хлынули из глаз, и я, будто сопливая истеричка, уже не могу остановиться.

– Господи, Яська…

Он гладит меня успокаивающе по голове, по спине, а меня пробивает крупный озноб. Трясусь вся, словно лысый пинчер, и захлебываюсь слезами.

– Я… я… я… – пытаюсь выдавить из себя хоть слово, чтобы объяснить ему, что это просто отходняк, что это пройдет через минут десять, но после нескольких попыток у меня так ничего и не выходит, приходится просто рыдать парню «в жилетку» и наслаждаться заботой, которая проскальзывает в каждом его слове в каждом движении рук.

***

– Понимаешь, – я сидела на широком подоконнике третьего этажа напротив нашего временного прибежища и от волнения качала ногами, искоса поглядывая на Тимофея, который стоял чуть поодаль, облокотившись на стену, и смотрел в ночь через стеклопакет пластикового окна, – это, конечно, не смертельно, и простить все можно, наверное, тем более, их неприязнь я прочувствовала с самого начала… – я запнулась на миг. – Но волосы… они для меня память о моей маме, – голос дрогнул, но я продолжила, потому что мне хотелось это сказать, хотелось, чтобы он знал об этом. Это моя тайна, и именно ему мне захотелось ее открыть. – Маме они очень нравились, и после того, как они с папой погибли, я так ни разу и не отрезала их, – я выдохнула последние слова, словно мне не хватает воздуха.

– Снежинка, – тут же откликнулся Тимофей.

Он повернул ко мне лицо, и этот взгляд… Он просто поглощает меня, заглядывает как будто в самую душу, выворачивая все, что там находится, наружу и не обращая внимания на мое сопротивление, с интересом рассматривает все, что оказалось перед ним. Я смотрю на парня так внимательно, что глаза начинают болеть от напряжения.

– С этим белобрысым у тебя что?

Вот такого поворота я точно не ожидала. У меня даже глоток воздуха застрял в горле.

– В смысле? – выдавила из себя.

– Ну, в прямом, Ясь, – ухмыляется Тимофей и скользящим движением оказывается рядом со мной, – он твой парень?

– Ну, как бы да, – смущаясь и заикаясь, отвечаю ему, а в голове проносятся все наши с Тимофеем поцелуи.

Щеки от смущения тут же вспыхивают румянцем.

– Теперь уже нет, – он кончиками пальцев поднимает мой подбородок, и в полутемном коридоре замечаю блеск в его глазах.

– В смысле? – вырывается у меня.

А Тимофей вместо ответа склоняется ко мне, и наши дыхания переплетаются, становятся одним на двоих. И этот завораживающий вихрь чувствительной близости закручивает в себя так быстро, что даже не успеваю осознать того, что отвечаю со всей страстью на его поцелуй и бессознательно уплываю в пьянящую эйфорию, название которой «Тимофей».

Глава 21

Двухнедельная сказка закончилась так быстро, что даже не верилось, что все это произошло со мной… С нами. Аккуратно поворачиваюсь на бок, улыбка растягивает губы. Тимофей лежит в миллиметрах от меня, я смотрю на парня и не могу налюбоваться его красотой. Длинные ресницы чуть подогнуты кверху – все девочки мечтают о таких – чуть подрагивают, видимо, парень во сне что-то видит. Кончики пальцев чешутся от того, что так и хочется дотронуться до этих ресниц, убедиться в том, что наощупь они такие же мягкие и бархатистые, как на вид. Я уже запомнила каждую родинку на его лице и шее, но стеснение так и не смогла побороть, чтобы вот так запросто прикоснуться к нему. Пока не могу.

– Лизни меня.

Меня застает врасплох его тихий шепот, и я, будто преступница, пойманная с поличным, дергаюсь от него и хочу увеличить пространство между нами, но парень не позволяет, кладет мне на талию руку и удерживает на месте.

– Чего? – непонимающее смотрю на него, но глаза Тимофея закрыты, только губы трогает озорная ухмылка.

– Лизни меня, Снежинка.

Теперь уже в голосе слышен смех, и он открывает глаза, расширенные зрачки практически полностью закрывают радужку, и я снова тону в их глубине.

– Ты так смотришь на меня, словно я карамелька на палочке, – он уже не сдерживает смех, – так вот я и предлагаю лизнуть себя. Уверен, на вкус тебе тоже не меньше конфетки понравлюсь.

– Ты придурок, Тимофей, – ладонью хлопаю его по руке и заливаюсь краской от кончиков пальцев ног, до корешков волос.

– Не уверен в этом.

Он двумя руками обхватывает меня и одним движением меняет нашу позу, теперь я нахожусь на нем, наши лица близко-близко друг к другу, и мне не остается ничего другого, кроме как выставить руки по обе стороны от его головы, чтобы чувствовать себя более-менее на расстоянии.

– Я просто смотрела, – начинаю оправдываться, – не хотела будить, думала, как удобнее встать.

– А я не хочу, чтобы ты уходила. Давай побудем здесь еще, пацаны все равно только к вечеру приедут, – парень проводит ладонями вдоль моей спины, и у меня на теле каждый волосок поднимается от этого действия.

– Может, тогда еще что-нибудь посмотрим? – предлагаю Тимофею и делаю попытку высвободиться из его рук.

– Ты хочешь меня усыпить своими фильмами? – его бровь взлетает вверх, отчего выражение лица становится совсем мальчишеским. – Мы и так с тобой столько всего пересмотрели, что мне кажется, я в жизни столько не пялился в экран.

И тут пришла моя очередь удивляться. Конечно, мы с Тимофеем за последние четырнадцать дней болтали обо всем, о чем только можно, но разве этого времени хватит, чтобы узнать человека от и до? Вот сейчас и понимаю, что нам предстоит еще многое узнать друг о друге.

– Ну, знаешь, – отвечаю ему, – даже у нас в детдоме было достаточно времени, чтобы смотреть телевизор.

Он хмыкает, и его захват становится слабее, я пользуюсь моментом и соскальзываю с него, сажусь на краешек кровати и натягиваю обувь.

– А и не говорил, что у меня времени нет, Снежинка, – он запнулся на мгновение, окидывая меня странным взглядом. – Мне просто не с кем было смотреть.

Он подтягивает ноги и рывком садится на кровать чуть в стороне от меня. Так же обувает кроссовки.

– А как же… – я не успела произнести это страшное имя.

– Если ты собиралась сказать о Василисе, то лучше не надо, я не хочу разговаривать о ней. Мы с Васей друзья, – он встает с кровати, и я вижу по его лицу, что эта тема неприятна парню, поэтому больше ни слова не пророню.

– Василиса, скорее всего, тоже приедет завтра, но не факт, – он оглядывается на меня. – Будешь морожко?

Я отрицательно машу головой. Настроение резко падает до нуля, словно брошенный в глубокий колодец булыжник.

– Давай тогда посмотрим, что ты там еще хотела, – парень возвращается ко мне и садится рядом, но я уже ничего не хочу.

Наверное, нужно валить восвояси, снимать розовые очки, укладывать их в перламутровый футляр фантазий и засовывать подальше в укромное местечко.

– Снежинка, ты что?

– А что? – вскидываю брови, но даже сама слышу, как голос вибрирует от обиды.

Тимофей откидывается на стену и смотрит перед собой, я поглядываю на него искоса.

– Если ты хочешь, можем про нее поговорить, но лично я не горю желанием.

Его взгляд как будто застывает в пространстве, и мне эта перемена не нравится. И нет, я совсем не хочу про нее говорить.

– Нет, не хочу, – тут же пошла я на попятную.

– Васька мне сводная сестра, – говорит он одновременно со мной, и я застываю на месте.

– Нет, – вырывается у меня.

– Да, – спокойно отвечает Тимофей и, оттолкнувшись от стенки, опираясь локтями на колени, тормошит двумя руками волосы.

– Прости, мне надо выйти, – я вскакиваю с кровати и в несколько секунд оказываюсь у двери.

До конца не понимаю, что меня так удивило в его словах. Я же слышала однажды, что Василиса называла Тимофея братом, но на тот момент мне казалось, что это стеб. Дергаю дверную ручку, но дверь не поддается, только подняв голову, замечаю, что рука парня подпирает створку.

– Мне нужно, серьезно, – срывающимся голосом прошу его.

– Я тебя провожу, – говорит Тимофей и сам открывает дверь.

– Нет!

Я пулей выскакиваю из комнаты и бегу обходными путями в женский корпус. Не оглядываюсь, потому что и так знаю, что его сзади нет, потому что не чувствую его присутствие. По щекам текут крупными градинами слезы. Что со мной, не понимаю? Но где-то внутри разрастается ядовитой кляксой сомнение. Неужели я что-то сделала неправильно? Неужели… он с ней… И красной табличкой перед глазами замельтешил знак «СТОП». Дальше не думать, не углубляться. Ведь я ничего не знаю, а выдумывать себе дороже. Нужно просто успокоиться и все прояснить. Но это будет чуть попозже, когда смирюсь.

Сводная сестра. Пипец.

***

Всю ночь я просто тупо пропялилась в потолок. Глаз так и не смогла сомкнуть. В голове кружились разные мысли и о Тимофее, и о Димке, и о Верке. Я думала про всех. Про каждого понемногу, но получилось, что на это ушла вся ночь.

Димка… Грустный выдох сорвался с губ.

Этот парень до того, как мы приехали в интернат, казался мне идеальным мужчиной моей мечты. Красивый, добрый, заботливый. Хоть и немного ревнив, но это не так уж и страшно, ведь и я, как оказалось, не без греха, и, наверное, теперь могла в чем-то понять его и опровергнуть домыслы подруги в отношении парня. И я бы, наверное, так и продолжала корить себя за то, что окунулась с головой в этот водоворот чувств с Тимофеем, но поведение Димы мне подсказало, что не так уж он и дорожит мной. И все те «розовые замки и облачка над головой», что я нафантазировала, оказались пустыми мечтами, несоответствующими действительности. В какой-то миг я поняла, что благодаря Тимофею Димка проявил всю свою гнилую натуру и повернулся той стороной, которую тщательно пытался скрыть от меня все эти годы. Козел.

Зло поворочавшись на кровати, я сбила и без того скомканную постель в клубок. Верка тоже разочаровала страшно. Разве можно так относиться к своим близким? Неужели можно перечеркнуть всю нашу дружбу, что была пронесена через года, одним лишь коротким расставанием, которое будто самим чертом подкинуто нам в виде испытания? Я не могла забыть, я постоянно думала о ней, писала первая, звонила первая, только спустя время поняла, что началась игра в одни ворота, и я немного устала быть постоянным проигравшим в ней. Звонки прекратились, и подружка не спешила заполнить ту временнУю пустоту, которая образовалась между нами. Я отпустила ее, устала держать, да и вообще потеряла счет времени, когда открыла перед Тимофеем вход в свой мир. Верка для меня потерялась на задворках прошлого. Так быстро, что меня это пугало. Я казалась себе такой ветреной и ненадежной, что становилось тоскливо на душе. Мысли метнулись в прошлое, где осталось много разных воспоминаний, как светлых, так и не очень, но погружаться в них мне не хотелось, потому что, скорее всего, на ментальном уровне я чувствовала, что это все ушло, и теперь все будет иначе, назад ничего не вернешь.

Впереди сиял ярким неподдельным маяком Тимофей, без которого даже дышать было больно. Накрываю лицо подушкой, чтобы хоть как-то остудить загоревшиеся жаром щеки. Теперь я понимаю, как глупо поступила. И что я так взъерепенилась на Тимофея? Надо было поговорить.

«Завтра обязательно исправлю то, что натворила сегодня», – даю себе установку и закрываю глаза.

Будильник прозвенел так неожиданно скоро, что я даже не с первого раза сообразила, что звонит не мой телефон, а Нины. Опускаю с кровати руку на пол и шарю под по пыльной поверхности линолеума в поисках трубки.

– Почему так рано? Я ведь только заснула, – не найдя желаемого, прячусь под одеяло с головой.

– Вставай, Яська, времени уже много, ты опоздаешь на уроки.

Уроки? Я словно по мановению волшебной палочки встаю в стойку оловянного солдатика. Самый страшный день в моей жизни. Сегодня.

– Может, мне не идти? – хрипловатым спросонья голосом спрашиваю скорее сама себя, нежели соседок.

– Можешь и не идти, – пожимает плечами Люба, – но как потом нагонять будешь? Хотя сегодня вряд ли будет что-то полезное.

– Ага, если не считать самостоятельную по русскому, к которой мы готовились на каникулах, – подхватывает Нина.

Я перевожу на нее взгляд.

– Как «на каникулах»? А почему об этом не знала я?

– Ну, – протягивает девушка, при этом постукивая пальцем по подбородку, – может, потому что ты играла в «люблю» с самым знойным красавчиком старших классов?

Я кидаю на нее недовольный взгляд и отворачиваюсь. Да, так дело не пойдет. Придется идти. Медленно слезаю с кровати.

– Яська, если ты так будешь копаться, отправишься на уроки одна, – грубовато прикрикнула на меня Люба.

Я косо глянула на нее, но никак реагировать не стала. Схватив полотенце, быстро скрылась за дверью.

«Вот еще, чудачка», – хмыкнула про себя.

Голос повышает, ну, да ладно сейчас у меня не то настроение, да и есть дела поважнее. Ополоснув лицо и почистив зубы, я глянула мельком на свое отражение в зеркале. Н-да. Припухлость под глазами и чуть отекшее лицо никак не красили меня. Смазав мокрой ладошкой отражение, я пошла в комнату.

***

– Копуша, – проталкивает меня в класс Нина в тот момент, когда раздается звонок.

Я настолько отвыкла от шума за эти полторы недели каникул, что казалось, я оглохну от гвалта, который стоит вокруг. Я мельком оглядела всех, и сразу стало ясно, что все вернулись с каникул. На ком-то из ребят даже можно было разглядеть загар, это говорило о том, что ребята отдыхали в жарких странах. Я тяжко вздохнула и отправилась на свое место. Возможно, мне в следующей жизни повезет, и у меня тоже будут богатые родители, только желательно без всяких заскоков. Я оглянулась быстро по сторонам, но ни Тимофея, ни Лени не увидела, как и обычно, моя парта пустовала. Леня всегда задерживался и приходил после звонка минут через пять-десять. Но после последних событий, которые ему, как и мне, известны, я вообще не хотела бы его видеть.

Плюхаюсь на стул и лезу в рюкзак, чтобы достать тетрадку и ручку.

– О, никого, – громкий хлопок и знакомый голос заставили сердце вздрогнуть в груди и застучать быстрее.

Медленно поворачиваю голову и натыкаюсь взглядом на Тимофея. Он смотрит только на меня, и в классе неожиданно так тихо стало, что я даже слышу свое прерывистое дыхание. Дурочка, зачем я вчера это сделала? Зачем сбежала от него? Сейчас чувствую себя, как законченная идиотка.

– Всем салют! – разрывает повисшее молчание Леня, и класс, словно выходя из замедленных кадров съемки, мгновенно оживает и приходит в движение.

– Привет, – Тимофей садится рядом со мной, а я на короткий момент забываю, как дышать.

Неужели так будет происходить всегда? От того, что в горле пересохло и язык приклеился к небу, сказать ничего не могу, просто киваю ему.

– Снежинка, ты что, обиделась на меня? – говорит он так тихо, чтобы только я это слышала.

Я отрицательно машу головой, а у самой глаза разбегаются в разные стороны, хочу охватить взглядом всех и понять, кто-нибудь знает о нас с Тимофеем, или нет? Но у меня ничего не выходит, потому что мой взгляд приковывается к шее парня и больше не двигается с места, замерев на синей выпуклой вене, которая тугим узелком выделяется под кожей.

«Тук-тук-тук», – пульсирует кровь в этом месте, и я громко сглатываю. Черт. Резко отворачиваюсь к окну. Как стыдно-то. Он скорее всего слышал, потому что мне показалось, это было очень громко. Прямо сейчас готова провалиться под пол, чтобы быть дальше от него.

– Доброго утра, ребята!

Открывается дверь, и наконец-то заходит учитель, я облегченно вздыхаю и поворачиваюсь боком к парню. Я с ним обязательно поговорю на перемене, но сейчас я не могу совладать с собой, он так близко, так рядом, что хочется прикоснуться к нему, прижаться всем телом и целовать до умопомрачения. Бр-р-р-р… нужно сосредоточиться и оставить все эти мысли на потом. Сейчас идет урок. Урок.

Глава 22

– Тимофей, – слышу за спиной голос Снежинки.

Она пытается выдернуть руку, но твою мать, я слишком расстроен и зол, чтобы на это обращать внимание. Я и так еле высидел эти сорок пять минут. Тащу ее в подсобку. Надо объясниться. И это касается не только наших отношений, это касается всего и сразу. Об этом нужно было поговорить еще вчера, но я и так дал ей возможность, чтобы она смогла осознать, как теперь все будет обстоять не только между нами, но и при взаимодействии с окружающим миром. А еще меня злило то, что я так и не нашел в себе сил пойти вчера за ней. Сам психанул, а это неправильно, так не пойдет.

Теперь я за девчонку несу ответственность, потому что прежде, чем что-то делать, надо сто пятьдесят раз подумать. А я не подумал. Не подумал о том, что самолично засунул Снежинку в террариум со змеями, хотя даже еще не обозначил наши с ней отношения, но я думаю об этом и так все уже знают, вряд ли это событие осталось незамеченным.

– Да прекрати, – с силой дергается девушка, и я ощутил, что тонкая кисть щелкнула.

– Ой!

Но жалобный писк не заставил остановиться. Я дернул ее на себя.

– Слушай, домовенок, потерпи еще пару минут, – зло кидаю ей, и она, как ни странно, перестает сопротивляться и даже пытается подстроиться под мой шаг.

– Да что происходит? Ты можешь объяснить, а не тянуть меня, как животину на убой? – возмущается она.

– Кого? – не сдерживаю смешок. – Ну, ты сказанула. Животину, ага.

– Ну, а как, Тимофей? Я тебе уже говорила про домовенка, повторю еще. Бесит, понял?

Уф, в ее голосе было столько негодования, что я даже подавился смехом своим.

– Снежинка, ну ты что? Опять собралась обидеться, что ли?

– Нет.

– Я не специально, просто все это вывалилось, как… – замолчал, подбирая правильное выражение, но в голову кроме «как куча дерьма» больше ничего не лезло. Поэтому просто решил сменить тему.

– Как прошла ночь?

Еще один поворот и вот она, заветная дверь. Толкаю ее с силой, и она практически без сопротивления открывается. Мы уже давно с пацанами здесь замок вывернули и защелку свою поставили.

– Что это? – голос Снежинки стал чуть хрипловатым, когда я не включая свет, закрыл за ее спиной дверь, и мы с ней остались в темноте.

– Хм, – протянул я специально, чтобы Снежинка поволновалась.

А она именно волновалась, потому что в тишине было слышно ее сбившееся дыхание, и у меня по коже побежали несильным покалыванием токовые импульсы. Что за гребаная реакция? Это, по ходу дела, не ей волноваться надо, а мне. Шарю по стене ладонью и, наконец-то найдя выключатель, включаю свет.

– Что за детский сад? – недовольно надув щечки, складывает руки на груди и зло смотрит на меня Снежинка.

– Детский сад – это ты.

Я отхожу от нее на несколько шагов до старенького стола,  присаживаюсь на краешек и тяну руки к Ясе, но она, видя мои телодвижения, делает шаг назад, увеличивая расстояния между нами.

– Снежинка, ты что ломаешься? Я же соскучился, и так всю ночь не видел тебя, думал о тебе, – делаю брови домиком и пытаюсь мило улыбнуться, знаю наверняка, что со стороны смотрится няшно, но видимо, не для Яси.

Она почему-то хмурит брови, и в ее глазах даже и намека нет на то, что весь этот разговор может свестись в какую-нибудь милую шутку.

– Тимофей, я хотела с тобой поговорить, но мне кажется, сейчас не самое подходящее время, – она на минуту замолкает. – Может, после уроков, все-таки первый день после каникул. И как ты понимаешь, мне не особо хотелось бы выслушивать в свой адрес нелесные отзывы от учителей.

Я внимательно смотрю на девушку, но она чужая совсем, как будто изменилась за одну ночь, превратившись в ледышку. В бездонных глазах пустота и отстраненность. Откуда такая разительная перемена, неужели из-за Васьки?

– Яся, что происходит? – отталкиваюсь от стола и подхожу к ней вплотную, но она напрягается вся и делает еще шаг от меня, вжимается в стену.

– Я сейчас не хочу говорить, – она исподлобья бросает на меня взгляд и тут же его прячет, глядя в сторону.

– Я не пойму, что я сделал не так? – внутри закипает безудержная ярость от непонимания происходящего. – Это что, все  из-за Василисы?

Слежу за мимикой девушки, и по тому, как она изменилось после моих слов, понимаю, что прав. Сцепляю пальцы на ее локте.

– Яся, не стоит закрываться от меня, – дергаю ее на себя, но девушка упирается мне  ладонями в грудь. Только когда это для меня было преградой? – Мне кажется, тебя это никак не смущало почти две недели, хм? – склоняюсь к ее лицу и, поджимая губы, заглядываю ей в глаза. – Или это какой-то гребаный отмаз, чтобы соскочить?

Вдруг неожиданно до меня доходит, с чем может быть связана перемена,  произошедшая со Снежинкой.

– Хах, – отпускаю ее, отходя назад, – конечно, как я сразу не догадался. Это все из-за Димчика, что ли? – кривлю в усмешке губы.

– Ты о чем? – вопросительно поднимает она брови и в глаза смотрит, но там ничего даже не колыхнулось.

– О том, Яся. Я что, на придурка тупоголового похож? Давай вали, пока есть возможность, – сажусь обратно на краешек стола и сжимаю пальцами столешницу с такой силой, что в суставах заболело.

– Ты серьезно? – смотрит на меня Снежинка, а у меня аж дыхание перехватывает на миг.

Твою мать, я еле сдерживаюсь, чтобы не выскочить из этой долбаной подсобки и не свернуть кому-нибудь шею, хотя не кому-нибудь, а одному белобрысому челу, который на данный момент как кость в горле стоит.

– Ну, а что, Яся, скажи, я не прав?

А про себя молюсь, чтобы я оказался не прав, и чтобы она все отрицала и желательно, чтобы при этом была очень искренна.

– А знаешь, что? – вдруг встала девушка в позу. – Пошел ты! Придурок!

Это было так неожиданно, что я даже не успел среагировать, а она вихрем вылетела из подсобки и громко хлопнула дверью.

– Реально придурок, – пришлось с ней согласиться, – мля, вот и поговорили.

Отталкиваюсь от стола и выхожу вслед за девушкой. Звонок разрывает и без того шумное пространство.

– Привет, дорогой братик, – слышу до мурашек задолбавший меня голос, поворачиваюсь к Ваське лицом, и меня коробит от увиденного. – Ну, вот теперь все и сложилось в небольшой корявый пазл, – она ухмыляется. – Ну, что, домовенок, нравится мой братишка?

Она крепко держит Снежинку за локоть, а та ошарашенно смотрит то на нее, то на меня. И вот теперь ее взгляд ожил, вот только в нем читается совсем не то, что мне хотелось увидеть, в нем плескается ужас.

– Отпусти девчонку, ты видишь, человек на урок торопится.

Я делаю шаг к Ваське, но она прицокивает языком и заводит руку, которой  держит Ясю, за спину, тем самым как будто прячет девушку от меня. Одновременно с этим вокруг Василисы замыкается круг из ее подружек.

– Нет, мой дорогой и горячо любимый Тимоша, нам придется поговорить с твоей… – она делает паузу и, оглядываясь на Ясю, оценивающе смотрит на нее, – шлюшкой по душам, как девочка с девочкой, правда, Белоснежка? – последний вопрос был адресован явно Снежинке.

– Бля, Василиса, не дуркуй и херней не страдай, отпусти девчонку, – толкаю Василису в сторону, и тут же мне в челюсть прилетает подача.

– Ты че, охерела совсем? – держусь за скулу и смотрю на «сестричку» ошарашенными глазами.

– Это ты охерел, урод, – он встает ко мне так близко, что опаляет своим дыханием мои губы, – я же тебе говорила, что никто кроме меня не будет с тобой.

Ее глаза метают молнии, и бешенная ярость, что горит внутри ярким пламенем, готова вырваться наружу. Я только открываю рот, чтобы сказать ей пару ласковых, когда она хватает меня за шею и впивается в губы, больно кусая.

– Дура, – пытаюсь отцепить ее, но она, как пиявка, присосалась так, что не отдерешь.

– Так, что тут происходит? – слышу голос Левы «царя зверей» позади всей этой собравшейся толпы, и его голос, как будто стальной кулак, выбивает дыхание из легких.

– Встряли, – улыбается мне в губы Василиса и с невинной улыбкой, которая в секунду искривила ее губы, поворачивается к мужчине лицом,

Сама она спиной прижимается ко мне, а я не могу оторвать взгляд от Снежинки, вот только та не смотрит на меня. Ее и без того бледная кожа превратилась в  совсем в прозрачную с сероватым оттенком.

Я убью это суку…

Хватаю  Василису и завожу ее руку за спину. С силой сжимаю.

– Так, все разошлись по учебным классам, а вы двое, – он смотрит на нас, – за мной.

– Приказ понят, сэр, выполняем, – Василиса даже от боли, которую я ей причинил, не поморщилась.

– Фролова, – глянул на нее «царь зверей», – не ерничай. Что застыли-то? – обратился он к замершим в недоумении девочкам.

И в этот момент Снежинка, молодец, не растерялась. Она выскользнула из замкнувшегося круга и быстрым шагом скрылась за углом коридора. При этом на меня так и не взглянула, но по ее ссутуленным плечам и так можно было понять, что сейчас с ней творится. Бля. Я от ярости и бессилия толкнул в спину Василису, от чего та ехидно хихикнула, посмотрела на меня и скривила губы в усмешке.

«Сука», – одними губами прошептал ей.

Льву Владимировичу повторять еще раз не пришлось, одного раза было достаточно, чтобы все рассосались по классам.

***

– Ну, давайте начнем, – потирает руки «царь зверей», закрывая за нашими спинами дверь кабинета.

Мужчина обходит нас по дуге, при этом я чувствую, как его тяжелая энергетика сдавливается невидимым лассо вокруг, и есть смутное ощущение, что он знает намного больше, чем может показаться на первый взгляд.

– А что случилось-то Лев, Владимирович, – включает дурочку Василиса, перетягивая первый выплеск агрессии зама по воспитательной работе на себя.

– Так, моя дорогая, я у вас и хотел поинтересоваться? – он вопросительно выгибает толстую бровь и усаживается в кожаное кресло, отделяясь от нас широкой столешницей рабочего стола. – Ну, про то, что вы девочку из детдома избили до полусмерти, мы это проехали, так мама твоя постаралась замять это дело, – говорит Василисе.

А смотрит на меня, и понятно почему – я уверен, он знает, что и мой отец приложил к этому руку, а точнее, не руку, а кошелек. Но почему он смотрит на меня сейчас? Ведь действительно, избиение мы проехали, а вот последнее яркое событие в раздевалке, когда девчонки побрили друг друга, скорее всего ему уже донесли.

– Тогда вообще не понимаю, зачем вы нас отрываете от уроков, – складывает в замок перед собой руки Василиса, – не хотелось бы пропускать занятий.

– А я посмотрю, ты вообще оборзевшая стала, Фролова, – мужчина ставит перед собой руки и складывает палец к пальцу в пирамидку.

– Я? – девушка выгибает бровь. –  Вы ошибаетесь, сэр, мне кажется, это вы забываетесь.

– Ты мне дерзишь? – вскакивает мужик из-за стола так неожиданно, что даже меня повело немного назад.

А Василисе хоть бы что. Я смотрю на нее и осознаю, что она реально отмороженная.

– Вы, Лев Владимирович, – она вздергивает подбородок, отчего кажется выше, и плечи расправляет. Это со стороны выглядит комично, потому что Лев тушуется на миг, видимо, не ожидая такого от Васьки, – если у вас есть претензии к нам, то вызовите родителей и с них спрашивайте, а если вам нечего сказать, то нам пора на урок, да, Тим?

Она поворачивается ко мне, и я вижу, как в ее зрачках отсвечиваются искрами озорные отблески от ламп. Она подмигивает мне, и я чуть отступаю в сторону. Ну, все, сейчас начнется выброс ядохимикатов изо рта Лёвы. Бля. Кидаю короткий взгляд на мужчину, а у него лицо будто проходит через лазерный принтер, в который заправлено лишь три цвета: серый, белый и красный. Когда его лицо приобрело оттенок последнего, я испугался за здоровье Лёвы. Мне показалось, что еще немного, и из ушей пойдет пар, а изо рта повалит пена.

– Ф-ф-фролова… – сквозь стиснутые зубы свистит он.

От этого скрипучего голоса, у меня засосало под ложечкой, а Василиса тем временем, не обращая никакого внимания на зама, подталкивает меня в бок к двери.

– Фролова! – рявкает Лёва так, что стены начинают трястись.

– О, Боже! – выдыхает Василиса, закатывая глаза, и поворачивается к мужчине лицом. – Да.

– Вы с братом что, в могилу решили меня свести перед уходом? – он выходит из-за стола и облокачивается на его край.

– Да, нет, с чего вы взяли? Я вообще только вернулась, не понимаю, о чем вы? Тимофей, – она поворачивает голову ко мне, и при этом ее голос пропитан иронией, – ты что тут, без меня развлекался?

Твою мать, вот эта ее безумная игра в дурака всегда вызывала во мне восхищение. Беспринципной во всех отношениях Ваське всегда было плевать на окружающих, она никогда не соблюдала субординацию. Пренебрежение и предвзятость ко всему и ко всем одновременно и бесили, и завлекали. Те, кто не знал ее лично, могли призадуматься о том, кто эта девчонка, раз может себе позволить разговаривать так фамильярно с людьми намного старшего возраста.

– Нет, – отворачиваюсь от нее.

Хотелось бы побыстрее закончить весь этот фарс и свалить отсюда.

– Ну, вот и братишка мой не при делах, Лев Владимирович, – она снова обращает свой взгляд на мужчину. – Возможно вы с кем-то нас путаете?!

– Так, – Лёва падает обратно в кресло, – идите отсюда, но помните, что мы еще не закончили. Я точно знаю, что в том, что сейчас происходит, замешана ваша семейка, – он показывает на нас пальцем, а потом смыкает большой и указательный в объединяющем жесте.

– Пф-ф, Лев Владимирович, а вы еще говорите про воспитание, – фыркает девушка, а сама цепляет меня под локоть и тащит к выходу.

– Я за вами наблюдаю, – напоследок кидает мужчина, и Василиса меня в буквальном смысле этого слова выталкивает за дверь.

– Не слышу «спасибо», Тимош.

Она опирается плечом на стену, а моя замедленная реакция на происходящее вдруг догоняет время, и злость потоком сносит все адекватные чувства. Молниеносно припечатываю девушку за шею к стене.

– Что, хочешь показать силу? – зло шипит она. – И так понятно, что ты сильнее, Тимоша, вот только твоя сила сейчас играет против тебя.

– Заткнись, Вася, – севшим от переизбытка чувств голосом шиплю на девушку.

– А я не хочу молчать, понимаешь? – она собирает в кулаки футболку у меня на груди и прижимается ближе. – И не буду, и пусть эта сука белобрысая к тебе и на пушечный выстрел не подходит, – она прижимается тесно и хрипит мне в лицо, обдавая меня мятным дыханием.

– Это не тебе решать, – руки так и чешутся ей по макушке треснуть.

– Ошибаешься, мой милый, – она отпускает ткань футболки на моей груди, и ее руки, словно плети, овивают меня за талию, – ты только мой, а об этой нищебродке и думать забудь, пусть со своими выродками тусуется в своем захолустье.

– Заткнись.

В ушах от ее слов зазвенело, и я понял, что еще секунда, и не сдержусь. Отталкиваю от себя девчонку, и она с глухим звуком удара впечатывается в стену. Разворачиваюсь на пятках и хочу уйти, но Василиса впивается в запястье тонкими пальцами.

– Я предупредила тебя, Тимофей, – шипит она мне в затылок, – только попробуй к ней приблизиться, и она сдохнет.

Я стряхиваю ее руку и, сжимая пальцы в кулак, прячу их в карман.

– Бредишь опять? – поворачиваюсь к ней лицом.

– А ты хочешь убедиться? – фыркает она, и по ее взгляду, которым она смотрит на меня, понимаю, что нет.

– Только попробуй сделать хоть одно резкое движение в сторону Есении, и…

– Есении? – она вздергивает бровь. – Ты уже зовешь ее по имени? Неужели все зашло так далеко?

– Господи, Вася, заткнись. Дурку не гони.

Нас отвлекает шебаршение за дверью. Бросаю короткий взгляд на девушку и, не дожидаясь новых выпадов с ее стороны, покидаю коридор, направляясь в сторону класса. Нужно поговорить со Снежинкой.

Глава 23

Мне показалось, что прошла куча времени, прежде чем я вышла из кабинки туалета. А точнее сказать, выползла. Я еле добежала до этажа, удерживая в желудке тот страх, что сковал меня в коридоре после того, как я вышла из этой гребаной кладовки.

– Ну, вот и встретились вновь, домовенок, – голос красавицы ввел меня в ступор, и именно в тот момент я поняла, что меня спасет только чудо.

– Я слышала, ты тут вовсю наших мальчишек окучиваешь? – девушка окинула мня оценивающим взглядом. – А знаешь, тебе идет короткая стрижка.

Пухлые губы изгибает презрительная усмешка, и меня всю как будто потоком гнилой воды из болота обдает. В этот момент чувствую себя головастиком в высыхающей луже.

– Ага, и тебе не болеть, – прикусываю с внутренней стороны щеку.

Яся, это что только что было? Тебе жить, видимо, надоело?

– О, как? – удивленно вскидывает идеально ровные брови Василиса. – Она опять заговорила. Наступаешь на грабли дважды?

Ее рука, словно гадюка, броском проносится перед глазами, и вот она уже сжимает мне челюсть. Тут же вокруг нас плотным кольцом встают девчонки. Я вижу только тех, что стоят непосредственно передо мной и сбоку. Светка. Она смотрит на меня зло, и я не понимаю, за что. Что я ей сделала?

Мгновение, и обстановка меняется. Воздух как будто наэлектризованным становится, и этот ток идет с той стороны, где слышу щелчок закрывающейся двери подсобки.

Василиса мигом отпускает мою челюсть и…

– Привет, дорогой братик, – в голосе столько сарказма и издевки, что от этого тона хочется сбежать и спрятаться, настолько отвратным он кажется.

Я смотрю на Тимофея поверх всех голов и не могу взгляд оторвать. Братик, конечно же, братик, из ее уст это звучит настолько пафосно и неправдоподобно, что я снова начинаю корить себя за то, что вчера сбежала от парня, даже не дав ему возможности высказаться. И вот всего только пять минут назад повторила ту же ошибку. Я смотрю на Тимофея и не слышу ничего. Такое ощущение, что мир замер, и время остановилось, но только не для Василисы.

И звук включается в тот момент, когда…

– Отпусти девчонку, ты видишь, человек на урок торопится? – голос Тимофея врывается так неожиданно. Он протягивает руку ко мне, но…

Василиса перехватывает мой локоть и подтягивает меня к себя вплотную, прицокивает языком.

– Нет, мой дорогой и горячо любимый Тимоша, нам придется поговорить с твоей… – она делает паузу и снова смотрит на меня, – шлюшкой по душам, как девочка с девочкой, правда, Белоснежка?

Я от изумления открываю рот, и меня начинает трясти.

– Бля, Василиса, не дуркуй и херней не страдай, отпусти девчонку, – вступается за меня Тимофей и толкает Василису в сторону.

Но то, что произошло потом, повергло меня в немой шок. Василиса, недолго думая, выкидывает руку и бьет парня кулаком в челюсть.

– Ты че, охерела совсем? – Тимофей прикрывает челюсть рукой и ошарашенными глазами смотрит на Василису.

Я теряюсь в происходящем. Очень трудно уследить одновременно за всем.

– Это ты охерел, урод. Я же тебе говорила, что никто кроме меня не будет с тобой, – шипит Василиса, а я, застыв статуей, смотрю на них двоих и не знаю, что делать.

Я только открываю рот, чтобы вставить свои пять копеек, как девушка хватает Тимофея за шею и впивается ему в губы. Аут. Это прямой нокдаун.

– Так, что тут происходит?

Я не сразу осознала, что этот голос принадлежит взрослому мужчине. Оборачиваюсь к нему, и до меня доходит, что вот оно, то чудо, о котором я просила, и которое меня спасло.

Долго не думаю. Расталкиваю девчонок локтями и как раз вовремя, потому что Лев Владимирович, как и полагается заму по воспитательной работе, сразу разгоняет нас по классам. Я разворачиваюсь и убегаю в сторону кабинета так быстро, что даже оглянуться не успеваю, как оказываюсь на третьем этаже. Побежала прямиком в туалет, потому что тошнота подкатила к горлу.

И вот спустя пятнадцать минут выползаю из кабинки. Божечки, почему же так плохо? Подхожу к раковине и опираюсь на края двумя ладонями.

– Это фиаско, брат, – смотрю на себя в зеркало. – Почему тебе так не везет, а, девчонка?

Извечный вопрос, на который, к сожалению, очень трудно найти ответ.

– Что в тебе не так? – провожу пальцем по отражению.

Этот поцелуй между Василисой и Тимофеем меня никак не задел. Ведь и так понятно, что это все наиграно и далеко от правды, но отчасти девчонка права. Понятно, что мое поведение вызывает в них неправильное видение ситуации. Черт. Правила везде свои, но и одновременно похожи. Новичков никто не любит и, конечно же, никто не готов делиться тем, что само ускользает из рук. Я понимаю Василису. Понимаю, как ей трудно отказаться от Тимофея, но они должны это решить между собой и не впутывать меня в эти разногласия. Я не хочу быть куклой для битья. Да и в своих проблемах хотелось бы разобраться. Боже, почему так тяжело? Когда уже уедем отсюда?

Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности зеркала, и снова тошнота подкатывает к горлу. Стоило только представить тот день, когда придется расстаться с Тимофеем, в груди защемила тоска. Ощутимый удар ладонью в область грудной клетки, и кислород прорывается в легкие. Странно, даже не почувствовала, как перестала дышать. Все, Есения, остановись, прекрати. Ведь ты еще никуда не уехала, и еще нужно дожить и попробовать остаться в целости и сохранности до того момента, как придется покинуть эти стены.

Приоткрываю дверь туалета и оглядываюсь по сторонам. Фух, никого. Мелкими перебежками добираюсь до комнаты и, не задумываясь ни на секунду о том, стоит идти на урок или остаться в безопасном помещении, выбираю второе. Захожу в комнату и закрываю дверь на замок.

До самого вечера нарезала круги по комнате, как загнанный в ловушку зверь. Два раза кто-то приходил, и я замирала как испуганный мышонок, и даже не дышала в тот момент, когда в дверь барабанили. Хотелось еще при этом залезть в шкаф, ну, или спрятаться за шкаф хотя бы, но я неподвижно стояла на том месте, где меня заставал этот звук, боясь даже незаметным шевелением выдать свое пребывание в комнате. А еще порадовалась за свою дальновидность из-за того, что поставила на беззвучный режим телефон. Потому что, как только стихали звуки, сразу светился экран телефона, и на заставке появлялось фото Тимофея. Я тогда прятала телефон под подушку и просто тупо стояла и смотрела в окно. Осознание того, что нужно поговорить с Тимофеем, не покидало меня, но вот сделать этот шаг я не могла. Не могла пересилить себя. Внутренне как будто барьер перед собой выстроила. И сердце от этого медленнее биться начинало, и мозг будто в анабиоз впадал, не соглашаясь с моими поступками. Я сейчас слишком много думала, много анализировала, и все потому, что эта ситуация с Василисой меня очень пугала. И я впадала в отчаяние. Ведь сердце просило другого, но из-за страха я не могла пойти у него на поводу, слишком все было неоднозначно. Возможно, где-то внутри я не сомневалась в том, что Тимофей сможет защитить меня.

«Боже, – провожу рукой по лицу, – что за бред».

Я так раздула в голове образ Василисы, что мне кажется, будто она на монстра какого-то непобедимого похожа.

Падаю на кровать и утыкаюсь в подушку лицом. Достаю из-под нее телефон и набираю заветный номер.

– Привет, – произношу осипшим голосом.

– Ага, давно не виделись, – голос пронизан иронией.

– Как будто вечность.

– Ты где?

– В комнате.

– Я приходил.

– Знаю.

– Черт, Снежинка, я, конечно, все понимаю, но знаешь, я тоже не мальчик на побегушках.

– Я знаю.

– Мне этого мало.

– Прости.

– Я тебя буду ждать в столовой, – секундное молчание в трубку. – Одна не ходи.

– Хорошо.

– Я скажу, чтобы девчонки принесли твой рюкзак. Или мне его забрать самому?

– Отдай девчонкам.

– Хорошо, – и отключился.

Короткие гудки в динамике, будто острые иглы, протыкают барабанные перепонки. Черт, что я делаю? Зачем так поступаю с собой?

– Скучаю и люблю тебя, – говорю коротким гудкам и нажимаю отбой.

Чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество и скоротать время ожидания, захожу в любимый ВК, и меня будто накрывает, как только вижу в новостной ленте видео со знакомыми лицами. Нажимаю на треугольник «воспроизвести» с замирающим сердцем. Громкая музыка разносится по пустой комнате, а я уже вся в экране, выхватываю все мелкие детали из этого ролика. Это видео снимается как будто скрытно, так, чтобы не видели этого те, кого снимают. Сука. У меня внутри все обрывается, и сердце пускается в бешеный галоп. Дима и Вера будто в пьяном угаре, не обращая ни на кого внимания, самозабвенно целуются и одновременно кружатся в танце. Я не могла поверить в это с первого раза, не могла и все.

Я пересмотрела видео несколько десятков раз, прежде чем до меня дошел его смысл. И кровать подо мной превратилась в топкое болото обмана и лжи. Внутри будто грязно-зеленой жижей покрылись все те воспоминания о нашей светлой дружбе с Верой, и то же самое произошло с воспоминаниями о Диме. По мне как будто танком проехали, но не до конца раздавили, словно специально оставили верхнюю часть тела, где сердце отбивает неровные ритмы в груди. Я пыталась переживать, но у меня не получилось совсем. Меня затопили ненависть и обида к этим двум самым близким мне людям. Презрение вскипело внутри, отравляя все, что было в душе. Я откидываю телефон на пол и поворачиваюсь на спину. Мне кажется, теперь я четко могу понять значение слова «апокалипсис». Ведь именно его сейчас напоминает все то, что происходит у меня внутри.

Глава 24

Я передвигала ногами, не чувствуя их. Меня все никак не отпускало. Перед глазами мелькали кадры вечеринки и Верка, целующаяся с Димой. До сих пор в голове стоял вопрос, зачем они это сделали? Зачем это сделала Вера?

– Яся, не отставай, – мою ладонь поймала Нина и подтянула к себе, – меня Тимофей попросил, чтобы  я тебя ни на шаг не отпускала, – доверительным шепотом сообщила она, и я бы обязательно оценила его заботу обо мне, если бы не…

– А что случилось-то, я так и не поняла? – чуть замедляет Люба шаг и оборачивается на нас. – Почему Тимофей так запереживал? У вас что-то произошло, чего не знаем мы?

– Нет, – вру я девчонкам.

– Ясно, – она криво улыбается. – А почему с уроков ушла?

– Люб, да что ты к ней пристала-то? Ты что, не видишь, ей плохо. Ясь, тебе плохо? – она заглядывает мне в лицо.

– Ага, плохо, – я поднимаю взгляд на Нину.

– Что? – подруга прячет глаза, и я осознаю, что не только я видела эту запись.

– Да нет, все нормально, – отвожу взгляд, и мы продолжаем путь дальше.

– Ты видела это, да?

Нина практически приклеилась к моему боку, и мне почему-то показалось, что она не хочет, чтобы наш разговор коснулся ушей Любы, да и та, не особо желая слушать нас, оторвалась чуть вперед, погружаясь в нарастающий шум, который нас поглощал по мере приближения к столовой.

– Видела.

– Я, на самом деле, была в шоке, – зашептала мне в ухо Нина, – не ожидала такого от Веры и Димы, кто бы мог подумать.

Я иду молча, не поддерживаю разговор, да и что говорить, я сама еще нахожусь в шоке.

– Но, с другой стороны, вы же расстались…

И снова чувствую ее пронизывающий взгляд, прожигающий мне скулу, и молчит, главное, ждет, скорее всего, моей реакции.

– Это рано или поздно должно было случиться, – натянуто улыбаюсь. – Теперь им не нужно скрывать ничего.

– Ой, да ты права, – тут же подхватывает мои слова Нина.

А я вдруг осознаю, что это естественный процесс, и в этом нет нисколечко предательства. Хотя ситуация настолько многогранна, и хотелось бы кого-то оправдать или понять, но нужно быть всегда честной хотя бы перед собой. Самолюбие задето настолько сильно, что никакого понимания к ребятам я проявлять не хочу. И уж если на то пошло, именно Верка могла бы мне признаться в том, что Дима ей нравится.

– А ты слышала, что там произошло с подружками Василисы? – быстренько переключается Нина на другую тему.

Я отрицательно качаю головой, и хоть мне эта тема очень интересна, я до сих пор нахожусь еще в том, что меня так ранило.

– Ой, ты бы видела, – хихикает она себе в кулак, – даже не могу до сих про это нормально говорить.

Я кидаю на Нину косой взгляд. Интересно, что же она смогла увидеть такого, что мне не удалось, когда эти же самые «подружки Васи» хотели разборки со мной устроить.

– Ну? – тон чуть грубоват, но мне уже настолько надоело скрывать за маской дружелюбия свои чувства, что больше не хочу контролировать их поток, рвущийся негативом наружу.

– Что ты не в настроении сегодня?

– Все нормально, Нина, – стараюсь сдержать дребезжащие нотки в голосе. – Так что там с этими-то? – переключаю ее внимание в нужное направление.

– Ой…

Она снова хихикает, а я ей сейчас завидую откровенно. Ну, вот как можно быть такое легкой и непосредственной? Покажи пальчик, и она тут же будет смеяться. Хотела бы и я иметь подобный переключатель внутри, но увы, у меня его нет, и если есть проблема, значит она есть, и я буду ее переживать и копать до тех пор, пока не прочувствую полностью.

– Все-таки хорошо, что мы не учимся в одном классе с ними, а то бы пришлось очки солнцезащитные носить для того, чтобы эти курвы не видели, как на них все пялятся.

– Да, что такое, Нина, давай уже к делу, – не сдерживаюсь я от того, что изо рта соседки по комнате не прекращает извергаться поток пустых слов.

Вся эта информация для меня лишняя и ненужная, я вообще про этих сучек слышать ничего не хотела бы, но любопытство раздирает внутри.

– Блин, Ясь, я не могу без предыстории рассказывать, и если у тебя нет настроения меня слушать, так и скажи, – она обиженно надула губки. – И вообще, я, может, просто хочу тебя отвлечь. Вот.

Она скрещивает руки на груди и делает попытку ускорить шаг, но я шумно выдыхаю, коря себя за несдержанность,  обнимаю девчонку за шею притягиваю к себе.

– Нинусь, ну, прости, у меня правда тяжелый день, сама пойми, не каждый же день тебя подружки лучшие обманывают? – вздергиваю брови вопросительным домиком. – А тут еще двойная подстава, а? Как я, по-твоему, должна себя чувствовать?

– Ясь, ну, вы же с Димкой вроде бы как расстались? – девчонка от моего признания в секунду оттаивает и уже доверительно жмется ближе.

В этот момент мы переступаем порог столовой, в которой по обыкновению очень шумно, так как самый «час пик».

– Ну, и что из этого? Он даже не соизволил со мной поговорить, – говорю ей в ухо громким шепотом, оглядываясь по сторонам.

Зачем? Я сама не поняла, то ли проверить, что нас никто не слышит, то ли для того, чтобы убедиться, что Тимофей здесь, а может, и Дима, которому очень хотелось заехать по красивой физиономии и желательно между глаз. Спустить пар, так сказать, или, возможно, выплеснуть обиду.

Быстрый осмотр толпы ни к чему не привел, я, конечно же, в этой суматохе никого не разглядела. Ну, кроме спины Любы, которая была перед моим носом. Девушка активно работала локтями, расталкивая толпу подростков.

– Люба, мы за тобой, – прокомментировала ее действия Нина и подтолкнула меня в спину.

Уже через минут пять мы добрались до конца очереди, и Нина опять приклеилась к моему уху.

– Знаешь, что болтают? Что твой Тима побрил Риту и Свету на лысо из-за того, что они отрезали тебе волосы.

– ЧТО? – я не могла поверить в услышанное. – Ты бредишь? – стучу пальцем по виску, но замечаю, как взгляд Нины меняется, и…

– Нет, нет, Нина, не ты, а тот, кто распускает эти слухи. Мне Тимофей ничего подобного не рассказывал.

Черт, черт! Я прикусила язык. Зачем столько болтаю лишнего?

– Ну, знаешь, – голос Нины становится еще на тон ниже, – было бы странно, если бы парень этим козырял.

Она смотрит на меня очень внимательным взглядом, вкладывая в него определенный смысл, и я понимаю, что она в какой-то степени права, понимаю, что она этим хочет сказать.

– И что теперь? – спрашиваю у девчонки, но она пожимает плечами.

Вокруг нас толпа пришла в движение, и по ней прошелестел возбужденный шепот. В один миг наше внимание было полностью переключено в том направлении, откуда пошло это волнение.

Боже… Натягиваю капюшон на лоб ниже, какой-то нереально идиотский смех рвется наружу, потому как эта сцена ну уж очень напоминает кадры из американского фильма, где самая популярная девочка со свитой своих подружек заходит в любое помещение, наполненное людьми. Василиса, окруженная своими подружками, словно местная звезда, заходит в столовую, и сразу вокруг нее образуется ажиотаж. Вот только есть одно неприятное «но», все сразу стали оглядываться на нас, а точнее, на меня, хотя до этого я точно видела, что на меня даже и взгляда косого никто не бросил, как будто и нет нас вовсе. А здесь, словно шакалы, почувствовав скорое пролитие свежей крови, начали выискивать определенную жертву. Передернув плечами, я, стараясь не обращать ни на кого внимания и также привлекать как можно меньше внимания к себе, продолжила двигаться в очереди следом за девчонками.

Минуты тянулись бесконечно долго при том, что воздух завибрировал от накалившейся интриги мгновенно. Я чувствовала его давление всем существом. И уже когда наконец-то подошла моя очередь, я вытерла виски спущенным на кисть рукавом, потому что поняла, что у меня проступили капельки пота от напряжения.

Много еды на поднос не набирала. Поняла, что вряд ли вообще хоть что-то смогу съесть, когда на меня будут пялиться все. Девочки терпеливо ждали в сторонке, и когда я уже отошла от раздачи, подтолкнули к самому дальнему не занятому столику. Я шла за ними, не поднимая глаз, при этом ощущая на себе давящее всеобщее внимание.

Черт, зачем я вообще спустилась? Нужно было попросить, чтобы девочки в комнату еды принесли. Почему моя интуиция совсем перестала работать? Плохо, очень плохо. Громкие перешептывания лишь только подливали масло в огонь, и теперь мое тело горело от этих сплетен, что вились вокруг меня колючим шиповником, затягивая все сильнее и сильнее в свои «объятия».

«Божечка, помоги мне, пожалуйста. Я так хочу уехать отсюда!» – взмолилась я.

Терпения все это переживать больше не было никакого. Страх, тревога, отчаяние – все скопилось внутри, и я была уверена, что, если надавить морально еще чуточку, я разорвусь на куски.

Чтобы хоть как-то обезопасить себя от взглядов окружающих, за столик села спиной к толпе и постаралась отгородиться ото всех, выстроив вокруг себя воображаемый купол. Попыталась вслушиваться только в разговоры девочек.

– Завтра самостоятельная по химии, надо готовиться, – сказала Люба, глядя себе в тарелку.

– Точно, – вторила ей Нина, – а как вы думаете, когда уже отремонтируют отопление в детдоме?

Мы с Любой одновременно подняли головы и уставились на Нину.

– Ну, это точно вопрос не к нам, – хмыкнула Люба и снова принялась за изучение содержимого тарелки. – А с чего это ты вдруг вспомнила?

– Да, с девочкой созванивалась, она мне сказала, что слушок прошел, будто бы осталось только контрольное тестирование, и нас заберут отсюда.

Вот оно, это щемящее чувство тоски, оно не заставило себя долго ждать. Теперь точно ясно, что хоть здесь и говна много творится, но уезжать так скоро я не готова. Хотя… Украдкой бросаю взгляд по сторонам. Возможно, так даже будет лучше. Ведь поездки Тимофея домой никто не отменял, и мы с ним сможем видеться по выходным. А там и весенние каникулы подойдут, а потом… Я тяжело вздохнула. А потом выпускной, экзамены. Я четко осознала, что в это время вряд ли мы сможем так часто встречаться.

– О-о-о, – прорвался в мои раздумья загадочный голос Нины, и девочки дружно скучковались в середину стола, поставив посуду с едой вплотную друг к другу.

– Что? – не поняла я и хотела обернуться посмотреть, но Нина отрицательно замотала головой.

– Не надо, – проговорила она одними губами.

– Твою мать, – я напряглась так сильно, что даже мышцы шеи немного свело. Спиной чувствовала, как на нас надвигается буря, а точнее, на меня.

– Слушай, Яся, к нам идет Василиса, – зашептала Нина, кидая вороватые взгляды чуть выше мой головы. – Ты не дергайся понапрасну, вряд ли она что-то начнет чудить при таком количестве народу.

Я хотела перебить наивную девочку Нину и объяснить ей всю правду жизни, что таким, как Вася, нет ни преград, ни границ, для нее вообще не существует помех, и в этом я могла убедиться уже днем. Нет, сидеть я просто больше не могла, это странное чувство, что произойдет что-то нехорошее, в буквальном смысле покалывало мне пятую точку острыми иголками нетерпения.

А потом… Потом произошло все очень быстро. Я почему-то решила, что хочу встреть опасность лицом к лицу, и тупо сидеть – это не про меня. По крайней мере, именно сейчас так точно. Я резко вскакиваю со стула, и мой взгляд почему-то замирает на выражениях лиц девчонок. Время прекратило в этот миг свой нормальный бег, все мгновенно замедлилось и стало настолько вязким, что в реальность происходящего стало трудно поверить.

В глазах Нины эмоции меняются так быстро, что я боюсь их осознать, потому как изначально зародившееся любопытство перерождается в откровенный ужас. У нее даже рот искривился в попытке издать громкий звук, девушка подскочила вслед за мной со стула, только шарахнулась в противоположную сторону от меня, а в этот момент Люба так и продолжала сидеть на месте, только вот в глазах ее тоже плескался ужас, и она в попытке от чего-то увернуться просто оттолкнулась от стола и полетела, размахивая руками, навзничь. Я в этот момент разворачиваюсь всем корпусом к невидимой до этого момента опасности, и единственное, что успеваю сделать, так это опереться руками о столешницу, чтобы не свалиться от той картины, которая предстала перед моими глазами.

– А-а-а-а! – раздается с двух сторон душераздирающий крик, и мне от него хочется заткнуть уши.

Взгляд прикован к Тимофею и к его лицу, которое искаженно гримасой боли.

– Тимофей, Тимофей… – слышу сквозь шум толпы взволнованный голос Василисы. – Ти-ма, зачем?! – уже кричит она, и только тут я поднимаю на нее взгляд.

– Сука, – вгрызается в меня стон  Тимофея и парень прямо передо мной падает на колени.

Я в шоке смотрю на всю картину и осознаю, что до моего мозга картинка увиденная глазами  доходит не сразу, потому что я никак не реагирую на происходящее. А тем временем события просто волной цунами сносят все границы действительности.

Тело Тимофея начинает изгибаться в неестественных для нашего восприятия позах. Я с открытом ртом наблюдаю за тем, как он сдирает с себя футболку, края которой почему то окрашены красным цветом и напоминают белые гребешки волн. Я делаю рваный вдох и обвожу взглядом его плечи на которых бурлит мелкими пузырями кожа и в глазах отчего—то становится мутно.

– Тимочка! – кричит Василиса и словно повторяя действия Тимофея падает рядом с ним на колени, помогает стащит футболку. Парень пытается то ли оттолкнуть ее, то ли наоборот просить о помощи я не слышу, только вижу раскрывающийся в немой мольбе рот, – прости, прости! – тараторит девушка цепляясь за руки Тимофея, и я зачем то обращаю внимание на стеклянную колбу из лаборантской, которую девушка задела и та звеня покатилась прочь по полу.

Толпа пришла в движения и я словно повинуясь общей панике тоже отошла от этой парочки чуть дальше. Твою мать, почему я не могу пошевелиться? Почему Василиса сейчас рядом с Тимофеем,  а не я? Мой взгляд снова возвращается к ребятам и … черт, зачем я только сдвинулась со своего места? Теперь я понимала почему так корчится Тимофей. На его спине и места живого не осталась сплошная открытая рана все продолжала пузыриться. Меня замутило. Тошнота подкатила к горлу слишком неожиданно. Я согнулась пополам и только благодаря, скорее всего тому, что не хрена не ела за целый день меня не вывернуло на изнанку.

– Скорую, вызывайте срочно скорую, – где—то позади окружившей рябят толпы, слышен женский голос и мне от этого становится чуточку легче. Значит скоро приедет помощь.

– Тварь, – я не успеваю сориентироваться и понять кому предназначены эти слов, когда меня кто—то жестко хватает за шиворот и отбрасывает в сторону. Я словно тюфяк отлетаю под ноги к стоящим в полукруге подросткам и сфокусировав взгляд наконец-то вижу обидчика. Это все та же Василиса, только вот голос ее изменился, превратившись в хриплый скрежещущий по нервам бас именно из—за этого я ее не узнала. Взгляд полон ненависти и безумия. Я только и успела что сесть на пятую точку и попятиться назад между ног ребят от наступающей на меня фурии, когда она одним рывком, схватив за ворот, подняла меня на ноги, мне по-настоящему стало страшно за свою жизнь.

– Это во всем ты виновата, ты, – брызжет она слюной прямо мне в лицо, а взглядом готова сжечь заживо, – это все тебе должно было достать, но не Тиме, – она замахивается свободной рукой и хлесткий удар наотмашь обжигает мне кожу на скуле.

– Ты, чокнутая! – взвизгнула я. – Отпусти сейчас же, – срывающимся на высокие ноты голосом прошу Василису и при этом прикладываю не мало усилий, чтобы вырваться из ее рук.

– Нет, – шипит она, – ты крыса бездомная, ненавижу.

Девушка отпускает воротник толстовки и тут же не давая мне ни секунды, чтобы прийти в себя вцепляется в волосы двумя руками начинает бить ногами. Я в полном недоумении и шоке, на несколько минут потерялась в пространстве. Но это мои проблемы и моя ошибка, потому как Василиса не останавливалась не на миг. Удар один за одним сыпались по тем частям тела до которых могла добраться девушка.

– Василиса, ты что творишь, отпусти быстро, – строгий мужской голос вклинился во всеобщей хаос звуков, вокруг нас.

– Отвали, – хрипит Василиса.

– Петр Александрович, вы что стоите помогите разнять их! – кричит мужчина в сторону и я уже чувствую, как Василису, начинают оттягивать от меня. Это все прекрасно, что подоспела подмога, но вот именно сейчас мне казалось, что девушка не просто сжала в кулак волосы, но и ногтями пытается содрать кожу с головы.

– Больно, отпусти, – хватаю я ее за запястья теперь могу себе это позволить, потому что ноги Василисы видимо кто—то держит, удары прекратились сыпаться беспорядочно. Я вжимаю ногти  в самые чувствительные места на запястьях  и давлю что есть силы.

– Василиса немедленно прекрати весь этот цирк, – голос женский незнакомый раздается у меня над головой, – ты совсем с головой не дружишь.

Прошла целая минута и наконец—то я свободна, отталкиваю девушку от себя и не удерживаясь на ногах снова падаю на попу.  Смотрю ошарашенным взглядом на Василису, которую держат три взрослых человека, но она при это не оставляет попытки вырваться из их тисков и смотрит на меня звериным взглядом. Паника толкает меня на необдуманный шаг. Бросаю украдкой взгляд в ту сторону, где лежал Тимофей, но его окружили люди и из—за их спин мне ничего не видно, но возможно это и к лучшему не уверена, что я смогла бы снова пережить это. Пячусь назад и ноги передо мной расступаются, я переворачиваюсь и встаю на ноги выбегаю из столовой в коридор.

– Есения, стоять! – слышу в спину голос, но меня подстегивает к побегу взгляд Василисы и разъеденная спина Тимофея, мне нужно в туалет, срочно.

Перед глазами мелькают коридорные лампочки. Я бегу так быстро, что уже через несколько минут начинаю задыхаться. Как то странно все это, я вроде даже до лестничного пролета не добралась, а уже так устала. Бум—бум—бум. Я останавливаюсь и сморю вперед, коридор становится невообразимо длинным и темным и лампочки, они все продолжают бежать. Бум—бум—бум. Дышать, надо не забывать дышать. Добраться бы до туалета и умыться, просто смыть с себя это гребаный вечер. Я продолжаю идти, только вот ноги отчего—то  заплетаются между собой и лампочки – эти чертовы лампочки так быстро мелькают перед глазами.

Бум—бу—м—бум. Пульс долбит в виски словно набат. Сжимаю ладонями голову, но это бум не прекращается и  начинает долбить в барабанные перепонки. Сжимаю веки. Что за черт, откуда это? Облокачиваюсь на холодную стену, нужна опора. Шарю по карманам штанов. Снова здорова, этого просто не может быть, снова забыла ингалятор. Отлепляюсь от стены и снова  немного отдышавшись идту. Я смогу, но вот мое сердце видимо не так уверенно в этом. Грудная клетка в долю секунд наполняется воздухом и мне трудно становится дышать от распирающего чувства наполненности. Долблю себя в кулаком в область сердце, но на окраине ускользающего сознания понимаю, что это бесполезно. В легких начинает гореть нестерпимо, я открываю в безрезультатной попытке схватить воздуха рот, но сделать вдох, мне так и не удается. Тьма накрывает так быстро, что уже проваливаясь в небытие, ощущаю, как больно бьюсь головой о плиточный пол. Теснота и страх заволакивают сознание в бесконечно темный тоннель.

Глава 25

Мне снилась Снежинка. Ее тихий смех ласкал слух, а голубые глаза, наполненные обожанием, грели душу. Я стоял чуть в стороне и смотрел, как моя девочка кружится посреди двора интерната, и на ее белоснежные длинные волосы ложатся пушистые снежинки, покрывая голову легким кружевом. Мои губы растянуты в улыбке, даже сквозь сон я чувствую, как улыбаюсь, наблюдая за девчонкой. Вдруг Снежинка останавливается, и ее взгляд становится очень серьезным и взволнованным, она внимательно разглядывает мое лицо, и вижу по шевелящимся губам, что говорит что-то, но я не могу ни разобрать, ни услышать этих слов, напрягаю слух, но все бесполезно, мы словно отгорожены друг от друга толстым стеклом. Яся начинает удаляться, и мне это совсем не нравится, потому что есть ощущение, что внутри с ее отдалением становится пусто и неуютно. Я машу ей руками и срываюсь с места, бегу за ней, но девушка поднимает вверх руки и хлопает в ладоши над головой. Снежный вихрь поднимает опавшие снежинки и закручивает их вокруг Яси. Последней взгляд голубых глаз наполнен тревогой, и это отчего-то смутило меня, посеяв в душе беспокойство. Я протягиваю руку в направлении девушки, но перед глазами вспыхивает яркий свет, и вот я уже сижу на густом ковре зеленой травы. Хнычу от того, что мои коленки разбиты в кровь.

– Ма-ма! – сквозь рыдания зову мать.

– Тимоша, милый, ну, как так? Надо быть чуточку аккуратнее, – слышу сзади женский голос, но отчего-то не поворачиваюсь, а продолжаю сидеть и гипнотизировать свои коленки.

– Вот.

Передо мною на колени садится мама. В одной руке перекись водорода, в другой – тюбик с зеленкой.

– Нет, – отрицательно качаю головой, – будет щипать.

– Всего-то чуточку, а ты должен терпеть, ты вон смотри какой у меня мужчина вырос, уже четыре года, – она улыбается своей самой милой и светлой улыбкой, которая будто освещает ее изнутри.

– Ма-ма, но будет же щипать, – протягиваю я, но уже сдался и сопротивляться не буду, это же мама, она сделает все, чтобы мне было не больно.

– Давай так, я мажу потихонечку зеленкой и сильно-сильно дую, хорошо?

– Да-а-а, – я облокачиваюсь на руки и закрываю глаза.

По спине прокатывается холодной ветерок, и вспыхивает мгновенная боль, а потом стихает, так как чувствую, что мама дует мне на ранки, и мне уже совсем ни капельки не больно. Вот только…

Пытаюсь передернуть плечами, которые сковывает что-то тугое и мне от этого так некомфортно.

***

– Мам, – слышу уже взрослый бас сквозь пелену пищащих звуков и открываю глаза.

– Вот и отлично, пришел в себя, – надо мной стоит доктор с планшетом-папкой в руках и что-то записывает на нем. – Время четырнадцать-десять, пациент пришел в себя. Поздравляю, Тимофей, операция прошла успешно.

Он чуть отходит в сторону, и я вижу за ним отца в белом халате и в медицинской шапке, с маской на лице. Вот ни хрена себе? Если бы не болела вся спина, я бы поржал с него. Наркоз отошел, и я теперь с полнотой ощущения реальности могу осознавать происходящее.

– Как я вам и говорил… – доктор вещает для нас обоих, потому что стоит в пол-оборота, и мне прекрасно видно его лицо. Хоть я и лежу на животе, но, скосив глаза, мне все же удается захватить его в свое обозрение. – Чтобы достичь наилучшего результата, придется сделать десяток операций по пересадке кожи.

– Я все понимаю, доктор, но…

– Никаких «но», Николай Николаевич, здесь мы сделали все, что было в наших силах, дальше либо столица, либо зарубежные клиники, которые я вам настоятельно рекомендую.

– Нет! – тут же вырвалось у меня.

– А с вами мы поговорим позднее, молодой человек, – чуть повышает он интонацию, – мы сейчас разговариваем о вашем будущем с вашим отцом.

Теперь все его внимание направлено на отца, а я прикусываю язык и уже точно про себя решаю, что никуда я не поеду. Я не смогу оставить здесь Ясю, тем более, если учесть то, что Ваську забрали всего лишь в дурку.

– Мы еще, конечно же, понаблюдаем за тем, как будет приживаться новая кожа, но этот процесс очень долгий, да и без надлежащего ухода и процедур на теле могут остаться страшные рубцы.

– Я понял, Лев Геннадиевич, – отвечает отец.

– Тогда я спокоен, – говорит доктор и, недолго думая, подходит ко мне проверяет показатели приборов и выходит за дверь.

В палате наступает гнетущее молчание. Каждый из нас думает о своем, ну, в моем случае, понятно, о чем думаю я сам, а вот мысли отца неясны и непонятны. Мог бы и вслух высказаться.

– Я позже переговорю с доктором и надеюсь, он посоветует хорошую клинику.

– Я не поеду.

«Повторяешься, Тим, надо аргументами задавить, а этим детским садом его навряд ли проберешь».

– Тимофей, давай, не будешь сейчас препираться. Все равно в ближайшие недели ты отсюда не выйдешь, – он подходит ко мне ближе и становится так, что я могу видеть его. – Доктор не просто так дает рекомендации. Ты даже не можешь представить, на что похожа твоя спина, и прежде, чем идти в откат, нужно посмотреть на это месиво, что у тебя здесь, – он кидает взгляд за мою голову.

– Мне все равно, – настаиваю на своем.

– Это ребячество, Тимофей, – он присаживается на стул передо мной. – А ты уверен, что эта девочка, которой ты «помог», захочет видеть тебя таким?

Чертов сукин сын, не думал, что он это скажет. Я и сам об этом пока не думал. Да и думать особо мне не давали, кололи постоянно снотворное.

– Я с тобой не хочу об этом разговаривать.

– Зато я хочу, – отец сверлит меня взглядом. – Мне просто важно знать, что это вообще за девица и откуда она взялась. Точнее, откуда она, я уже знаю, но вот насколько она тебе важна – для меня это вопрос, но… – он остановил рукой поток слов, готовый вырваться у меня изо рта, – по твоему поступку я могу, конечно, сделать выводы, хотя это можно списать и на нелепую случайность. Так что, Тимофей?

Я снова открыл рот, чтобы сказать этому родителю пару ласковых, но тут же его закрыл, слова будто вязкой смолой сковали мне челюсть.

– Так и будешь молчать? – он пододвигает стул ко мне вплотную. – Ты хоть понимаешь, что сейчас творится там, за стенами этой больницы?

Вау, а вот тут мне действительно стало интересно, и я вопросительно поднял бровь, точь-в-точь, как это сделал он пару минут назад.

– Взять бы ремень и отшлепать бы вас всех хорошенько, – отец в сердцах хлопнул себя ладонью по бедру и снова посмотрел на меня. – Но кому-то это уже не поможет. Ты знаешь, что подружек Василисы на днях ожидает суд?

Он смотрит мне в глаза, но я даже и виду не подал, что меня это хоть как-то шокирует, рано или поздно это все равно произошло бы.

– И если бы Эвелина не подсуетилась вовремя, то и Василиса бы тоже сидела с этими девочками на скамье подсудимых.

– Это было бы справедливо, – решил я вставить свои пять копеек.

Кто бы сомневался по поводу Эвелины. Сука, почему такая несправедливость? Хотя я знал, что именно так примерно и будет.

– Соглашусь с тобой только в том, что это все какая-то нелепая история, в которой ты играешь не последнюю роль.

– Пап, я, в принципе, везде и всегда играл не последнюю роль, если что!

Нахрен он начинает нести какую-то чушь? Не понимаю его, но подтекст разгадать не особо трудно: неужели хочет меня сюда приплести?

– Ты знаешь, откуда Василиса взяла кислоту?

– С какого хрена я это должен знать? – я начинаю закипать, от наступающей ярости прокатываются волной мелкие мурашки, покалывая кожу изнутри. – Пап, давай в следующий раз поговорим.

В горле клокочет, и хочется наорать на него, но я понимаю, что нельзя. Волноваться нельзя, ведь там швы и все такое, а то вдруг разойдутся еще.

– Ладно, ладно, успокойся, – капитулирует отец, отодвигает стул чуть дальше и сам отворачивается. – Если честно, я никак не ожидал, что Василиса может выкинуть такое, – он замолк, глядя в сторону монитора, на котором отражались показатели жизнедеятельности моего организма. – И знаешь, если бы не беременность Эвелины, я бы этого с рук ей не спустил, – горячо зашептал он, а у меня кровь к ушам прилила, и лицо загорелось.

– Что?

– То, что она вытворяла… я же не знал, а Эвелина мне этого не рассказывала. Это уже когда Василису принимали в лечебницу, Эвелина расписывала все «заслуги» дочки и выставляла ее как не совсем адекватного ребенка. Когда я услышал про все эти странности, я был в шоке, —минутное молчание. – И то, что из-за ее болезни могли пострадать люди, это недопустимая оплошность со стороны Эвелины – держать психически нездорового ребенка не изолировано от общества. Я крайне разочарован в Эвелине, даже не верится, что она могла так поступить. Просто как они не понимают, что возможно, если бы Василиса во время получила помощь, то вот этого, – он снова кивает мне на спину, – не произошло бы.

– Ну… – а дальше и сказать мне ему было нечего.

Конечно, сейчас легко и просто кидать камни в чужие огороды, но нужно и на свой посмотреть. Хотя что уже смотреть, теперь поздно, назад ничего не вернуть.

– Да уж, вырастила Эвелина дочку, – продолжал сокрушаться отец, а я просто приходил в неописуемый шок от того, что он дальше своего носа ни хрена не видит.

Понятно, что обвинить другого человека во всех невзгодах проще, нежели признать то, что в этом есть и твоя вина. Я хоть и терпеть не могу Эвелину, но и говорить, что только она виновата в том, что Василиса выросла безбашенной и эгоистичной сучкой, не могу, так как глаза-то у меня есть, и я прекрасно помню наше взросление. Да любая выходка Василисе всегда сходила с рук. Кстати, как и мне, что уж скрывать. То ли это из того, что они чувствовали все-таки свою вину в том, что заперли нас в стены интерната и не давали должной родительской любви, то ли заморачиваться не хотели для того, чтобы решать проблемы с воспитанием детей. Им было проще закрыть на наши проделки глаза и все спустить с рук. Оттуда и повелось. И если по началу, это все были безобидные проказы, то с годами они превратились… Ну, собственно, они и превратились в то, что сейчас произошло со мной.

– Пап, если честно, я устал, позови медсестричку, а?

– Да, конечно, – засуетился отец, – сейчас позову. Тебе что, больно?

– Да нет, просто устал. Знаешь, не особо комфортно лежать в подушку лицом, зная, что нет возможности повернуться на спину.

– Терпи, сын, ты у меня вон какой мужик вырос, – он легонько потрепал меня за челку.

– Дык уж потерплю, деваться некуда.

А у самого в голове проносятся все те побои, которые мне пришлось терпеть в интернате, и не могу сказать, где было больнее.

– Я тогда поеду? – спрашивает отец как-то уж очень нерешительно, и меня этот тон немного смущает. Не привык я видеть таким отца.

– Да, конечно, пап, тебе же на работу надо.

– Да, на работу… – на несколько секунд в палате повисает тишина. – Ушел, сын, завтра заскочу к тебе.

– Давай, ага, пап.

«Да иди ты уже, – думаю про себя, – сколько можно мяться стоять? Все равно мои чувства к тебе не изменятся уже».

Дверь с тихим щелчком закрылась, и пространство заполнилось только пиканьем приборов и моим неровным дыханием.

Глава 26

Неделю спустя. После второй операции Тимофея.

Машина остановилась прямо перед входом в детский дом. Боже, как хорошо. Я вдыхаю полной грудью морозный воздух. Наконец-то дома. Я забираю с заднего сиденья небольшую спортивную сумку с вещами и рюкзак.

– Спасибо, дядь Миш, – улыбаюсь водителю.

– Смотри, больше не пугай нас так, Есения.

Мои щеки покрываются румянцем.

– Больше не буду, – бурчу я и захлопываю дверь.

Разворачиваюсь на пятках и прямиком иду в сторону входа в здание. Здесь ничего не изменилось. Ну, кроме черной полосы земли, которая ровной чертой пролегла через все пространство двора, заканчиваясь под самыми стенами котельной.

Мне почему-то казалось, что после произошедшего весь мир должен перевернуться с ног на голову, но… мне так просто казалось. На самом деле ничего особенного не произошло, потому что первую неделю после того, как Василиса облила кислотой Тимофея, я провалялась под капельницами на больничной койке из-за гребаного криза, который меня и подкосил в коридоре интерната. Мне тогда казалось, что я не выживу, но это мнение было ошибочно, оказалось, что я еще та живучая дивчина, которую не так-то просто сломить. Первые дни после того, как я пришла в себя, и сердечко снова начало биться ровно, я уже собралась покинуть больничные стены, но не тут-то было. Меня, конечно же, не то, что никто не отпустил, а еще и пригрозили, что если попытаюсь сбежать, привяжут меня к кровати, и я в принудительном порядке все равно пройду лечение. А спустя несколько часов позвонила сама директриса и сказала, чтобы я усадила свою попу на панцирную кровать и не дергалась. И вот именно после ее слов мне почудилось тогда, что за стенами больнички происходит что-то страшное и разрушительное, такое происшествие должно занять первые места в новостных летах, но на деле…

На деле, как выяснилось потом, сор из хаты не выносился. Я слышала, а точнее, мне девочки рассказали, что Василису чуть ли не из интерната сразу забрали в психушку. Сначала Ритку и Свету пытались приобщить к этому делу, и даже суд был назначен, но… Лаборантка, работавшая в интернате и не уследившая за тем, что реагент серной кислоты оказался доступен подростку, оказалась на скамье подсудимых вместо истинных виновниц. А тот факт, что эти самые подростки выкрали ее, никого не волновало, нужно было свалить вину на кого-то, и этой бедной женщине не повезло. Василису отправили на принудительное лечение в психиатрическую лечебницу. Но там вообще темный лес. Не знаю, насколько отец Тимофея и сам Тимофей с этим согласны, но со стороны выглядит все это очень странно.

Как только я получила доступ к телефону, сразу позвонила ему, но, как и стоило ожидать, абонент оказался не абонентом. Телефон был отключен.

Я вся измаялась за те дни, пока ждала ответа на свои звонки, в сердце забралось неприятное ощущения дежавю, как будто я иду по второму кругу в своих действиях. Вот только есть, конечно же, разница: сейчас мое сердце как будто выскакивает из груди от переживания и тревоги за Тимофея, и эти чувства с каждым днем становятся все невыносимее, накапливаются, и кажется, что вот-вот ребра треснут, и сердце разорвет пополам.

Девчонкам звонила каждый день, но толку от этого было мало, так как развернувшаяся суматоха вокруг этой истории в самом интернате отняла все внимание на себя, и все только и говорили про то, как несправедливо обошлись с бедной лаборанткой. А ситуация с Тимофеем только слухами и сплетнями обрастала, в которые верить мне совсем не хотелось.

Я даже сейчас в мелких подробностях помню, как ко мне в палату заявился мужчина. Я тогда как раз после процедур пришла и ждала врачебного обхода. В дверь пару раз стукнули, и я, не успев ничего сказать, так и сидела с открытым ртом, глядя на повзрослевшую копию Тимофея.

– Мне бы хотелось знать, Есения, как так получилось, что мой сын оказался на больничной койке из-за вас?

Ни здрасьте, ни до свидания, прямо сходу вопрос в лоб и взгляд, холодный, как арктическое море.

У меня внутри как будто тайфун ледяной пронесся, замораживая кожу изнутри. Язык прилип к небу, и во рту мгновенно стало сухо от того, что сказать этому мужчине мне нечего, потому что сама толком ничего не знаю.

– Простите…

Мамочка родная, мне все-таки удалось проблеять хотя бы одно слово.

– За что? – стальной тон резанул по ушам.

– А вы кто?

Я уже давно заметила, что в стрессовых ситуациях начинаю тупить, и кстати, это неоднократно меня спасало. Но вот взгляд этого мужчины говорил о том, что сейчас не прокатит.

– Я же тебе сказал, Есения, кто я, – улыбается он, и теперь мне понятно, чью улыбку унаследовал Тимофей. – А, да, вот это тебе, – он протягивает крафт-пакет, на внутренней глянцевой стороне которого видны оранжевые отблески.

– Спасибо, – забираю презент.

Отказываться было бы глупо, да и стоило предположить, что не придет ко мне никто в больницу и не принесет вкусностей.

– Так что, поговорим?

Он без приглашения присаживается на стул, и я ощущаю себя под его давлением маленьким бездомным котенком, которого хочет сожрать здоровенный лабрадор. Скромно киваю и отодвигаюсь на край кровати, глаза не поднимаю, смотрю в пол.

– Поговорим.

***

Дохожу до тяжелых дверей и с силой толкаю. Изнутри тут же повеяло теплом. Дом, родной дом, как же я скучала. В детдоме тихо, что очень необычно для этого часа. Возможно, какое-то собрание идет, или приехал театр, и все сейчас в актовом зале.

Я прохожу по длинному коридору и направляюсь в женское крыло. Хочется быстрее попасть в комнату. Оказывается, так соскучилась по родным стенам.

Чем ближе я подходила к заветной двери, тем сильнее билось сердце. Хотя нет, оно не билось, оно, как угорелое, металось внутри, колотясь о ребра, будто сумасшедшее. Сумка неожиданно стала настолько тяжелой, что хотелось бросить ее посередине коридора, а рюкзак заметно придавливал своим весом к земле. Волнение захлестывало разум. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Я немного постояла на пороге, прежде чем надавить на дверную ручку. Щелк. Но дверь оказалась закрытой. В замешательстве смотрю на дверь, а потом меня как будто осеняет.

Ну, конечно, закрыта. Хах! И в этом нет ничего странного.

Лезу в карман рюкзака, выуживаю ключ со дна и открываю дверь. Идеальная чистота бросается в глаза с порога, и я в непонимании оглядываю комнату. Здесь явно что-то не так. Но что? Не помню, чтобы Вера поддерживала такой порядок в комнате. Мы хоть и не слыли с ней грязнулями, но и чистюлями до мозга костей никогда не были, а сейчас я вижу кругом стерильную чистоту.

Прохожу вглубь помещения и оставляю сумку возле шкафа. Раскрываю створки и застываю на месте. Пусто. По телу волной прокатилась мелкая дрожь и притупляющий восприятие действительности страх.

Ушла. Уехала, черт, она просто сбежала. Захлопываю дверки шкафа обратно и черепашьими шагами иду к кровати. Панцирная сетка впивается в мое тело, когда я со всего размаха бухаюсь на кровать. Я в шоке от этого поступка. И теперь даже не могу представить, что буду делать? Я вернулась домой, но без Верки и без прежней жизни мне как-то совсем стало неуютно и пусто здесь. В груди заныло от тоски по прошлой жизни. Слезы безысходности навернулись на глаза, но я зло смахнула их, уткнувшись в подушку лицом, вытерла их насухо. Я больше не буду плакать из-за тех людей, которые меня не ценят.

В рюкзаке завибрировал телефон. Я нехотя поднялась с места и, поковырявшись в недрах, выудила трезвонящую трубку.

– Хмы, – неконтролируемая улыбка растянула губы, и я тут же нажала на зеленую трубку, приняла вызов.

– Здравствуй, Есения, тебя выписали, – не вопросом, а констатацией факта пророкотал голос мужчины в динамике.

– Здрасьте, Николай Николаевич, да, выписали…

Я краснею сильнее, чем вареный рак, даже кончики ушей горят от переживания. Я почему-то, когда увидела номер Тимофея, думала, что он и звонит, а это оказался его отец.

– Ясно. Почему не позвонила? Я же оставил тебе визитку.

– Извините, я нечаянно потеряла ее.

Ложь, визитка у меня запрятана в самый дальний карман.

– Понятно.

– Как Тимофей? Вы ему телефон отдадите?

Черт, черт, что опять за неконтролируемый словесный поток? Просто заткнись, Яся…

Закатываю глаза и прикусываю внутреннюю сторону губы.

– Да… – молчание, – скорее всего, да, отдам. Ему сделали на прошлой неделе еще одну операцию, и он ее неплохо перенес. Я подумал, что ты захочешь его навестить.

– Кончено, захочу! Ой, хочу! Ой, простите…

Мой голос задрожал, а сердце затрепыхалось, и мне уже было все равно, какие слова вылетаю из моего рта. Главное, чтобы он не передумал. Встреча с Тимофеем замаячила на горизонте, словно восходящее солнце после долгой темной ночи.

– Вот и отлично, тогда завтра за тобой приедет водитель. Во сколько у тебя заканчиваются уроки?

– Около двух часов, но только мне кажется, меня не отпустят, – вдруг мелькнула неприятная мысль, и настроение тут же покатилось к отметке «ноль», притупляя этим самым всю радость.

– Ну, по этому поводу даже не беспокойся. Все будет хорошо.

– Ой, да?! Спасибо, спасибо! – затараторила я быстро и чуть громче, чем стоило.

А потом на миг проскользнуло видение в голове, как мужчина морщится и телефон от уха отстраняет, и мое лицо снова покрылось пятнами от стыда.

– Да, не за что пока, Есения, – говорит мужчина.

Его голос становится чуть тише, отчего я досадливо поджимаю губы. Неужели догадка оказалась верна?

– Завтра тогда тебе позвоню. До свидания, Есения.

– До свидания, Николай Николаевич, – ответила я, но мужчина уже положил трубку.

– Говнюк, – прокомментировала я его действия, но тут же забыла про эту нелепость и запрыгала на кровати от радости.

Не могла поверить в это, да и разве можно было? Я совсем не ожидала, что устроенный с пристрастием допрос в больнице даст такие результаты. Мне тогда вообще показалось, что отец Тимофея сделает все, чтобы вычеркнуть из жизни сына такую нелепость, как я, но оказалось, что все с точностью до наоборот.

– Какие у тебя планы на будущее?

Вопрос мне тогда показался очень странным, но так как я согласилась разговаривать, и в обратку уже не попрешь, то…

– Учеба. У меня хорошие оценки, и надеюсь, ЕГЭ сдам с наивысшим баллом. Хотя для нас, детдомовских, это и не играет особой роли, потому что места бюджетные все равно предоставляются в учебных заведениях, но я хочу быть лучшей. А потом получу квартиру и надеюсь устроиться на хорошую работу.

– Хорошие планы, достойные, – похвалил мужчина. – А для чего тогда тебе нужен мой сын? Если в твое будущем и так все замечательно. Возможно, у тебя уже есть жених?

– Нет, – слишком поспешно ответила я.

– С женихом ясно, – улыбнулся он одними уголками рта.

А вот глаза так и оставались холоднее зимнего моря, и мне даже казалось, что он не смотрел на меня, смотрел сквозь, куда-то глубже.

– Ваш Тимофей мне нравится, – продолжила я, так как понимала, что наше затянувшееся молчание не просто так, мужчина ждет от меня чего-то еще. – Я понимаю, вы думаете, что мы не пара, это ваше право, возможно, вы даже думаете, как и Василиса, что я его соблазнила…

Я тогда так разошлась, что лицо начало полыхать от того, в каком тоне я со взрослым человеком разговариваю, но остановиться уже не могла.

– Но это не так, мы познакомились чисто случайно.

– Я, кстати, ничего такого вообще не думал, и не волнуйся, я тебя прошу.

Мужчина встал со стула, подошел к пакету, который сам же принес, выудил оттуда мандарин и, повернувшись, протянул мне.

– Вот, погрызи и успокойся.

Я зависла на несколько долгих минут, смотря на протянутую ко мне руку с мандарином в ней. А потом… черт, до сих пор стыдно об этом вспоминать. А потом я просто разревелась, как самая последняя нюня. Никогда не прощу себя за это, но то чувство, которое на меня нахлынуло в тот момент, затопило меня. Этот невинный жест привел мой внутренней мир в диссонанс. Отец Тимофея ну никак у меня не ассоциировался с тем мужчиной, который предстал передо мной в тот миг.

– Прекращай реветь, быстро, – он присел рядом со мной на кровать и чуть приобнял за плечи, при этом умудрился всунуть мне в трясущиеся руки мандарин. А после того, как мне все-таки удалось собраться, у нас действительно состоялся очень долгий «задушевный диалог». Из которого я узнала, что, оказывается, мама Тимофея тоже жила в детдоме, и что он, Николай Николаевич, безумно был влюблен в нее, и что я очень на нее похожа, но есть одно большое «НО»: Василиса и ее мать. И Николай Николаевич переживает за то, что они будут строить козни. Я его понимала и представляла, что творится у них в семье за закрытыми дверями. Перед уходом мужчина обещал подумать, как все можно получше устроить, и попросил, чтобы я побольше думала о себе и выздоравливала. Но перед тем, как закрыть дверь, кинул на меня взгляд, показавшийся таким холодным и бездушным, что в душу закралось подозрение: а может, мужчина мне всю дорогу врал?

***

В дверь постучали, отвлекая меня от воспоминаний. Я только хотела было открыть рот, чтобы сказать «войдите», как дверь открылась, и в нее вошла Верка.

– Привет. Можно?

Стоит на пороге, как неродная, крашенные в белый цвет волосы собраны в высокий хвост, а подведенные черным карандашом глаза смотрят в мои, не мигая.

– Привет, – отвечаю ей, но в душе понимаю, что разговаривать с ней абсолютно не хочется, потому что это больше не моя Верка, а какая-то чужая девчонка, совсем не похожая на мою подругу.

Глава 27

Мягкое сидение давило на пятую точку. Мы уже почти подъезжали к больнице, в которой лежал Тимофей, а меня до сих пор не отпускало чувство смущения, которое поселил в моей душе его отец. Так некстати я вспомнила его звонок днем.

Я, будто оголтелый хомяк, влетела в комнату после занятий. Николай Николаевич позвонил ровно в тот момент, когда прозвенел звонок, и сказал, что водитель уже на месте.

«Что значит, на месте?» – хотелось бы мне уточнить у мужчины, но я только поблагодарила его и вылетела из класса, даже не попрощавшись с ребятами. Предстоящая встреча с Тимофеем окрыляла настолько, что не чувствовала ног под собой.

– Что надеть? Что надеть?

Вытаскиваю из шкафа вещи, а в мозгу мечется мысль, что ему, скорее всего, будет пофигу, как я выгляжу.

– А вдруг он не хочет меня видеть? – вдруг останавливаюсь на полпути. – Нам же с ним так и не удалось поговорить…

Еще и картинка возникла перед глазами, как я смалодушничала и убежала из столовой в тот момент, когда парню было очень больно и плохо.

– А вдруг он обиделся?

Черт, почему я об этом не подумала раньше? Перед тем, как соглашаться на эту встречу. А если он меня пошлет? Так я этого точно не переживу.

– Есения, немедленно успокойся и возьми себя в руки и не забивай голову не нужными мыслями. Думай головой, а не… кхе, мысли рационально. Если бы Тимофей не хотел тебя видеть, разве пришел бы к тебе его отец?

И вдруг, словно осиное жало, мелькнула неприятная мысль:

«А вдруг он делает это специально? Может, Тимофей действительно не хочет меня видеть, и он эту встречу подстроил, чтобы я себе не надумывала ничего лишнего, чтобы сразу подрубить все наши чувства на корню? Блин, блин…»

Сажусь на стул и натягиваю джинсы. Так меня надолго не хватит, надо успокоиться и отбросить все эти дурацкие мысли.

Вышла из здания я на трясущихся ногах. Настолько себя накрутила, что коленки ходили ходуном, мысли мешали сосредоточиться на движениях. И все те успокоительные, что мне кололи в больнице, пошли побоку, совсем никак не помогают.

Черная тойота стояла ровно возле входа, мне даже лишних шагов не пришлось делать. Но самое главное, меня никто не остановил, что тоже было удивительно. Вот только когда заднюю дверь открыл взрослый мужчина, я все же взглянула на ту часть здания, где располагались окна директрисы, и, собственно, увидела ее саму. Она, заметив мой интерес, тут же скрылась за шторкой.

Все это очень странно было наблюдать, но размышлять на ходу об этом было не совсем удобно. Я решила, что подумаю обо всем завтра, плюхнулась в приятно пахнущее кожей авто, придвинулась вплотную к двери и устремила взгляд в мелькающие мимо серые здания, порытые тонким слоем снега. Машина ехала довольно-таки быстро, и я поняла, что поездка будет недолгой. Откинулась на спинку сиденья и тяжко вздохнула. Тревожное чувство сковывало меня, и это не только из-за Тимофея, меня еще не отпускал разговор с Верой.

– Яся, я не хочу быть с тобой врагами.

Девушка смотрит мне в глаза, и в них читается искренность, от которой меня до сих пор воротит. Верка действительно настолько уверилась в том, что ничего плохого-то, в принципе, и не произошло, что мне стало неприятно на нее смотреть. Я, конечно, догадывалась, что ей это внушает, скорее всего, Дима, а она, будучи в него влюбленной, дальше своего носа ни хрена не видит, ну тут я им не судья, пусть сами разбираются в своих отношениях. Я уже больше не хотела быть третьей ногой, а уж тем более, что-то доказывать этому человеку. Я свои выводы сделала, и, надеюсь, она – тоже.

– И я не хочу, Вер, поэтому предлагаю просто не общаться, – вот так просто слетели с моих губ эти слова, и на душе сразу так легко стало. – Поверь, я на тебя обиды никакой не держу, но и дружить с тобой я, как раньше, не смогу.

Натянув наконец-то джинсы, я встала со стула и отошла от девушки настолько далеко, насколько позволяли размеры комнаты.

– Ясь… – начала Вера, делая шаг по направлению ко мне.

– Вер, давай закончим это разговор, он ни к чему не приведет.

– Ха. Вот правда Дима про тебя сказал, что стоило только хвост распушить и богатенького упыря подцепить, и все, королевой себя почувствовала тут же. Зря я пришла. А он мне говорил, чтобы не ходила, сказал, что превознеслась ты над нами, но я ему не поверила, думала, что врет. Оказывается, не врет. Действительно зазналась.

– Ты че за ахинею несешь, Вера? Себя послушай только!

Но бывшая подруга не слушала, она продолжала говорить гадости в мою сторону ровно до тех пор, пока я ее не вытолкнула за дверь.

– Сучка, – слышу из-за закрытой двери, а потом раздаются быстро удаляющиеся шаги.

– Вот и поговорили, – провожу устало рукой по лицу.

– Вот и приехали, – слышу мужской голос с водительского сидения, вторящего мои мыслям.

«Хм», – усмехнулась я про себя.

– Спасибо, – отвечаю водителю и вылезаю, прежде чем он успевает выйти, хлопаю дверь, и это получается так сильно, что лицо мужчины кривится от громкого звука.

– Простите, – мычу виновато, – а где мне найти Тимофея?

– Там, внутри, Николай Николаевич, он вас ждет, – отвечает водитель, и на этом наш диалог заканчивается, потому что он трогается с места, и машина, шурша по снегу шинами, катится прочь, оставляя меня в растерянности.

– Окей, значит, ждет. Ну, что же, придется идти.

Разворачиваюсь на пятках к центральному входу и, лавируя между встречными людьми, снующими по заснеженному тротуару, направляюсь к стеклянным дверям.

В просторном вестибюле больницы меня действительно ожидал Николай Николаевич. Он сидел в прозрачной одноразовой накидке, наброшенной поверх черного пиджака и что-то внимательно рассматривал на экране смартфона.

Я, немного смущаясь, подошла к нему и села рядом.

– Сейчас у Тимофея процедуры, минут через десять можно будет уже подниматься, – не глядя на меня, ответил мужчина на мой косой взгляд, брошенный в его сторону.

Я продолжала молча сидеть и искоса наблюдать за мужчиной. Точеный профиль Николая Николаевича обладал неким притягательным воздействием. Хоть и холодом веяло от него за километр, но все же было в нем что-то неуловимо родное. Это чуть позже я пойму, что отец и сын наделены природным обаянием, и их харизма просто не оставляет человеку выбора, она покоряет его сразу, стоит им только обратить на тебя внимание, но это все потом, а сейчас… Открыв рот, я наблюдала за отцом Тимофея, и до меня никак не могло дойти, что этот человек действительно был способен на то, чтобы отдать собственного ребенка в интернат.

– Есения, тебе не говорили, что откровенно пялиться на человека – это как минимум не прилично, а в твоем случае… – он поворачивается ко мне в пол-оборота и смотрит не прямо в глаза, а чуть выше лба, будто за спину, – а в твоем случае я могу это счесть за дерзость.

Улыбка трогает его губы, и я тут же опускаю глаза, мое лицо начинает пылать.

– Это я просто… – начала я, запинаясь.

– Да понял я все, шучу, расслабься, – он ощутимо прикладывается к моей спине ладонью, и я снова кидаю на него непонимающий взгляд.

– Я просто… – попыталась я вновь начать разговор, но поза Николая Николаевича меняется, и теперь он, откинувшись на спинку кресла, сидит полностью развернувшись ко мне, отчего я снова смущаюсь и прячу взгляд от его глаз.

– Знаешь, я специально прислал за тобой водителя раньше, чем положено, потому что хотел поговорить с тобой перед тем, как ты увидишься с Тимофеем, – он хлопнул ладонями по коленям, а я вся обратилась в слух. – Я нашел для него хороший вариант лечения, – довольная улыбка его озарила лицо.

– Какой?

– Я записал Тимофея на добровольное участие в экспериментальном проекте в институт регенеративной медицины, который находится в штатах, – он сделал паузу, видимо для того, чтобы я осознала сказанное им, и мой мозг активизировался и начал действительно в ускоренном темпе воспроизводить все то, что он сказал. – Они, конечно же, не дают стопроцентную гарантию на полное излечение, но это в разы лучше, чем тратить кучу времени и средств на реабилитационный период после стандартных операций, и в любом случае результат будет в разы лучше, чем ожидается после обычной пересадки кожи. Ну, а мы сами будем надеяться на то, что все пройдет гладко.

Он мне еще что-то говорил про то, что у Тимофея вся жизнь впереди, и что нужно решать проблемы сейчас, когда есть возможность, и что не стоит это оставлять на потом. Ведь это жизнь, и кто ее знает, как все будет в будущем. Я поняла, конечно, к чему он клонит. Деньги сейчас решают все, и пока Николай Николаевич «на коне», нужно делать все по максимуму.

– И я буду тебе очень признателен и благодарен, если ты не будешь отговаривать Тимофея от поездки, а совсем в идеале – наоборот, подтолкнешь его к тому, чтобы он не противился и сам поехал.

Ага, вот он – подвох. Но почему Тимофей должен противиться? Может, я чего-то не знаю?

– А он что, отказывается ехать? – глянула я бегло на мужчину и тут же отвела взгляд.

– Я ему еще не говорил, что он будет участвовать в проекте, но он в принципе не хочет уезжать.

Мужчина сделал паузу, и я ясно ощутила, что он смотрит на меня, подняла взгляд.

– Без тебя, – закончил он, глядя мне в глаза.

– Без меня?

Я прикусила губу. Черт, я это сказала в слух? Блин блинский, мне точно нужно подрезать кончик языка, чтобы я наконец-то научилась следить за тем, что говорю.

– Да, без тебя, – сказал мужчина и резко поднялся с кресла, стряхнул с брючин невидимые пылинки и, расправив плечи, встал от меня в нескольких шагах. Чуть приподнял рукав пиджака, оголяя запястье, посмотрел на часы.

– Пойдем, процедуры закончились.

Он подал мне руку, но я отчего-то проигнорировала его жест и, не обращая на протянутую руку внимания, встала сама по стойке смирно перед ним.

– Хорошо, самостоятельная, значит? – удивленно приподнял он бровь и, повернувшись ко мне спиной, пошел к лифту, я – за ним.

А в голове мысли мечутся лихорадочно, одна нелепей другой. Я на самом деле не хочу оставаться здесь одна, не хочу, чтобы уезжал Тимофей. Конечно же, я эгоистичная самолюбка, но черт, по-другому теперь, наверное, и не смогу после того, как Николай Николаевич сказал очень важные для меня слова. «Не хочет ехать без тебя». Я перекатываю их у себя на языке, и они, словно шоколадные шарики, оставляют блаженное послевкусие. Сердце при этом ведет себя неблагоразумно. Трепещет в груди, отдавая позитивные импульсы в разум, а он в свою очередь заставляет мои губы растягиваться в довольной улыбке, которую мне приходится прятать в спущенный на кисть рукав.

– Я надеюсь на твое благоразумие, Есения, – уже выходя из лифта, напутствовал меня отец Тимофея, а я только и могла, что кивать и отворачивать от него лицо, чтобы скрыть улыбку на губах.

– Николай Николаевич, – раздался бодренький голос нам в спины, и мы с отцом Тимофея одновременно повернули головы, – доброго дня.

Взрослый мужчина, по-видимому, врач, так как на нем белый халат, подходит к нам и протягивает руку для приветствия.

– Доброго дня, – отвечает Николай Николаевич, а сам украдкой на меня взгляд бросает.

«Я все вижу», – хотелось сказать ему.

– Первые посетители? – кивнул врач на меня.

– Да, девушка Тимофея, – ответил мужчина.

Врач внимательнее на меня посмотрел, а потом по-доброму заулыбался.

– О, так это же прекрасно, что у вашего мальчика есть такая замечательная подружка. Ну, что ж, пусть она тогда пройдет к нему, а мы с вами обсудим некоторые нюансы предстоящей поездки.

Упс. Значит, все уже спланированно, и в любом случае Тимофею придется ехать.

– Мария Сергеевна, – врач жестом подзывает к нам медсестру, – проводите девочку в палату к Волкову, только про халатик не забудьте, пожалуйста.

Снисходительная улыбка появляется на его губах, и он, подхватив Николая Николаевича под руку, повел его по коридору, скорее всего, в сторону ординаторской.

– Есения, помни, о чем мы с тобой говорили, – слышу его слова перед тем, как развернуться за Марией Сергеевной.

– Помню, помню, – бурчу под нос, – уж такое точно не забудешь.

Глава 28

– Волков, к тебе…

Я тут же расправил спину. Черт, сейчас будет вопить.

– Мария, сразу хочу прервать твои истерики, я только встал и ходить не собирался, – я не поворачиваюсь к вошедшей медсестре, тупо сижу прямо и пялюсь в окно.

Уже второй день я могу самостоятельно вставать и передвигаться, потому как повязки немного ослабили, и теперь они не вдавливаются в кожу, словно стальные жгуты, я даже дышать могу полной грудью.

– Волков Тимофей, к тебе посетители.

От ее слов меня будто жаром окатило.

– И активно двигаться тебе пока нельзя, – в ее голосе скользит насмешка, от которой во мне тут же вспыхивает злость.

– Ага, как скажешь, – я медленно встаю с кровати и, стараясь как можно меньше делать лишних движений, поворачиваюсь к двери.

Уже когда дверь закрывалась, я увидел спину медсестры. Какая молодец, свалила вовремя. А потом перевожу взгляд на Снежинку. Мне совсем не хотелось смотреть на нее. Боялся увидеть то, что вижу. Яся смотрела на меня округленными от шока глазами. Видимо, не ожидала узреть такое.

Нет, это выше моих сил. Я ухмыляюсь и отвожу взгляд. Медленно поворачиваюсь и отхожу к окну.

– Привет, Снежинка.

Черт, я совсем не так представлял нашу встречу после такого долгого расставания, на душе сразу сделалось пусто и одиноко. – Зачем пришла?

Твою мать, зачем говорю таким тоном, как будто хочу обидеть, прогнать ее? Но управлять своими эмоциями трудно. Еще всплыли слова отца в памяти о том, что я навряд ли буду нужен ей с обезображенным телом. Черт. Так хочется покурить, ну, или как минимум врезать по чему-то твердому, но сейчас нельзя, к сожалению, а то вдруг кожа разойдется. Сарказм к самому себе и к ситуации в целом затопляет меня внутри с головой.

– Привет, – прямо за спиной раздается голос девушки, и я дергаюсь от неожиданности.

– Черт, – вырывается.

– Да нет, всего лишь я, – спокойно отвечает Снежинка. – Как ты тут?

Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к ней, а она, усевшись на край кровати, болтает ногами, и на лице совсем другие эмоции.

– Без меня…

Я бы рот открыл от удивления, но он у меня был перебинтован под подбородком.

– Как и ты без меня, – ухмылка трогает уголки губ, и я, не прерывая зрительного контакта, делаю шаг к ней и чуть склоняю спину в пояснице, при этом стараюсь удержать все то, что выше, в полном покое, иначе – боль.

Снежинка как сидела, так и осталась сидеть, даже ни один нерв на лице не дернулся.

– Я скучала, – шепнула она, и в уголках глаз на ресницах задрожали слезинки.

У меня внутри все оборвалось. Черт, я столько раз прокручивал в голове нашу встречу. Столько разных речей готовил и даже представлял себе, как Яся рыдает, когда мы встречаемся, но представлять – это одно, а на самом деле – это другое. Еще много разных чувств, смешавшихся в один торнадо, разрывали все изнутри, но даже не это самое сложное было, а то, что я и обнять-то ее не могу и прижать к себе не могу. Твою мать, мне кажется, если бы я умел плакать, то сейчас точно бы разревелся, как девчонка, от той доброты, которая исходила от Снежинки. Ее глаза говорили о многом, и мне хотелось утонуть в них, захлебнуться этой чистотой и нежностью, забыв все то дерьмо, что произошло с нами.

– Я тоже скучал, – голос срывается, и я так же говорю шепотом, как она.

– Мне очень много нужно тебе сказать, – голос Яси дрожит.

Она встает с кровати, и теперь мы стоим совсем близко друг к другу, девушка смотрит мне в глаза, а я делаю шаг назад, потому как чувствую, что мне некомфортно находиться в такой близости от нее, будучи перебинтованным, как мумия.

– Снежинка, ты знаешь, что? – я беру ее за руку и сжимаю ладонь, она кончиками пальцев свободной руки смахивает слезинки с ресниц и вопросительно приподнимает брови. – У меня к тебе одна просьба. Если ты хочешь поговорить о том, что было, то не стоит, я не хочу об этом говорить ни сейчас, ни потом и вообще никогда, – поднимаю ее ладошку к губам и касаюсь самой серединки. – Ты прости меня за то, что втянул тебя во весь этот кошмар, я действительно не подумал о том, что может такое произойти.

– Прекрати, Тимофей, слышишь? – Снежинка все-таки встает ко мне вплотную снова и второй рукой накрывает наши руки, прислоняется к моим пальцам своими губами.

Они у нее такие мягкие, манящие, так и хочется коснуться их и попробовать на вкус, но гребанный бинт стягивает подбородок, и мне кажется, что я сейчас выгляжу, как ушлепок. И это меня бесит, но отказаться от возможности прикоснуться к Ясе не могу, поэтому терплю себя рядом с ней.

– Как ты тут? – по глазам видно, что она хочет спросить или сказать много чего, но все это сдерживает и просто повторяет тот вопрос, на который не ответил.

– Нормально, – хмыкаю и отпускаю ее руки.

Присаживаюсь на край кровати, потому что чувствую неожиданно дикую усталость, навалившуюся на плечи.

– Когда выпишут?

– Ничего пока не говорят, сказали только то, что слишком долгий реабилитационный период предстоит.

– Ясно, а нас обратно забрали в детдом, – говорит она и подходит к окну. – Знаешь, Верка съехала от меня, они теперь с Димой встречаются.

Вот это новость. Мне, конечно, было плевать и на мартышку, и на ее белобрысого дружка, но я-то знаю, что мартышка Ясе лучшая вроде как подруга была.

– Я в тот день, когда вас с Василисой забрал Лев в кабинет, увидела их совместное видео, в ВК выложенное, – она повернулась ко мне лицом. – Я теперь даже не знаю, что делать, – пожимает плечами, – как быть?

– Подождать, когда меня выпишут, и тогда все решим вместе, – хотел бы притянуть ее к себе, обнять покрепче и не отпускать совсем никуда, но эти гребаные повязки все портили, да и вряд ли ей захотелось бы обнимать меня.

– Конечно, я тебя подожду, – улыбается она, вот только улыбка совсем невеселая, – и навещать тебя буду теперь чаще, раз к тебе можно приходить, – а потом вдруг замолчала, о чем-то задумавшись, глядя мне за спину.

– Эй, ты чего? – вставать с кровати и оглядываться было лень.

– Да нет, все нормально, вспомнила кое-что, не важно, не обращай внимания, – она в один шаг оказывается рядом и, облокачиваясь на гредушку кровати, склоняется ко мне.

– Ты больше не пахнешь собой, – губы растянуты в полуулыбке.

– Че, правда? – удивляюсь я наигранно.

– Ага, от тебя мазью несет за километр, ты такой вонючий, – она склоняет голову и целует меня в щеку.

У меня внутри случился взрыв в этот момент, по телу токовыми импульсами прокатилось наслаждение.

– Эй, ты чего делаешь? У меня так вся кожа отойдет из-за мурашек.

Смотрю на девушку, а у нее выражение лица вмиг меняется, и на нем теперь не улыбка, а страх. Н-да, братан, вот это шуточки у тебя.

– Ясь, я шучу, ты что? Плачешь, что ли?

– Нет, – всхлипывает и отворачивает голову.

– Блин, Снежинка, прекрати увлажнять воздух, а! А то мне и так дышать сложно, тут чересчур влажность повышена.

Я все-таки не сдерживаюсь, отталкиваюсь от кровати и подхожу к Ясе со спины, обнимаю ее, несильно, чуть-чуть, но по моей спине сразу прокатился неприятной холодной волной озноб. Твою мать. Тут же опускаю руки.

– А твой папа не отдал тебе телефон?

– Должен сегодня принести, – отвечаю ей и снова подхожу к кровати, присаживаюсь обратно. – Снежинка, не плачь, пожалуйста. Ну, подожди еще недельку, а потом будешь рыдать, сколько влезет. Я уже задолбался здесь валяться, хочу побыстрее выйти, но нужно соблюдать некоторые правила, а для меня это пипец как сложно.

– Я больше не буду, прости.

– Еще раз попросишь прощения, и мне точно придется нарушить одно из правил, – протягиваю руку и цепляюсь пальцами за ее запястье, подтягиваю к себе. – Тебя никто не обижает? – меняю тему разговора и смотрю на нее пристально, но она взгляд не поднимает.

– Нет, все хорошо, я же теперь дома.

Неуверенность в ее голосе напрягает.

– Слушай, Ясь, может, я попрошу отца, он там потрещит с кем надо, и тебя обратно в интернат переведут? Там хоть пацаны есть, я буду спокоен за тебя, а?

– Нет уж, спасибо, – она пытается вырвать руку, – я как-нибудь обойдусь без твоих пацанов.

– Не понял?

– Тимофей, ты давай прекращай, я не маленькая ведь, – снова дергает руку, но несильно, поэтому продолжаю уверенно держать. – Это мне нужно переживать о тебе и вон о Мариях, которые наведываются в твою палату.

Господи, ее щеки краснеют, и она украдкой кидает на меня взгляд.

– Ты это сейчас серьезно?

Даже не думал, что ревность Яси будет выглядеть так… черт, так мило. Еле сдерживаю смех, рвущийся наружу.

– Ты что, смеешься, что ли? – она перестала дергаться и теперь смотрит на меня внимательно.

А я сжимаю губы и сдерживаюсь из последних сил, мне-то и смеяться нельзя.

– М-м-м-к-к-к, – отрицаю очевидное.

– А вот и голубки!

Дверь распахивается, и мы застываем на месте. В палату входит доктор.

– Тимофей, у нас для тебя хорошая новость.

Рука Яси вмиг превратилась в ледышку, и я напрягся всем телом. Рвущийся наружу смех, как будто невкусный леденец, растаял и провалился в живот.

– О, как. Меня уже выписывают? – в очередной раз отталкиваюсь от кровати и, не отпуская руки Яси, поворачиваюсь к вошедшему врачу лицом.

– О. Пап, привет.

Отец стоит позади доктора и смотрит на нас изучающе, я сжимаю пальцы девчонки в своей ладони и чуть подтягиваю ее к себе.

– Привет, сын, вот телефон, – он делает несколько шагов по направлению к нам и останавливается на расстоянии вытянутой руки, протягивает мне смартфон. В воздухе витает напряжение, и это чувствую не только я, но и все присутствующие. Хотя нет, не все.

Доктор легко и непринужденно подходит к моей кровати и смотрит на приборные панели компьютерных систем.

– Николай Николаевич, обрадуйте сына, я думаю, эту новость должны сообщить вы.

Че-е-ерт.

«Нет, нет, нет!» – хотелось мне взреветь. Я уже догадался, что за новость, и все в голове быстренько сложилось воедино, и почему Яся оказалась здесь именно в этот момент, я тоже понял.

– Нет, – процедил я сквозь стиснутые зубы, глядя в глаза отцу, – я никуда не поеду.

Меня трясло от злости из-за его поступка: притащил Снежинку для того, чтобы я не смог отказаться.

– Молодой человек, какой же вы упертый, – подал голос докторишка, которого в этот момент я так же ненавидел, как и отца. Они сговорились. – Тимофей, ты должен понимать, что тебе только семнадцать, и у тебя вся жизнь впереди, а жить с таким обширными шрамами на спине нецелесообразно, тем более, сейчас можно исправить практически любой дефект на коже. Разве ты не хочешь выглядеть как прежде?

– Мне плевать, – вырвалось помимо воли.

– А девушке твоей? Ты бы посоветовался с ней. Ведь это не просто несколько незначительных шрамов, которые украшают мужчину, это одна треть обезображенной кожи спины и затылка, – голос докторишки становился все выше и выше, а я в этот момент ненавидел его все больше и больше.

Яська вообще стояла бледная, как мел. Зачем они устроили весь этот цирк?

– Черт, зачем вы это говорите, ведь вы не знаете, что получится?

– Я не знаю? – доктор смотрит на меня поверх очков. – У меня сорок лет стажа в этой профессии, и поверь, я наверняка знаю, что у тебя сейчас под бинтами. Вот только мне непонятно, отчего ты так сопротивляешься? Это все займет несколько месяцев, зато результат будет потрясающий. Деточка, милая, ну, что ты молчишь? Скажи этому упертому барану, что ты думаешь обо всем этом?

И все устремили взгляды на Ясю, а она стоит и, мне даже кажется, что не дышит вовсе. Но спустя минуту гнетущей тишины она поворачивает ко мне лицо и…

– Мне кажется, тебе обязательно нужно съездить, – прошептала она белыми, как снег, пухлыми губами, а следом их растянула фальшивая улыбка.

Глава 29

Яся: Если бы ты знал, как я скучаю.

Глотаю невыплаканные слезы, которые туманят взгляд, и не могу прочесть нормально ответное смс от Тимофея.

Тимофей: Я тоже скучаю, Снежинка, зря уехал,  жалею теперь.

Яся: Ты что говоришь? Твой папа так  старался, не говори глупости.

Тимофей: Я только из-за тебя сюда приехал.

Я откладываю в сторону телефон и уголками подушки утираю глаза. Я уже целую неделю реву безостановочно. Стоит только остаться одной, и тут же в груди ком тоски образуется и выдавливает скопившееся внутри одиночество слезами.

Смартфон издал характерное тилинь от входящего вызова по вайбер. Громко выдохнув, я закусила губу, взглянула на экран. Тимофей.

Проглотив застрявший комок горечи, нажимаю кнопку «принять вызов».

– Привет, – глухой голос парня прокатывается по мне теплой волной.

– Привет, – отвечаю ему, стараюсь держать голос ровно, чтобы никак не выдать себя.

– Захотелось услышать тебя, – в его тоне слышится ухмылка.

– Надо было сразу позвонить, а не по экрану пятнадцать минут пальцами елозить, – съязвила я, но лишь для того, чтобы скрыть дрожащие нотки в голосе.

– Ды, блин, я все никак не привыкну к разнице во времени, думал, ты занята, – огорченный вздох послышался в трубке.

– Это все мелочи, – моих  губ касается легкая улыбка.

А потом мы не смогли прервать свой словесный поток целый час. Тимофей решил рассказать все что его там раздражает и что нравится, о всех людях, что окружают его, да и вообще, как оказалось, он там один из самых непострадавших пациентов, что тоже напрягает его, потому как на него все постоянно  косятся, когда он выходит из палаты. Поэтому он решил, что будет вести затворнический образ жизни все два месяца, что ему придется пробыть там.

Я слушала Тимофея, не перебивая, да и мне-то самой рассказать было особо нечего. Это он там прохлаждается на больничных кроватях, а нам приходиться здесь по полной готовиться к ЕГЭ. После того, как я немного втянулась в учебу, оказалось, что в интернате нам много чего не дали по программе, пришлось брать мозговым штурмом пропущенный материал. Хоть это было и нелегко, потому что на уроках было крайне сложно сосредоточится. Теперь я сидела на передней парте, и мне постоянно казалось, что на задних рядах обо мне шепчутся все те «подружки», которые благополучно повернулись ко мне задом и остались «дружить» с Верой. Радовало хоть то, что травлю на меня не открыли. Общаться с кем-либо из класса я и не думала. Привет-привет, пока-пока. Стандартные разговоры об учебе в столовой, и на этом все. Даже Нина и Люба, с которыми я жила в одной комнате в интернате, предпочли держаться от меня в стороне, что сильно удивило, но я, конечно же, не подала виду. Мне было обидно внутри, а с наружи я пыталась казаться холодной, как айсберг, и у меня это очень хорошо получалось, потому что в течение этой недели я потеряла всех друзей и товарищей, с которыми дружила с малых лет.

Детдом для меня стал еще хуже, чем интернат, только разница была в том, что я в комнату не боялась возвращаться по длинным коридорам одна, не опасалась того, что меня могу подловить и избить. Во-первых, понимала, что это между нами подростками происходят все эти недопонимания, а учителя и остальной детдомовский персонал ко мне относятся так же по-доброму. И чтобы хоть как-то отвлечься и разнообразить свое время, я начала вновь ходить помогать в младшие группы, отчего воспитатели были в полном восторге, как и детишки. Соскучились по мне, как оказалось, и те, и другие, как, в принципе, и я по ним. Во-вторых, я все равно ощущала за плечами негласную защиту Тамары  Игнатьевны. Она, будто невидимый ангел хранитель, мельтешила сзади, что придавало мне дополнительной уверенности в себе. И в-третьих… в-третьих был отец Тимофея, который заставил меня записать его номер телефона и, если понадобиться какая-либо помощь, звонить ему в любое время дня и ночи. Я тепло улыбнулась, вспоминая, как мы провожали Тимофея. Николай Николаевич нам не мешал, он находился в стороне и делал вид, что очень занят, постоянно разговаривал по телефону или писал в нем что-то, но я замечала, что он украдкой бросал на нас с Тимофеем косые взгляды, скорее всего, анализировал и наблюдал за нашими взаимоотношениями.

Но все те переживания, что внутри вывариваются на медленном огне, я не могла открыть Тимофею, тогда парень точно не находил бы себе места, и это ни к чему хорошему не привело бы. И вся эта рутинно-медленно текущая жизнь слишком была скучна и безлика в сравнении с тем, что рассказывал мне Тимофей.

***

Так и проносились часы и дни в детдоме. Я возвращалась в пустую комнату с уроков, делала домашнее задание, проходила тесты и олимпиады на тех порталах, что были нам рекомендованы учителями, а потом шла в группу к мелким и оставалась там практически до самой темноты. Разговоры и переписка с Тимофеем не прерывались ни на день. Да и как можно отказать себе в общении с любимым человеком, а именно таковым Тимофей для меня и был. Откуда взялась эта потребность каждый день слышать голос парня, я не могу объяснить, но мне кажется, я начинала даже от мысли болеть тоской, если вдруг представляла, что с Тимофеем сегодня не получится созвониться. И какое же было блаженство, когда после напряженного дня я слышала его хрипловатый глубокий голос, который обволакивал меня и насыщал каждую мою клеточку теплом и нежностью.

***

– Сегодня была первая процедура, – как-то без радости сообщил мне Тимофей, когда мы с им в очередной раз созвонились.

– О, ну, это же круто, как все прошло? – я вложила в свой голос как можно больше радостных ноток.

– Мне кажется, это все бред, если честно, – безлико ответил парень, и мне стало грустно от того, что он так говорит.

– Тимофей, ну, так это только первый раз, – попыталась я оставаться на том же позитиве, не давая унынию проникнуть в наш разговор.

– У меня – да, а вот другим уже делали их несколько раз, и результата особого не заметно.

– Но у всех же все по-разному, зачем на себя примерять то, что не получается у других?

– Да, ты права, Снежинка, но чутье мне почему-то подсказывает, что толкового ничего не получится.

– Не верю тебе, – тут же отмела я его пессимистичный настрой, –  я верю в то, что все получится так, как надо.

– Я так рад, что у меня есть ты, – шепотом проговорил парень и отключил телефон.

Я что-то опешила сначала от такого поступка, начала ему перезванивать и писать, даже не подумала о том, чтобы проявить гордость и дождаться, когда парень позвонит сам и рассыплется в объяснениях. Телефон оказался недоступен. Меня отчего-то в пот холодный бросило, и паника накрыла с головой. Отпустило только тогда, когда минут через пять на экране увидела смс от Тимофея:

«Гребаный телефон сел. Снежинка, люблю тебя, спокойной ночи».

Я в тот день проплакала полночи. То ли из-за отходняка после пятиминутного хаосы внутри, то ли от осознания того, что влюбилась в Тимофея по уши и теперь жить без него не смогу. И это пугало и вызывало дрожь во всем организме. В крови зашкаливал адреналин, и сердце начинало колотиться бешено, стоило только подумать о том, что Тимофей меня может бросить.

***

На календаре уже был апрель, а я все никак не могла выйти из режима ожидания. В голове постоянно крутилась дата приезда Тимофея, которая перенеслась на две недели позже, и это меня немного выбило из колеи. Я после Пасхи и так ходила как в воду опущенная, причем несколько раз и в ледяную. Все никак не могла смириться с тем, что Тамара Игнатьевна мне отказала в поездке на могилку к родителям, объяснив это тем, что слишком много забот на нее навались. Да и в последнее время слишком много внимания администрация проявляет к нашему детдому, и она постоянно в разъездах, даже своей семье очень мало уделяет внимания, и так получилось, что Пасха – это тот день, в который ей удалось воссоединиться с родней. Для меня в ее расписании места не оказалось, к сожалению.

Поэтому в этот день мне пришлось занимать себя всем, чем только угодно, чтобы не впадать в уныние.  Но стоило только спуститься в группу малышей, я пропала там на целый день и уже только к позднему вечеру доползла до комнаты, практически не чувствуя под собой ног.

Разговор с Тимофеем согрел душу и сердце тем, что он как никогда был весел, и это тут же отразилось на мне. Наконец-то сегодня первый раз ему дали посмотреть на свою собственную спину, и он был в легком недоумении от того, что кожа была такая же гладкая, как и прежде.

– Снежинка, я охренел, когда это увидел, ну, просто, если сказать честно, я лазил в интернете и примерно знаю, какие увечья остаются на коже после ожогов серной кислотой.

– Ну, вот видишь, а ты не верил, я так рада, – бодро отвечала я парню, хотя у самой настроение было на нуле.

– Жаль, что сфотографировать не разрешили, – голос Тимофея просто искрился радостью, и я не смогла сдержать улыбки. – Скоро уже домой вернусь, не могу дождаться этого дня, – горячо шептал в трубку парень, и я краснела от хрипловатого  шепота.

Я горела от предвкушения встречи с ним.

– Я тебя очень жду, – вторила ему.

А потом была бессонная ночь, в которой я все время пыталась выбраться разными путями из детского дома, чтобы встреть в аэропорту Тимофея, но у меня никак не получалось этого сделать, и я просыпалась в холодном поту и с лицом, мокрым от слез. Решив, что не буду спать, через несколько минут, только коснувшись подушки, я проваливалась в сон, и все шло по кругу.

***

А тем временем учеба не стояла на месте. Бесконечными тестированиями нас завалили в начале мая, и уже после десятого мы только и делали, что писали пробные тесты. Это был тихий ужас, в котором мне приходилось вариться одной. День за днем одно и то же. Мне казалось, я превратилась в зомби, которого гоняют по кругу, и он ничего с этим не может сделать, просто идет вперед, потому что перед ним машут куском мяса.

«Фу, Яся, ты с кем себя сравниваешь», – одернула я себя и поморщилась, стоило только представить эту ужасную картину.

– На сегодня можете быть свободны, отдыхаем, – скомандовала Елена Николаевна, и все одновременно зашуршали учебниками и тетрадями.

– Есения, подойди ко мне.

Черт, ну, почему именно тогда, когда хочется оказаться одной в комнате подальше от посторонних глаза и ртов.

Я собираю учебники и тетради, засовываю все в рюкзак и подхожу к учительскому столу. Смотрю поверх головы Елены Николаевны.

– С тобой все в порядке? – задает она вопрос с той громкостью, которую могу услышать только я.

– Мгу, – отвечаю ей.

– Я просто наблюдаю за тобой и понимаю, что как-то все стало между тобой и одноклассниками натянуто и напряженно.

Я уставилась на нее в неверии. Твою мать, черт, правда? Она только сейчас это заметила?

– У меня все хорошо, Елена Николаевна, не переживайте, я могу идти? – вопросительно приподнимаю брови.

– Конечно, можешь, но если вдруг что, обращайся, не стесняйся, – сказав это, она тут же уткнулась в пиликнувший  телефон.

Тьфу, блин, так противно. Разворачиваюсь к ней спиной, не медля ни секунды, выхожу за дверь и прямиком к себе в комнату. Одиночество, словно покрывшаяся коркой ранка, надтреснуло не вовремя, и из-под него начала просачиваться кровь, расползаясь с каждой секундой все большим пятном.

Я быстро передвигаю ногами и, чтобы отвлечься, в мыслях пытаюсь представить Тимофея, нашу встречу с ним и то, что я ему скажу, как только увижу. А еще, когда моя фантазия выходила за рамки дозволенного, я представляла себе, как в день прилета парня мне позвонит его отец, и к воротам детдома подкатит дорогой черный тонированный джип, и я буду идти через двор к нему, водитель распахнет дверцу, а все наши прилипнут к стеклу многочисленных окон и будут облизываться и исходить слюнями и злиться из-за того, что это не им повезло, а мне. Да, такие чувства меня посещали постоянно. Неверное, я злилась на наших детдомовских из-за того, что меня бросили все, и мне хотелось их уколоть как можно больнее, а для нас обрести семью является самой сокровенной мечтой, и даже те, кто говорит, что им и в детдоме живется неплохо, все равно в душе завидуют тому ребенку, которому повезло чуть больше, чем ему, потому что он обрел семью.

– Ты жуткая личность, Елисеева,  – удивлялась я сама себе, глядя в свое отражение в зеркале, когда проходила мимо холла.

А потом на меня будто снизошло понимание в одно мгновение, я поняла, почему со мной все бросили дружить. Они мне просто тупо завидовали. Завидовали тому, что в один прекрасный день за мной приедут и заберут отсюда, а у них теперь только одна дорога – это учеба. И потом взрослая жизнь, и семью они обретут, если им повезет со своей второй половинкой, и то не факт, что их примет радушно семья избранницы или избранника. Ведь детдомовские дети – они на любом отрезке жизни останутся детдомовскими, навсегда.

На взвинченных до предела нервах залетаю ураганом в комнату, бросаю на пол рюкзак, сдираю с вешалки жилетку и, захлопнув с обратной стороны с силой дверь, укладываюсь в пять минут, чтобы выскочить на улицу, чтобы стрельнуть у кого-нибудь сигаретку и покурить. Солнце на меня не попадает, только носки кроссовок находятся не в тени, поэтому им очень жарко, а я, спрятавшись за толстый ствол тополя, стою и мелкими затяжками гоню все мысли прочь, даю проникающему в легкие никотину сделать свое дело. Успокоить меня. После первых двух тяжек закашливаюсь, но это только лишь от того, что сигареты очень крепкие, да и курила я в последний раз очень давно.

Через несколько минут наступает долгожданное расслабление, и голова немного шумит и кружится. Облокачиваюсь спиной на решетчатую высокую ограду, которой обнесен с внешней стороны детдом, и на миг прикрываю глаза.

– Черт,  Снежинка, не знал, что ты куришь, – слышу сзади голос Тимофея, и меня молнией пронзает волнение.

Ноги становятся ватными, и я прилагая максимум усилий, чтобы не свалиться на месте, поворачиваюсь к парню лицом, мышцы которого сводит судорогой, то ли от радости, то ли от изумления, я не разобрала, слишком быстро все проходило. Но то, что оно исказилось страшно, я увидела в отражении авиаторов на лице парня.

– Крошка, – он зажимает мой подбородок двумя пальцами и чуть тянет меня на себя.

Я делаю шаг, а он склоняется ко мне, и наши лица так близко, что на губах чувствую его мятное дыхание.

– А я бросил курить, – улыбается он, прижимается нежно к моим губам, и я задыхаюсь от захлестнувших меня эмоций.

В горле застряло дыхание, не давая сделать вдох, но мне было все равно, даже в тот момент, когда легкие загорелись от недостатка воздуха.

Тимофей именно тогда и отпустил меня. Я делаю рваный вдох, и в глазах от сдавленности в сердце появляются слезы.

– Ты почему не предупредил? – выдыхаю я и снова вдыхаю, кислород уже легче заходит в легкие, и я могу свободно дышать.

– Хотел сделать сюрприз, – улыбается парень.

А я злюсь на него, мне хочется содрать с его лица очки, посмотреть в эти бессовестные темные омуты карих глаз и высказать все, что я думаю о нем. Но только и вижу в отражении очков  растерянное и по-детски обиженное свое лицо.

– Снежинка, ты что? Не рада меня видеть? – Тимофей делает шаг в сторону и уходит вдоль ограды, а я вместо того, чтобы стоять на месте, иду хвостиком за ним.

– Конечно, рада, о чем ты говоришь?

А у самой внутри все клокочет, и снова комок к горлу поднимается, ведь в моих фантазиях наша встреча не так должна была произойти, я мечтала, что надену самое красивое платье и встречу его в аэропорту, а встретила  в потертых старых джинсах и растянутой толстовке под тополем возле забора, да еще с сигаретой во рту. Черт, стыдобища. Опускаю взгляд и смотрю себе строго под ноги. Почему все так несправедливо?

Но не успевают мне в голову прийти еще какие-то мысли, как Тимофей прижимает меня к себе с такой силой, что позвоночник хрустит. Я в изумлении поднимаю на него взгляд, понимаю, что мы дошли до калитки, и теперь я могу наслаждаться тем, что меня обнимают руки любимого парня. Я обвиваю его шею и прижимаюсь еще теснее, но проходит всего лишь мгновение, когда в голове мелькает мысль о том, что ему может быть больно. Я пытаюсь отстраниться, но Тимофей не дает.

– Не отпускай, – хрипло шепчет мне в шею, –  я так скучал.

И я не отпускаю, но делаю это нежнее, больше прижимаюсь телом к нему.

– Я тоже скучала, – отвечаю ему, и пальцы тонут в мягких волосах, уложенных в модную прическу.

Я первая целую его и где-то на краю сознания осознаю, что на его затылке есть волосы, хотя, насколько мне помнится, там их быть не должно из-за ожога. В мозгу бьется радостное осознание того, что поездка Тимофея не прошла даром, и все получилось так, как и должно было быть.

Глава 30

Тимофей не переставал сжимать мою ладонь под столом, сервированным белой скатертью и кучей  столовых приборов. Я тоже самое делала в ответ. При этом второй рукой еще и пальцы его перебирала, поглаживая. Нервы. Я, как и Тимофей, сильно нервничала, потому что вот уже в течение десяти минут Николай Николаевич с кем-то разговаривал по телефону, так и не объяснив нам, зачем пригласил в ресторан.

– Важный звонок, – сообщил он нам, стоило только усесться за стол, и принял вызов.

Мы переглянулись с Тимофеем и снова устремили взгляды на мужчину. Первые пять минут сидели по команде смирно, а потом откровенно заскучали, но напряжение тем временем росло. И мне казалось, что даже воздух вокруг нашего столика наэлектризовался до потрескивающих искр.

– Делайте заказ, – шепнул мужчина одними губами и, отложив салфетку, что покоилась на его коленях, вышел из-за столика, направился в сторону выхода.

– Ну, себе не изменяет, батя он и в Африке батя – скривил губы Тимофей и пододвинул мне под нос меню. – Выбирай, что хочешь.

– Я как-то не хочу есть, –  оглядываюсь по сторонам и в этой блестящей роскоши чувствую себя потрепанным воробышком в голубом сарафанчике и наброшенном на плечи белом кардигане, купленных на распродаже в О'STIN.

– Даже не думай об этом, – слышу голос парня возле уха, когда нечаянно зависла на рассмотрении картины на большом полотне, расположенном справа от нашего столика,  думая о том, что еда тут, наверное, стоит кучу бабок. Я вздрогнула и повернулась к нему лицом.

– Будешь есть и точка.

Парень открыл папку и сунул ее мне в руки. Я старалась смотреть на блюда и не обращать внимания на цены, но это было очень сложно. Любопытство было таким огромным, что я чуть глаза не сломала, пытаясь удержать взгляд только на названиях блюд. Черт, у меня перехватило дыхание, когда я увидела, сколько стоит кусочек хлеба. Мне даже дышать трудно стало.

– Яся, – голос Тимофея прорвал образовавшуюся оболочку изумления вокруг меня.

– А-а-а? – поворачиваю голову к нему и смотрю в недоумении. – У них что, хлеб с золотой крошкой, что ли? – шепчу, еле размыкая губы.

– Черт, Снежинка, – он забирает у меня бежевую папку и откладывает ее подальше, – давай так. М-м-м, что у нас тут есть вкусненького для девочек, – смотрит на меня озорным взглядом, прикусив краешек губы, а я от этого жеста отчего-то громко сглатываю.

Закатываю глаза и отворачиваюсь. Блин, так не честно, зачем он делает так? И еще в животе предательские бурчащие звуки раздались.

– Мне кажется, тебе должен понравиться салат с креветками и… Что хочешь, картошку или рис? Или, может быть, овощи-гриль?

Я смотрю на него и просто киваю.

– Что?

– Может, просто воды?

– Яся, это не смешно. Тогда так, будешь есть то, что я закажу, и точка.

И что мне ему сказать? Конечно, Николай Николаевич ничего лучшего не придумал, как притащить нас сюда, я не то что в ресторане, я  в нормальном-то кафе ни разу не была. А тут целый ресторан. Я разочарованно вздохнула и, поставив локти на стол, уперлась подбородком в сложенные в замок кулачки.

– Ясь, – Тимофей толкает под столом мое колено своим, привлекая тем самым внимание.

– А? – бросаю на него косой взгляд.

– Как думаешь, зачем отец нас сюда позвал?

– Если честно, не знаю, но мне здесь крайне не по себе и хочется свалить, – откидываюсь на высокую спинку стула и скрещиваю руки на груди.

– Забей, тут же никого нет, чем тебе тут неуютно? Мне кажется, отличная возможность пожрать вкусную еду, не то что в столовке.

Его непринужденность потихоньку передается и мне, и уже спустя пять минут мы с ним шерстим меню, выбирая самую вкуснятину.

– Молодежь, – прогремел у нас над головами голос Николая Николаевича.

Мы вздрогнули одновременно, потому что увлеклись изучением меню и не заметили, как он подошел.

– Пап, ну, ты знаешь, если так подкрадываться и пугать, я могу и инфаркт заработать преждевременный.

– Уж не тебе говорить, – отвечает мужчина. – У меня возникли неотложные дела, и поэтому остаться и пообедать с вами я не смогу, разговор откладывать тоже смысла нет, – он лезет во внутренний карман пиджака и достает оттуда два буклета.

– Ого, ты нас что, в турне приглашаешь? – Тимофей облокачивается на край стола и чуть вытягивает шею.

Я остаюсь сидеть, как вкопанная. Меня почему-то страшат эти глянцевые прямоугольники, я боюсь представить, что не нас он хочет пригласить, а только Тимофея. Мне отчего-то показалось, что это далеко не турне, а будущее место учебы для Тимофея, потому что на носу уже были экзамены ЕГЭ. Стуки сердца слышались в барабанных перепонках через раз. Я даже дышать старалась неслышно, боясь, что дыхание как-то может повлиять на то, что задумал отец Тимофея.

– Нет, сын, не угадал, – он кидает на стол буклеты. – Поразмыслите над этим вдвоем, за еду я заплачу, так что можете заказывать все, что понравится. Ну, естественно, – он посмотрел на Тимофея в упор, – кроме алкоголя. Все, я ушел. Есения, дыши, – улыбнулся уголками губ и, развернувшись, оставил нас наедине.

А я так и продолжала сидеть, не двигаясь, въевшись взглядом в выгравированные на лощеной бумаге буквы, которыми было написано Гарвардский Университет.

– Да ладно! – Тимофей подцепляет буклеты и протягивает одних из них мне. – Снежинка-а-а, – поздравляю, мы с тобой едем учиться в Америку.

Я трясущимися пальцами сжимаю буклет, а перед глазами все плывет, ничего из написанного больше не могу прочитать, все буквы и краски размылись, превратившись   в разноцветное пятно.

– Я не могу, у меня нет столько денег, – хрипло отвечаю ему и прячу взгляд от парня, всем видам показывая, будто изучаю внимательно буклет.

– Яська, – он притягивает меня к себе и громко целует в щеку, – ну, ты как маленькая.

Еще один поцелуй, а у меня по щекам уже слезы катятся.

– Прекрати реветь.

Он поворачивает меня к себе вместе со стулом и берет мое лицо в ладони, большими пальцами стирая влагу с кожи.

– Знаешь, что, – говорит он заговорщицким голосом, – предлагаю отметить нашу будущую учебу и поездку огромной порцией мороженого в кафешке, ты как?

Я согласно киваю, сквозь слезы выдавливая улыбку. За это получаю еще один чмок в распухшие от слез губы, и Тимофей, не долго думая, берет меня за руку и тащит к выходу. Я по дороге только и делаю, что шмыгаю носом. Не могу никак успокоиться, внутри такой шквал эмоций, что справиться с ним удается только после того, как в моем желудке осело несколько порций из трех разноцветных шариков мороженого.

Отодвигаю от себя очередную опустошенную креманку, кладу локти на стол и пододвигаюсь к столешнице вплотную, чтобы быть ближе к Тимофею.

– Можешь ответить мне на вопрос? – внимательно смотрю на него, не отпуская его взгляд.

– Валяй, – он проглатывает кусочек мороженого и играет пустой ложечкой в воздухе.

– Все, что происходит со мной, это не сон? Не волшебная сказка?

Рука Тимофея на миг замирает, а вот улыбка, наоборот, озаряет лицо, отчего в карих глазах вспыхивает янтарными искорками  озорство.

– А ты как думаешь? – он смешно выгибает брови.

Не задумываясь ни на миг, протягиваю к нему руку и сильно щипаю за предплечье.

– Снежинка, ты чего творишь? – он потирает больное место, а я самозабвенно улыбаюсь.

– Теперь верю, что ты не сон и это не волшебство, – улыбаюсь ему той улыбкой, которой улыбается моя душа.

Три месяца спустя.

– Пап, ну, ты че? – Тимофей выворачивается из объятий Николая Николаевича. – Люди смотрят, дядь.

Я не могу удержать смех, рвущийся наружу, и закрываю ладонью рот, чтобы  не привлекать внимания, когда все-таки не сдерживаюсь и смеюсь в голос, хотя зал ожидания почти пустой.

– Ну, не смешно, правда, – насупившись, Тимофей становится за мой спиной, отделяясь от отца живым барьером.

– Совсем взрослый стал, – картинно вздыхает мужчина и тянет руки ко мне.

Я не успела прийти в себя, как оказалась в медвежьих объятиях.

– Пап, ты задушишь Ясю!

Чувствую, как Тимофей тянет меня за руку, пытаясь высвободить из захвата Николая Николаевича.

– Есения, только на тебя вся надежда, что не затеряетесь там, на чужбинке, – ироничная улыбка проскальзывает на его лице.

– Николай Николаевич, не волнуйтесь, как прилетим, Тимофей или  я обязательно вам позвоним.

– Объявляется посадка на  рейс номер семьсот девять, пассажиры,  пройдите к выходу номер сорок восемь.

Приятный женский голос эхом пронесся по пустому зданию аэропорта, и у меня внутри как будто огонь полыхнул, и искры копной взорвались в легких, опаляя их жаром от предвкушения предстоящего полета.

– Так, давай забирайте свои вещи и вперед, – командует мужчина.

Я на автомате цепляю за ладонь Тимофея, плотно прижимаюсь к его боку.

– Боишься?

– Ага, есть немного, я ж первый раз, – отвечаю Тимофею.

– Не бойся, я с тобой.

Короткое прощание на выходе сорок восемь, и я не успела толком оглядеться и понять в суете шумных и толкающихся многочисленных пассажиров (откуда они только набежали), что происходит, как уже мы оказались на борту лайнера. Тимофей показал стюардессе наши билеты и паспорта для проверки, о чем-то перекинувшись с ней парой слов и забрав документы обратно, повел меня вдоль кресел на наши места.

– Сядешь возле иллюминатора? – спрашивает он.

– Ага! – в моем голосе столько радости, как будто я получила желаемую игрушку на день рождения.

Парень меня пропускает, а сам закидывает вещи наверх, в открывающийся ящик.

– Блин, это так круто, – я смотрю в круглое окошко в попытке разглядеть Николая Николаевича за витражными окнами аэропорта, но, как и ожидалось, никого я там не увидела.

Я потеряла счет времени и не следила за тем, сколько продолжалась посадка в самолет, но мне показалось, что это было неимоверно долго. Конечно, мне уже хотелось оказаться в воздухе, посмотреть на проплывающие за стеклом облака.

– Уважаемые пассажиры! Прослушайте, пожалуйста, информацию о правилах, которые вам необходимо соблюдать в полёте… – раздаётся громкий, хорошо поставленный голос стюардессы рядом с нами, и Тимофей, одернув меня за футболку, показал на ремень.

Усевшись поудобнее, я пристегнулась им.

***

Смотрю на пролетающие за стеклом облака, и в душе спокойствие разливается неземное. Мысленно произношу слова благодарности и боженьке, и маме с папой, которые, без сомнения, сейчас наблюдают за мной, бабушке и ангелу-хранителю. Я уверена в том, что они меня окружают своей защитой. Я столько раз просила их о помощи и столько раз получала ее, что сомневаться не имела никакого права, и в том, что именно они подтолкнули меня к Тимофею, я тоже была уверена.

Провожу по шее двумя пальцами и достаю из-под футболки тонкую цепочку. Подарок Тимофея на день рождения. Нежные чувства зарождаются в груди, и ласковая улыбка касается моих губ. Расстегиваю цепочку и снимаю с нее серебряное крылышко.

– Это что? – удивленно смотрит на меня парень, когда я в его открытую ладонь вкладываю драгоценную для моего сердца вещь.

– Это твой подарок на день рождения, – тянусь к нему и целую в щеку. – Я ведь тебе так ничего и не подарила.

Хотя кое-что я ему подарила, но до сих пор не могу без стеснения вспоминать ту ночь.

– Ты ошибаешься, – Тимофей сплетает наши пальцы и целует внешнюю сторону ладони, – лучший мой подарочек – это ты, – шуточным тоном процитировал он песенку волка. –  Я люблю тебя и хочу, чтобы ты знала – это навечно.

Эти слова были произнесены так серьезно, что я смущенно опускаю взгляд на его грудь. Сердце делает кульбит и продолжает нещадно колотиться о грудную клетку.

Черт бы побрал эти приличия. Я поднимаю на парня глаза и свободной рукой обнимаю его за шею, притягиваю к себе.

– А я не люблю тебя, Тимофей, – горячо шепчу ему в губы, – ты мне просто жизненно необходим, я теперь просто не смогу без тебя жить.

Парень не дает мне договорить, целует жадно и нежно одновременно, и я понимаю, что я ему нужна так же сильно, как и он мне.

Конец.

Content

Рябинина Юлия Валериевна Только не я

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30